книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Елена Шолохова

Девять жизней

Фантастико-приключенческие повести

Часы

Пролог

Нью-Йорк, 1932 год

Ральф Беринджер, ещё недавно младший клерк страховой фирмы «Добсон и сыновья», а ныне один из полутора миллионов нью-йоркских безработных, коротал время в тесной комнатушке на Алджери-роуд. Мистер Фишем, домовладелец, драл за эту чёртову конуру по шесть долларов в неделю. А прознав, что жилец лишился работы, старый червь вздумал требовать оплату за месяц вперёд. Нет, ну каков?

Оскорбившись, Ральф послал домовладельца к такой-то матери, сдобрив напутствие красноречивым жестом. Собственно, привычки ругаться за бывшим клерком не водилось, наоборот, большинство знакомцев отозвались бы о нём как о благожелательном и в высшей степени учтивом молодом человеке, разве что чуточку взбалмошном. Но Фишем докучал ему уже третий день подряд, вылавливая то на лестнице, то у парадного входа. Сегодня же – просто верх бесцеремонности – явился прямо в комнату. Ральф и без того пребывал не в лучшем расположении духа – а кто бы не обеспокоился, потеряй он работу в то время, когда новой не сыщешь? Вот и не сдержался.

Бранное словцо возымело действие – старик сию минуту убрался. Можно бы, конечно, и заплатить. Было чем. По крайней мере, пока. Всё равно, похоже, не отвяжется.

Уняв раздражение, Ральф вышел в коридор, чтобы вернуть зануду Фишема, но затем произошло нечто весьма занимательное, что заставило молодого человека тотчас забыть о надоедливом старике и изменить планы на вечер.


Откровенно говоря, как таковых планов и не было, ни на этот вечер, ни на все ближайшие… пока не приключилась эта прелюбопытная встреча, после которой Ральф Беринджер вознамерился посетить «Голубое Око». Недурной ресторанчик на Бовери-стрит в Маленькой Италии. Из-под полы там подавали стóящий виски и, если пожелаете, божественную «Мальвазию»[1], вместо того дрянного пойла, что нередко норовили подсунуть проходимцы, выдающие себя за честных бутлегеров[2]. Разумеется, подобная привилегия распространялась лишь на «своих», коим, к счастью, теперь являлся и Ральф Беринджер.

Красавчик Ральфи – так его здесь звали – взял в привычку наведываться по средам и пятницам. В эти дни публику развлекала сладкоголосая и обворожительная Соня Сантиллини. Поговаривали, репертуар ей отбирал сам хозяин «Голубого Ока», мистер Тонео, с оглядкой на гарлемский «Cotton Club», где блистала Билли Холидэй[3]. Голос Сони и вправду был восхитителен, но Ральфа пленили иные её достоинства. Увы, не его одного. Однако итальянская певичка лишь на сцене изображала горячую штучку – тех обожателей, что подкарауливали её за кулисами и предлагали золотые горы за капельку ласки, ждало разочарование. Соне как будто не нужны были ни поклонники, ни их пламенные речи, ни подарки, пусть бы даже и колье от Гэрри Уинстона[4]. Завсегдатаи, кивая в сторону Ральфа, усмехались – мол, ещё один туда же. Но бармен Джон Капо, а это он ввёл Беринджера в здешний мир, уверял:

– Помяните моё слово, красавчик Ральфи своего добьётся. И наша неприступная Соня никуда от него не денется. Уж я-то знаю.

Впрочем, на этот раз молодой Беринджер собирался в «Голубое Око» с другой целью.

Три дня назад старина Капо, крепко подпив, проболтался, что подпольная торговля алкоголем – не единственный грешок мистера Тонео. За сценой, помимо двери в гримёрную Сони, была ещё одна, сокрытая от посторонних глаз тяжёлой гобеленовой портьерой. Вела она во второй зал. Там играли в карты – покер, фаро[5], блек-джек. «То-то там вечно крутятся головорезы Тонео», – вспомнилось Ральфу.

Джон Капо пил редко – был слишком разборчив и в выпивке, и в компании. А может, ещё и следовал примеру от противного – родной отец скончался в припадке белой горячки. Да и будучи барменом, Джон насмотрелся всякого. Зато если уж начинал пить, то не останавливался, пока сон не сморит. А чтоб такого детину да сморило, парой бутылок скотча – предел возможностей худощавого, если не сказать субтильного, Беринджера – не отделаться. Потому Ральф старался не попадаться на глаза приятелю в его «хмельные» дни. По крайней мере, до того момента, когда крах, косивший, как чумная пандемия, контору за конторой, не настиг и довольно прочно сколоченную фирму Добсонов. Внезапно оказавшись не у дел, разжалованный клерк сыскал утешение в выпивке. Неделю утешался в одиночку. А под конец загула компанию ему составил Джон Капо. Наутро, после – дай бог памяти – четырёх ли, пяти бутылок Canadian Club[6], Ральф еле оклемался. Но зато узнал от Джона весьма любопытные вещи. У Капо вообще наблюдалась такая слабость – будучи подшофе, делиться секретами, иногда опасными. Тонео, узнай он о том, отнюдь бы не возрадовался. Но недаром Джон был очень разборчив в компании.

На этот раз приятель Ральфа не только поведал о маленьких шалостях босса, но и намекнул, какие люди туда порой захаживали:

– Хе-хе, братишка, наши достопочтенные отцы города днём законы пишут, а вечерком-то тоже не прочь побаловаться картишками.

Игроков Капо делил на два вида. Первые – играли для удовольствия. Ставили по мелочи (по здешним меркам) – на кон не больше десятки. Вторые – жили игрой. Такие, бывало, спускали сотни, даже тысячи, но изредка случалось, в один вечер становились баснословно богаты.

– Один поляк, – рассказывал Джон, – несколько игр кряду срывал банк. Тонео уже распорядился «проводить» его. Боюсь даже представить, сколько он унёс. И, что самое чуднóе, никто не знает, откуда он взялся. Хочешь – верь, хочешь – не верь, но этот чёртов пшек возник будто ниоткуда и точно так же исчез. Парни божились, что мимо них никто чужой не проходил. Ни туда, ни обратно.

– Может, спутали?

– Не-е, он, говорят, приметный был – сам невысокий, а физиономия оспой поедена. Ну а главное, шрам у него необычный над бровью – словно кожу в узелок стянули. Точно знаю – не было его. А у меня глаз цепкий. Такой портрет я бы не проглядел.

– А как вообще узнали, что поляк?

– Да по говору. Пшикал всё и слово одно раз за разом повторял – «поновне» какое-то. Сказали, польское. Вроде нашего «повтори» или «ещё раз». Вот босс теперь рвёт и мечет. Ищет того поляка. Два грэнда[7] за него даёт. Только как его найдёшь? Я вот подумал – может, это и не человек был вовсе? Как думаешь, Ральфи? Не бывает ведь такого, чтоб живые люди появлялись и исчезали, как призраки.

В таинственного поляка Беринджеру не очень-то верилось. С другой стороны, с чего бы Джону врать?


Разговор этот почти забылся. Несколько дней уж прошло. А тут эта нечаянная встреча…

Ральф выудил из портмоне несколько купюр и вышел вслед за Фишемом. Домовладелец уже успел спуститься на этаж ниже, где, очевидно, столкнулся с другим жильцом, из новых.

Старик негодовал:

– Я найду управу на этого бездельника. Сейчас же вызову полицию!

Некий господин ответил домовладельцу, слегка пришепетывая и коверкая слова:

– Не на-а-адо полисия. Хороший молодой человек. Немножко бедный. Я заплачу.

– О! Премного благодарен.

Шелестнули бумажки, негромко хлопнула дверь, и старик зашаркал вниз.

Когда наконец шаги его стихли, Ральф осторожно спустился. От неясного предчувствия трепетало всё нутро, хотя здравый смысл подсказывал: не может незнакомец оказаться тем поляком, что «обул» Тонео. Так не бывает.

Во-первых, нет уверенности, что он вообще поляк. Иностранец – да. Но мало ли их в Нью-Йорке.

Во-вторых, ну не пожелал этот господин встречаться с копами. А кто этого желает? Может, у него свои проблемы с законом, никак не связанные с «Голубым Оком». Потому и откупился от домовладельца.

«Разумеется, это не он, но на всякий случай, – подумал Ральф, – всё-таки зайду. А вдруг?» И повод был – поблагодарить за участливость.

Вежливо постучал. Прислушался – ни шагов, ни шороха. Внезапно дверь отворилась. «Эге, брат. Никак подкрался? Потихоньку проверил, кто пришёл, чтобы затаиться в случае чего. Кого ж ты так боишься?» Вопрос отпал, стоило Ральфу взглянуть на осторожного соседа. Лицо рябое и шрам над бровью, в точности как Джон Капо описал!

«Да это же тот самый поляк, которого разыскивают люди Тонео», – Ральф взволновался не на шутку. Всё-таки нервы ни к чёрту!

