книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Надия Мурад

Последняя девушка: история моего плена и мое сражение с «Исламским государством»

Nadia Murad

THE LAST GIRL: A Memoir


© Nadia’s Initiative Inc. 2017

Фото на обложке – © Fred R. Conrad / Redux Pictures LLC.


© Перфильев О., перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Предисловие

Надия Мурад – не просто мой клиент, она моя подруга. Когда нас представили друг другу в Лондоне, она попросила меня выступить в качестве ее адвоката. Она объяснила, что не собирается предоставлять средства, что ее случай, скорее всего, будет разбираться долго, а на успех надеяться не стоит. Но, как она сказала, прежде чем я приму решение, я должна ее выслушать.

В 2014 году ИГИЛ напало на деревню Надии в Ираке, сломав жизнь этой студентке в возрасте двадцати одного года. Она видела собственными глазами, как ее мать и братьев уводят на расстрел, а саму ее по очереди покупали разные боевики ИГИЛ. Перед изнасилованием ее заставляли молиться и наносить на лицо косметику, а однажды, когда она лежала без сознания, на нее набросилась целая группа мужчин. Она показывала мне ожоги от сигарет и шрамы от избиений. И она рассказала мне, как издевавшиеся над ней боевики называли ее «грязной неверной», хвастаясь тем, что захватили женщин-езидок, а вскоре и вовсе сотрут с лица земли их религию.

Надия – одна из нескольких тысяч езидских женщин, которых ИГИЛ продавало на рынках и на Facebook, порой всего за двадцать долларов. Мать Надии была одной из восьмидесяти пожилых женщин, которых казнили и похоронили в общей могиле. Шесть ее братьев вошли в число нескольких сотен мужчин, которых убили только за один день.

То, о чем поведала мне Надия, – это геноцид. А геноцид не происходит случайно. Его планируют. До начала геноцида «Департамент исследований и Фетв» ИГИЛ изучал культуру езидов и пришел к выводу, что езиды, будучи курдскоговорящей народностью, не имеющей священного писания, являются неверными, и что их порабощение соответствует «прочно установленным правилам шариата». Вот почему, согласно извращенной морали ИГИЛ, езидов – в отличие от христиан, шиитов и некоторых других групп – можно подвергать систематическому насилию. По сути, это лучший способ избавиться от них.

Далее последовал настоящий ад в промышленном размахе с бюрократическим оттенком. ИГИЛ даже издало брошюру под названием «Вопросы и ответы относительно взятия в плен и порабощения», в которых в виде вопросов и ответов излагались основные правила.

«Вопрос: допускается ли вступать в половое сношение с рабыней, не достигшей половой зрелости?

Ответ: вступать в половое сношение с рабыней, не достигшей половой зрелости, допускается, если она готова к сношению.

Вопрос: можно ли продавать пленницу?

Ответ: пленниц и рабынь можно покупать, продавать или дарить, потому что это всего лишь собственность».

Когда Надия поведала мне в Лондоне свою историю, с начала развязанного ИГИЛ геноцида против езидов прошло почти два года. Тысячи езидских женщин и детей до сих пор удерживаются в плену ИГИЛ, но пока что ни один член ИГИЛ нигде в мире не предстал перед судом за эти преступления. Их свидетельства либо утеряны, либо уничтожены. Перспективы судебного преследования выглядят далеко не радужными.

Конечно, я взялась за это дело. Вместе с Надией мы более года добивались справедливости. Мы неоднократно встречались с представителями иракского правительства, представителями ООН, членами Совета безопасности ООН и жертвами ИГИЛ. Я готовила доклады, составляла проекты документов, проводила судебный анализ и выступала с речами, призывая ООН к действию. Большинство из наших собеседников утверждали, что это невозможно: Совет безопасности годами не предпринимал никаких действий в сфере международного правосудия.

Но пока я писала это предисловие, Совет безопасности ООН принял эпохальную резолюцию по созданию группы по сбору доказательств преступлений, совершенных ИГИЛ в Ираке. Это огромная победа для Надии и всех жертв ИГИЛ, поскольку это означает, что доказательства будут сохранены и что отдельные члены ИГИЛ предстанут перед судом. Я сидела вместе с Надией в Совете безопасности, когда эту резолюцию принимали единогласно. Увидев, как пятнадцать рук поднялись вверх, мы с Надией переглянулись и улыбнулись.

Моя работа правозащитника часто состоит в том, чтобы говорить от имени тех, кому затыкают рот: от имени журналистов за решеткой или жертв военных преступлений, которым чинят различные препоны в судах. Нет никаких сомнений в том, что ИГИЛ попыталось заткнуть рот Надие, когда ее похищали, порабощали, насиловали и пытали, когда в один день убили семь членов ее семьи.

Но Надия отказалась молчать. Она бросила вызов всем ярлыкам, которые навешивали на нее со дня ее рождения: Сирота. Жертва насилия. Рабыня. Беженка. Она сама решила, кто она: Выжившая. Номинант Нобелевской премии. Посол доброй воли ООН. А теперь еще и автор книги.

С тех пор как я познакомилась с Надией, она не только обрела свой голос, но и стала голосом каждого пострадавшего от геноцида езида, каждой изнасилованной женщины, каждого оставленного в трудных условиях беженца.

Те, кто надеялся жестокостью заставить ее молчать, ошибались. Дух Надии Мурад не сломлен, и рот ей не заткнуть. Благодаря этой книге он зазвучал еще громче.


Амаль Клуни

Барристер

Сентябрь 2017 года


История моего плена и мое сражение с «Исламским государством»[1]

При участии Дженны Краджески

Часть I

Посвящается всем езидам

1

В начале лета 2014 года, когда я собиралась идти в последний класс средней школы, в полях, рядом с Кочо, пропали два фермера.

Кочо – небольшой езидский поселок на севере Ирака. Там я родилась и там, как я когда-то считала, мне предстояло прожить всю жизнь.

Фермеры отдыхали в тени старого домотканого навеса и не успели глазом моргнуть, как оказались в соседней деревне, населенной в основном арабами-суннитами. Вместе с ними похитители почему-то забрали курицу с цыплятами. «Может, они просто проголодались», – усмехались мы, хотя эта шутка никого не успокаивала.

На моей памяти Кочо всегда был езидским поселком. Он основан кочевниками, земледельцами и пастухами, которые пришли в эту глухомань и построили дома, чтобы защищать своих жен от пустынной жары, пока они сами пасут овец, переходя с одного пастбища на другое. Они выбрали землю, подходящую для возделывания, но в опасном месте – на дальней южной окраине района Синджар, где обитает большинство иракских езидов, и очень близко к неезидскому Ираку.

Первые езиды прибыли сюда в середине 1950-х, когда эти земли, принадлежавшие владельцам из Мосула, обрабатывали арабы-сунниты. Чтобы приобрести их, езиды наняли юриста-мусульманина, который до сих пор почитается как герой. К моменту моего рождения Кочо разросся до поселка из двухсот семей, так тесно связанных друг с другом, что они были, по сути, одной большой семьей.

Земля, кормившая нас, одновременно делала нас уязвимыми. Кочо расположен далеко от старых поселений езидов, укрывшихся за высокой вытянутой горой Синджар. На протяжении столетий нас преследовали за религиозные убеждения; мы были зажаты между суннитами-арабами и суннитами-курдами, которые хотели, чтобы мы отказались от своего наследия и стали курдами или арабами. Я выросла ближе к Сирии, чем к нашим главным святыням; ближе к Мосулу, чем к безопасности.

До 2013 года, когда между Кочо и горой наконец-то проложили асфальтированное шоссе, дорога до ее подножия через город Синджар занимала почти час. Поездка к горе была развлечением. В Синджаре продавались конфеты и сэндвичи с бараниной, которые в Кочо не делали, и мой отец почти всегда покупал нам все, что мы хотели. В пути наш пикап поднимал клубы пыли, но мне все равно нравилось ехать в кузове под открытым небом. Я лежала на животе, пока мы не выезжали из деревни, подальше от глаз любопытных соседей, а потом поднималась, подставляла волосы ветру и разглядывала пасущийся вдоль дороги скот. Увлекаясь, я привставала все выше и выше, пока мой отец или старший брат Элиас не кричали, чтобы я вела себя осторожнее, а не то вывалюсь из кузова.

С другой стороны от сэндвичей с бараниной и надежной горы тянулся Ирак. В мирное время если мы не торопились, то подбрасывали какого-нибудь езида-торговца к ближайшей суннитской деревне, чтобы он продал там зерно или молоко. В соседних поселках у нас были друзья – девочки, с которыми я виделась на свадьбах, учителя, которые в течение учебного года ночевали в школе Кочо, мужчины, которых приглашали подержать наших мальчиков-младенцев во время ритуального обрезания, и они становились для езидских семей «кирив» – своего рода крестными отцами. Врачи-мусульмане приезжали лечить нас, а торговцы-мусульмане привозили платья и конфеты, которых было не найти в немногочисленных лавках Кочо. Подростками мои братья часто отправлялись в соседние неезидские поселки на подработку.

Отношения между нами осложняли столетия взаимного недоверия. Трудно было не заметить, как гость-мусульманин на свадьбе отказывается от наших блюд, как бы вежливо ему их ни предлагали, как некоторые старые езиды не берут угощения из рук мусульман, вспоминая истории отравления. Но все же это можно было назвать дружбой. Мы пронесли ее через времена османского владычества, британское колониальное правление, эпоху Саддама и американскую оккупацию. Мы, обитатели Кочо, особенно гордились своими тесными связями с жителями суннитских деревень.

Отношения между нами осложняли столетия взаимного недоверия.

Но когда в Ираке начинались военные действия – точнее, продолжались, поскольку они, похоже, не прекращались, – эти деревни стали тучей, нависшей над нашим маленьким езидским поселком. Все старые предрассудки переродились в ненависть, а ненависть порождает насилие. С тех пор как в 2003 году началась война Америки с Ираком, позже превратившаяся в жестокую междоусобицу, а под конец и в полномасштабный терроризм, мы все больше отдалялись друг от друга. Соседние деревни укрывали экстремистов, угрожавших христианам и мусульманам-несуннитам. Они считали езидов «кафирами», то есть неверными, которых незазорно убивать. В 2007 году экстремисты взорвали цистерну с топливом и три машины в двух езидских поселках километрах в пятнадцати от Кочо. Погибли сотни человек, решивших, что в машинах привезли товары на рынок.

Езидизм – это древняя монотеистическая религия. Она распространяется устно духовными людьми, которым поручено излагать наши истории. Многие ее элементы схожи с другими религиями Ближнего Востока, от митраизма и зороастризма до ислама и иудаизма. Но она поистине уникальна, и понять ее трудно даже тем духовным людям, которые должны ее объяснять. Я представляю себе свою религию как древнее дерево с тысячами колец, и каждое кольцо – рассказ из долгой истории езидов. К сожалению, большинство этих рассказов трагичны.

Сегодня в мире проживает всего около одного миллиона езидов. Сколько я помню себя – и насколько я знаю то, что было до моего рождения, – мы всегда определяли себя как единый народ именно через религию. Но она же делала нас целью для более могущественных народов и групп, от оттоманов до баасистов Саддама, которые нападали на нас или заставляли перейти на свою сторону. Они оскорбляли нашу религию, утверждали, что мы поклоняемся дьяволу, называли нас нечистыми и требовали, чтобы мы отреклись от своей веры. Многие поколения езидов переживали гонения, которые должны были уничтожить нас, обратить в другую религию или просто согнать с земли и лишить нас нашего имущества. До 2014 года нас пытались уничтожить семьдесят три раза. Мы называли такие гонения османским словом «фирман» еще до того, как узнали слово «геноцид».

Так что неудивительно, что вся деревня впала в панику, когда за двух похищенных фермеров потребовали выкуп. «Сорок тысяч долларов, – заявили похитители по телефону. – Или приходите к нам с детьми, чтобы всеми семьями принять ислам». Иначе этих мужчин, сказали они, убьют.

Но вовсе не деньги заставили их жен в слезах упасть на колени перед нашим «мухтаром», или деревенским старостой, Ахмедом Джассо; да, сорок тысяч долларов – совершенно нереальная сумма, но, в конце концов, это всего лишь деньги. Мы знали, что фермеры скорее согласятся погибнуть, чем перейти в другую веру, поэтому жители заплакали от радости, узнав, что заложникам удалось сбежать. Они вылезли через разбитое окно, пробрались по пустым полям и явились домой живые, в пыли по колено и задыхающиеся от волнения и страха. Но похищения на этом не прекратились.

Вскоре после этого пропал Дишан – человек, которого мое семейство Таха наняло пасти овец. Его похитили на поле неподалеку от горы Синджар. Это стадо моя мать и мои братья собирали годами, и каждая новая овца была для нас новой победой. Мы гордились этими животными, любили их и, когда они не паслись, держали их во дворе.

Ежегодная стрижка была настоящим праздником. Мне нравилось смотреть, как мягкая шерсть облаками падает на землю, чувствовать ее резкий запах, слушать, как тихо и покорно блеют овцы. Я обожала спать под толстыми одеялами, которые моя мать Шами делала из овечьей шерсти, набивая ее между лоскутками разноцветной ткани. Иногда я так привязывалась к какому-нибудь ягненку, что мне приходилось убегать из дома, когда его собирались зарезать. Когда похитили Дишана, у нас было более сотни голов – целое небольшое состояние.

Вспомнив о том, что в прошлый раз похитители забрали курицу с цыплятами, мой брат Саид поехал к горе Синджар проверить овец.

– Уж конечно, они их угнали, – плакали мы. – Эти овцы – все, что у нас есть.

Но Саид позвонил матери и удивленно сообщил, что взяли только двух животных – старого малоподвижого барана и молодую овечку. Остальные мирно паслись, пощипывая буро-зеленую траву, и послушно пошли за братом домой.

– Не понимаю, – сказал он. – Эти деревенские жители небогаты. Почему они не забрали овец?

Ему казалось, что это неспроста.

До 2014 года нас пытались уничтожить семьдесят три раза. Мы называли такие гонения османским словом «фирман» еще до того, как узнали слово «геноцид».

На следующий день после похищения Дишана в Кочо начался переполох. Жители и солдаты, дежурившие на блокпосту у стен деревни, присматривались к каждой незнакомой машине. Хезни, один из моих братьев, работал в городе Синджар полицейским. Вернувшись со службы, он присоединился к другим мужчинам, громко обсуждавшим ситуацию. Дядя Дишана настаивал на мести. Он решил возглавить набег на деревню суннитов к востоку от Кочо.

– Заберем двух их пастухов! – в ярости кричал он. – Тогда им придется вернуть Дишана!

План был рискованным, и не все поддерживали дядю Дишана. Даже мои братья, унаследовавшие храбрость и вспыльчивость от отца, не пришли к единому мнению. Саид был всего на пару лет старше меня и всегда мечтал показать себя героем. Он тоже рвался к мести, но Хезни, самый старший и самый серьезный из нас, считал это опасной затеей. И все же дяде Дишана удалось найти себе союзников. Вместе они выследили и похитили двух пастухов из арабов-суннитов, привели их в Кочо, заперли в доме дяди Дишана и стали ждать.


Большинство споров в поселке решал Ахмед Джассо, наш прагматичный и осторожный «мухтар», который стоял на стороне Хезни.

– У нас и так сложные отношения с суннитскими соседями, – сказал он. – Кто знает, что они сделают, если мы попытаемся решить это дело силой.

