книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Иона Грей

Письма к утраченной

Роман

Посвящается моим дочерям

Пролог

Штат Мэн, февраль 2011 года

Лучше всего дом выглядит на рассвете.

Согласно замыслу хозяина, огромные окна как бы впускают внутрь дюны и океан, а еще небо – широкое, просторное. По утрам пляж пуст и чист, словно страница, ожидающая дневных заметок. Восход солнца над Атлантикой – чудо, которое повторяется ежедневно. И хозяин дома считает, что благословлен правом наблюдать это чудо.

Он помнит и никогда не забывает, что все могло быть иначе – сильно иначе.

Штор в доме нет, ничто не отвлекает от пейзажа. Стены – белые; солнце окрашивает их в соответствующий оттенок. В течение суток они бывают бледно-жемчужными, затем розовыми, как ракушка изнутри, затем насыщенно-золотыми, как кленовый сироп. Хозяин дома в последнее время мало спит. К рассвету он почти всегда уже бодрствует, на его глазах над горизонтом расплывается заря. Порой он просыпается внезапно, словно его тронули за плечо.

Лейтенант, половина пятого. Сегодня у вас вылет…

Круг замыкается. Некто медленно-медленно ведет пальцем по запотевшему стеклу; линия стремится вверх, туда, откуда все и началось. Воспоминания теперь не отпускают ни на минуту, краски свежи, голоса отчетливы. Рассветы прошлых лет. Запах масла и горячего металла. Надрывный шум двигателей на взлетной полосе, красная линия на карте.

Сегодня, джентльмены, вашей целью будет…

Это было так давно. Почти целую жизнь назад. Это в прошлом, но нет ощущения, что все закончилось. Линия тянется из широкого окна через океан, исчезает за горизонтом – там, где находится Англия.

Письмо лежит на тумбочке, среди пузырьков с таблетками и упаковок с одноразовыми шприцами. Адрес врезался в память, как стихотворение. Как песнь любви. Он слишком долго ждал, слишком тянул с написанием этого письма. Многие годы он старался примириться с существующим положением вещей, не вспоминать о том, как все должно было быть. Но сейчас, когда дни его сочтены, когда силы покидают тело подобно отливной волне, он видит – старания напрасны.

То, что он оставил позади, материально, как скалы, которые обнажает отлив. Он так и написал в письме. Осталось ждать, когда письмо начнет свой долгий путь. Путь в прошлое.

Глава 1

Лондон, февраль 2011 года

Хороший район. Респектабельный. Даже богатый. Магазины уже закрылись – вон, ставни опущены, – но все равно понятно, что они шикарные, и ресторанов полно, на каждом шагу, окна светятся, как телеэкраны, внутри люди. Слишком воспитанные, чтобы пялиться, чтобы вообще обращать внимание на девчонку, которая бежит по улице, за ресторанным стеклом.

Не трусцой бежит, в лайкровом костюме, с плеером и с сосредоточенным выражением лица, а бежит как сумасшедшая, наугад, не разбирая дороги, короткое платье уехало вверх, виднеются трусы, из-под ног летят брызги. Проклятые туфли девчонка сбросила сразу, как только выскочила из паба. В туфлях она бы далеко не убежала. Шпильки, да еще и на платформе, удачная замена кандалам. А главное, современная.

Добежав до угла, девчонка заколебалась. Перевела дух. Напротив, через дорогу, был ряд магазинов, вдоль них – аллея. За спиной – эхо тяжелых шагов. Она снова бросилась бежать, растворилась в темноте. Она была на каких-то задворках, среди мусорных баков. Светил фонарь, поблескивало битое стекло, перед деревянными воротами густо рос неопрятный кустарник. Она ринулась прямо в заросли. Вместо асфальта под ногами теперь чавкала налитая влагой земля, девчонка ковыляла, подвывая и всхлипывая, содрогаясь от отвращения к липким от грязи колготкам. Впереди, подобно маяку, мигал светофор. Девчонка раздвинула ветви и выбралась на узкую улицу.