– Я…я…

– Я знаю вас, – улыбнулся чужестранец, указав наверх.

– Да-да, я живу над вами, – подтвердил Ральф. – Зашёл поблагодарить. Вы заплатили за меня. Я верну всё до последнего цента.

– Пустяки, – отмахнулся тот. – Забудьте.

Денег у Ральфа поляк не взял. Конечно, что ему какие-то двадцать баксов, когда сорвал такой куш.


Беринджеру не терпелось всё рассказать Джону Капо. Но раньше семи соваться в «Голубое Око» не имело смысла, а время близилось лишь к полудню. Надо было чем-то себя занять. Взялся за газету, но, едва глянув, отбросил. Надоело. Пресса печатала одно и то же – безработные бастовали, банки один за другим лопались, оставляя с носом толпы вкладчиков, компании закрывались, даже непоколебимый Паккард[8] терпел убытки. Мир, казалось, летел в тартарары.

За стенкой, в пику приунывшему Ральфу, бодро и даже ликующе запел саксофон Бенни Гудмэна[9]. Отличная пилюля от грусти этот джаз. Мысли сразу перетекли в другое, более приятное русло – вспомнилась черноглазая итальяночка. Между ним и Соней определённо что-то было, какое-то неуловимое взаимное влечение, хоть та и виду не подавала. Но Ральфа этими штучками не проведёшь, он такие моменты всегда безошибочно угадывал. Впрочем, Ральф и сам не торопился. Что бы он ей дал сейчас? Не в эту же конуру вести такую красотку.

В прежние времена, до приезда в Нью-Йорк, за Ральфом водилась слава неугомонного ловеласа. Жил он тогда в Дипвилле, тихом городке на западе Монтаны, откуда родом был и Джон Капо.

Юный Беринджер заморочил голову не одной местной барышне, пока не отправился колесить по стране в поисках земного рая. Здесь прижился не случайно – вокруг Большого Яблока[10] ходили всевозможные легенды. И неважно, где правда, а где выдумки, – этот город сулил надежды. Даже сейчас, когда жизнь трещала по швам, Нью-Йорк и не думал впадать в уныние.

Обдумав возможные перспективы, воспрянул и Ральф. Надо только свидеться поскорее с другом-барменом. Джон Капо ещё год назад предлагал свести Беринджера с людьми Тонео. «Пусть бы и мелкой сошкой, – убеждал его старый приятель. – Все с этого начинали. Сам Аль Капоне на первых порах был вышибалой в затрапезном бруклинском клубе. А теперь? Из тебя вышибалы, конечно, не выйдет. Зато у тебя мозги варят, а это поважнее будет. И ты бы сразу понял, что такое настоящая жизнь, а не эти твои жалкие семнадцать гринбэков[11] в неделю».

Ральф отнекивался – всё-таки родители добросовестно воспитывали в нём законопослушного гражданина. Однако страсть к Соне пошатнула убеждения. А теперь ещё и этот кризис…

Решено, сегодня же он порвёт с прежней «правильной и скучной» жизнью. Закон? А к чертям закон! Кого он волнует, когда приходится выбирать между меню в ресторане и многотысячной очередью за бесплатным муниципальным супом? Мозги важнее, значит? Ну и отлично! А загадочный рябой господин станет его вступительным взносом.

Джон устроит ему встречу если не с самим хозяином, так с кем-нибудь из его приближённых. Ральф скажет, что желал бы работать на Тонео, а в качестве подтверждения своей полезности приведёт их прямо к поляку.


Только вот что, интересно, будет с этим несчастным? Вспомнились слова Джона Капо о тех парнях, мимо которых умудрился проскользнуть неуловимый поляк: «Бедолаги теперь рыб кормят на дне Гудзона».

Конечно же его убьют – Ральф даже не сомневался. А перед тем наверняка пытать будут.

По рассказам Джона он имел кое-какое представление о том, как вершились подобные дела. В воображении тотчас возникла картина зверских истязаний, на которые так горазды громилы Тонео. А потом… бабах – и нет поляка.

Ральф содрогнулся. Достал карманный хронометр – стрелка подползала к шести. Можно было выходить. Оставшийся час уйдёт на неспешную прогулку от Алджери-роуд до Бовери-стрит.

Только вот вся решимость сошла на нет. Терзали сомнения: «Я стану соучастником убийства, пусть не по закону, но по сути. Смогу ли я с этим жить? Две тысячи долларов… Это умопомрачительные деньги. С ними будет всё: рестораны, лучшие отели, заветный Ford V8 и, конечно, Соня. А на другой чаше – чья-то жизнь, пущенная с моей подачи в расход. Скоро ли такое забывается и забывается ли вообще?»


«Голубое Око» показалось непривычно пустым. В зале сидели лишь несколько респектабельных пар, ужинали. Привычной публики – щегольски одетых молодых людей и их развесёлых подружек – почему-то не было.

– Что-то посетителей у вас сегодня маловато, – заметил Ральф.

Джон Капо кивнул:

– Да-а, все наши прочёсывают местность в пяти кварталах отсюда. Представляешь, видели того самого поляка где-то на Алджери-роуд! Но там чёртова туча меблирашек[12]. Вот босс и отправил всех – так чтоб ни одна мышь не проскочила. Боится, что проклятый пшек опять сбежит.

Ральф обмер. Только он решил, что пусть сосед живёт себе и здравствует, как вот вам – видели, ищут. И найдут, вне всякого сомнения. Если уже не нашли.


Наскоро распрощавшись с Джоном, Ральф устремился домой. До Фишема парни Тонео пока не добрались, и он поймал себя на мысли, что испытал облегчение.

«Впрочем, это всего лишь вопрос времени. Чёрт, да какое мне дело до этого поляка!» – досадовал он, оттого что непривычное, неуютное чувство не давало ему покоя.

Минуту спустя Беринджер колотил в дверь соседа.

– Сэр, вам нужно срочно отсюда убираться. Вот-вот за вами придут люди Тонео.

Без лишних слов поляк накинул плащ, подхватил шляпу и весьма объёмный саквояж. Но двумя пролётами ниже кто-то уже расспрашивал Фишема о рябом иностранце с приметным шрамом над бровью.

– Холера[13]! Опоздали, – прошептал поляк.

Ральф потянул его за собой наверх:

– Бегом ко мне.

В тесной комнатушке спрятаться было решительно негде. Разве что в ванной. Особенно если она наполнена пеной.

Минут через пятнадцать в дверь постучали. Раз, другой, третий. Только тогда Ральф отворил, впуская двух молодых людей. Был он абсолютно наг, если не считать полотенца, которое едва держалось на бёдрах. На влажных чёрных волосах белели островки мыльной пены.

Ральф заговорил невозмутимо и даже холодно, хотя парни были ему знакомы:

– Чем обязан?

– Ого! Красавчик Ральфи! Ты тут как?

– Вообще-то, я здесь живу.

– Давно? А то мы одного человека разыскиваем. Кстати, твой сосед снизу. Знаешь его?

– Кроме Фишема, домовладельца, я никого тут не знаю.

– Ну мы всё равно должны осмотреть твою берлогу. Извини, дружище, но таков приказ босса.

– Да валяйте. – Он распахнул дверь пошире, впуская парней.

Они пробежались взглядом по комнате, где, помимо узкой койки, письменного стола и двух стульев, больше ничего не имелось. Сунулись в закуток, служивший кухней. Там тоже заинтересоваться было нечем.

Напоследок Ральф открыл дверь в ванную:

– Ещё здесь поискать не забудьте. Я как раз мылся…

Парни мельком взглянули, ещё раз извинились и покинули комнату.

Заперев за ними дверь, Ральф присел на край ванны, опустил руку в густую пену.

– Эй, ты там не утонул? Не околел ещё? Выныривай давай. Ушли они.


К рассвету следующего дня Беринджер и его сосед, как выяснилось, звали его Анджей, подъезжали к Скрантону. Старенький «Форд», взятый напрокат, едва не сдох по пути. Ральф даже обеспокоился о том, как будет возвращаться назад.

На станции Скрантона оказалось людно, что было на руку – проще затеряться. Отсюда беглец собирался поездом на Запад.

– Поедем со мной, – предложил поляк.

– Не могу.

Ральф коротко махнул на прощанье, развернулся и побрёл к автомобилю, из предосторожности оставленному в полумиле от станции.

– Постой!

Анджей догнал Ральфа.

– Ты спас мне жизнь. Я мог бы отблагодарить тебя деньгами. Но я хочу подарить тебе гораздо более ценную вещь. Вот, возьми.