Он предупредил, что ситуация вокруг Кочо ухудшилась. Многие деревни захватила группа, называющая себя «Исламским государством», которая зародилась в Ираке и за последние годы набрала силу в Сирии. Мы уже видели ее людей в черных одеждах, разъезжающих в грузовиках по окрестным дорогам.

– Ты только сделаешь хуже, – предупредил Ахмед Джассо дядю Дишана, так что не прошло и дня, как пастухов-суннитов освободили.

Сам же Дишан оставался в плену. Ахмед Джассо был умным человеком, и его семья умела договариваться с арабами-суннитами на протяжении нескольких десятилетий. Все в поселке обращались к ней со своими проблемами, да и за его пределами эти люди славились как мастера переговоров. И все же некоторые решили, что на этот раз Ахмед проявил малодушие и показал террористам, что езиды не готовы защищать своих.

Между нами и «Исламским государством» стояли лишь курдские военные отряды «пешмерга», которых Курдский автономный район послал охранять Кочо два месяца назад, после падения Мосула. Мы относились к этим пешмерга как к дорогим гостям. Они спали на тюфяках в нашей школе, и каждую неделю какая-нибудь семья забивала для них ягненка – большая жертва для бедных деревенских жителей. Я тоже смотрела на них с восхищением. Я слышала, что курдские женщины из Сирии и Турции воюют против террористов с оружием в руках, и эта мысль наполняла меня храбростью.

Некоторые, в том числе и мои братья, считали, что нам должны разрешить самим охранять деревню и дежурить на блокпостах. Брат Ахмеда Джассо, Наиф, попытался убедить курдские власти позволить ему сформировать езидский отряд пешмерга, но к нему не прислушались. Никто не хотел вооружать езидов и позволять им воевать против террористов. Пешмерга убеждали нас, что, пока они находятся тут, нам не о чем беспокоиться – они будут защищать езидов так же самоотверженно, как и столицу Иракского Курдистана. «Мы скорее позволим пасть Эрбилю, чем Синджару», – говорили они. Нас убеждали верить им – и мы верили.

И все же многие семьи в Кочо держали дома оружие – старые автоматы Калашникова и большие ножи, которыми по праздникам забивали животных. Езидские мужчины, в том числе и некоторые мои старшие братья, служили в пограничных патрулях или в полиции – после 2003 года их стали брать на эту работу. Мы знали, что наши мужчины смогут защитить свои семьи. Именно они, а вовсе не пешмерга после нападений 2007 года своими руками соорудили земляной вал вокруг поселка. Круглый год, днем и ночью, они патрулировали этот вал, останавливая проезжающие машины у импровизированных блокпостов и следя за незнакомцами. Со временем мы почувствовали себя в безопасности. Казалось, мы вернулись к нормальной жизни.

Похищение Дишана вновь разбудило панику. Но пешмерга не вмешивались. Возможно, они видели в этом эпизоде лишь мелкие дрязги между соседними деревнями и считали, что Масуд Барзани, президент Иракского Курдистана, не для этого посылал их охранять Курдистан и незащищенные области Ирака. Некоторые солдаты выглядели не старше Саида, самого младшего из моих братьев.

Но война изменила людей, особенно мужчин. Не так давно Саид играл в куклы со мной и с нашей племянницей Катрин, еще не зная, что это игра не для мальчиков. А теперь он был буквально одержим битвой, охватившей Ирак и Сирию. Однажды я застала его за просмотром видео по телефону. Он смотрел, как боевики «Исламского государства» обезглавливают своих пленников, и повернул телефон так, чтобы было видно и мне. Потом в комнату зашел наш старший брат Масуд и пришел в ярость.

– Зачем ты показываешь это Надие?! – кричал он на Саида, сжавшегося от страха. Но я понимала его. Трудно было не думать о мрачных событиях, происходящих так близко от нашего дома.

Когда я вспоминала о попавшем в плен пастухе, в моей голове то и дело возникали те сцены из видео. «Если пешмерга не помогут нам вернуть Дишана, придется что-то сделать мне», – подумала я и выбежала из дома. Я была самой младшей из детей, да еще и девочкой. И все же я привыкла, что к моему мнению прислушиваются, а рассердившись, чувствовала себя большой и сильной.

Он смотрел, как боевики «Исламского государства» обезглавливают своих пленников.

Наш дом располагался недалеко от северной окраины поселка и представлял собой вереницу одноэтажных комнат из глиняных кирпичей, словно бусы на нитке, соединенных проходами без дверей. Все они вели в большой двор с огородом и печью для выпечки хлеба под названием «тандур»; там же, во дворе, часто спали овцы и куры. Я жила со своей матерью, шестью из восьми братьев и двумя сестрами, а также с двумя невестками и их детьми. По соседству с нами жили другие мои братья, единокровные сестры, и большинство моих теток, дядей и двоюродных братьев и сестер. Зимой, во время дождей, крыша протекала, а летом там стояла ужасная жара, словно внутри иракской печи, поэтому мы спали на крыше, забираясь туда по лестнице. Когда какой-нибудь участок крыши проседал, мы укрепляли его металлическими пластинами, взятыми в мастерской Масуда, а если нам требовалось больше места, то сооружали еще одно помещение из глиняных кирпичей. Мы копили деньги на новый дом, более основательный, из цементных блоков, и с каждым днем наша мечта становилась ближе.

Я пробежала через центральный вход в комнату, которую делила с другими девочками. Там стояло зеркало. Повязывая голову светлым шарфом, под который я обычно убирала волосы, когда пропалывала грядки с овощами, я воображала себя боевиком, готовящимся к сражению. Благодаря постоянному физическому труду я была сильнее, чем казалась. И все же я не имела ни малейшего представления, что буду делать, когда увижу, как через Кочо проезжают похитители или люди из их деревни. Что мне им сказать? «Террористы забрали нашего пастуха и увели его в вашу деревню, – потренировалась я перед зеркалом, состроив хмурую гримасу. – Вы могли их остановить. По крайней мере вы можете сказать нам, куда их увезли».

Во дворе я подобрала палку вроде пастушьего посоха и бросилась к центральной двери, возле которой стояли несколько моих братьев с матерью. Они были увлечены разговором и почти не обратили на меня внимания.

Через несколько минут по главной дороге проехал белый пикап из деревни похитителей. Двое мужчин сидели на передних сиденьях и двое – на задних. Я немного знала этих арабов из суннитского племени, которое похитило Дишана. Мы смотрели, как машина в облаках пыли движется по поселку – медленно и уверенно, как будто они совсем не боялись. У них не было никаких причин ехать через Кочо – дороги между городами вроде Синджара и Мосула проходили в стороне от деревни. Поэтому все выглядело так, словно они решили нас подразнить. Я выбежала на середину дороги и встала на пути автомобиля.

– А ну стойте! – крикнула я, размахивая палкой над головой и пытаясь казаться выше и больше. – Говорите, где Дишан!

Чтобы затащить меня в дом, потребовались усилия доброй половины семейства.

– Что это ты задумала? – распекал меня Элиас. – Хотела напасть на них? Разбить стекло?

Он с другими моими братьями и сестрами только что вернулся с поля, и от него пахло луком и потом. Все решили, что мой поступок – просто безрассудная детская выходка. Мать тоже рассердилась на меня за то, что я выбежала на дорогу. Обычно она терпела мой непокорный нрав, и ее даже забавляли мои выходки, но в те дни все были на взводе. В самом деле не стоило привлекать к себе внимание, особенно если ты молодая незамужняя девушка.

– Сядь и подумай, – строго сказала мать. – Тебе должно быть стыдно, Надия. Это не твое дело. Об этом позаботятся мужчины.

Жизнь продолжалась. Обитатели Ирака, особенно езиды и другие меньшинства, быстро привыкают к новым угрозам. Ничего другого не остается, если хочешь сохранить подобие нормальной жизни в стране, которая разваливается на части. Порой, чтобы привыкнуть к новым опасностям, нужно лишь немного обуздать свои мечты. Забыть о том, что хочешь окончить школу, устроиться на не слишком тяжелую работу, удачно выйти замуж. Это совсем не трудно, особенно если убедить себя, что твои мечты с самого начала были несбыточными.

Меньшинства быстро привыкают к новым угрозам. Ничего другого не остается, если хочешь сохранить подобие нормальной жизни в стране, которая разваливается на части.

Иногда привыкание происходит постепенно, и этого даже не замечаешь. Мы переставали общаться с девочками-мусульманками в школе и в страхе прятались по домам, когда в поселке появлялись незнакомцы. Мы смотрели новости о терактах, и нас все больше волновала политика. Кто-то вообще прекращал говорить о политике, чувствуя, что безопаснее хранить молчание. После каждого теракта мужчины добавляли участок к земляному валу вокруг Кочо, пока он полностью не огородил поселок. Но поскольку мы все равно не ощущали себя в безопасности, мужчины вырыли вокруг него ров.

Много поколений подряд мы привыкали к боли и несправедливости и научились не замечать их. Я думаю, именно поэтому мы не реагировали на мелкие оскорбления, например, когда от нас не принимали угощение. Человеку со стороны, должно быть, это бы показалось очень грубым. Езиды привыкли даже к угрозе очередного «фирмана», хотя вспоминать о ней было неприятно и больно.

Дишан оставался в плену, а я присоединилась к своим сестрам и братьям на луковых полях. Созревали овощи, которые мы посадили несколько месяцев назад, и если мы их не соберем, то не соберет никто. Если мы их не продадим, у нас не будет денег. Поэтому мы все, выстроившись в ряд, двигались на корточках среди зеленых ростков, выдергивая по несколько луковиц и складывая их в плетеные пластиковые мешки, где они будут дозревать, пока не придет время везти их на рынок. «Повезем ли мы их в этом году в мусульманские деревни?» – каждый задавал себе этот вопрос и не находил ответа. Когда нам попадалась гнилая луковица, мы морщились, недовольно кряхтели, зажимали носы и двигались дальше.

Работа была скучной, и поэтому мы обсуждали слухи, подшучивали друг над другом, рассказывали истории, которые слышали уже миллион раз. Моя сестра Адки, главная шутница в семье, вспомнила, как я выглядела, когда выбежала на дорогу перед машиной – тощая деревенская девчонка с налезающим на глаза шарфом отчаянно размахивает палкой над головой, – и мы буквально падали от смеха. Чтобы разнообразить работу, мы придумали соревнование – кто соберет больше луковиц, так же как несколько месяцев назад соревновались, кто посадит больше семян. Когда солнце стало клониться к закату, мы вернулись домой, чтобы вместе с матерью поужинать на дворе, а потом улеглись на постеленных на крыше матрасах плечом к плечу и стали разглядывать луну и перешептываться, пока всех нас не сморила усталость.

Тогда мы не догадывались, зачем похитители взяли животных – курицу с цыплятами и барана с овечкой. Выяснилось это позже, почти две недели спустя, после того как Кочо и большую часть Синджара захвалило ИГИЛ. Один боевик, загонявший все население Кочо в здание школы, объяснил это женщинам так:

– Вы говорите, что мы явились неожиданно, словно ниоткуда, но мы подавали вам знаки, – сказал он, размахивая винтовкой. – Мы взяли курицу с цыплятами, чтобы вы поняли, что мы заберем ваших женщин и детей. Баран – это глава вашего племени, и когда мы убили барана, это значило, что мы намерены убить ваших предводителей. А молодая овца – это ваши девушки.

2

Мама любила меня, но не хотела, чтобы я родилась. За несколько месяцев до моего зачатия она экономила, на чем могла – динар здесь, динар там, сдача с похода на рынок или тайком проданный фунт помидоров, – чтобы купить противозачаточные таблетки, о которых даже не смела заикнуться моему отцу. Езиды не вступают в брак с представителями других религий, переходить в нашу веру другим тоже не разрешается, потому большие семьи – единственная гарантия того, что мы не вымрем. К тому же чем больше детей, тем больше рук для работы на ферме. Моей матери удавалось покупать таблетки три месяца, пока у нее не закончились деньги, и почти сразу же после этого она забеременела мною – своим двенадцатым и последним ребенком.

Мама любила меня, но не хотела, чтобы я родилась.

Она была второй женой моего отца. Первая его жена умерла молодой и оставила ему четырех детей. Моя мама была настоящей красавицей. Она родилась и выросла в Кочо, в бедной и глубоко религиозной семье, и ее отец с радостью отдал ее в жены моему отцу. Тот уже владел кое-какой землей и животными и в сравнении с остальными жителями Кочо считался зажиточным.

Еще до того как моей матери исполнилось двадцать лет и она научилась готовить, ей пришлось стать женой и приемной матерью четырех детей. Сама она тоже быстро забеременела. Она никогда не училась в школе и не умела читать и писать. Как и многие езиды, чей родной язык – курдский, она почти не знала арабского и едва могла объясниться с арабами, которые приходили в наш поселок на свадьбы или за покупками. Даже наши религиозные рассказы оставались для нее загадкой. Но она усердно работала и выполняла много обязанностей, которые обычно возлагаются на жену фермера. Беременность не считалась причиной, чтобы отлынивать от них, разве что она оставалась дома, когда тяжело вынашивала моих братьев-близнецов, Сауда и Масуда. От беременной езидской женщины ждут, что она будет собирать ветки для растопки, сажать и пропалывать растения и водить трактор до самых родов, а после начнет брать младенца с собой на работу.

У моего отца в Кочо была репутация очень патриархального и благочестивого езида. Он заплетал длинные волосы в косички и покрывал голову белой тканью. Когда Кочо посещали «каввали» – странствующие проповедники, играющие на флейте и барабанах и распевающие религиозные гимны, – он торжественно приветствовал их вместе с несколькими другими мужчинами. Его громкий голос часто было слышно в «джевате» – доме собраний, где собирались мужчины поселка, чтобы задать нашему мухтару вопросы о религии или о текущих делах.

Несправедливость ранила моего отца сильнее физической боли, а гордость придавала ему сил. Его приятели обожали слушать истории о его героизме, например, как он спас Ахмеда Джассо от соседнего племени, решившего убить нашего мухтара. Или как однажды из конюшен предводителя арабов-суннитов сбежали арабские скакуны, и мой отец, размахивая пистолетом, спас Халафа, бедного фермера из Кочо, которого обнаружили в поле верхом на одном из скакунов.

– Твой отец всегда старался поступать правильно, – сказал один из его друзей после его смерти. – Однажды он пустил переночевать одного курдского повстанца, за которым гнались иракские военные, хотя этот повстанец привел к его дому полицию.

Тогда полицейские хотели арестовать обоих, но отцу каким-то образом удалось оправдаться. «Я помог ему не из-за политики, – сказал он. – Я помог ему, потому что он человек и я человек». И полицейские их отпустили.

– Потом этот повстанец стал другом Масуда Барзани, – вспоминал друг, не перестававший удивляться этому факту спустя столько лет.

Мой отец не любил ввязываться в драки, но когда надо, он их не сторонился. В одном столкновении он потерял глаз, и оставшийся в глазнице небольшой шар молочного цвета, похожий на мраморные шарики, которыми я играла в детстве, делал его вид весьма угрожающим. Я часто думала, что если бы мой отец был в живых, когда в Кочо пришли террористы из ИГИЛ, то он бы точно возглавил восстание против них.

От беременной езидской женщины ждут, что она будет собирать ветки для растопки, сажать и пропалывать растения и водить трактор до самых родов, а после начнет брать младенца с собой на работу.