По одну сторону тянулись гаражи и задворки, по другую был ряд домов ленточной застройки. Девчонка оглянулась. Сердце билось, как птичка в клетке. Однако на улице никого не было. Окна домов светились сквозь опущенные шторы, словно глаза дремлющего гиганта. Девчонка хотела было постучаться в ближайшую дверь, отдаться на милость хозяев, но передумала, представив, какое впечатление произведет: мини-платье в обтяжку, сценический макияж. Она попятилась от двери.

Последний дом был погружен во мрак. Лужайка перед крыльцом и даже само крыльцо заросли сорняками, краска на двери облупилась, сбоку наседал разросшийся куст. Окна смотрели, как пустые глазницы. Отражение девчонки растворили немытые стекла.

В ушах вновь зазвучало эхо быстрых шагов. Шаги приближались. Что, если он сгонял за подмогой? Что, если вся компания надвигается на нее с противоположной стороны, откуда она не ждет? Что, если ее окружили? Девчонка застыла в ужасе, а в следующий миг почувствовала жар от прилива адреналина. Поскольку скрыться больше было негде, она бросилась к крайнему дому, скользнула между стеной и бурьяном. Страх гнал ее дальше, через кусты. Незнакомый запах – пахло чем-то диким, негородским – ударил под дых. Из-под изгороди, прямо ей под ноги, метнулась какая-то зверушка, мазнув по голени прикосновением грубого меха. От неожиданности девчонка оступилась. Внезапная боль в колене ударила горячей волной.

Девчонка села прямо на мокрую землю, стиснула ногу, словно пытаясь загнать боль обратно, туда, откуда она явилась. Слезы брызнули из глаз. А потом она снова услышала шаги, да еще злобный выкрик. Воображение мигом нарисовало ей Доджа. Вот он стоит под фонарем, на чужом крыльце, подбоченившись, и высматривает ее. Лицо застывшее – челюсть напряжена, глаза сужены. Так Додж всегда выглядит, когда что-то идет не по его плану.

Девчонка затаила дыхание, напрягла слух. Секунды тянулись и трепетали от напряжения. Наконец донеслись звуки удаляющихся шагов. Она выдохнула, кажется, весь воздух, что был в легких, и, будто сдувшись, осела на землю.

В кармане захрустели деньги. Пятьдесят фунтов. Она всего лишь забрала свою долю, чужого не тронула. И все равно Доджу это не понравится. Потому что Додж договаривался насчет аренды помещения и ему же давали наличные. Девчонка сунула руку в карман, пощупала засаленные купюры и почувствовала, что победила. Ощущение было словно красный уголек.


Она не ожидала, что попасть в чужой дом будет так легко.

Самым сложным оказалось пробраться через кустарник, через колючую проволоку ежевики и заросли крапивы. Лодыжка распухла и пульсировала болью. Не составило труда разбить стекло в задней двери – оно было хрупкое, точно осенний ледок.

Кухня маленькая, с низким потолком. Пахнет плесенью, как во всех помещениях, заколоченных долгие годы. Девчонка вглядывалась в темноту, ища признаки хозяев. Горшечное растение на подоконнике давно высохло и скукожилось, земля растрескалась, но на газовой плите стоял чайник, а на крючках под кухонной полкой висели чашки, словно хозяин, кем бы он ни был, мог вернуться в любую минуту, чтобы выпить чаю. Девчонку затрясло, и волосы на затылке ощутимо зашевелились.

– Есть кто-нибудь?

Она позвала громко и уверенно, отнюдь не чувствуя себя уверенной и не узнавая собственного голоса. Никаких интонаций, почти пародийный северный выговор.

– Есть кто-нибудь дома?

Тишина накрыла ее с головой. Внезапно она вспомнила: сунула руку в карман, нашарила дешевую пластиковую зажигалку. Кружок золотистого света был мал, но достаточен, чтобы явить кремовый кафель на стенах; календарь – фото крепости, июль 2009 года; старинный буфет со стеклянными дверцами в верхнем отделении. Прихрамывая, девчонка перемещалась по кухне; боль стиснула ее несчастную лодыжку стальными челюстями.

В следующей комнате она разглядела стол у окна и сервант, на полке которого фарфоровые танцовщицы приседали в реверансах и выполняли пируэты перед невидимой публикой. Огонек высветил узкую лестницу. Девчонка остановилась у нижней ступени, запрокинула голову, снова позвала в темноту – на этот раз тише, будто обращалась к подружке:

– Эй! Кто-нибудь дома?