И поляк протянул Ральфу старые карманные часы. Тяжёлые, из серебра, потемневшего от времени. Вот только отчего-то стрелка у них была всего одна, минутная…

Глава 1

Санкт-Петербург, 1998 год

Галина Фёдоровна разбудила Ромку ни свет ни заря. Ей на работу, а ему… тоже нечего валяться. И неважно, что ещё целая неделя каникул осталась – пусть привыкает рано вставать, скоро ведь в школу. И вообще не мешало бы делом заняться, а не сидеть в шестнадцать лет на материной шее. Работать его, естественно, никто не гонит – пусть доучится сначала. Но уж по дому помочь можно. А то ему лень с дивана подняться, а она – покорми, обстирай, прибери. И всё это между сменами, потому что, где носит ветер странствий Ромкиного отца – неизвестно. Вот и приходится за гроши вкалывать на полторы ставки. А ведь не девочка уже. Пенсия не за горами. Давление скачет, артрит замучил, одышка…

В аптеку зайдёшь больным, выйдешь – нищим. Квартплата постоянно поднимается. Теперь ещё и эта беда обрушилась, под новомодным и малопонятным словом «дефолт»[14], когда цены внезапно выросли в четыре-пять-шесть раз. На всё! На ценники и взглянуть страшно – инфаркт при слабом сердце можно заработать. И как такого лба прокормить? Как вообще жить? Хорошо ещё, есть пока старые запасы муки, круп, макарон, консервов – бережливость и запасливость по отношению к еде матери привила бабушка, которой в войну довелось пережить блокаду. Но что потом, когда всё закончится?

Ромка выслушивал подобные речи каждое утро. Всегда отмалчивался – не потому, что не пронимало или привык, а потому что не знал, что ответить. Перед матерью было совестно. Хотя кое-где она кривила душой – обстирывал себя Ромка сам и комнату свою держал в порядке. Вот готовить – да, этого он не умеет. Даже яичницу умудряется запороть, да так что после его поварских экспериментов во всей квартире дышать от чада нечем. Но ведь старается…

На мать Ромка не сердился. Та хоть и пилит его с утра до вечера, но любит безоглядно, он точно знает. Это она дома, наедине с ним, такая раздражённая и вечно претензии высказывает, а стоит кому-то на Ромку косо взглянуть или, не дай бог, дурное слово сказать в его адрес, так… берегись тот, кто осмелился. Натуральная львица, защищающая своего детёныша. И ей неважно, кто и почему «обидел» Ромку, прохожий, учитель или соседский пацан, у неё правда одна: «Это мой сын, и трогать его не моги».

Возможно, тому виной вечный страх за Ромку. Он ребёнок поздний, долгожданный, но… с врождённым недугом. Гидроцефалия[15] – диагноз очень серьёзный. Когда-то в голове у Ромки даже трубка была для отвода избыточной жидкости – ещё младенчиком он перенёс шунтирование[16]. Операция калечащая и вообще опасная, но, слава богу, всё прошло успешно. Повезло, насколько может повезти в такой ситуации. Потому что список «нельзя» длиннющий: не простывать, не температурить, не нервничать, не падать, не ударяться головой. И как все эти «не» обеспечить? Но главное, что Ромка выжил. Правда, явно отставал от других малышей, и неврологи как клеймо лепили – грубая задержка психофизического развития. Проще говоря, слабоумный калека. Ни ходить-де не сможет, ни себя обслуживать. А Ромка, вопреки прогнозам, лет с трёх как пошёл вес и силу набирать! Галина Фёдоровна и сама не заметила, как он уже и ходил, и бегал, и прыгал. Только вот пальчики неловкие были. И долго не хотел разговаривать. К каким только светилам и целителям мать его не таскала. Ромка упрямо молчал лет до пяти, а потом неожиданно заговорил. Поначалу невнятно, глотая звуки – одна она его и понимала.

Пошёл новый этап – психологи и логопеды, развивающие игры и упражнения. Одно название – игры! Играть в такие «игры» Ромке было совсем неинтересно. Но он слушался и старался делать то, что от него требовали, – иначе мать сердилась.

Затем – школа. Медлительному Ромке поначалу очень тяжело давалась учёба. Да и потом он из четверти в четверть, из года в год еле вытягивал на тройки. Только уроки музыки ему и нравились. Пел он замечательно – тут уж что есть, то есть. Причём любые песни: и детские, и военно-патриотические, и популярные, и шансон. Голос у Ромки от природы был сильный, тембр приятный, диапазон широкий и, главное, потрясающий слух. Учительница пения, да и ребята, прямо заслушивались, даже хлопали. На всех школьных концертах он солировал. Порой приглашали его и в места попрестижнее, но мать не разрешала. Поэтому в школе Ромке нравилось – петь для других, когда тебе ещё и аплодируют, оказалось гораздо приятнее, чем просто самому себе. И всё бы хорошо, да с остальными уроками – прямо беда. А потом и уроки музыки закончились. Зато пошли невозможно трудные химия и физика. А с математикой у него всегда не ладилось. Дошло до того, что предложили перевестись в коррекционную школу. Ромка слышал, стоя под дверью в коридоре, как мать ругалась в кабинете директора: «Мой сын не умственно отсталый! Да, он не схватывает всё на лету и с трудом запоминает, но почему-то я без всякого педагогического образования научила его и буквам, и цифрам, и стихам. А ваши так называемые педагоги ручки сложили. Или у вас тут что, школа только для гениев?»

Ромку больше не трогали. Мама умела быть убедительной – как-никак начальник в прошлом. Тройки ему ставили «за усердие». И, в принципе, относились благожелательно, рассуждая, что пусть и не так уж успевает, но ведь старается. И дисциплину никогда не нарушает, и помочь всегда готов, только попроси. Единственный, кто ни в какую не желал идти на уступки, – это новый физрук. Когда Ромке в двенадцать лет сделали ещё одну операцию, современную, эндоскопическую, и извлекли трубку, его диагноз стал не таким уж пугающим и опасным. Настолько, что через год даже освобождение от физкультуры сняли. Прежний физрук, Пётр Сергеевич, пожилой и непридирчивый, жалел Ромку и ставил четвёрки, закрывая глаза на то, что тот толком ни одно упражнение не мог выполнить и бегал медленнее всех. Зато единственный из класса без всякого напоминания оставался после урока, чтобы убрать мячи и скакалки, сложить маты, снять сетку. Но с середины прошлого года Пётр Сергеевич ушёл на пенсию. А новому физруку, только что закончившему физкультурный техникум и по забавному совпадению или, скорее, по насмешке судьбы носившему похожее имя-отчество, только наоборот – Сергей Петрович, доброта и отзывчивость неуклюжего мальчика были до лампочки. Оставалось только горестно вздыхать, вспоминая Петра Сергеевича. Для его антипода (не только по имени, но и по сути) важнее всего были нормативы, а в них Ромка ну никак не укладывался. Даже близко. Ещё повезло, что оценки по физкультуре Сергей Петрович выставил только за последнюю четверть, так что годовую не запорол. А вот что будет в этом году – неизвестно. Галина Фёдоровна уже заранее переживала, потому что «этот новый», как она его раздражённо называла, к её просьбам, призывам и требованиям «не цепляться к мальчику» оставался глух и твердил одно: «У меня ко всем ученикам отношение одинаковое. Никого выделять и ставить липовые оценки не собираюсь. Есть программа, есть нормативы, придуманные не мной. На сколько он выполняет, то и получает». Кроме того, после маминого разговора стало ещё хуже – физрук теперь не просто равнодушно ставил Ромке двойки, но и всячески его поддевал, частенько поругивал или отпускал ядовитые замечания.

Так что Ромка тоже с грустью вздыхал, представляя, как непримиримый Сергей Петрович будет гонять их по стадиону на дистанцию три тысячи метров. Как Ромка, единственный из класса, мало того, что будет бежать в хвосте, так вдобавок выдохнется ещё на первой тысяче. Как придётся прыгать в длину и в высоту, перемахивать через козла и подтягиваться на брусьях. Какое презрительно-недовольное лицо состроит новый физрук, глядя на скромные Ромкины потуги. Но всё же ему не хотелось, чтобы мать так уж себя изводила, поэтому пытался утешить её как мог:

– Не переживай, мам! Костя мне помочь обещал. Позаниматься со мной немного…

Костя Лавров – Ромкин самый близкий друг. Вернее, единственный. Ромка для Кости тоже друг, но один из многих, по крайней мере, из нескольких. К Косте народ тянется. Он самый сильный, весёлый, красивый. Катается на собственном мопеде и здорово играет на гитаре. А ещё всегда просит, чтоб Ромка ему подпевал.

Костю ребята любили, уважали, к нему прислушивались. Без него – никуда. Ни в поход, ни в кино всем классом, ни день рождения чей-нибудь отпраздновать. Авторитет. На соревнованиях, опять же, за честь школы выступает. Даже суровый Сергей Петрович к нему явно благосклонен.

К Ромке одноклассники относились хоть и без восторга, но вполне дружелюбно, во всяком случае, большинство. А если и подшучивали порой над его нерасторопностью, то беззлобно. Да и неинтересно было бы над ним смеяться: насмешек он не понимал совершенно и даже на едкие шпильки некоторых, а конкретно – Стаса Щеглова, искренне улыбался, обескураживая обидчика.