К 1993 году, когда я родилась, отношения между моими родителями разладились, и мать страдала из-за этого. За несколько лет до этого в ирано-иракской войне погиб старший сын отца, и после этого, как говорила мать, все пошло не так. Мой отец привел в дом другую женщину, Сару, женился на ней, и она стала жить со своими детьми в той части дома, которую моя мать долго считала своей. Многоженство в езидизме не запрещено, но не каждому в Кочо сошло бы это с рук. Впрочем, моему отцу никто не задавал лишних вопросов. К тому времени, когда он женился на Саре, у него уже было много земли и скота, и когда выживать в Ираке из-за санкций и войны стало труднее, ему потребовалась большая семья – больше, чем могла ему обеспечить моя мать.

Мне до сих пор трудно осуждать своего отца за то, что он женился на Саре. Любой человек, чье выживание зависит от количества выращенных за год помидоров или от поиска лучших пастбищ для овец, поймет, зачем нужна еще одна жена и больше детей. Тут дело не в личных отношениях. Хотя позже, когда он официально покинул мою мать и отправил нас жить в небольшую постройку за домом почти без денег и земли, я поняла, что его решение было не только прагматичным. Он любил Сару сильнее моей матери. Я просто смирилась с этим, как и с тем, что сердце моей матери было разбито, когда он привел домой новую жену. После того как отец нас бросил, она часто повторяла мне и двум моим сестрам, Дималь и Адки: «Огради вас Бог от того, что пережила я». Я хотела походить на нее во всем, кроме того, чтобы оказаться брошенной.

Мои братья были не такими терпимыми. «Бог заставит тебя заплатить за это!» – как-то воскликнул Масуд в ярости. Но даже они признавали, что жизнь стала легче, когда мама и Сара перестали бороться за внимание отца. За несколько лет мы научились существовать рядом. Каждый день по пути в начальную школу я проходила мимо их дома – дома, в котором родилась; их собака не лаяла на меня. Мы вместе проводили выходные, и отец иногда отвозил нас в город Синджар или к горе Синджар.

В 2003 году у него случился сердечный приступ, и он сразу как-то постарел и уже не вставал с кресла в больнице. Через несколько дней он умер – казалось, не столько от больного сердца, сколько от стыда за свою немощность. Масуд пожалел, что накричал на него.

Моя мама была глубоко религиозной женщиной, верившей в знамения и в сны, с помощью которых езиды толкуют настоящие события или стараются узнать будущее. Когда на небе появлялся новый полумесяц, она выходила во двор и зажигала свечи. «В такое время дети чаще болеют и попадают в беду, – объясняла она. – Я молюсь, чтобы ничего такого не случилось с вами».

У меня часто болел живот, и тогда мама отводила меня к езидским целителям, которые давали мне травы и отвары; мама заставляла меня их пить, хотя я ненавидела их вкус. Когда кто-то умирал, она посещала «кочека» – езидского мистика, который следил, чтобы умерший перешел в загробную жизнь. Перед тем как покинуть Лалеш – долину на севере Ирака, где расположены наши главные храмы, многие паломники-езиды заворачивают немного земли в маленькие треугольные платки и хранят их в карманах или в бумажниках в качестве талисмана. Мама всегда держала при себе такой платочек со священной землей, особенно после того, как мои братья стали уходить из дома и работать на военных. «Им нужна защита, Надия, – говорила она. – Они занимаются очень опасным делом».


Она отличалась практичностью и трудолюбием и старалась, как могла, сделать нашу жизнь лучше. Езидские поселения самые бедные в Ираке, а наша семья считалась бедной даже по езидским меркам, особенно после того, как родители разошлись. Несколько лет мои братья рыли колодцы вручную, спускаясь во влажную землю все ниже и ниже и стараясь не переломать себе кости. Вместе с мамой и сестрами они обрабатывали земли других людей, получая в качестве оплаты немного помидоров и лука. Первые десять лет моей жизни у нас редко бывало мясо на обед; мы в основном питались вареными овощами, а братья покупали новые штаны, только когда через старые начинали просвечивать ноги.

Постепенно благодаря стараниям матери и экономическому росту в Ираке после 2003 года наше положение, как и многих езидов, улучшилось. Курдское правительство разрешило брать на службу езидов, и братья устроились в пограничную охрану и в полицию. Это действительно была опасная работа – брат Джало с отрядом полиции охранял аэропорт Талль-Афара, и этот отряд потерял много людей в первый год службы, но платили там хорошо. В конце концов мы переехали с земли отца в свой собственный дом.

Люди, которые знали мою мать только как религиозную и трудолюбивую женщину, удивлялись, обнаружив, что она умеет быть веселой и превращать все в шутку, даже тяжелые переживания. Она понимала, что почти наверняка не выйдет больше замуж, но даже это ее не огорчало.

Однажды, через несколько лет после ее расставания с отцом, в Кочо приехал один мужчина. Он надеялся привлечь внимание матери, но она, услышав, как он входит в дом, схватила палку и побежала за ним, крича, что ни за что не выйдет за него. Вернувшись, она хохотала без остановки. «Вы бы видели, как он перепугался! – повторяла она, изображая его гримасу, пока мы все не покатились со смеху. – Если и выходить замуж, то уж точно не за мужчину, который убегает от старухи с палкой!»

Она смеялась над всем – над тем, как ее бросил отец, над моей одержимостью прическами и косметикой, над своими неудачами. Вскоре после моего рождения она стала ходить на курсы грамотности для взрослых, а потом ее учительницей стала я. Она усваивала все быстро – наверное, отчасти потому, что умела смеяться над своими ошибками.

Рассказывая о своих попытках предохраниться от беременности до моего рождения, она как будто вспоминала книгу, которую читала когда-то давно и любила в ней только некоторые страницы. Ее нежелание забеременеть казалось ей забавным, потому что теперь она не могла представить своей жизни без меня. Улыбаясь, она говорила, что полюбила меня сразу же, как я родилась. И еще она очень любила, когда я каждое утро грелась возле глиняной печи, в которой она пекла хлеб, и разговаривала с ней. Мы смеялись над тем, как во мне просыпалась ревность, когда она ласкала моих сестер или племянниц. Я поклялась никогда не покидать ее, и мы всегда спали в одной кровати, пока в Кочо не пришло ИГИЛ и не разлучило нас. Она была мне одновременно и матерью, и отцом, и мы полюбили ее еще больше, когда стали старше и поняли, как много она страдала.


Я привыкла к нашему дому и даже не представляла, как смогу жить где-то еще. Посторонним Кочо мог показаться слишком бедным поселком, чтобы жить в нем счастливо. В такой глуши и среди таких пустошей он был просто обречен на бедность. Наверное, у американских солдат, которых дети облепляли и выпрашивали у них ручки и конфеты всякий раз, когда они появлялись в Кочо, сложилось именно такое впечатление. Я тоже была среди этих детей и тоже выпрашивала подарки.

Иногда в Кочо заезжали курдские политики – правда, только в последние годы, и то в основном перед выборами. Одна из партий, Демократическая партия Курдистана Масуда Барзани, после 2003 года открыла свой двухкомнатный офис в Кочо, но он в основном служил клубом для мужчин, вступивших в эту партию. Многие с глазу на глаз жаловались, что их заставляют поддерживать партию и утверждать, что езиды – это курды, а Синджар – часть Курдистана. Иракские политики вовсе игнорировали нас, а Саддам в свое время пытался заставить нас объявить себя арабами, как будто под страхом угроз мы забудем о своем происхождении и не будем протестовать.

Я поклялась никогда не покидать ее, пока в Кочо не пришло ИГИЛ и не разлучило нас.

В каком-то смысле жизнь в Кочо уже была протестом. В середине 1970-х Саддам начал насильственно переселять национальные меньшинства, в том числе курдов и езидов, из их деревень вокруг горы Синджар в шлакобетонные дома в строго спланированные поселения, где их было легче контролировать. Такая политика называлась «арабизацией» севера. Но Кочо находился достаточно далеко от горы, и нас пощадили.

Езидские традиции, которые считались устаревшими в новых поселках, в нашей деревне сохранялись и даже процветали. Женщины носили платья из тонкой белой ткани и головные уборы своих бабушек; на шумных свадьбах со сложными обрядами танцевали старинные танцы и звучала классическая музыка езидов; мы даже постились для искупления своих грехов, тогда как многие езиды уже забросили этот обычай. Мы ощущали себя сплоченным сообществом, и даже споры из-за земли или брака казались незначительными. По крайней мере они не мешали нам любить друг друга. Жители могли запросто заходить друг к другу допоздна и гулять по улицам без страха. Я слышала, как приезжие из других мест говорили, что ночью Кочо светится в темноте. Адки клялась, что однажды кто-то назвал его «Парижем Синджара».

Кочо был молодой деревней, полной детей. Очень немногие из жители лично помнили «фирманы». Большинство считало, что все это в далеком прошлом, что мы живем в современном цивилизованном мире, где никто не будет истреблять целый народ из-за его религии. Я тоже так думала.

Мы росли, слушая истории о резне, и они казались нам страшными сказками, которые просто должны сильнее сплотить нас. Подруга моей матери, например, рассказывала о притеснениях со стороны оттоманов в Турции, где когда-то жило много езидов, и о том, как ее мать и сестру держали в пещере и морили голодом. Чтобы выжить, им приходилось есть вареную кожу. Я слышала этот рассказ много раз, и от него всякий раз сосало под ложечкой. Мне казалось, я никогда не стала бы есть кожу, даже если бы умирала с голоду. Но это была всего лишь страшная история.

С другой стороны, жизнь в Кочо нельзя было назвать легкой. Все дети, как бы их ни любили, были обузой для родителей, которым приходилось работать день и ночь, чтобы прокормить семьи. Когда мы заболевали и болезнь нельзя было вылечить травами, приходилось ехать в Синджар или в Мосул, к врачу. Одежду нам с братьями и сестрами шила мама, а когда мы стали немного богаче, то раз в год покупали ее на городском рынке. Во время санкций, наложенных ООН на Ирак с целью вынудить Саддама отречься от власти, мы плакали, потому что нельзя было достать сахар. Когда в поселке появились школы, сперва начальная, а потом и средняя, родителям приходилось выбирать – отправлять детей учиться или оставлять их дома, чтобы они помогали в работе. Очень долго простому езиду было трудно получить образование, и не только из-за иракского правительства, но и из-за религиозных лидеров, которые считали, что светское образование подталкивает к бракам на стороне и, следовательно, к потере самобытности. Родители тоже многим жертвовали, лишая себя дополнительной пары рук. Да и какую работу найдут их дети, получив образование? Такой работы в Кочо не было, а жизнь за пределами деревни, далеко от езидов, манила только самых отчаянных или очень самонадеянных.

Родительская любовь становилась источником страданий. Жизнь в сельской местности опасна, случается всякое. Мама вспоминала, как в молодости погибла ее старшая сестра – она упала на пшеничном поле с трактора, и он ее переехал. Лечиться часто бывало слишком дорого. Мой брат Джало и его жена Асма теряли одного ребенка за другим из-за болезни, унаследованной Асмой. Они были слишком бедны, чтобы купить лекарства или отвезти ребенка к врачу. Из их восьми детей умерли четверо.

Моя сестра Дималь лишилась своих детей из-за развода. В езидском обществе, как и во всем Ираке, у женщин очень мало прав при разводе, чем бы он ни был вызван. Другие дети погибали в войнах. Я родилась всего через два года после войны в Персидском заливе и через пять лет после окончания ирано-иракской войны, бессмысленного восьмилетнего конфликта, основной целью которого, казалось, было желание Саддама заставить свой народ страдать как можно сильнее. Эти дети, которых нам никогда не было суждено увидеть, обитали в наших воспоминаниях, словно призраки в домах. Отец отрезал свои косички, когда погиб его старший сын. Хотя в честь погибшего назвали одного из моих братьев, отец никогда не называл его по имени, а только по прозвищу Хезни, что означает «печаль».

Мы вели счет времени по урожаям и езидским праздникам. Погода не жаловала нас круглый год. Зимой по улицам Кочо разливалась похожая на цемент грязь, засасывающая обувь, а летом стояла такая жара, что приходилось работать на ферме ночью, чтобы не упасть в обморок на солнцепеке. Иногда случался неурожай, и тогда воцарялось всеобщее уныние, по крайней мере до следующей посевной.

Порой, как бы мы ни старались, нам никак не удавалось раздобыть достаточно денег. Мы таскали на спинах мешки на рынок, где покупатели подходили, вертели овощи в руках и отходили, ничего не купив; так на своем горестном опыте мы узнавали, что пользуется спросом, а что нет. Выгоднее всего было продавать пшеницу и ячмень. Лук тоже расходился, но не так хорошо. Несколько лет мы скармливали перезрелые помидоры скотине, только чтобы избавиться от них.

Родительская любовь становилась источником страданий.

И все же, несмотря на все трудности и лишения, я никогда не хотела жить нигде, кроме Кочо. Пусть зимой улицы и заливала грязь, но зато не нужно было идти далеко, чтобы повидаться с любимыми людьми. Пусть жара летом и удушала, но зато мы все вместе спали на крыше, где можно было разговаривать и шутить с соседями, спавшими на своих крышах. Пусть работать на ферме было тяжело, но мы зарабатывали достаточно для простой и счастливой жизни. В детстве я так сильно любила свою деревню, что мастерила миниатюрный Кочо из старых коробок и всякого мусора. Вместе с Катрин мы заселяли эти дома самодельными куклами и женили их между собой. Конечно же, перед каждой свадьбой куклы-девушки посещали роскошную парикмахерскую, сделанную из пластикового ящика из-под помидоров.

Но самое главное – я никогда по своей воле не покинула бы Кочо, потому что там жила моя семья, которая сама представляла собой маленькую деревню. У меня было восемь братьев. Старший, Элиас, был мне как отец. Хайри первым устроился служить в пограничную охрану, чтобы помочь прокормить нас. Писе отличался упрямством, но ни за что бы не позволил, чтобы с нами случилось что-то плохое. Масуд стал лучшим механиком (и одним из лучших футболистов) в Кочо, а его брат-близнец Сауд держал небольшую лавку. Джало открывал свое сердце всем, даже незнакомцам. Проказник Саид и минуты не сидел на месте, а мечтатель Хезни витал в облаках, но мы все боролись за его внимание. Еще у меня были две сестры – тихая, похожая на мать Дималь и Адки, которая могла поспорить с братьями, чтобы ей позволили сесть за руль пикапа. А рядом жили мои единокровные братья Халед, Валид, Хаджи и Наваф и единокровные сестры Халам и Хаям.

Кочо был местом, где моя мама, как всякая хорошая мать в любом уголке Земли, посвятила свою жизнь детям, заботилась о них, кормила и внушала им надежды на лучшее. В последний раз я видела ее в другом месте, но до сих пор, вспоминая, представляю ее именно в Кочо. Даже в самый тяжелый период санкций она старалась дать нам все необходимое. Когда у нас не было денег на сладости, она тратила последние монеты, чтобы мы купили жевательную резинку в местном магазине. Когда в Кочо приезжал торговец одеждой, она упрашивала его продать платья в кредит. «По крайней мере в следующий раз наш дом будет первым, куда он зайдет в Кочо», – шутила она, если кто-нибудь из братьев сердился, что она залезла в долги.

Она сама выросла в бедности и не хотела, чтобы мы выглядели нуждающимися, но деревенские жители все равно помогали нам и давали немного муки или кускуса, если могли. Однажды, когда я была совсем маленькая, мама шла домой с мельницы, и в мешке у нее было совсем мало пшеницы. Ее остановил ее дядя Сулайман и спросил: «Я знаю, тебе нужна помощь, но почему ты ко мне не заходишь?»