Ни звука. Сквознячок принес слабую тень старомодных духов, ведь ее голос всколыхнул воздух, застоявшийся за долгие годы. Наверное, надо было подняться на второй этаж и посмотреть, есть ли там кто живой, однако боль в ноге и полнейшая тишина оказались слишком весомыми аргументами против этой затеи.

Больше не щелкая зажигалкой из боязни, что ее засекут с улицы, девчонка проковыляла в гостиную. Шторы были наполовину задернуты, но света фонарей, проникавшего в щель, вполне хватало, чтобы разглядеть продавленный диван у стены. Покрывало было связано крючком, собрано из квадратов несочетающихся оттенков. Девчонка осторожно выглянула в окно. Она боялась увидеть Доджа, но круг света под фонарем не нарушала ни единая тень. Девчонка упала в кресло и вздохнула почти с облегчением.

В доме жил старик. Или старуха. Телевизор громоздкий, до смешного несовременный; у каминной решетки стоит электрический обогреватель. У порога целая гора писем – словно осенняя листва, собранная дворником для сожжения.

Девчонка прохромала обратно в кухню, открыла кран. Трубы захрипели и не сразу выплеснули воду. Девчонка подставила под струю ладони, стала жадно пить. Кто жил здесь? Что стало с этими людьми? Куда они делись – были отправлены в дом престарелых, умерли? Но ведь после смерти хозяина дом избавляют от рухляди, разве нет? По крайней мере так было, когда умерла бабуля. Через неделю после похорон вся бабулина одежда, все ее фотографии, тарелки и кастрюли, а заодно и обширная коллекция фарфоровых поросят и осколки незадавшегося детства самой Джесс были упакованы и распределены по соседям, чтобы муниципалитет мог пустить в дом нового съемщика.

Темнота казалась мшистой на ощупь, сырой. По предплечьям, прикрытым куртейкой из кожзама, побежали мурашки. Что, если хозяин умер здесь, в этом доме; что, если тело не было обнаружено? Некий мазохистский инстинкт, бог весть откуда взявшийся, заставил Джесс нарисовать в воображении картинку: разлагающийся труп на кровати в спальне на втором этаже. Она быстро прогнала видение. Верх взял здравый смысл. Мертвые безобидны, не то что живые. Покойник не расквасит тебе губу, не присвоит твои деньги, не станет сжимать пальцы на твоей шее, пока перед глазами звездочки не запляшут.

Ужасная усталость вдруг навалилась на Джесс, волны от боли в ноге кругами расходились по всему телу, и без того измотанному, выдохшемуся. Она поплелась в гостиную, села на диван, уронила лицо в ладони, стала переваривать события последнего часа.

Черт! Она вломилась в чужой дом. Необитаемый и запущенный, но все-таки чужой. Это серьезно. Это не пакет чипсов стырить в киоске с единственной целью: чтобы тебя не обзывали побирушкой за то, что ешь бесплатные школьные обеды. Нет, вломиться в чужой дом – это преступление из принципиально иной категории.

Зато Джесс удалось сбежать. Она не вернется в квартиру над «Слоном и ладьей», которую делила с Доджем. Она больше не будет терпеть приступы похоти, которые обуревали Доджа после того, как он целый вечер, накачиваясь пивом, пялился на Джесс, им же и наряженную как шлюха, поющую в пабе. Ни нынче вечером, ни завтра, никогда больше она не будет ублажать Доджа. А первым делом, как только заживет нога, Джесс пойдет в секонд-хенд и купит себе приличную одежду. Приличную и теплую. Такую, которая закрывает тело, а не выставляет его напоказ, точно в витрине магазина сниженных цен – мол, налетай, подешевело.

Вся дрожа, она легла навзничь, ногу закинула на спинку дивана, обложилась подушками, которые пропахли сигаретным дымом. Интересно, где сейчас Додж? Бросил поиски, вернулся в квартиру, сидит и ждет, уверенный, что Джесс рано или поздно сама приползет на брюхе? Потому что она в нем нуждается, как он ей внушал; нуждается в его связях, в его умении договариваться и в его деньгах. Потому что без него она кто? Никто. Провинциалка с северным выговором. Что же до голоса, таким обладают тысячи начинающих певичек. И если бы не он, Додж, этот голос вообще бы никто никогда не услышал.