В общем, если закрыть глаза на физкультуру и ещё кое-какие мелочи, жилось Ромке вполне сносно. Даже хорошо, потому что когда человеку мало надо для счастья – он и счастлив. Ведь маленькие радости найдутся почти всегда.

Вот только мать порой было очень жалко. Особенно вечерами, когда она приходила со смены настолько измотанная, что минут пять сидела неподвижно в прихожей, не в силах даже разуться.

Работала мать в супермаркете продавцом – это, считай, весь день на ногах. Да и покупатели всякие попадаются: и нервные, и капризные, и нечистые на руку. А прежде, Ромка знал, она руководила подразделением на крупном предприятии, была уважаемым человеком в своих кругах. Но с рождением сына успешная карьера оборвалась. Кому нужен начальник отдела, который всё время отсутствует, пусть даже по самой уважительной причине? А маленькому Ромке требовались дорогущие лекарства, массажи, занятия в бассейне. Опять же, регулярные походы по всяким специалистам обходились в копеечку. В конце концов пришлось поменять квартиру, шикарную трёхкомнатную сталинку, на тесную двушку с доплатой. А ещё раньше – распродать драгоценности, которые, как и квартира, остались от Ромкиной бабушки, Софьи Павловны.

Ромка бабушку не застал – та умерла задолго до его рождения, – но наслышан был о ней премного. Легендарная личность! Родилась не где-нибудь, а в самой Италии! Если точнее – на острове Гарда, откуда в конце двадцатых перебралась в Штаты. Во времена Великой депрессии бабушка, а тогда ей было всего девятнадцать, пела в настоящем гангстерском клубе! Мать с гордостью называла какие-то имена тех, с кем бабушка водила знакомство, но Ромка не запомнил. Зато выучил имя Ральфа Беринджера – так звучно и необыкновенно звали его родного деда. Но Галина Фёдоровна отзывалась о нём неприязненно: «Подонок – разбил маме сердце. После пяти лет, что они прожили вместе как муж и жена, он завёл интрижку с какой-то вертихвосткой. Однажды мама их застала и сразу же ушла от него, так и не сказав, что беременна. А этот негодяй даже ни разу не попытался её найти».

Впрочем, жизнь Софьи Павловны, тогда ещё Сони Сантиллини, вскоре устроилась наилучшим образом. Нью-йоркская судоходная фирма «Уорд Лайн» взяла её певицей на круизный лайнер «Ориентэ» – роскошный плавучий палас-отель, который курсировал между Нью-Йорком и Гаваной. Там, в Гаване, перед самой войной она познакомилась с советским дипломатом Фёдором Нечаевым, своим будущим мужем, который и привёз жену в Россию.

Ромка мог бесконечно слушать мамины рассказы о бабушке, мыслями улетая в ту далёкую эпоху. Правда, этого загадочного Ральфа Беринджера ему тоже было жаль, хоть мама его и ругала. Дед же. Родной!

Глава 2

Мать принесла с рынка букет белых лилий, чтобы Ромка вручил их классному руководителю. Уже который год он – единственный во всём классе, кто дарит на первое сентября учительнице цветы. Ребята тихонько посмеивались, мол, только он да первоклашки тащат в школу букеты, а Ромке нравилось делать Ирине Николаевне, их классной, приятное. А ей и правда приятно – Ромка это видел. Вот только Щеглов фыркал, что это он так «подмазывается», чтобы потом на истории, которую она у них вела, сильно не гоняла. Ромка попросту не обращал внимания: он же знал, что это неправда, а Щеглов этого не знает – так какой смысл на него обижаться?

Ромка открыл шкаф. Костюм, тёмно-серый, по фигуре, ещё накануне был отглажен так, что о стрелочки на брюках порезаться можно. И теперь висел на плечиках – ждал своего часа, вместе с отутюженной белоснежной рубашкой. А в прихожей стояли начищенные до блеска туфли.

Всё-таки как бы трудно ни давалась Ромке учёба, а Первое сентября было для него настоящим праздником, и готовился он к нему тщательно и с трепетом.

Вот и сейчас настенные часы едва перевалили за девять, а он уже весь при параде крутился у зеркала.

– Я пошёл! – крикнул он в сторону кухни, где гремела кастрюлями мама, – так уж у них было заведено: после линейки она ждала сына за накрытым столом и они вместе отмечали «новый год» газировочкой и всякими вкусностями. Даже страшное слово «дефолт» не могло нарушить эту традицию.

– Рано ведь ещё, – выглянула мама. Оглядела Ромку с ног до головы и осталась довольна.

– Ничего. Зато не спеша дойду и с ребятами успею до начала линейки поболтать.

Он чмокнул маму в щёку и торжественно, с букетом наперевес отправился в школу.


Ирина Николаевна, как всегда, с улыбкой приняла Ромкин букет и даже ласково потрепала ученика по плечу. Щеглов фыркнул, но на этот раз оставил свои язвительные реплики при себе. Да его и слушать бы никто не стал: ребята с упоением рассказывали, где и как отдыхали летом. Кто ездил с родителями на море, кто в спортивный лагерь, а Костик со старшим братом и его друзьями, уже студентами, провёл целый месяц в лесу, на Байкале. Жили в палатках, еду готовили сами, на костре, ловили рыбу, даже поохотиться на вальдшнепов удалось. Всем хотелось послушать поподробнее о Костиных приключениях, но тут его отозвали ребята из одиннадцатого, Денис и Егор. Ромка знал, они вместе ходят в секцию по рукопашному бою. А может, у них есть и ещё какие-то общие дела. Костя не очень распространялся о той стороне своей жизни, к которой Ромка не имел отношения. В любом случае, не успел год начаться, а Костя уже нарасхват.

– А ты, Ромка, куда-нибудь ездил? – спросила Катя Иванова, рыженькая и смешливая.

– Да, – честно ответил Ромка. – В деревню. Там у соседки, тёти Наташи, дом, и она нас с мамой пригласила погостить.

– Да-а, Нечаев, ты как всегда в своём репертуаре.

Ребята засмеялись, но Ромка не обиделся, улыбнулся вместе с ними. Ведь раз смеются, значит, весело, и не беда, что он не понимает почему.

– И что ты там в деревне делал? Хвосты коровам крутил? – усмехнулся Щеглов.

– Почему хвосты крутил? – заморгал Ромка. Щеглов приготовился выдать очередную остроту, но тут из динамиков полилась извечная первосентябрьская песнь «Школьные годы чудесные», и все, от мала до велика, сразу засуетились, точно школьный двор охватило броуновское движение. Однако и пары минут не прошло, как воцарился порядок и ученики выстроились по периметру двора, где пёстрыми флажками было помечено, куда какому классу становиться.

Музыка стихла, и на школьное крыльцо, служившее нынче сценой, вышел директор.

– Дорогие ребята, коллеги, родители, поздравляю всех с началом учебного года! – начал он приветственную речь.

Торжественность первых минут вскоре рассеялась, и ребята снова завозились, зашушукались. Только первоклашки стояли ровно и смирно, наполовину скрытые большими пёстрыми букетами, да Ромка, который заворожённо слушал директора, а потом и завуча, и всех прочих, которые выступали на линейке, поздравляли, благодарили, напутствовали. А затем из динамиков вновь рванула бодрая музыка, на этот раз ремикс «Нашей школьной страны», и на площадку в центре линейки высыпали девочки в белых футболках, жёлтых юбочках и гетрах. У каждой в руках были жёлтые и белые шары. Девочки танцевали хип-хоп так слаженно и зажигательно, что Ромку охватил восторг. А с последними аккордами композиции они высоко подпрыгнули, выпустив шары, и те медленно взмыли в небо.


После линейки весь класс под предводительством Кости отправился гулять на набережную. Один Ромка засобирался домой.

– Да пойдём, Ромыч, прошвырнёмся, – позвал его Костя. – Чего дома-то киснуть в такую погоду?

– Не могу, надо. Мама ждёт, – виновато сказал Ромка. Ему всегда было сложно отказывать кому-то, тем более Косте, и, наверное, будь тот понастойчивее, Ромка всё же сдался бы. Но Костя только усмехнулся:

– Ромыч! В шестнадцать лет пора уже оторваться от мамкиной юбки!

Ребята грохнули в дружном хохоте. Ромка тоже улыбнулся, но, скорее, по привычке, потому что на этот раз, впервые, ему вдруг стало обидно. Совсем чуть-чуть. Лёгонький, едва уловимый укол в сердце, но настроение уже не было таким радужным, как минуту назад. Ромка коротко кивнул и, попрощавшись с ребятами, побрёл домой.


Но дома матери не оказалось. Стол в большой комнате сервирован, на плите остывают кастрюльки с чем-то ароматным. Ромка приоткрыл крышку – мамино фирменное рагу. Живот тотчас протяжно заурчал. Но где же мама? – забеспокоился Ромка. Он уж собрался звонить тёте Наташе, да рядом с телефоном увидел вскрытый конверт с логотипом – замысловатым узором и подписью: «Элиот и Маккарти».