Мне никогда и нигде не хотелось оставаться одной.

Сначала мама покачала головой: «У нас все в порядке, дядя. У нас есть все, что нужно». Но Сулайман настаивал: «У меня есть лишняя пшеница, можешь забрать немного». Так у нашего дома появились четыре канистры пшеницы, из которой мы пекли хлеб два месяца. Моя мать стыдилась, что ей понадобилась помощь, и ее глаза наполнялись слезами, когда она рассказывала об этом случае. Она поклялась сделать все возможное, чтобы мы жили лучше. День за днем она выполняла свое обещание. При взгляде на нее в душе всегда пробуждалась уверенность, несмотря ни на каких террористов. «Бог защитит езидов», – повторяла она нам каждый день.

О моей матери мне напоминает многое. Белый цвет. Хорошая, порой даже острая шутка. Павлин – священный символ езидов и короткие молитвы, которые я мысленно произношу, увидев изображение этой птицы. Каждое утро она просыпалась рано, чтобы испечь хлеб, садилась на низкую табуретку перед тандуром на дворе, делала лепешки и прикрепляла их к стенкам печи, где они раздувались и лопались, готовые к погружению в чашки с расплавленным овечьим маслом.

Каждое утро двадцать один год подряд я просыпалась от звуков «шлеп, шлеп, шлеп» теста об стенки печи и от травянистого запаха масла. Они говорили мне, что мама рядом. Еще в полудреме я подходила к тандуру, и если дело было зимой, то грела руки о печь и разговаривала с ней обо всем – о школе, о свадьбах, о ссорах с братьями и сестрами. Долгие годы я была уверена, что на жестяной крыше нашего душа во дворе откладывали свои яйца змеи. «Я слышала их!» – настаивала я, изображая шипенье. Но мама снисходительно улыбалась мне, самой младшей дочери. «Надия боится мыться одна!» – смеялись надо мной братья и сестры. И даже после того, как мне на голову упала маленькая змейка, из-за чего нам наконец-то пришлось переделать душ, я поняла, что они были правы. Мне никогда и нигде не хотелось оставаться одной.

Отламывая обгорелые края свежих лепешек, я делилась с мамой своими планами на жизнь, которые с каждым разом все усложнялись. Мне уже было недостаточно открыть в нашем доме парикмахерский салон. Нам теперь хватало денег на пудру и тени, популярные в городах за пределами Кочо. Поэтому я собиралась заниматься косметикой, после того как вернусь из средней школы, в которой буду преподавать историю. Мама лишь согласно кивала. «Лишь бы ты не покинула меня, Надия», – говорила она, заворачивая лепешки в ткань. «Конечно, я тебя никогда не покину», – всегда отвечала я.

3

Езиды верят, что перед сотворением человека Бог создал семь высших существ. Их называют ангелами, и они – проявления его сущности. Сотворив Вселенную из осколков разбитой, похожей на жемчужину сферы, Бог послал своего главного ангела, Тауси Малака, на землю, где он принял образ павлина и раскрасил мир яркими цветами своих перьев.

Согласно легенде, Тауси Малак увидел первого человека, Адама, которого Бог создал бессмертным, и усомнился в решении Бога. Если Адаму суждено размножаться, то он, по мнению Тауси Малака, не может быть бессмертным и совершенным. Ему также придется есть пшеницу, а это запрещено. Тогда Бог сказал, что окончательное решение должен принять Тауси Малак. В итоге Адам ест пшеницу, его изгоняют из рая, и в мире рождается второе поколение езидов.

Доказав свою полезность Богу, Ангел-павлин становится посредником между землей с населяющими ее людьми и небесами. В своих молитвах мы часто обращаемся к Тауси Малаку, а наш Новый год выпадает на день, когда он был создан. Цветные изображения павлина украшают многие езидские дома, напоминая нам о том, что мы существуем благодаря его высшей мудрости. Езиды любят Тауси Малака за его бесконечную преданность Богу и за то, что он связывает нас с Богом. Но иракские мусульмане презирают Ангела-павлина и порицают нас за то, что мы молимся ему.

Это больно признавать, и езиды даже не должны произносить таких слов, но многие в Ираке считают, что история об Ангеле-павлине – это история о дьяволе, и называют нас дьяволопоклонниками. Они говорят, что Тауси Малак, главный ангел Бога, – это Иблис, образ дьявола в Коране; наш ангел бросил вызов Адаму и тем самым – Богу. Некоторые цитируют отрывки – обычно из сочинений ученых начала двадцатого века, незнакомых с езидской устной традицией, – в которых говорится, что Тауси Малак был брошен в ад за то, что отказался поклониться Адаму, но это не так.

Это неверное толкование наших легенд имело самые печальные последствия. Историю, в которой излагаются основы нашей веры и говорится обо всем хорошем в езидизме, другие используют, чтобы оправдать геноцид против нас.

Это худшая ложь о езидах, но далеко не единственная. Люди говорят, что езидизм «ненастоящая религия», потому что у нас нет официальной книги вроде Библии или Корана. Из-за того что некоторые из нас не моются по средам – в тот день, когда Тауси Малак впервые сошел на землю, в наш день отдыха и молитв – нас называют грязными. Из-за того что мы молимся, повернувшись к солнцу, нас считают язычниками. Мусульмане не одобряют нашу веру в реинкарнацию, которая помогает справиться с утратой и делает нашу общину более сплоченной, потому что ни в одной авраамической религии нет такого понятия. Некоторые езиды избегают определенных продуктов вроде салата-латука, и их высмеивают за эти странные обычаи. Другие не носят одежду синего цвета, потому что это цвет Тауси Малака, слишком священный для человека, и даже за это их подвергают насмешкам.

Пока я росла в Кочо, я не так уж много знала о нашей вере. Лишь небольшая доля езидов принадлежит к религиозным кастам шейхов и «пиров», которые учат других религии. Когда у моей семьи появились деньги, чтобы отправить меня на посвящение в Лалеш, я была уже подростком. У меня не было возможности регулярно посещать наше священное место, чтобы узнавать что-то от живущих там шейхов. Столетия гонений разбросали нас и сократили нашу численность, отчего нам стало еще труднее передавать друг другу наши устные истории, как это положено. И все же мы рады, что религиозные лидеры охраняют езидизм – в ненадежных руках нашу веру можно было бы использовать против нас самих.

Кое-что о езидизме детям рассказывают еще в раннем возрасте. Я знала о езидских праздниках, хотя, конечно, больше о конкретных обычаях, чем об их богословском значении. Я знала, что на езидский Новый год мы красим яйца, посещаем могилы умерших родственников и зажигаем свечи в наших храмах. Я знала, что октябрь – это месяц, когда лучше всего посещать Лалеш – священную долину в районе шейхов, где паломников приветствуют Баба Шейх, наш главный религиозный лидер, и Баба Чавиш, хранитель тамошних святилищ. В декабре мы три дня постимся во искупление своих грехов. Брак с представителем другой религии запрещен, как и переход из одной веры в другую. Нам рассказывали о прежних семидесяти трех «фирманах» против езидов, и мы слушали рассказы о преследованиях и гонениях, как если бы это были священные истории. Я знала, что религия продолжает жить в сердцах мужчин и женщин, которые родились, чтобы хранить ее, и я была одной из них.

Мама учила нас молиться – повернувшись лицом к солнцу утром, к Лалешу днем и к луне ночью. Существуют и другие правила, но большинство из них не слишком жесткие. Молитва считается личной потребностью, а не обязанностью или ритуалом. Можно молча молиться про себя, а можно – вместе с другими, если только это езиды. Молитвы сопровождаются жестами вроде целования красно-белых браслетов, которые многие езидские женщины и мужчины носят на запястье; мужчины также целуют воротник своей традиционной белой нижней рубахи.

Большинство езидов, среди которых я росла, молились трижды в день, в любом месте. Гораздо чаще, чем в храмах, я молилась в поле, на крыше нашего дома, и даже на кухне, помогая матери готовить. Произнеся несколько стандартных фраз, восхваляющих Бога и Тауси Малака, можно говорить все, что угодно. «Расскажи Тауси Малаку о том, что тебя тревожит, – говорила нам мать, показывая нужные жесты. – Если ты беспокоишься о том, кого любишь или чего-то боишься, скажи ему. В этом Тауси Малак тебе поможет». Я молилась о своем будущем – чтобы я смогла окончить школу и открыть свой салон, – а также о будущем своих братьев, сестер и матери. Теперь я молюсь о выживании моей религии и моего народа.

Езиды так жили долгое время, гордясь своей религией и не смущаясь тем, что им приходилось сторониться других народов. Мы не стремились захватить как можно больше территорий и не жаждали власти. Наша религия не требует завоевывать других и распространять свою веру, ведь никто из посторонних все равно не может обратиться в езидизм.

Тем не менее уже во времена моего детства наш образ жизни менялся. Деревенские жители покупали телевизоры, чтобы смотреть сначала государственные каналы, а после турецкие мыльные оперы и курдские новости по спутнику. Появлялись первые стиральные машины, которые казались нам почти волшебными, хотя моя мать продолжала по старинке вручную стирать свои традиционные белые накидки и платья. Многие езиды эмигрировали в США, Германию или Канаду, где образовались большие западные общины. И конечно же, мое поколение получило то, о чем и не мечтали наши родители. Мы ходили в школу.

Первая школа в Кочо была построена в 1970-х годах при Саддаме. В ней учились только до пятого класса и только на арабском, а не на курдском языке. В программе всячески превозносилось руководство Ирака и восхвалялась религия иракцев. Езидов в иракских учебниках истории как бы вовсе не существовало, а курды изображались угрозой государству. История Ирака представлялась как череда сражений, в которых иракские солдаты-арабы защищали свою страну, помогая своим руководителям свергнуть власть британских колонистов и короля.

Я молюсь о выживании моей религии и моего народа.

Но на меня это оказывало противоположное влияние. Позже я поняла, что такие книги отчасти сыграли роль в том, что наши соседи поддерживали ИГИЛ или не мешали террористам нападать на езидов. Никому из окончивших иракскую школу не приходило в голову, что мы заслуживаем права защищать нашу религию или что в бесконечной войне есть что-то плохое или хотя бы странное. В школе нас учили насилию с первого дня.

Когда я была маленькой, моя страна удивляла меня. Казалось, это целая планета, которая состоит из разных земель, разделенных между собой десятилетиями санкций, войн, неудачной политики и оккупации. Далекий север населяют курды, издавна мечтающие о независимости. На юге проживают в основном мусульмане-шииты, религиозное, а ныне и политическое большинство страны. В центре находятся арабы-сунниты, которые при Саддаме занимали ключевые посты в государстве, а сейчас против него сражаются.

Это довольно простая карта, поделенная на три большие полосы, проходящие более или менее горизонтально через всю страну. Но езиды на ней не обозначены, они попадают в категорию «другое». Реальность же сложнее и непонятнее даже для многих обитателей Ирака.

Когда я росла, деревенские жители Кочо нечасто говорили о политике. Нас больше заботило, будет ли в этом году хороший урожай, кто на ком женится, дадут ли овцы достаточно молока – то, что заботит любого сельского жителя. Центральное правительство, помимо попыток завербовать езидов для участия в войнах и для вступления в партию Баас, казалось, тоже мало интересовалось нами. Но мы часто задумывались о том, что значит быть меньшинством в Ираке, среди прочих «других», которые, если их обозначить на карте, превратят три горизонтальные полосы в пестрые ленты.

К юго-востоку от Кочо ряд точек вдоль южной границы Иракского Курдистана отмечает места, где обитают иракские туркмены – шииты и сунниты. Христиане – среди них ассирийцы, халдеи и армяне – занимают земли к востоку от города Мосул, в провинции Ниневия, где также расположена гора Синджар.

Более мелкие христианские общины разбросаны по всей стране. Она вся испещрена пятнышками, местами проживания таких мелких племен, как какаи, шабаки, рома (цыгане) и мандеи, не говоря уж об африканцах и «болотных арабах». Я слышала, что где-то возле Багдада до сих пор существует крошечная община иракских евреев.

Религия тесно переплетается с национальностью. Большинство курдов, например, мусульмане-сунниты, но принадлежность к курдскому народу для них важнее. Многие езиды считают езидизм одновременно религиозной и национальной принадлежностью. Большинство иракских арабов – мусульмане, либо шииты, либо сунниты, и это противостояние служило причиной войн на протяжении многих лет. Но об этом очень мало писали в иракских учебниках по истории.

В школе нас учили насилию с первого дня.

Чтобы добраться до школы, мне приходилось идти по пыльной дороге вдоль окраины, мимо дома Башара, дочь которого убила Аль-Каида; мимо дома, в котором я родилась и где по-прежнему проживали мой отец с Сарой; и, наконец, мимо дома моей подруги Валаа. Это была красивая девочка с круглым бледным лицом, и ее спокойствие уравновешивало мой непокорный нрав. Каждое утро она выбегала мне навстречу, и без нее идти в школу было не так приятно.

Многие семьи держали во дворах овчарок, и обычно эти здоровенные животные лаяли и рычали на всех прохожих. Если ворота были открыты, то собаки выскакивали и бежали за нами, обнажая свои грозные зубы – не милые домашние питомцы, а опасные животные. Мы с Валаа обычно удирали от них и приходили в школу запыхавшимися и вспотевшими. Не лаяла на нас только собака моего отца – она меня знала.

Наша школа представляла собой ничем не примечательное здание из бетона песочного цвета, украшенное выцветшими плакатами и окруженное низкой стеной с садиком, где росли чахлые деревца. Тем не менее возможность учиться и встречаться с подругами казалась мне настоящим чудом. В школьном саду мы с Валаа, Катрин и несколькими другими девочками играли в «бин ахе», что по-курдски значит «в грязи», буквально «зарыть в грязь». Мы прятали в земле что-нибудь – красивый камешек, монетку, даже крышку от бутылки, – а потом бегали по саду, как сумасшедшие, и рыли землю, пока на нас не начинали кричать учителя, ругая нас за грязные ногти, за что нам доставалось еще и от матерей. Все найденное можно было забирать себе, и это почти всегда сопровождалось слезами. Это старая игра; в нее еще играла моя мама.

Несмотря на все недостатки и несправедливости, моим любимым предметом была история, и я с удовольствием ее изучала. Хуже всего мне давался английский язык. Но я старалась быть хорошей ученицей, потому что, пока я училась, мои братья и сестры работали в полях. Мама была слишком бедной, чтобы купить мне настоящий ранец, как у других учениц, но я не жаловалась. Я и не просила ее ничего мне покупать.

Когда мы не смогли оплачивать мне дорогу до средней школы в другой деревне, я вернулась на поле и ждала, пока закончат строить среднюю школу у нас, о чем я постоянно молилась. Жаловаться все равно смысла не было, деньги не появляются из ниоткуда, и я была в Кочо далеко не единственным ребенком, чьи родители не могли отдать его в другую школу.

После вторжения Саддама в Кувейт в 1991 году ООН наложила на Ирак санкции в надежде, что это ограничит власть президента. В детстве я даже не знала о санкциях. В нашей семье единственными, кто говорил о Саддаме, были мои братья Масуд и Хезни, и то в основном чтобы цыкнуть на тех, кто жаловался на пропаганду на государственном телевидении. Саддам старался заручиться поддержкой езидов в борьбе с курдами и в своих войнах, но при этом требовал, чтобы мы вступили в его партию Баас и назвали себя арабами, а не езидами.