Тут Ромка и вспомнил: точно! Мать же предупредила его, что к двум ей надо быть у какого-то адвоката. Зачем – она и сама толком не знала.


Несколько дней назад Галину Фёдоровну пригласили в адвокатскую контору «Элиот и Маккарти». Всё честь по чести – прислали приглашение на лощёной плотной бумаге с фирменным же логотипом. Обращались к ней не иначе, как «Госпожа Нечаева» и рассыпались в витиеватых любезных фразах. Потом последовала пара звонков исключительно вежливой секретарши: удостовериться, что «госпожа» придёт, не забудет. Галина Фёдоровна насторожилась. Кому и для чего она вдруг могла понадобиться? А выяснив через знакомых, что это очень солидное и респектабельное адвокатское бюро, оказывающее услуги на международном уровне, взволновалась ещё сильнее. Но чтобы не пойти – об этом и мысли не возникло. А в глубине души даже шевельнулась несмелая надежда – а вдруг это какое-нибудь неожиданное наследство? Привет из Америки или Италии. Раз уж бюро международное…

В офисе её встретила всё та же секретарша, с которой они договаривались по телефону. Была она не так молода, как казалось по голосу, но очень ухожена. Стильная стрижка, неброский, но дорогой костюм, туфли, с виду тоже простые, стоили, наверное, три зарплаты продавца супермаркета. Галина Фёдоровна, в своём поношенном плаще и видавших виды лоферах, чувствовала себя бедной родственницей, по ошибке забредшей на светский раут. Но секретарша если и отметила скромность её наряда, ничем этого не выказала и продолжала приветливо улыбаться, словно самому дорогому гостю. И впрямь международный сервис! Проверив документы, девушка проводила Галину Фёдоровну к поверенному, имя которого тотчас вылетело из головы.

Поверенный довольно долго изъяснялся сложными терминами, пытаясь растолковать то, что было изложено в бумагах, которые Галине Фёдоровне дали подписать. В конце концов ей вручили посылку. Отправителем значился Ральф Беринджер. Оказалось, эта посылка уже давно плутала в поисках адресата. И вот наконец нашла.

Коробочка была совсем небольшая, довольно лёгкая и запросто уместилась в её объёмной сумке. Было очень интересно узнать, что в ней, но раскрывать посылку при посторонних, пусть даже очень доброжелательных и учтивых, почему-то не хотелось.

А уж дома, забыв и про первое сентября, и про традицию, и про фирменное рагу, они с Ромкой аккуратно и бережно принялись вскрывать посылку. Сначала сняли пластиковый пакет, затем распотрошили картонную упаковку и наконец добрались до небольшой железной коробочки.

– Уж запаковали-то как! – краснея от волнения, засмеялась Галина Фёдоровна. – Наверное, что-то очень ценное.

Коробочка, по счастью, секрета не имела – крышка откинулась легко, когда её поддели ножом. Но внутри оказались… письмо и часы. Письмо на нескольких листах, датированное прошлым годом, было на английском языке. Галина Фёдоровна тщетно пыталась понять хоть что-нибудь – английский, что учила когда-то в школе, давным-давно позабылся, и, кроме отдельных слов, разобрать ничего не получилось. Часы же вызвали у неё ещё большее недоумение. Это был старый хронометр из потемневшего серебра, на толстой цепочке и с крышечкой, на которой угадывались какие-то непонятные символы. Такие носили в нагрудном кармане лет сто назад или ещё раньше – Ромка видал в кино. Но зачем им такие старые часы? Такими сейчас уже никто не пользуется.

Иссечённое мелкими царапинками стекло помутнело от времени. Но самое странное, что за ним была только одна стрелка. Очевидно, минутная, потому что длинная. Но что это за часы – с одной стрелкой?

Галина Фёдоровна рассердилась: «Ну, спасибо, папочка. А я-то, дура, размечталась, что хоть раз в жизни он сделал для нас что-то хорошее. Это просто издевательство какое-то – отправить после стольких лет сломанные часы!»

Обед прошёл в разочарованном молчании. Нет, Ромка из-за часов ничуть не расстроился – его они, наоборот, заинтересовали, словно вдруг он прикоснулся к далёкому загадочному прошлому, но вот мама впала в уныние.

– Мам, а вдруг они старинные и… ну как это называется… анти…

– Антиквариат?

– Да! Я слышал, такое дорого стоит.

Но Галина Фёдоровна безразлично пожала плечами:

– Непохоже, чтобы эти дорого стоили. Да ещё и сломанные! И вообще, как будто у меня есть время бегать по всяким антикварным лавкам!

Тем не менее на другой день она отнесла часы к оценщику, но тот не сообщил ничего утешительного. Да, старые. Да, серебро. Да, ручной работы. Но! Не настолько они и старые. И серебро так себе – слишком большой процент лигатуры, проба невысокая. Да и сделаны как-то грубовато. Причём странно: нет никакого отличительного знака мастера, вообще никакого клейма.

Так что, увы и ах, ценность этого изделия вряд ли может порадовать…

А вечером до часов добрался сам Ромка, естественно, с дозволения матери. Та просто-напросто утратила к ним всякий интерес.

Ромка крутил их, постукивал, чуть ли не на зуб пробовал. И его изыскания оказались не напрасны. На корпусе, прямо под колечком для цепочки, имелась крошечная, еле заметная кнопка. Меньше, чем иголочное ушко. И выпирала-то всего на полмиллиметра. Так сразу и не догадаешься, что это кнопка. Вполне можно решить, что это просто какая-то шероховатость, неровность. Но в исследовательском порыве Ромка умудрился на неё надавить, и она довольно легко поддалась. Вошла в паз полностью, и корпус стал как будто гладкий. Но самое удивительное было в том, что в этот момент часы начали тикать. Довольно отчётливо. Тикали ровно минуту – Ромка потом несколько раз засекал по секундомеру. Затем единственная стрелка вздрагивала и передвигалась на следующее деление циферблата. И часы тут же замолкали и останавливались.

Он попробовал их разобрать и посмотреть, что внутри. Но не обнаружил даже намёка на то, что они вообще хоть каким-нибудь образом разбираются. Странный подарок деда совсем лишил Ромку покоя – он потом даже уснуть не мог. Думалось о всяком, но больше всего волновало, куда делась часовая стрелка, что за непонятная кнопка и почему часы тикают ровно минуту.

«Было же письмо, – вспомнил Ромка. – Наверняка в нём всё объясняется».

Но как разобрать, что написано? Если уж у мамы не получилось, то куда там ему, Ромке… Надо попросить кого-нибудь перевести. Как это – кого? Конечно же, Татьяну Ивановну, их учительницу по английскому! Завтра же он к ней и подойдёт с этим письмом! Ромка тут же успокоился. И даже заснул крепко, без снов.

Глава 3

Но Татьяны Ивановны в школе не оказалось.

– Она на больничном, – сообщили Ромке в учительской. – Выйдет предположительно через неделю.

Ждать целую неделю! Это же с ума сойти можно от нетерпения – сокрушался Ромка. Он и так ни о чём другом думать не мог. Физрук его даже пару раз насмешливо одёрнул: «Нечаев, спустись на землю грешную!» А Ирина Николаевна – поскольку была к нему добра – лишь укоризненно пожурила, что он весь урок «витает в облаках». Даже Костик отвёл его на перемене в сторону и спросил, озабоченно хмуря брови:

– Ромыч, с тобой всё в порядке? А то ты какой-то не такой. Я прямо не узнаю тебя.

– Да нет, Кость, всё хорошо, – улыбнулся Ромка, тронутый заботой друга. – Лучше расскажи, как вчера погуляли.

– А-а, нормально, – отмахнулся Костя. – Ну ладно, раз никаких проблем, я пойду, а то мне ещё надо…

И Костя умчался. Ведь и правда его общество требовалось везде и всюду. А жаль. Ромке, вообще-то, не терпелось поделиться с другом такой странной новостью. Костя умный, он бы наверняка что-нибудь посоветовал.


Дома Ромка вновь достал часы и принялся изучать. Обследовал их долго и тщательно, но ничего нового обнаружить не удалось. Неужели всё-таки придётся целую неделю мучиться? И тут Ромку осенило: он ведь может пойти к Татьяне Ивановне домой. Где она живёт, он знал: как-то раз помог донести тяжёлые сумки из школы до самой квартиры. Учительница, растрогавшись, даже пыталась затянуть Ромку к себе на чай, но он отказался – неудобно. Сейчас тоже было неловко, но уж очень хотелось раскрыть поскорее тайну старых часов. А в том, что здесь скрывалась какая-то тайна, Ромка не сомневался ни секунды.