Иногда по телевизору показывали самого Саддама, курящего за столом рядом с усатым охранником. Он разглагольствовал о сражениях и о своей гениальности. «О чем это он говорит?» – спрашивали мы друг друга и пожимали плечами. В конституции о езидах не было ни слова, любой намек на сопротивление быстро подавлялся. Иногда я даже смеялась, глядя на диктатора в его забавной шляпе, но мои братья хмурились. «Они наблюдают за нами, – говорил Масуд. – Будь осторожней и думай, прежде чем что-то сказать». Говорили, что у могущественной разведки Саддама глаза и уши повсюду.

Единственное, что я точно знала в то время, – это что от санкций хуже всего приходилось простым иракцам, а не политической элите, и уж точно не самому Саддаму. Это было заметно по больницам и рынкам. Лекарства становились все дороже, а муку иногда даже смешивали с гипсом, из которого делают цемент. Для меня заметнее всего было ухудшение обстановки в школах. Когда-то иракская система образования привлекала учеников и студентов со всего Ближнего Востока, но за время санкций она разрушилась. Зарплаты учителей резко сократились, и их стало трудно найти, хотя безработных мужчин в Ираке было почти 50 процентов. Те немногие из учителей, что начинали обучать меня в Кочо – арабы-мусульмане, жившие в школе и помогавшие учителям-езидам, – в моем представлении были настоящими героями, и я старалась учиться усерднее, чтобы заслужить их одобрение.

Мы надеялись, что, повзрослев, сами станем учителями и перепишем историю так, чтобы в ней нашлось место езидам.

При Саддаме школа служила одной очевидной цели: давая нам возможность получить государственное образование, режим надеялся лишить нас езидской идентичности. Поэтому ни в одном учебнике и ни на одном уроке не упоминались ни мы, ни наши семьи, ни наша религия и никакие «фирманы» против нас. Для большинства езидов родным языком был курдский, но все уроки шли на арабском. Курдский язык считался языком повстанцев, а если на нем говорили езиды, то это считалось еще более серьезной угрозой для государства.

И все же я с удовольствием ходила в школу каждый день, когда могла, и быстро выучила арабский. Мне не казалось, что я, изучая арабский и неполную историю Ирака, уступаю Саддаму или предаю езидов; наоборот, я становилась сильнее и умнее. Я по-прежнему могла говорить дома по-курдски и молиться по-курдски. Записки своим лучшим подругам, Валаа и Катрин, я тоже писала по-курдски; и я никогда не считала себя принадлежащей к какой-то другой народности, кроме езидов. Не важно, чему нас учили, главное – ходить в школу.

Когда все дети в Кочо стали получать образование, наши связи со страной и внешним миром постепенно менялись, и наше общество становилось более открытым. Молодые езиды любили свою религию, но при этом хотели стать частью большого мира. Мы надеялись, что, повзрослев, сами станем учителями и перепишем историю так, чтобы в ней нашлось место езидам. Возможно, мы даже войдем в парламент и будем бороться за права своего народа. Тогда мне казалось, что план Саддама покорить нас когда-нибудь сработает против него самого.

4

В 2003 году, через несколько месяцев после смерти моего отца, в Багдад вторглись американцы. У нас не было спутникового телевидения, чтобы следить за сражениями, как и сотовых телефонов. Так что мы не сразу узнали, как быстро был свергнут Саддам. Войска коалиции мчались мимо Кочо на пути в столицу, пробуждая нас от сна; по-моему, тогда я впервые увидела самолет. Мы не имели представления о том, сколько продлится война и какое влияние она окажет на Ирак. Честно говоря, мы надеялись, что после свержения Саддама станет легче покупать бытовой газ для кухни.

Самое яркое мое воспоминание первых месяцев после вторжения – потеря отца. Когда кто-то из езидов умирает, особенно внезапно и преждевременно, то траур длится долго и охватывает всю деревню. Вместе с родными и близкими умершего горюют и их соседи. Во всех домах, в лавках и на улицах замирает радость и угасают улыбки, как будто все одновременно отравились несвежим молоком. Свадьбы отменяются, семейные торжества отмечаются за стенами домов, женщины меняют белые одежды на черные. К счастью относятся как к вору, которого нужно держать за решеткой, иначе оно сотрет воспоминания о потере дорогих нам людей или отвлечет нас от скорби и надлежащего почтения. Телевизоры и радиоприемники приглушают, независимо от того, что происходит в Багдаде.

За пару лет до смерти отец взял меня с Катрин на гору Синджар, чтобы отпраздновать езидский Новый год. Это была последняя наша с ним поездка на гору. Мы отмечаем Новый год в апреле, когда холмы на севере Ирака покрываются свежей зеленой дымкой и холод сменяется теплом, но до испепеляющей летней жары еще далеко. Апрель – это месяц, который обещает хороший урожай и заставляет всех выйти наружу и спать на крыше, а не в холодном и душном помещении. Езиды тесно связаны с природой. Она кормит нас и дает нам укрытие, а когда мы умираем, наши тела становятся землей. Наш Новый год напоминает нам об этом.

На Новый год мы посещаем близких, которые весь прошлый год пасли овец, и перегоняем скот ближе к горе, с одного пастбища на другое. В такой работе есть свои радости. Пастухи спят под домоткаными навесами и ведут простую жизнь, редко о чем-то задумываясь или переживая. Но это тяжелый труд, к тому же далеко от дома, и пастухи скучают по своим родным в Кочо, а те скучают по ним. Когда пасти овец отправилась моя мать, я ходила в среднюю школу и тосковала по ней так, что едва не завалила все предметы. «Без тебя я как слепая», – сказала я ей, когда она вернулась.

В тот последний Новый год с моим отцом мы с Катрин сидели в кузове пикапа, а отец с Элиасом из кабины наблюдали за нами в зеркало, чтобы мы не выкинули чего-нибудь безрассудного. Мимо нас проносились поля со свежей весенней травкой и желтой пшеницей. Мы размахивали руками и болтали, замечая каждую мелочь того дня, чтобы потом хвастаться перед детьми, которым пришлось остаться дома. Для нас это было величайшим событием, поводом на время оставить работу в поле, школу и повседневный труд. Мы с Катрин подпрыгивали в такт прыжкам пикапа по кочкам, прижимаясь к большому связанному ягненку у наших ног. «Мы съели столько конфет! – позже рассказывали мы дома, наслаждаясь завистью в глазах собеседников. – И танцевали всю ночь до самого рассвета. Жалко, что вас там не было».

Реальность была недалека от этих фантазий. Отец не мог отказать нашим просьбам купить сладости, а встреча с пастухами у подножия горы всегда была очень радостным событием. Мясо ягненка, который ехал с нами в кузове и которого потом забил отец, а женщины приготовили, оказалось очень нежным и вкусным. И мы действительно танцевали езидские танцы, держась за руки и кружась в хороводе. После мы спали в палатках за низкими стенами из тростника, защищавшими нас от ветра. При хорошей погоде мы складывали эти изгороди и спали под открытым небом. Это была простая, но счастливая жизнь. Беспокоиться приходилось только о близких, а они были рядом, стоило только протянуть руку.

Не знаю, что подумал бы мой отец об американском вторжении в Ирак и о лишении Саддама власти, но мне было жаль, что он умер так рано и не увидел, как изменилась страна. Курды приветствовали американских солдат, помогали им войти в Ирак и с восторгом встретили весть о свержении Саддама. Диктатор несколько десятилетий преследовал курдов, а в конце 1980-х, в ходе так называемой кампании «Анфаль» его ВВС попытались уничтожить их с помощью химического оружия.

Этот геноцид озлобил курдов, которые решили во что бы то ни стало дать отпор правительству в Багдаде. Из-за «Анфаля» США, Великобритания и Франция установили бесполетную зону на севере Ирака, а также над шиитскими районами на юге. С тех пор курды стали их верными союзниками. И по сей день они называют вторжение 2003 года «освобождением» и считают эту дату началом превращения их небольших беззащитных деревень в современные города с отелями и представительствами нефтяных компаний.

В целом езиды тоже поддерживали американцев, но не так горячо, как курды, потому что не были уверены, что после свержения Саддама их жизнь изменится к лучшему. Санкции усложнили жизнь для нас, как и для большинства иракцев, и мы знали, что Саддам был диктатором и держал страну в страхе. Мы жили в бедности, почти не имея возможности получить хорошее образование, и занимались опасным и самым низкооплачиваемым трудом в Ираке. Но в то же время при власти баасистов нам разрешали исповедовать свою религию, обрабатывать землю и кормить семьи. Мы поддерживали тесные связи с местными арабами-суннитами, особенно с «киривами», которых считали почти родственниками. Изоляция научила нас дорожить этими связями, а бедность – ко всему относиться практично. Багдад и Эрбиль казались другими мирами, расположенными невообразимо далеко от Кочо. Единственным решением богатых и влиятельных курдов и арабов, которое имело для нас значение, было решение оставить нас в покое.

И все же обещания американцев – обещания работы, свободы и безопасности – склонили езидов на их сторону. Американцы доверяли нам, потому что у нас не было причин поддерживать их врагов. Многие наши мужчины работали переводчиками или помогали иракским или американским войскам. Саддам скрылся, затем его нашли и повесили, все баасистские учреждения были распущены. Арабы-сунниты, в том числе жившие рядом с Кочо, потеряли влияние в стране, и в езидских районах Синджара на смену полицейским и политикам из арабов-суннитов пришли курдские.

Синджар – это спорная территория, на которую претендует как Багдад, так и Курдистан; она расположена в стратегической близости от Мосула и Сирии и обладает потенциально богатыми запасами природного газа. Как и Киркук – другую спорную территорию на востоке Ирака, – курдские политические партии считают Синджар частью их великой родины, большого Курдистана. По их убеждению, курдское национальное государство, если оно когда-нибудь возникнет, будет неполным без Синджара.

После 2003 года, при поддержке американцев и в результате утраты власти арабами-суннитами, все ключевые позиции в Синджаре заняли курды, связанные с ДПК (Демократической партией Курдистана). Они учредили здесь представительства своей партии со своими людьми. По мере усиления суннитского противодействия они установили блокпосты вдоль дорог. Они говорили нам, что Саддам был не прав, называя нас арабами; на самом деле мы всегда были курдами.

Саддам был диктатором и держал страну в страхе. Мы жили в бедности, почти не имея возможности получить хорошее образование, и занимались опасным и самым низкооплачиваемым трудом в Ираке.

В Кочо произошли грандиозные изменения. Через пару лет курды начали возводить вышку сотовой связи, и мы с подругами, возвращаясь из школы, ходили смотреть на гигантское металлическое сооружение, возвышающееся над нашими полями, словно небоскреб. «Наконец-то Кочо будет связан с остальным миром!» – восхищались мои братья, и вскоре у большинства мужчин и некоторых женщин появились мобильные телефоны. Спутниковые тарелки на крышах домов означали, что наш выбор больше не ограничен сирийскими фильмами и государственными каналами Ирака. В наших домах больше не звучали марши и речи Саддама. Мой дядя одним из первых приобрел спутниковую тарелку, и мы тут же начали набиваться в его гостиную и смотреть, что происходит в мире. Мои братья следили за новостями, особенно по курдским каналам, а я полюбила турецкие мыльные оперы, персонажи которых постоянно то влюблялись друг в друга, то расходились.

Мы по-прежнему отказывались называть себя арабами, но считаться курдами было проще. Многие езиды склонялись к тому, что мы действительно близки к курдам как по языку, так и по происхождению. К тому же было трудно не заметить улучшений в Синджаре после прихода курдов, хотя они были больше связаны с американцами, чем с Барзани. Неожиданно езидам открылась возможность службы в войсках и вооруженных отрядах; некоторые мои братья ездили в Эрбиль на работу в гостиницах и ресторанах – похоже, там каждый день открывалось какое-то новое заведение. В этот город стекались нефтяники или туристы из других частей Ирака – в поисках более прохладного климата и стабильного энергоснабжения или подальше от насилия, охватившего остальные районы страны.

Мой брат Сауд работал на бетономешалке на стройке у Дахука на западе Курдистана. Приезжая домой, они рассказывали о курдах, которые, подобно арабам, смотрели на езидов свысока. Тем не менее деньги нам были нужны.

Хайри поступил на службу в пограничный патруль, а Хезни вскоре стал полицейским в городе Синджар. Благодаря их зарплатам у нашей семьи впервые появился постоянный доход. Нам показалось, что мы наконец-то зажили по-настоящему и могли думать о будущем, а не только о том, как дожить до завтрашнего дня. Мы купили свою землю и собственных овец, чтобы больше не работать на соседей. По асфальтированным дорогам можно было гораздо быстрее добраться до горы. Мы устраивали пикники на полях у деревни, ели мясо с овощами, мужчины пили турецкое пиво, а мы – такой сладкий чай, что у меня сводило губы. Наши свадьбы становились все роскошнее; женщины иногда по два раза ездили в Синджар за платьями, а мужчины для угощения гостей забивали все больше ягнят (самые зажиточные – даже корову).

Некоторые езиды представляли себе, что нас будет защищать сильная местная власть, но мы останемся в Ираке. Другие считали, что со временем мы войдем в состав независимого Курдистана.

Пока в Кочо располагался офис ДПК, а дороги патрулировали пешмерга, я тоже так считала. Мы отдалялись от своих соседей – арабов-суннитов. Ездить в Курдистан стало легче, но сложнее посещать суннитские деревни, которые постепенно попадали под влияние экстремистской идеологии. Арабам-суннитам не нравилось присутствие курдов в Синджаре – они напоминали бывшим хозяевам о потерянной власти. Арабы говорили, что из-за курдов не чувствуют себя в Синджаре спокойно и больше не могут посещать езидские поселения, даже те, где живут их «киривы». Курдские пешмерга останавливали и допрашивали их на блокпостах, некогда занимаемых баасистами. Многие с приходом американцев и после свержения Саддама потеряли работу и источник дохода. Вроде бы совсем недавно они были самыми богатыми и влиятельными в стране, но теперь, когда оккупационные войска поддерживали шиитское правительство, арабы-сунниты отсиживались в своих деревнях.

Вскоре у них зародились мысли о мести. К этому их подталкивала и религиозная нетерпимость, направленная в первую очередь против езидов, хотя мы никогда не обладали властью в Ираке.

Тогда я не знала, что курдское правительство специально старалось разобщить езидов и их соседей-арабов, потому что это шло на пользу их кампании по овладению Синджаром. Я не догадывалась, как тяжела американская оккупация для обычных суннитов. Учась в средней школе, я не подозревала, что зреющее в соседних деревнях недовольство прокладывает дорогу для Аль-Каиды и в конечном итоге для ИГИЛ.

Суннитские племена по всему Ираку восставали против шиитской власти и американцев, и чаще всего такие восстания заканчивались поражением. Люди так привыкли к жестокости, что многие сунниты моего возраста и младше не знали ничего, кроме войны и фундаменталистского толкования ислама, ставшего частью этой бойни.

Из этих тлеющих искр в деревнях постепенно разгоралось пламя ИГИЛ, хотя я этого не замечала, пока оно не стало пожаром. Для молодой езидской девушки после прихода американцев и курдов жизнь становилась только лучше. Кочо рос и развивался, я ходила в школу, и мы постепенно выбирались из бедности. Новая конституция дала больше прав курдам и требовала, чтобы в правительство входили представители меньшинств. Я знала, что в моей стране идет война, но казалось, что она не имеет к нам никакого отношения.


Поначалу американские военные посещали Кочо почти каждую неделю, привозили еду, припасы и беседовали с местными руководителями. Нужны ли нам школы? Асфальтированные дороги? Водопровод, чтобы не покупать воду из цистерн на грузовиках? На все эти вопросы ответом было, конечно же, «да». Ахмед Джассо приглашал солдат на трапезы, и наши мужчины сияли от гордости, когда американцы говорили, что в Кочо они чувствуют себя в безопасности и могут прислонить свое оружие к стене и отдохнуть. «Они знают, что езиды их защитят», – хвалился Ахмед Джассо.

Я знала, что в моей стране идет война, но казалось, что она не имеет к нам никакого отношения.

Когда, поднимая пыль и заглушая деревенские звуки ревом моторов, по улице проезжали автомобили с американскими солдатами, к ним подбегали дети. Солдаты угощали нас жвачкой и конфетами и фотографировали, как мы радуемся их подаркам. Мы восхищались их аккуратной формой и тем, как дружелюбно они держались с нами, в отличие от прежних иракских солдат. Они постоянно говорили нашим родителям, как они рады гостеприимству Кочо, какой уютной и чистой выглядит наша деревня и как хорошо, что мы понимаем: это Америка освободила нас от Саддама. «Американцы любят езидов, – повторяли они. – Особенно Кочо. Здесь мы чувствуем себя как дома». Даже когда их визиты стали значительно реже, а потом и вовсе прекратились, мы продолжали принимать эту похвалу как своеобразный знак отличия.

В 2006 году, когда мне исполнилось тринадцать лет, один американский солдат подарил мне кольцо – простенькое, с маленьким красным камушком, первое ювелирное украшение в моей жизни. Оно сразу же стало моей главной драгоценностью. Я носила его повсюду – в школе, работая на поле, наблюдая дома, как мать печет хлеб; я даже спала с ним. Через год оно стало слишком маленьким для безымянного пальца, и я стала носить его на мизинце, чтобы не оставлять дома. Но оно скользило, едва задерживаясь на суставе, и я боялась его потерять. Я то и дело поглядывала на него, убеждаясь, что оно на месте, и сжимала пальцы в кулак, чтобы чувствовать его.

Однажды, когда я сажала саженцы лука вместе со своими братьями и сестрами, я взглянула на руку и увидела, что кольцо пропало. Я и так ненавидела сажать лук – каждый саженец приходилось тщательно заталкивать в холодную землю, после чего пальцы ужасно пахли, – а тогда и вовсе разозлилась на эти крохотные растения и стала расшвыривать их в поисках своего сокровища. Братья с сестрами, заметив мой приступ ярости, спросили, что случилось. «Я потеряла кольцо!» – воскликнула я, и тогда все прекратили работу и начали его искать. Они знали, как оно мне дорого.

Мы прочесывали поле до заката, но, несмотря на все наши старания и мои слезы, так и не нашли кольцо. После захода солнца нам пришлось пойти домой на ужин. «Надия, не расстраивайся ты так, – утешал меня Элиас по дороге домой. – Это всего лишь безделушка. У тебя будут другие украшения в жизни». Но я проплакала несколько дней. Я была уверена, что никто мне больше не подарит ничего такого же красивого. И еще я почему-то думала, что американский солдат, если он снова появится в нашей деревне, разозлится на меня за то, что я потеряла его подарок.

Год спустя произошло чудо. Вытаскивая новые выросшие луковицы, Хайри увидел, как в грязи что-то блеснуло. «Надия, твое кольцо!» – крикнул он, сияя, и протянул его мне. Я выхватила кольцо и обняла брата, как героя. Но когда я попыталась надеть его, оказалось, что теперь оно стало мало даже на мизинец. Позже мать предложила продать его. «Оно тебе больше не подходит, Надия. Зачем хранить его, если не можешь носить?» Она считала, что бедность всегда поджидала нас за ближайшим углом. Поскольку я всегда слушалась ее, то отправилась к ювелирному торговцу на базаре Синджара и продала кольцо.

После этого меня охватило чувство вины. В конце концов, кольцо было подарком, и мне казалось, что, продав его, я поступила неправильно. Я думала: что скажет солдат, когда вернется и спросит о своем подарке? Решит ли он, что я предала его? Что мне не понравилось кольцо? Бронированные автомобили к тому времени заезжали в Кочо гораздо реже – вооруженные столкновения переместились в другие части страны, и американцы уехали – я не видела этого солдата уже давно. Некоторые соседи жаловались, что американцы забыли о нас, и боялись, что без них езиды окажутся беззащитными. Но я втайне радовалась, что не придется рассказывать солдату про кольцо. Пусть он и добрый, но вдруг он все равно обиделся бы, что я продала его подарок ювелиру из Синджара? Он же из Америки и может не понять, как много значит для нас даже такая небольшая сумма денег.

5

Когда ситуация в Ираке ухудшалась, езиды в Кочо обычно узнавали об этом не сразу, словно ощущая толчок после землетрясения. Самое худшее обходило нас стороной – столкновения между повстанцами и американскими морскими пехотинцами в провинции Анбар, установление авторитарного правления шиитов в Багдаде и усиление Аль-Каиды. Мы смотрели телевизор и волновались о своих мужчинах, которые работали на полицию и армию, но в Кочо не взрывались бомбы и террористы-смертники, что происходило каждый день почти по всей стране. Сегодняшний Ирак настолько раздроблен, что, похоже, его не восстановить; но мы наблюдали за его распадом издалека.

Хайри, Хезни и Джало возвращались после долгих дежурств, рассказывая нам о разных столкновениях. Иногда их отправляли в Курдистан, где о террористах почти не слышали. Несколько раз они попадали из зон, контролируемых пешмерга, в неизвестные районы Ирака, что пугало нас, остававшихся дома. Такая работа была очень опасной. Даже если ты не станешь жертвой взрыва, ты все равно цель для террористов, только потому что ты переводчик и работаешь на американцев. Многие езиды, после того как повстанцы узнали, что они помогали американцам, нашли убежище в Соединенных Штатах.

Война шла дольше, чем все ожидали. Люди быстро забыли о радостном возбуждении первых месяцев после свержения Саддама. Тогда свалили его статую на площади Фирдоус в Багдаде, а американцы разъезжали по стране, пожимая руки деревенским жителям и обещая построить школы, освободить политических узников и улучшить жизнь обычных иракцев. К 2007 году, всего через несколько лет после падения Саддама, в Ираке усилились беспорядки, и США направили туда еще более двадцати тысяч солдат, назвав это «приливом». Такой шаг был вызван в основном ростом насилия в Анбаре и Багдаде.

Сначала казалось, что «прилив» сработал. Количество атак уменьшилось, морские пехотинцы занимали города и проверяли дома в поисках повстанцев. Но для езидов тот год ознаменовался тем, что война пришла на пороги наших домов.

В августе 2007 года произошел самый жестокий теракт за всю Иракскую войну – и второй по жестокости в истории. Это случилось в двух езидских поселках Сиба-Шейх-Хыдыр и Тель-Узейр (известных также под баасистскими названиями Кахтания и Джазира), расположенных к западу от Кочо. Днем 14 августа в эти поселки приехали бензовоз и три грузовика, якобы для раздачи гуманитарной помощи. Припарковавшись, водители привели в действие взрывные устройства. Погибло восемьсот человек, более тысячи получили ранения. Взрывы были такой силы, что мы видели пламя и дым даже в Кочо. После этого мы стали в страхе приглядываться ко всем незнакомым машинам.

Сегодняшний Ирак настолько раздроблен, что, похоже, его не восстановить; но мы наблюдали за его распадом издалека.

Эти чудовищные теракты были закономерным результатом многолетнего напряжения между езидами и арабами-суннитами, а также усиления курдского влияния в Синджаре и радикализации суннитских районов. За несколько месяцев до американского «прилива» сунниты поклялись отомстить за смерть молодой езидской женщины по имени Дуа Халиль Асвад. Ее забили насмерть камнями якобы за то, что она захотела принять ислам и выйти замуж за мусульманина. И не важно, что езиды тоже пришли в ужас от гибели Дуа; они называли нас дикарями и врагами мусульман.

В езидском обществе, как и по всему Ираку, случаются так называемые убийства чести. Кроме того, переход в чужую веру считается предательством семьи и своего народа, отчасти потому что езидов на протяжении столетий заставляли принимать другую религию под страхом смерти. И все же мы не убиваем людей, отрекающихся от езидизма. Мы стыдимся того, что семья Дуа сделала с ней. Ее не только забили камнями на глазах ошеломленных, но не посмевших вмешаться свидетелей, но и выложили видео в Сеть. Этот ролик распространили новостные агентства, и его использовали в качестве оправдания нападений на нас, хотя мы сами резко порицали этот случай.

Как только появилась новость об убийстве Дуа, многие в районе Мосула стали называть нас неверными и достойными смерти – то же самое говорит о нас сегодня ИГИЛ. Курды отвернулись от нас, и мы продолжали жить в стыде и страхе. Езидским ученикам в Курдистане и Мосуле пришлось покинуть школы, а живущие за рубежом езиды были вынуждены оправдываться перед теми, кто, возможно, раньше даже не слышал о езидизме, а теперь называл его религией убийц.

Поскольку у езидов нет настоящих представителей в средствах массовой информации, как нет и сильного голоса в политике, ненависть к нам со стороны суннитов росла. Возможно, она была всегда, но в последнее время стала явной и быстро распространялась. Через две недели после убийства Дуа суннитские боевики остановили автобус с езидами и убили двадцать три пассажира, утверждая, что мстят за гибель Дуа. Мы готовились к очередным нападениям, но даже представить не могли ничего похожего на трагедию в Сиба-Шейх-Хыдыре и Тель-Узейре.

Когда мои братья увидели взрывы, они запрыгнули в машины и поехали к месту теракта вместе с сотнями езидов, взяв с собой пищу, матрасы и лекарства для жителей пострадавших деревень. Они вернулись домой поздно ночью, опустив головы в скорби и усталости. «Это гораздо хуже, чем можно себе представить, – сказал Элиас. – Поселки разрушены, повсюду мертвые».

Мама заставила их вымыть руки, усадила за стол и налила чай. «Я видел разорванное пополам тело, – сказал Хезни, дрожа. – Кажется, будто весь поселок залит кровью». Тела разнесло в клочья, с проводов свисали волосы и куски одежды. В больницах и клиниках не хватало коек и медикаментов. Шокат, друг моего брата, возмутился тем, что медик волочит тело за ноги, выхватил его и понес в больницу сам. «Ведь это мог быть чей-то отец или сын, – сказал он. – А его тащили прямо по земле, в пыли».

Через две недели после убийства Дуа суннитские боевики остановили автобус с езидами и убили двадцать три пассажира, утверждая, что мстят за гибель Дуа.

Родственники погибших бродили в дыму, словно неприкаянные, или громко звали своих близких. В конце концов деревню очистили, многие тела опознали, и людям оставалось только поминать их над массовым захоронением. «Может, живым пришлось даже хуже», – сказал Хезни.

После этого теракта мы усилили меры предосторожности. Мужчины по сменам дежурили на восточном и западном выездах, вооруженные автоматами Калашникова и пистолетами. Они останавливали и допрашивали водителей и пассажиров подозрительных машин – в основном арабов-суннитов и не знакомых нам курдов. Другие езиды возводили земляные валы вокруг своих поселков и рыли траншеи, чтобы в них не могли попасть машины террористов.

Но хотя мы жили очень близко к суннитским деревням, мы возвели вал только через год. Не знаю почему, наверное, надеялись, что наши отношения с соседями помогут защитить нас. Может, мы просто не хотели ощущать себя окруженными со всех сторон. Когда год прошел без особых происшествий, мужчины прекратили дежурства.


Хезни был единственным из всей моей семьи, кто пытался покинуть Ирак. Это случилось в 2009 году, через два года после теракта. Он влюбился в Джилан, дочь нашего соседа, но ее родители были против брака, потому что по сравнению с ними у нас было мало денег. Но это не остановило Хезни. Когда родители Джилан запретили ему заходить к ней, они поднимались на крыши и беседовали через разделявший их узкий переулок. Потом родители Джилан построили стену по периметру крыши, но Хезни вставал на кучу кирпичей и заглядывал через стену. «Ничто меня не остановит», – повторял он. Он был скромным, но так сильно влюбился, что был готов на все, лишь бы оставаться рядом с Джилан.

Хезни подговаривал братьев или кузенов зайти в дом Джилан, родители которой, по обычаю, должны были предложить гостям еду и чай. Пока они отвлекались, Джилан выскальзывала из дома и встречалась с ним. Она тоже сильно влюбилась в него и уговаривала родителей разрешить ей выйти замуж. Я вся кипела от негодования – из Хезни вышел бы такой прекрасный муж для Джилан, – но моя мать, как всегда, относилась ко всему со смехом. «По крайней мере то, что мы бедные – единственный наш недостаток в их глазах, – говорила она. – А в бедности нет ничего плохого».

Хезни понимал, что родители Джилан не разрешат ему жениться на ней, пока он не раздобудет денег. В то время у него не получалось найти работу в Ираке, и он расстраивался. Он вбил себе в голову, что, кроме Джилан, ничто его дома не держит, и раз уж она ему не достанется, то нет смысла здесь оставаться. Когда некоторые мужчины из нашей деревни захотели перебраться в Германию, где уже жили езиды, Хезни тоже решил попытать счастья. Пока он собирал вещи, все мы заливались слезами. Мне было плохо от мысли, что он оставляет нас; я не представляла себе жизни дома без кого-то из своих братьев.

Перед отъездом Хезни пригласил Джилан на чужую свадьбу в другой деревне, где они могли поговорить вдали от любопытных ушей. Она постаралась отделиться от гостей и найти его. Он до сих пор вспоминает, что на ней было белое платье. «Через два-три года я вернусь, – пообещал он ей. – И у нас будет достаточно денег для начала совместной жизни». И вот за несколько дней до начала одного из двух наших ежегодных постов Хезни вместе с другими мужчинами покинул Кочо.

Сначала они пешком перешли границу с Турцией на севере Ирака, а в Турции добрались до Стамбула. Там они заплатили одному контрабандисту, чтобы он перевез их на тягаче с прицепом в Грецию. Контрабандист велел им отвечать пограничникам, что они палестинцы. «Если узнают, что вы из Ирака, то вас арестуют», – сказал он, после чего закрыл двери прицепа и поехал к границе.

Через несколько дней Хезни позвонил нам из тюрьмы. Мы как раз сели поесть после поста, когда зазвонил сотовый телефон матери. Оказалось, один из иракцев в их компании испугался, сказал правду, и всех их раскрыли. Хезни жаловался на ужасные условия в тюрьме и говорил, что им приходится спать на бетонном полу с очень тонкими матрасами. Никто им ничего не говорил, и они не знали, когда их освободят, предъявят ли какие-то обвинения и осудят. Однажды, чтобы привлечь внимание охранника, несколько заключенных подожгли матрасы, и Хезни боялся, что все они задохнутся от дыма. Он спросил нас, как прошел пост. «Я такой голодный», – добавил Хезни, и с тех пор всякий раз, когда он звонил, мать начинала плакать, а мои братья бежали к телефону и старались ответить на звонок раньше ее.