Он уже почти собрался, но замер на пороге. Нет, всё же как-то нехорошо. Человек болен, а он придёт и озадачит его своими проблемами. Ромка грустно вздохнул и вернулся в свою комнату, но тут к нему заглянула мама:

– Ну что, Ром, как день прошёл? Какие уроки у вас сегодня были?

– Литература, история, алгебра и физкультура.

– А завтра?

Ромка вяло сунул матери дневник, куда аккуратно переписал расписание на неделю.

– Только английского не будет. Татьяна Ивановна заболела.

– А что с ней?

Ромка пожал плечами.

– Ну так сбегай навести. Рассиживаться не стоит – когда человек болен, ему не до гостей, а спросить, не надо ли чего, не помешает. Тебе ещё как-то экзамен по английскому сдавать надо будет.

Ромка поморщился – уж очень мамины слова сейчас напомнили ему шутки Щеглова, но ничего не сказал… потому что его вдруг осенило. Точно! Вот он, прекрасный повод – навестить, поинтересоваться здоровьем и между делом, разумеется, если Татьяне Ивановне не так уж плохо, попросить помочь с переводом.

– И верно, мам! – просиял Ромка. – Тогда я прямо сейчас к ней и схожу. Я быстро! Туда и обратно.

Мать достала из холодильника апельсин:

– На вот, больше дать нечего, но с пустыми руками к больным не ходят.

Ромка сунул апельсин в карман, заветный конверт за пазуху и помчался к приболевшей англичанке. Жила она всего в двух кварталах от Ромкиного дома, так что уже через десять минут он нетерпеливо вжимал кнопку звонка.

– Рома? – удивилась Татьяна Ивановна, открыв дверь.

Она была в халате и тапочках с помпонами, как, наверное, больным и полагается. Но Ромка всё равно опешил. Он, конечно, не считал учителей биороботами или небожителями, которым чужды людские слабости, но настолько привык видеть Татьяну Ивановну безупречно причёсанной, в строгом костюме и туфлях на каблуках, что не сразу вспомнил, зачем пожаловал. Практически на автомате сунул руки в карманы, нащупал апельсин, извлёк и протянул Татьяне Ивановне.

– Это ты мне? – вскинула брови учительница, принимая из его рук подношение.

Ромка кивнул.

– Спасибо! Заходи, чаю выпьем.

– Нет-нет, мне домой надо, – отмер Ромка и засуетился. – Выздоравливайте скорее!

Он уж было развернулся к лестнице, но вспомнил про письмо.

– Татьяна Ивановна, помогите мне, пожалуйста, перевести письмо от моего дедушки!

– Дедушки? Какого дедушки? Да зайди уже, не дело через порог разговаривать.

Ромка сам не заметил, как выложил жизненные перипетии своей семьи, не заметил, как выдул две больших чашки чая с молоком на кухне у Татьяны Ивановны, не заметил, как прошло без малого два часа. Да и сама Татьяна Ивановна удивилась, что так быстро время пролетело, настолько её заворожила Ромкина история.

– Конечно, я помогу с переводом! – воскликнула она. – Это ведь так интересно! Ты оставь своё письмо. Пока сижу на больничном, как раз переведу.

Ромка, хоть и не подал виду, а в душе расстроился. Он-то наивно полагал, что Татьяна Ивановна прямо тут же, при нём возьмётся за перевод, ну или хотя бы завтра. А выходит, всё равно придётся ждать ещё неделю. Но настаивать и упрашивать не посмел, вежливо попрощался и направился домой.

Ромка и сам не мог сказать, отчего так огорчился из-за этой задержки. Неделя – это ерунда, пролетит быстро, утешал он себя, неспешно пересекая двор и выходя на улицу. Мимо проносились машины и троллейбусы, торопились по своим делам прохожие, и лишь Ромка брёл так, будто идти ему некуда, уныло взирая на озабоченные лица людей, на неопрятные тополя, на здания и вывески. Гастроном… Аптека… Пельменная… Часовая мастерская…

Ромка прошёл было мимо, но вдруг встал как вкопанный. Сюда ведь ему и нужно – к часовщику! Как же он сразу не додумался?!

Динь-динь – прозвенел колокольчик над входной дверью, и Ромка оказался в небольшой комнатке. За конторкой, склонившись над столом и надвинув на один глаз монокуляр, сидел пожилой мужчина. Вся стена за его спиной была сплошь увешана часами. «Как в сказке», – подумал Ромка, и от этой мысли его охватил ещё больший трепет.

– Что вам угодно, молодой человек? – спросил часовщик, не поднимая глаз.

Ромка вынул часы, с которыми вот уже два дня ни на миг не расставался, и положил на конторку.

– Это… часы моего дедушки. Из Америки.

– Часы или дедушка?

– Что? – Ромка вмиг растерял всю уверенность.

– Часы из Америки или дедушка?

– А-а-а… и часы, и дедушка…

– Ну и?

Ромка долго и путано объяснял про стрелку, про микроскопическую кнопку, но видел: мастер его не понимает. Тогда он решил показать часы в действии:

– Вот смотрите.

Ромка нажал кнопку. Часы затикали, и всё вокруг замерло: часовщик в нелепой позе, с приоткрытым ртом; за окном, на улице, встали машины и точно окаменели прохожие; даже муха, которую секунду назад мастер согнал со стола, зависла прямо в воздухе. Минута истекла, стрелка сдвинулась на следующее деление, и всё вновь ожило: улица пришла в движение, муха, сделав петлю под потолком, опять приземлилась на стол, а часовщик вёл себя так, будто не стоял сейчас истуканом.

– Ну так что там у вас, молодой человек?

Ромка вместо ответа снова нажал кнопку – эффект повторился.

Тут-то он всё и понял: неизвестно каким чудом, каким немыслимым образом, но эти часы останавливали время! От неожиданной догадки Ромка разволновался чуть не до паники.

«Домой! Срочно!» – сказал себе Ромка и опрометью бросился из мастерской, не зная, что часовщик в замешательстве уставился ему в спину, а затем покрутил пальцем у виска.


По пути Ромке надо было перейти дорогу, но машины неслись беспрерывным потоком, а до перехода ещё добрых полкилометра пилить. Ромку осенило: кнопочка – и машины встали. Переходи себе вразвалочку и не волнуйся.

Часы определённо нравились ему всё больше.

Глава 4

На следующий день Ромка несколько раз испытывал действие часов в школе – просто позабавиться. А ещё подумал, что на будущее они очень и очень пригодятся. Включил кнопочку, скажем, на контрольной, взял тетрадь Ивановой, отличницы, – и всё списал. Нажимать, конечно, придётся несколько раз, но разве это хлопоты, когда такой результат светит? И так по любому предмету!

Из школы Ромка шёл в самом радужном настроении. Светофоры и «зебры» ему теперь были не нужны. Он мог переходить дорогу где вздумается. Единственное, немного беспокоила мысль: надо ли рассказывать матери о часах? С одной стороны, Ромка никогда от неё ничего не утаивал. А с другой – почему-то на этот раз очень хотелось сохранить это в тайне. После недолгих раздумий Ромка пришёл к компромиссу: он всё скажет, но потом, чуть позже.

Мама сегодня работала допоздна, так что он мог вволю наиграться своим чудесным подарком. Правда, уроки всё равно пришлось готовить: часы, конечно магические, но хоть сто раз останавливай время, домашнее задание само собой не сделается. А на кухонном столе Ромка нашёл записку от мамы, в которой она просила вынести мусор и сходить за хлебом. К записке прилагалось шесть рублей мелочью.

Ромка вынес мусор и забежал в булочную. Очевидно, завоз был совсем недавно, потому что в воздухе умопомрачительно пахло сдобой. Особенно манили своим ароматом булочки, свежие, румяные, покрытые сливочной глазурью. Ромка сглотнул набежавшую слюну, не в силах оторвать взгляда от лакомства. Раньше мать, бывало, покупала сладости к чаю, но и то изредка. Теперь же, когда разразился дефолт и цены резко подскочили, о всяких вкусностях осталось только мечтать. У них и впрямь второй день и на обед и на ужин каша без ничего.

Ромка пожирал глазами булочки, теребя в кармане монеты, которых хватало только на хлеб. Рука невольно коснулась рельефной крышечки часов, пальцы почти непроизвольно огладили корпус и, нащупав крохотную кнопку, нажали…

В ту же секунду в магазине воцарилась тишина, нарушаемая лишь еле слышным мерным тиканьем. Продавщица и покупатели застыли, словно манекены. Ещё какой-то миг Ромка лихорадочно соображал, затем порывисто схватил булочку и выбежал из магазина.

Съел только дома, раньше не решился. Да и не съел – проглотил. А потом чуть сквозь землю от стыда не провалился. Ему казалось, что об этом обязательно все узнают. Начнут обзывать вором. Опозорят.

«Больше я так никогда не поступлю!» – успокаивал себя Ромка. И вроде совесть, что терзала его до самого вечера, вняла его заверениям и постепенно притихла. Часы он за весь оставшийся день так больше и не достал – уж больно напоминали они о его неблаговидном поступке. Но в булочную пришлось идти снова, хоть и умирал от страха: хлеба-то он так и не купил.