Три с половиной месяца спустя Хезни вернулся в Кочо – тощий и угрюмый. Я тогда подумала – как хорошо, что мне совсем не хочется уезжать в Германию. Я до сих пор думаю, что покидать дом из страха – одна из худших несправедливостей, с какой сталкиваются люди. Тебя лишили всего, что ты любил, и ты, рискуя жизнью, отправляешься жить в место, которое ничего для тебя не значит. А если ты из страны, охваченной войной и насилием, то все на тебя смотрят с подозрением. Ты живешь в постоянной тоске и молишься, чтобы тебя не депортировали. Случай с Хезни заставил меня задуматься о незавидной участи иракских беженцев, которые либо попадают в тюрьму, либо туда, откуда сбежали.

Покидать дом из страха – одна из худших несправедливостей, с какой сталкиваются люди.

Но в неудачной попытке Хезни была и светлая сторона. Он вернулся еще более целеустремленным, мечтая во что бы то ни стало жениться на Джилан. За время его отсутствия она тоже приняла решение. Семья по-прежнему не одобряла ее выбор, но на стороне пары были езидские обычаи: если молодые люди полюбили друг друга, они могут сбежать и пожениться, несмотря на возражения родителей. Такой поступок доказывает, что они действительно сильно любят и готовы заботиться друг о друге, а родственники должны смириться с их выбором. Хотя этот обычай старомодно называется «бегством», на самом деле он довольно либерален, поскольку позволяет молодым, особенно девушке, вырваться из-под власти старших.

Итак, однажды вечером, не сказав никому ни слова, Джилан тайком вышла из задней двери своего дома. Хезни ждал ее в машине Джало. Они поехали в ближайшую деревню по дорогам, контролируемым Аль-Каидой, чтобы их не догнал отец Джилан на главном шоссе. (Хезни шутил, что он больше боялся отца невесты, чем террористов.) Через несколько дней они поженились, а потом, спустя несколько месяцев, после переговоров между нашими семействами, шедших с переменным успехом и касавшихся в основном денег, устроили настоящую свадьбу в Кочо. С тех пор всякий раз, когда Хезни вспоминал свою неудачную попытку эмигрировать, он смеялся и говорил: «Слава Богу, что меня арестовали в Греции!» – и прижимал к себе молодую жену.

После этого случая мы все решили оставаться в Кочо, хотя угрозы продолжались. Через несколько месяцев после парламентских выборов 2010 года американцы вывели свои войска, и страна погрузилась в хаос борьбы за власть разных группировок. Каждый день по всему Ираку взрывались бомбы, убивая шиитских паломников или детей в Багдаде; с каждым взрывом наши надежды на мир после ухода американцев таяли. Езиды, владевшие в Багдаде магазинами алкогольных напитков, становились жертвами экстремистов, и наш народ старался укрыться в дальних городках и деревнях.

Вскоре после этого антиправительственные протесты в Тунисе перекинулись на Сирию, где президент Башар аль-Асад быстро и жестоко подавил их. К 2012 году Сирия погрузилась в пучину гражданской войны. В хаосе и неразберихе возникла новая экстремистская группировка, назвавшая себя «Исламским государством Ирака и аль-Шама (Сирии)», которая быстро набирала популярность в Ираке. Вскоре она захватила крупные участки Сирии и пересекла границу с Ираком, где ее приветствовали жители суннитских деревень.

Два года спустя ИГИЛ полностью сломило сопротивление иракской армии на севере страны; военные покинули свои позиции и сдали их врагу, которого поначалу ошибочно считали слабым. В июне 2014 года ИГИЛ захватило Мосул, второй по величине город Ирака, находящийся всего в восьмидесяти милях от Кочо.


После падения Мосула Региональное правительство Курдистана (КРГ) прислало дополнительные отряды пешмерга для охраны Синджара и езидских поселений. Приехавшие на грузовиках солдаты уверяли, что они защитят нас. Некоторые наши люди, напуганные усилением ИГИЛ, считали, что в Иракском Курдистане безопаснее. Они хотели покинуть Синджар и переехать в курдские лагеря, куда наряду с сирийскими беженцами уже стекались христиане, шииты и сунниты. Но курдские власти советовали нам этого не делать. Езидов, направлявшихся в Иракский Курдистан, останавливали и отправляли обратно. Курды на блокпостах вокруг деревень говорили, что беспокоиться нам не о чем.

Некоторые уверяли, что оставаться в Кочо сродни самоубийству. «Мы с трех сторон окружены ДАИШ![2]» – восклицали они, и были правы: к врагу не вела только одна дорога от нас в Сирию. Но жители Кочо были гордыми. Мы не хотели оставлять свое имущество, нажитое тяжелым трудом: бетонные дома, на которые семьи копили всю жизнь, школы, стада овец, комнаты, где рождались наши дети. Кроме того, многие иракцы сомневались в праве езидов на Синджар, и нам казалось, что если мы уедем, то докажем их правоту; они подумают, что мы не так уж и привязаны к этим местам. Ахмед Джассо созвал собрание в джевате и объявил общее решение: «Остаемся!» Наверное, он верил, что нам помогут наши добрососедские отношения с арабами-суннитами. И мы остались.

Моя мать старалась поддерживать в нашем доме обычный распорядок, но все же мы с подозрением относились к каждому чужаку и любому угрожающему звуку. Однажды июльской ночью, часов в одиннадцать, мы с Адки, Катрин, Хайри и Хезни пошли измельчить сено для животных. Летом слишком жарко, поэтому мы обычно работали на ферме после ужина, когда светила луна, а воздух был прохладнее. Мы шли медленно. Измельчать сено – тяжелая работа, и никто из нас не спешил за нее браться. Мы всегда возвращались домой, с головы до ног покрытые пылью, с зудом по всему телу и с мозолями на руках.

Потом мы все же приступили к работе, мы с Катрин стояли в прицепе и складывали сено, которое другие подавали нам с земли. При этом мы перебрасывались шутками, но меньше обычного. В открытом поле видно далеко вокруг, и нас не покидали мысли о том, что же происходит там, в темноте. Неожиданно дорога на юг озарилась огнями. Мы замерли. Огни становились все ярче. К нам приближалась целая колонна больших бронированных грузовиков вроде тех, которые перевозят солдат.

«Уходим», – пробормотала Катрин. Мы с ней испугались сильнее всех. Но Адки отказалась. «Нам нужно работать, – сказала она, подбрасывая пригоршни сена в измельчитель. – Нельзя же все время бояться».

Хайри отработал девять лет в патрульной службе и лучше других знал, что происходит за пределами Кочо. Отшвырнув сено, он прислонил ладонь к глазам, защищая их от света фар. «Это колонна «Исламского государства», – сказал он. – Похоже, его боевики направляются к границе с Сирией». Никто не ожидал, что они так близко от нас.

6

ИГИЛ прибыло на окраину Кочо ранним утром 3 августа 2014 года, еще до восхода солнца. Когда появились первые грузовики, я лежала на расстеленном на крыше матрасе между Адки и Дималь. Воздух летом в Ираке жаркий и пыльный, но мне все равно нравилось спать снаружи, как и ездить в кузове, а не в душной кабине. Мы разгородили крышу так, чтобы получились отдельные места для супругов с их небольшими семьями, но могли шептаться сквозь перегородки и переговариваться через крыши. Обычно я легко засыпала под голоса соседей, обсуждающих прошедший день или тихо молящихся. Кроме того, после того как Ирак охватило насилие, нам казалось, что на крышах безопаснее, потому что можно заранее заметить, кто к нам едет.

В ту ночь никто не спал. За несколько часов до этого ИГИЛ неожиданно напало на несколько соседних деревень, заставив езидов покинуть свои дома и в спешке направиться к горе Синджар. Боевики убили тех из оставшихся, кто отказался переходить в ислам, а затем погнались за беглецами, расстреливая их или перерезая им горло. В тишине сельского утра шум их грузовиков казался взрывами гранат. Мы в страхе съежились и прижались друг к другу.

ИГИЛ захватило Синджар легко, встретив сопротивление только со стороны сотен мужчин-езидов, защищавших свои поселения с оружием в руках; боеприпасы у них скоро кончились. Чуть погодя мы узнали, что многие наши соседи, арабы-сунниты, приветствовали боевиков и даже присоединялись к ним. Они перекрывали дороги и выгоняли всех, кроме суннитов, из деревень вокруг Кочо, а потом грабили дома езидов вместе с террористами.

Но больше всего нас поразили курды, несколько месяцев уверявшие, что готовы сражаться за нас до конца. Поздно ночью, не говоря ни слова, пешмерга оставили Синджар, погрузились в грузовики и уехали, прежде чем до них добрались боевики «Исламского государства».

Позже курдское правительство назвало это «тактическим отступлением». Якобы для защиты региона было недостаточно солдат, и их командиры решили, что оставаться будет самоубийством. По их словам, они могли оказаться полезнее в других частях Ирака, где у них был шанс противостоять экстремистам. Мы старались обратить свой гнев на руководство Курдистана, а не на простых солдат. Но мы не понимали, почему они нас не предупредили, не забрали с собой или не помогли эвакуироваться в безопасное место. Я почти уверена, что до прибытия ИГИЛ у нас хватило бы времени и они нашли бы Кочо пустым.

Многие наши соседи, арабы-сунниты, приветствовали боевиков и даже присоединялись к ним.

Наши называли это предательством. Те, кто жил недалеко от блокпостов пешмерга, умоляли взять их с собой или хотя бы оставить оружие, но безрезультатно. Весть об уходе солдат быстро распространилась по всему поселку, но мы не сразу осознали смысл происходящего. Ведь пешмерга внушали доверие, и многие не сомневались, что они вернутся и выполнят свой долг. Услышав первые выстрелы боевиков «Исламского государства» неподалеку от Кочо, некоторые женщины шептали друг другу: «Может, пешмерга придут нас спасти».

Но боевики быстро заполнили оставленные позиции и блокпосты пешмерга, окружив нас со всех сторон. Планов бегства у нас не было. Игиловцы перекрыли дороги, связывающие южные деревни с горой, к которой уже стекались беженцы. Некоторые семьи по дороге были захвачены в плен или убиты. Племянник матери попытался уехать вместе со своей семьей, но боевики остановили их машину и убили всех мужчин на месте. «Не знаю, что случилось с женщинами», – сказала мама, поговорив по телефону. Мы представляли себе самое худшее, и нас все сильнее охватывал страх.

Хезни с Саудом были на работе – Хезни в городе Синджар, а Сауд в Курдистане. Ночью они позвонили в отчаянии от того, что находятся далеко и ничем не могут нам помочь. Единственное, что они могли сделать, – рассказать, что происходит у горы Синджар. Десятки тысяч езидов вместе со своим скотом двинулись по единственной дороге к горе. Счастливчикам повезло сесть в машины или повиснуть на бортах грузовиков и обогнать пеших путников. Некоторые везли стариков в тачках или несли их на спинах, сгорбившись под тяжелым грузом. Под жарким полуденным солнцем скончалось несколько очень больных стариков. Их исхудалые тела свалились на обочину, словно сухие ветки. Остальные перепуганные беженцы так спешили, что едва замечали их.

По пути езиды избавлялись от лишних вещей. Выбегая из дома, они брали с собой коляски, куртки, кастрюли и прочие пожитки, которые было жалко оставлять и которые, по их мнению, могли пригодиться. Как, например, готовить еду без кастрюли? Что, если они устанут нести детей на руках? Вернутся ли они домой до наступления зимы? Но с каждым шагом идти становилось труднее, путь казался все более долгим, и эти вещи превращались в мертвый груз, который они бросали у дороги, словно мусор. Дети едва волочили ноги, подошвы на их башмаках отваливались. Добравшись до горы, некоторые принялись подниматься по ее неровным склонам, другие прятались в пещерах, в храмах или скрывались в горных деревушках. Автомобили петляли по узким дорогам, некоторые, потеряв управление, падали на бок. Все горное плато заполонили толпы лишенных крова людей.

Но и на горе их не ждало облегчение. Некоторые езиды принимались искать еду и воду, другие не могли найти потерянных родственников или взывали о помощи к жителям деревушек. Кое-кто сидел, застыв на месте от усталости или в раздумьях о будущем, в первые минуты покоя после прихода ИГИЛ в Синджар. Их поселения заняли боевики, и теперь все, что у них было, досталось чужим. Одно из кладбищ у горы, на котором обычно хоронили детей, теперь было переполнено теми, кто погиб от рук ИГИЛ или умер, добираясь до горы. Детей и молодых женщин похищали, чтобы переправить в Мосул или в Сирию. Более пожилых женщин вроде моей матери уводили и казнили, кидая трупы в массовые захоронения.

Добравшиеся до горы, езиды размышляли, верно ли они поступили, спасаясь бегством. Кто-то запрыгнул на первый же грузовик, кто-то не остановился, чтобы подождать идущих пешком. Нужно ли было взять с собой животных? Племянник мамы родился с физическим недостатком, из-за которого ему было трудно ходить, и он убедил близких, чтобы они шли без него, понимая, что все равно не дойдет. А если бы он дошел? Теперь все выжившие сгрудились на вершине горы, в страшную жару, окруженные ИГИЛ и без всякой надежды на спасение.

Мы слушали об этом, словно узнавали собственное будущее. Мы звонили всем знакомым в суннитских деревнях и в Курдистане, но никто не говорил ничего обнадеживающего. В ту ночь и утро ИГИЛ не атаковало Кочо, но боевики дали нам понять, что, если мы попробуем убежать, они нас убьют.

Жившие на окраине рассказали нам, как они выглядят. Некоторые носили на лицах повязки, у большинства были бороды. В руках у них было оружие, оставленное американцами иракским военным и захваченное на блокпостах и в гарнизонах. Боевики выглядели в точности, как их показывали по телевизору и в пропагандистских видео в Сети. Я не воспринимала их как людей. Для меня они были всего лишь оружием вроде автоматов в их руках, и нацелено оно было на мою деревню.


Командир одного из отрядов ИГИЛ приехал в Кочо 3 августа, и Ахмед Джассо созвал мужчин в джеват. Среди нас самым старшим был Элиас, и он пошел узнать, что происходит. Мы ждали его во дворе, сидя в небольшой тени возле овец, которых загнали сюда, чтобы лучше присматривать за ними. Животные тихо блеяли, не ведая, что творится вокруг.

Рядом со мной сидела Катрин, такая молодая и испуганная. Нас разделяло несколько лет, но мы вместе ходили в школу и вообще были неразлучны. В подростковом возрасте мы обе заинтересовались косметикой и прическами и тренировались друг на друге, изобретая новые стили для деревенских свадеб. Невесты нас вдохновляли; им не приходилось тратить время и деньги, но выглядели они как на фотографиях в журналах. Мы изучали фото моделей и размышляли: «Как она этого добилась? Какого оттенка помаду использовала?» Потом я просила у невесты фотографию и добавляла ее в свой толстый зеленый альбом, представляя, как его будут листать посетительницы моего салона в поисках подходящей прически. К приходу ИГИЛ у меня набралось больше двухсот таких фотографий. На самой моей любимой была изображена брюнетка с высокой прической и воткнутыми в нее белыми цветочками.

Я не воспринимала их как людей. Для меня они были всего лишь оружием вроде автоматов в их руках, и нацелено оно было на мою деревню.

Обычно мы с Катрин долго трудились над нашими длинными волосами, обильно смазывая их оливковым маслом и окрашивая хной, но сегодня даже забыли причесаться. Моя племянница выглядела слишком бледной и молчаливой, и мне вдруг показалось, что я гораздо старше ее. «Не волнуйся, все будет хорошо», – сказала я, сжав ее руку. Так мне говорила мама, и хотя я не верила ей, она внушала надежду своим детям, как и я должна была внушить надежду Катрин.