Галина Фёдоровна пришла с работы позже обычного. Ромка даже беспокоиться начал. Хотя в последние дни стал подмечать за собой, что ему нравится оставаться дома одному – никто не пилит, не стоит над душой, требуя то одного, то другого, не жалуется на тяготы жизни. Однако сам же себя и укорял: нельзя так! Ведь это мама!

А мама от усталости выглядела больной и какой-то враз постаревшей. Как будто все краски схлынули с лица.

– Не знаю, Ромка, как теперь будем… О чём они там вообще думают? Что с народом творят? – Она кивнула вверх, и Ромка понял – речь о правительстве. Мать последнее время только об этом и говорит. – Директор сказал, что нет денег. Зарплату платить нечем. Мы ему: а на что жить-то? А этот только руками разводит, мол, он тут ни при чём. Просто ужас какой-то! Мы и так получали мало, а с теперешними ценами – это вообще жалкие крохи. Так ведь и их не дают.

Мама вдруг всхлипнула, а потом и вовсе разрыдалась. Ромка впервые видел её слёзы, и от потрясения не мог вымолвить ни слова, лишь беспомощно смотрел на вздрагивающие сутулые плечи, на тёмные с проседью волосы, собранные в хвост, на руки, закрывающие лицо.

Спать пошёл в растрёпанных чувствах. От бессилия самому хоть плачь.


А утро выдалось пасмурным. Небо свинцовым полотном нависло над городом. Холодный порывистый ветер так и норовил забраться за воротник. Но физруку, как оказалось, плохая погода не помеха. У него запланированы занятия на стадионе, значит, там они и будут проходить. Хорошо ещё, что к третьему уроку немного потеплело, но всё равно было довольно зябко.

– Двигайтесь! Активнее! Ещё один круг! Нечаев, не отставай! – командовал Сергей Петрович, демонстрируя ученикам, как он, в одной футболке, безразличен к прохладе и ветру.

К счастью, вскоре начался дождь, да ещё и припустил как следует, так что физрук, ограничившись лишь пробежкой по стадиону, повёл всех в спортзал, где позволил оставшиеся двадцать минут доигрывать в баскетбол. Ромка играть не хотел и не умел, но Сергей Петрович взглянул на него так, что стало ясно – отсидеться не выйдет. Толку от Ромки на площадке не было никакого, все эти обводы и пивоты[17] казались ему чем-то немыслимым, а мяча он вообще боялся. Так что он лишь изображал какую-никакую активность да старался двигаться так, чтобы сильно игре не мешать. Однако в какой-то момент мяч сам угодил ему в руки, Костя и другие враз закричали так, что их голоса слились в непонятный гул. Ромка растерялся, пробежал по инерции шага три, и тут Стас Щеглов завопил: «Пробежка!» Мяч у Ромки отняли, а кто-то ещё и подзатыльник ему отвесил.

В раздевалке, после урока, пацаны, с которыми Ромка был в одной команде, шпыняли его за промах:

– Блин, всю игру испортил! Мы впереди были по очкам и, если бы не ты…

– Ты чего затормозил-то? Что, пасануть не мог? Куда ты с ним помчался?

– Вот поэтому мы Нечаева и не взяли к себе, – усмехнулся Щеглов.

Ромка, красный от стыда, не мог и слова сказать в оправдание. Ведь правы они – нарушил правило, подвёл ребят, команда проиграла из-за него.

– Тоже мне, Майкл Джордан[18], – вмешался Костя, смерив Щеглова взглядом. – Можно подумать, с тобой все так и рвутся играть в одной команде. И вы тоже, чего разворчались? Не корову же проиграли.

Ромку затопила волна безграничной благодарности Косте, но жгучий стыд никуда не делся. Оттого весь день настроение было хуже некуда. Да ещё, как выяснилось позже, Ромка где-то посеял тридцать рублей, что мать дала на молоко и завтрашний обед.

Обнаружил пропажу уже в гастрономе, отстояв почти всю очередь. Ромка судорожно обшарил карманы, сумку с учебниками – денег не было. «Наверное, на физкультуре выпали», – подумал он с тоской. И уж было собрался вернуть пакет с молоком и извиниться перед кассиром, как вспомнил заплаканное лицо матери. Что он ей скажет? Потерял деньги? Она и так трясётся теперь над каждым рублём. И снова видеть её слёзы? Ромка быстро, отчаянно, будто боясь передумать, вдавил кнопочку на часах, и время замерло. Схватив молоко, он пулей выбежал из гастронома.

Странно, но на этот раз стыда почти не было. Скорее, наоборот, Ромка чувствовал какой-то задор, точно рискнул и выиграл. А победителей не судят. Даже гнетущее чувство, которое он испытывал после позора на физкультуре, ослабло. А за ужином, черпая ложкой гороховую кашу, вдруг подумал, что можно было бы прихватить не только молоко, но и колбасу, и те же булочки, и конфеты – да что угодно. Наелись бы досыта.


На другой день сразу после школы Ромка прямиком направился в уже знакомый гастроном. Однако, покрутившись по небольшому залу, решил, что рядом с домом промышлять не стоит – мало ли.

В трёх остановках, Ромка знал, был ещё один магазин. Туда он и пошёл, но по пути ему встретилась столовая. Живот тут же предательски заурчал, желудок подвело. Ведь Ромка сегодня остался без обеда: деньги-то потерял. Да и какой там обед на десять рублей? Стакан чая и коржик. Но всё равно хоть что-то, а так в животе совсем уж пусто и тоскливо. Ноги сами завернули в столовую. И пусть в карманах ни рубля, но есть же часы!

В столовой было почти пусто. Ещё бы – обед давно прошел, всё смели подчистую. Даже жалко тратить волшебство на слипшиеся макароны с крохотной серой тефтелькой – единственное, что осталось на витрине. Грешным делом подумал, не залезть ли в кассу – как раз и кассирша куда-то вышла. Но тут же сам себя одёрнул. Нет, это уже грабёж называется. Это уж совсем плохо! Да и кассирша вернулась. В руках она держала туго набитую хозяйственную сумку. Ромка высмотрел палку колбасы и батон.

– Ну, чего стоим? Брать будем или…

Договорить она не успела – сработала кнопка. А в следующее мгновение Ромка уже мчался прочь, унося сумку кассирши.

Улов оказался недурён: помимо колбасы и батона в сумке были консервы, сыр, масло, сардельки, пачка чая, яблоки и булочки с изюмом.

Галина Фёдоровна, вернувшись с работы и увидав такое пиршество, от изумления аж онемела. А немного придя в себя, потрясённо спросила:

– Ром, откуда это? Столько всего!

Но Ромка уже продумал «легенду» и, как ни совестно было врать, сказал, что весь день грузил ящики и ему заплатили провизией. Мать поверила: такое практиковалось сплошь и рядом. Однако отметила, что, видать, крепко поработал, раз так щедро вознаградили. Ромка скромно потупился и пошёл спать, чтобы случайно не засыпаться на маминых вопросах.

Глава 5

Потихоньку Ромка стал приворовывать продукты на рынке, в продовольственных магазинах, в столовых. За три дня он обошёл все близлежащие гастрономы и торговые ряды и до отказа забил холодильник всякой снедью. В последний раз утянул даже баночку икры – такой деликатес они с матерью давным-давно не пробовали.

Людей не трогал – это табу. Не прикасался и к деньгам. Почему-то ему казалось, что это намного хуже, постыднее. А таскать еду привык быстро и не судил себя строго. Тем более мать даже как будто расцвела: и румянец на щеках заиграл, и в глазах появился блеск, и даже голос стал звонче без этих горестных ноток. Так приятно было видеть её довольной, а не понурой или сердитой, как обычно. А смех её и вовсе искупал те неясные угрызения совести, что мучили его вначале. Теперь Ромка чувствовал себя добытчиком.


Сытый Ромка вскоре потерял интерес к продуктовым магазинам и стал поглядывать в сторону вещевого рынка: неплохо было бы приодеться. А то курточке его латаной-перелатаной сто лет в обед. И брюки у него уже лоснятся, и обшлага на пиджаке мелкой бахромой пошли. Да и переобуться не мешало бы. А ещё Ромка давно мечтал иметь собственный магнитофон. Двухкассетный и с радио, как у Кости. А для матери можно будет телевизор умыкнуть – вместо их громоздкого допотопного ящика. И видак в придачу! Да много всего. Но это потом, это надо уже с опытом, деловито рассуждал Ромка, всё успешнее заглушая слабые протесты совести.


В пятницу снова вышла неприятность на физкультуре. Занимались опять на стадионе – на этот раз погода позволяла. Сначала небольшая разминка, во время которой Сергей Петрович постоянно шпынял Ромку: то ноги не так поставил, то руками не так работает. Только и слышно: «Нечаев, колени не подгибай! Или ты на шарнирах?», «Сказано – ноги на ширине плеч! Если ты, Нечаев, думаешь, что у тебя такие богатырские плечи, то ты себе очень льстишь», «Я сказал делать махи руками, Нечаев! А не мух отгонять!» Потом ещё хуже – бег на две тысячи метров. И на время! Чтобы заработать хотя бы троечку, надо пробежать за десять минут. На большее Ромка и рассчитывать не смел.

– На старт! Внимание! Марш! – скомандовал физрук, махнув рукой, и запустил секундомер. Только тут до Ромки дошло, как он сглупил! Ведь мог взять свои часы, щёлкнуть волшебной кнопкой, и чёртовы нормативы были бы выполнены. Но часы остались в раздевалке вместе с вещами.

Уже на третьей минуте появилась резь в правом боку – так всегда и случалось. И с каждой секундой боль становилась острее, так что Ромка не то что бежать, идти почти не мог. Так и плёлся еле-еле в самом хвосте. В итоге – тринадцать с половиной минут. Хуже, чем девчонки. Впрочем, для Сергея Петровича такой Ромкин результат не стал неожиданностью. Он уже заранее кривил губы в усмешке.

– Нечаев, ты бы пришёл последним даже в черепашьих бегах.

– У меня в боку кололо, – попытался оправдаться Ромка.

– Так надо было активнее разминаться, тогда бы нигде не кололо. – И, одарив Ромку взглядом, полным презренного недоумения – мол, что ты вообще за человек, если бегать не способен, – отвернулся. Потом захлопнул журнал, сунул под мышку и направился к школе, кивком велев ученикам следовать за ним.

– Забей! – дружески шлёпнул Ромку по плечу Костя. – Хотя я и сам не понимаю, чего он на тебя так взъелся.

Ромка благодарно улыбнулся Косте, который, кстати, пробежал на «отлично» и не просто уложился в необходимые девять минут двадцать секунд, а практически выполнил норматив второго юношеского разряда[19]. Что уж говорить, если сам Сергей Петрович тут на похвалу не поскупился. Ромка нисколько не завидовал, наоборот, радовался за друга, но для себя решил, что на следующий урок обязательно возьмёт часы с собой. Рекорды ставить он не собирался, но хотя бы до тройки дотянуть.

С лёгкой руки физрука Щеглов быстро окрестил Ромку черепахой и дразнил всю перемену, пока на него не цыкнул Костя.

Однако бедного Ромку ожидала ещё порция неприятных впечатлений. На следующем уроке он попросил разрешения выйти, а возвращаясь через пару минут в кабинет и проходя мимо лестницы, снова услышал голос Сергея Петровича, от которого ему уже рефлекторно плохо становилось. Только на этот раз физрук разговаривал с завучем и, скорее, оправдывался, чем наседал. Хотя и оправдываться-то он умудрялся как-то агрессивно. Ромка прошмыгнул бы мимо, да вдруг уловил, что речь шла о нём.

– Не успел год начаться, а вы уже две двойки Нечаеву поставили.

– Но он не справляется…

– Я понимаю, вы молоды, опыта у вас пока нет, зато принципов – целый воз, так что послушайте меня, уважаемый Сергей Петрович. Уроки Нечаев не прогуливает, дисциплину не нарушает. А не справляется, потому что не может. Не способен. Не у всех есть такие данные, уж вы-то должны это понимать. – Голос завуча звучал назидательно. – Если вам так хочется, чтобы он улучшил свои результаты, занимайтесь с ним дополнительно в индивидуальном порядке. Натаскивайте. Либо ставьте ему тройки. А махать шашкой здесь не нужно…

Ромка поздно сообразил, что разговор, случайным свидетелем которого он стал, уже закончен, что завуч, цокая каблучками, спускается вниз по лестнице, ну а Сергей Петрович, напротив, поднимается. Ромка испуганно попятился, но успел сделать лишь пару шагов, когда в коридор вывернул злой как чёрт физрук. Увидел Ромку и аж остановился, играя желваками.

– А я гляжу, кое-где ты очень даже шустрый, – процедил он тихо и страшно. – Сначала мать подослал, теперь вот…

– Я не… я не… – растерянно бормотал Ромка, качая головой и продолжая всё так же неуклюже пятиться.

– Какой же ты, пацан, если за женские юбки прячешься? – сказал, как плюнул, Сергей Петрович, развернулся и стремительно пошёл прочь, оставив Ромку в полном раздрае.

За что? – недоумевал Ромка, с трудом сдерживая слёзы. Он ведь никого не просил, не подсылал. Ни маму, ни завуча. Настроение, и без того плохое, окончательно испортилось. Еле высидел остаток урока. Совсем по-детски хотелось домой.

Из школы шли вместе с Костей. Навстречу им попался Денис из одиннадцатого класса.

– Ну что, Костян, значит, в шесть у тебя? – спросил он у Кости, на Ромку при этом даже не взглянув.

– Да, подтягивайтесь и Маринку с собой берите.

Маринка училась с Денисом в одном классе и, по общепринятому мнению, считалась самой красивой в школе.

– Обязательно! – пообещал Денис и, уходя, усмехнулся: – Именинник.

– Кто именинник? – не понял Ромка и покосился на друга.

– Ну… я… как бы… – Костя заметно смутился, отвёл взгляд, но почти сразу взял себя в руки и задорно, с вызовом спросил: – А ты забыл, что ли? Что, правда?! Забыл, что у твоего друга сегодня день рождения? А я-то жду-жду, когда Ромыч меня поздравит…

Ромка и вправду забыл и оттого сконфузился. Память его вечно подводит!

– Извини, я помню, что у тебя в сентябре, где-то в начале, но цифры… Я всегда их путаю.

– Ничего, Ромыч. Всё нормально, – снисходительно похлопал его по плечу Костя.

И, хотя невидимое напряжение между ними прошло, изнутри Ромку продолжало подтачивать гнетущее чувство. Смущение, на миг промелькнувшее в Костиных глазах, никак не давало покоя. Почему? Откуда оно? «Просто Костя позвал ребят к себе на день рождения, а меня нет. И теперь ему стало неловко», – догадался Ромка, и смутное неприятное чувство будто ещё острее вонзило коготки, заставив болезненно поморщиться. Тут же вспомнилось, как на перемене Костик что-то обсуждал с ребятами, словно они о чём-то договаривались, но, стоило подойти Ромке, разговор сразу стих. Тогда он не обратил на это внимания, а сейчас стало ясно – Костик намеренно его не звал. Он не хотел приглашать его, только его одного. И Ромку затопила обида, незнакомая, неожиданная и такая едкая. А ещё стало стыдно за Костины попытки выкрутиться, за притворство, которое Ромка не то что распознал, а скорее, почувствовал, за то, как с наигранной беззаботностью его друг болтал обо всём подряд, лишь бы скрыть неловкость. Ромке, конечно, хотелось спросить Костю, почему он так с ним, но всё тот же стыд как свинцом сковал горло.

– … и она мне говорит такая… – смеясь, рассказывал Костя очередную байку про какую-то девчонку, но вдруг осёкся. Уставился на молчавшего всю дорогу Ромку. В принципе Ромка почти всегда помалкивал – обычно он слушал Костю, понимая, что вряд ли его рассказы заинтересуют друга. Что такого он мог поведать? Нигде не был, ничего особенного не видел и не знает. А вот Костя наоборот – у него что ни день, то приключение. Да и рассказчик из него замечательный – все, не только Ромка, заслушивались. Но сейчас Ромка молчал совсем иначе, как-то тяжело, давяще. Костик отвёл глаза, вздохнул и уже другим голосом, не весело и не беспечно, зато как-то искренне, что ли, спросил:



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Сладкое вино из белого винограда.

2

Подпольный торговец спиртным.

3

Легендарная американская певица, выступавшая в клубах Нью-Йорка с 1930 г.

4

Американский производитель ювелирных украшений класса люкс.

5

Карточная игра (сокращ. от «Фараон»).

6

Известный сорт канадского виски.

7

Тысяча долларов (амер. сленг).

8

Американская компания, выпускающая автомобили.

9

Известный американский джазовый саксофонист и кларнетист.

10

Самое знаменитое прозвище Нью-Йорка.

11

Доллар (амер. сленг).

12

Меблированные комнаты, сдаваемые в аренду.

13

Чёрт! (польск.).

14

Здесь речь о крупнейшем экономическом кризисе в России, объявленном 17 августа 1998 г.

15

Заболевание головного мозга, связанное с чрезмерным скоплением в нём жидкости.

16

Операция при гидроцефалии, во время которой в головной мозг помещается трубка для отвода лишней жидкости.

17

Приём в баскетболе, при котором игрок, стоя на одной ноге, неожиданно меняет направление.

18

Выдающийся американский баскетболист.

19

Для получения второго юношеского разряда по бегу на 2000 метров у мужчин дистанцию необходимо пробежать менее чем за 7 минут 40 секунд.