В сад вошел Элиас, и все взоры обратились на него. Он тяжело дышал, как будто бежал всю дорогу из джевата до дома, и заговорил, только когда немного успокоился.

– ДАИШ окружило Кочо, – сказал он, используя арабское название ИГИЛ. – Уйти невозможно.

Командир «Исламского государства» предупредил мужчин в джевате, что, если они попробуют сбежать, их сурово накажут.

– Он сказал, что четыре семьи уже попытались скрыться, но их задержали, – сказал Элиас. – Мужчины отказались переходить в ислам, и их убили. У женщин отняли детей. Забрали их автомобили и увезли их дочерей.

– Пешмерга должны вернуться, – прошептала мама. – Будем молиться. Бог спасет нас.

– Кто-то точно должен прийти к нам на помощь, – сердито сказал Масуд. – Нельзя же просто так нас бросить.

– Командир сказал, чтобы мы позвонили своим родственникам на горе Синджар и велели им вернуться, – продолжил Элиас. – По его словам, если они покинут гору, их пощадят.

Мы сидели в молчании, переваривая новости. Все же, несмотря на все тяготы и опасности, езиды, которые добрались до горы, сбежали от «Исламского государства». Мы верили, что гора спасет нас от преследований. На протяжении многих поколений езиды прятались в ее пещерах, пили из ее родников, питались финиками и гранатами с ее деревьев. Гору окружали наши храмы и жилища наших шейхов, и мы верили, что Бог особенно внимательно наблюдает за ними.

Хезни удалось выбраться из города Синджар и попасть на гору. Оттуда он позвонил и отругал нас за то, что мы беспокоимся о нем.

– Вы плачете о нас, но на самом деле это мы плачем о вас, – сказал он. – Мы-то уже спаслись.

Мы были готовы поступить так, как прикажут боевики. Они ходили от одного дома к другому и собирали оружие. Мы передали им все, кроме одного пистолета, закопанного когда-то на нашей ферме, где, как мы надеялись, они не станут искать. Убегать мы не собирались.

Каждый день Элиас или кто-то другой из братьев ходили в джеват, чтобы послушать новости из уст командира отряда «Исламского государства», а потом пересказывал нам. Мы тихо сидели дома. Тот пистолет в итоге так и не нашли. Но что бы нам ни обещали боевики, мы скорее умерли бы, чем заставили Хезни или кого-то еще покинуть гору Синджар. Все прекрасно знали, что происходит с езидами, которые спускаются с горы.

7

Осада Кочо длилась без малого две недели. Некоторые дни промелькнули, как в тумане, похожие друг на друга; а иногда каждая секунда ранила душу. По утрам со стороны занятых боевиками блокпостов звучали призывы к молитве, необычные для Кочо. Но мне они были знакомы, потому что я изучала ислам в школе и ездила в город Синджар. Пожилые езиды вздыхали: «Синджар больше не езидский город» – и говорили, что вскоре нам придется скрываться в маленьких поселках и деревушках, а все лучшие земли достанутся богатым и влиятельным арабам и курдам. Меня лично призыв к молитве не раздражал до самого прихода в Синджар ИГИЛ. После этого он стал звучать угрожающе.

Понемногу в наш дом стали стекаться родственники. Сначала Джилан, жена Хезни, покинула свой почти достроенный дом на окраине, а за ней пришли наши двоюродные и троюродные братья с сестрами. Они приносили небольшие чемоданы с вещами, еду и смеси для младенцев. Жена Сауда Ширин только что родила. Когда она принесла пищащего розового новорожденного, ее тут же окружили женщины. Младенец показался им символом надежды.

Наши новые комнаты быстро заполнились одеждой, одеялами, фотографиями и ценными вещами, которые они смогли унести. Днем мы толпились у телевизора, пересматривая репортажи о резне езидов в Синджаре, похожие на сцены из фильма ужасов. Самолеты не могли летать низко, чтобы доставлять помощь в нужные точки, и огромная гора словно глотала контейнеры с едой и водой.

Когда на дороге приземлялись вертолеты иракской армии, езиды сбегали с горы и пытались влезть в них, подталкивая вперед детей и стариков. Солдаты отгоняли их и кричали, что нет мест. «Вертолет не взлетит с таким количеством народа!» – кричали они, но впавшие в отчаяние люди не хотели их понимать. Мы слышали, что одна женщина вцепилась в шасси взлетавшего вертолета, но не удержалась. Кто-то рассказывал, что когда ее тело упало на камни, это было похоже на лопнувший арбуз.

Хезни едва удалось уйти из города Синджар вовремя, как раз перед тем, как его заняло ИГИЛ. После эвакуации полицейского участка в Синджаре он с еще одним полицейским пошел к горе. Не желая оставлять оружие боевикам, каждый в их отряде взял с собой по винтовке и пистолету. Дорога была жаркой и пыльной, и они боялись, что их вот-вот поймают террористы. Примерно в километре от Зайнаба они видели, как в город к шиитской мечети едет грузовик «Исламского государства», а потом эту мечеть разрушил взрыв. Они едва не столкнулись с тремя грузовиками, полными боевиков «Исламского государства», которые всего через несколько минут казнили мужчин, идущих за Хезни и его товарищем. «Я спасся чудом», – позже вспоминал брат.

На вершине горы днем стояла жестокая жара, а ночью холод. Еды не хватало, люди умирали от обезвоживания.

На вершине горы днем стояла жестокая жара, а ночью холод. Еды не хватало, люди умирали от обезвоживания. В первый день беженцы-езиды забили овец из подогнанного к горе стада, и все немного поели. На второй день Хезни с другими спустился пешком к небольшой деревушке, которую еще не заняло ИГИЛ. Там они наполнили прицеп пшеницей, которую на горе сварили и раздали каждому по чашке, чтобы немного наполнить желудок. В другой день им привез хлеб и еду боец Отряда народной самообороны – сирийского отделения РПК, Рабочей партии Курдистана, базирующегося в Турции ополчения курдов.

Позже Отряды народной самообороны с помощью американских воздушных ударов расчистили путь для езидов из Синджара в курдские районы Сирии, которые с начала гражданской войны были относительно безопасными. Проживавшие там курды поддерживали РПК, выступающую за создание автономного региона. ИГИЛ стреляло в покидающих гору езидов, но десяткам тысяч удалось уйти. Хезни добрался до дома нашей тетки в Заху. Курды, живущие в Иракском Курдистане и Сирии, многие из них сунниты, выезжали езидам навстречу, доставляя им еду, воду и одежду. Другие размещали беженцев в домах, магазинах и школах. Эта бескорыстная помощь трогает нас до сих пор.

До резни я редко задумывалась об РПК. В Синджаре их представителей встретишь нечасто, хотя иногда по курдскому телевидению я видела мужчин и женщин в мешковатой серой форме, стоящих на коленях с автоматами в руках где-то в горах Кандиль на границе с Ираном. Мне казалось, что они не имеют никакого отношения к моей жизни, как и их борьба с турецким правительством. Но после спасения езидов на горе бойцы РПК стали настоящими героями, сменившими в общественном сознании пешмерга в роли защитников езидов. Их вмешательство положило конец трениям между ними и Демократической партией Курдистана Барзани. ДПК хотела расширить свое влияние на Синджар, из-за чего наша родина в последующие годы стала театром военных действий. Но в то время мы были прежде всего благодарны РПК за помощь езидам на горе и за то, что они послали сотни своих бойцов сражаться с ИГИЛ в Синджаре.

Но не было никаких признаков того, что помощь дойдет и до Кочо. Каждый день кто-то из моих братьев отправлялся в джеват и возвращался с неутешительными новостями. Они говорили, что мужчины Кочо пытаются разработать свой план, но никто из соседей не хотел нам помочь. «Может, нас спасут американцы на своих самолетах, как они сделали на горе», – говорила моя мать. Боевики «Исламского государства» нервничали, когда слышали звуки самолетов или вертолетов. «Или к нам придут отряды РПК», – продолжала она. Но мои братья, поддерживавшие связь с езидами, которые работали переводчиками у американцев и теперь жили в Америке, быстро перестали на это надеяться.

Самолеты и вертолеты летали над нами, но они направлялись к горе, а не в Кочо; и мы понимали, что отряды РПК вряд ли доберутся до нас. Бойцы РПК были храбрыми и хорошо подготовленными – все же они сражались с турецкой армией почти полвека, – но они привыкли к боям в горной местности и не могли противостоять ИГИЛ на равнинах, отделявших нас от горы Синджар. К тому же Кочо оказался в глубине вражеской территории. Мы, по сути, находились «нигде».

Дольше всего мы надеялись, что блокаду Кочо прорвут американцы. У моего брата Джало, одного из тех, кто работал в аэропорту Талль-Афара после вторжения войск США, был знакомый по имени Хайдер Элиас – езид, которому предоставили убежище в США, в Хьюстоне, потому что он работал переводчиком. Они говорили почти каждый день, хотя Хайдер советовал Джало не звонить ему, опасаясь, что игиловцы могут проверить телефон Джало и увидеть в нем американский номер. За это его могли убить на месте.

Хайдер и другие эмигранты-езиды обращались за помощью в Вашингтон, Эрбиль и Багдад, связываясь с различными административными учреждениями, но не добились никакого прогресса относительно Кочо. Джало отвечал на каждый звонок Хайдера, но его надежда постепенно сменялась отчаянием. Он видел, как американские солдаты прочесывали дома в поисках повстанцев, и знал, на что они способны. Он был уверен, что, если бы США послали солдат против блокпостов ИГИЛ вокруг Кочо, они без труда бы прорвали осаду. Иногда боевики ИГИЛ жаловались на то, что американцы помогают езидам в Синджаре, называя Обаму «крестоносцем». Услышав это, Джало сказал Хайдеру: «Мне кажется, они теряют контроль над ситуацией. Может, они даже позволят нам уйти». За несколько дней до этого боевики отвезли заболевшего Ахмеда Джассо на лечение в соседний поселок. «Зачем им это делать, если они не собираются оставить нас в живых?» – спрашивал Джало.

Джало любил Америку. Еще до осады он названивал Хайдеру в Техас и спрашивал, как там жизнь за пределами Ирака. Он завидовал Хайдеру, учившемуся в американском колледже, поскольку сам он не смог даже пойти в старшую школу. «Найди мне американскую жену! – шутил Джало. – Какую-нибудь пострашнее и постарше, которая согласится выйти за меня».

Хайдер же был настроен более скептически и сомневался, что американцы помогут жителям Кочо. Он боялся, что игиловцы решат отомстить Кочо за авиаудары. «Будьте осторожны, – советовал он Джало. – Возможно, они лишь притворяются слабыми. Так просто они вас не отпустят». Весь мир тогда интересовало лишь происходящее в остальном Ираке. Средства массовой информации даже не упоминали о Кочо. «Они заняты сменой премьер-министра в Багдаде, у них нет времени думать о нас», – говорил Элиас.

Нам оставалось только ждать. На улицах стояла тишина, все сидели по домам. Мы почти ничего не ели, лица моих братьев худели и бледнели. Наверное, я тоже похудела, но мне даже не хотелось смотреться в зеркало. Мы не мылись, и вскоре в доме стало неприятно пахнуть. Каждую ночь мы поднимались на крышу после наступления темноты, чтобы нас не увидели боевики, и ложились спать плечом к плечу. Мы старались держаться как можно ниже за невысокой стеной и перешептывались. Когда малыш Ширин начинал плакать, все замирали и напрягались.

Но все эти меры предосторожности были бессмысленными. В ИГИЛ и так знали, что мы тут. В том-то и было дело.


Проводя настоящий геноцид в остальных районах Синджара, ИГИЛ держало нас в заложниках. Боевики пока были заняты другими делами – обыскивали езидские дома и наполняли свои мешки драгоценностями, ключами от автомобилей и сотовыми телефонами; угоняли коров и овец. Молодых пленниц они отправляли другим боевикам в Ираке и Сирии в качестве секс-рабынь; стариков, не способных позаботиться о себе, безжалостно убивали. Тысячи убитых сваливали в массовые могилы, которые игиловцы старались утаить – но это им не удалось.

Нашей последней надеждой стали соседние деревни, где жили наши знакомые и «киривы» из арабов-суннитов. Мы слышали истории о том, что арабы скрывали езидов или помогали им сбежать. Но чаще рассказывали, как арабы сдавали езидов ИГИЛ и присоединялись к боевикам. Некоторые истории были всего лишь слухами, но другие рассказывали наши знакомые, которым можно было доверять.

Они предпочли вообще ничего не делать, и их предательство ранило наши сердца еще до того, как засвистели настоящие пули.

Один из моих двоюродных братьев отвел семью в дом своего «кирива», умоляя о помощи. Родственники «кирива» приняли их и пообещали помощь, но тут же сдали ИГИЛ.

Мои братья названивали в эти деревни, забираясь на крышу, чтобы была лучше связь. Судя по голосам отвечавших, многие действительно беспокоились за нас, но советовали оставаться на месте. «Потерпите немного», – говорили они. Некоторые соседи-мусульмане даже навещали нас во время осады, привозили еду и заверяли, что наши страдания – их страдания. Прикладывая руку к сердцу, они говорили: «Мы вас не оставим». Но рано или поздно они все нас оставили.

А ведь наши соседи-сунниты были способны оказать нам какую-нибудь помощь. Раз они знали, что случится с женщинами, то могли переодеть нас во все черное и увести к себе. Или хотя бы сказать нам: «С вами произойдет то-то и то-то», – чтобы мы не питали ложных надежд. Но они этого не сделали. Они предпочли вообще ничего не делать, и их предательство ранило наши сердца еще до того, как засвистели настоящие пули.

Однажды мы с Дималь, Хайри, Элиасом и Халедом (нашим единокровным братом) пошли на ферму, чтобы забить ягненка на ужин. В отличие от потерявших аппетит взрослых, дети постоянно просили есть, а так как никакого провианта в Кочо не поступало, нам пришлось пожертвовать одним из наших ягнят.

Телефонный сигнал на ферме ловился хорошо, и Элиас взял свой телефон, чтобы звонить по пути. Мы только что узнали, что моя племянница Басо попыталась сбежать из Талль-Кассаба, где ухаживала за больной двоюродной сестрой, к горе, но ее поймали боевики ИГИЛ и привезли в школу в Талль-Афаре. Школа была выкрашена в красный цвет, и в ней держали многих езидских девушек и женщин. Я вспомнила, что один из наших учителей-суннитов, «господин Мохаммед», был родом как раз из Талль-Афара. Он мог бы помочь нам найти Басо.

Многие наши учителя были арабами-суннитами в основном из Мосула. Мы уважали их и относились так же, как к жителям своего поселка. После того как эту территорию захватило ИГИЛ, никто из них не позвонил и не поинтересовался, что происходит в Кочо. Поначалу это меня беспокоило. Я не могла представить, как они могли скрыться от ИГИЛ, и тревожилась об их судьбе. Но потом, по мере продолжения осады, у меня начали закрадываться сомнения. Вдруг они, наоборот, обрадовались приходу ИГИЛ? Может, все это время они считали своих учеников вроде меня кафирами, то есть «неверными»? От одной этой мысли мне становилось не по себе.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

 Террористическая организация, запрещена в РФ.

2

 Арабская аббревиатура ИГИЛ.