Она стянула с диванной спинки покрывало, закуталась. Тело отяжелело. Внезапно Джесс поняла, что ей совершенно все равно, где Додж. В первый раз за полгода его планы, ощущения и потребности не имели к ней никакого отношения.

Незнакомый дом поглотил ее, заворожил безмолвием. Город шумел где-то далеко-далеко, звуки моторов с мокрых улиц умалились до едва слышных вздохов, стали походить на шорох океанских волн. Джесс смотрела на тени, смотрела – и вдруг начала напевать почти шепотом, чтобы не спугнуть тишину. Мелодия была не из тех, что она совсем недавно исполняла в пабе; мелодия была из прошлого. Колыбельная, которой бабуля убаюкивала маленькую Джесс. Слова позабылись, зато ноты гладили Джесс, как, бывало, бабуля гладила – по спине, по голове, – и скоро Джесс уже не чувствовала себя такой одинокой.


Когда она проснулась, сквозь тонкие шторы проникал свет; кусок неба, видный в проеме, был словно обесцвечен отбеливателем. Джесс повернулась на диване и чуть не вскрикнула. Казалось, некто только и ждал, чтобы она сделала хоть какое-то движение, и, дождавшись, саданул по ноге кузнечным молотом. Джесс замерла, стала, в свою очередь, ждать, пока схлынет волна боли.

За стеной слышались шумы: интервью по радио сменилось музыкой, на соседнем крыльце раздался топот. Джесс села; стиснув зубы, опустила ногу на пол. В промозглой ванной, взгромоздившись на ледяной унитаз, стащила изорванные колготки и осмотрела лодыжку. Не узнала ее: лодыжка отекла и посинела под слоем вчерашней грязи.

Такой модной новинки, как душ, в ванной не было – только глубокая чугунная ванна с заржавленным краном и раковина в углу. Над раковиной помещался шкафчик с зеркальными дверцами. Джесс открыла его, надеясь найти что-нибудь полезное – гель от ушибов или эластичный бинт. Но полочки были заставлены пузырьками и коробочками, более уместными в музее. Блеклые этикетки заявляли о лекарствах прошлой эпохи: «Молочко магнезии», «Каолин», «Микстура от кашля». Среди лекарств на нижней полке обнаружилась помада в золоченом футляре.

Джесс взяла ее, подержала в пальцах, прежде чем снять колпачок и повернуть основание футляра. Помада была красная. Яркий, динамичный алый. Цвет маков, почтовых ящиков и губ кинодив середины прошлого века. Выемка на верхушке алой трубочки, наверное, много сказала бы специалисту о форме рта женщины, что обитала в этом доме. Джесс попыталась представить хозяйку золоченого тюбика и всего дома. Вот она, хозяйка, стоит в ванной (черно-белый плиточный пол, на стенах лепнина). Она уже старая, но, не помня о старости или в пику ей, отчаянно мажет губы алой помадой только для того, чтобы пройтись по магазинам или скоротать вечерок у соседки за игрой в лото. Волна восхищения и любопытства захлестнула Джесс.

Пожелтевший эластичный бинт обнаружился на верхней полке. Джесс взяла моток и упаковку аспирина, проковыляла на кухню. Сняла с крючка чайную чашку, налила воды, бросила в воду две шипучие таблетки. Дожидаясь, пока таблетки растворятся, Джесс оглядывалась по сторонам. В скудном утреннем свете дом предстал совсем заброшенным. И все-таки в расположении жестяных банок с надписями «ЧАЙ», «РИС» и «САХАР», в многочисленных царапинах на разделочной доске, в подпалинах на кухонных рукавицах, висевших над плитой, Джесс уловила то, что принято называть духом домашнего очага. Чашка в ее руке была зеленого цвета с радужным отливом, какой оставляют в лужах капли бензина. Джесс таких раньше не видела. Она даже потерла чашку пальцем, но отлив не исчез. Что за прелестная вещь, думала Джесс, что за славное место. Какой контраст с квартирой над «Слоном и ладьей», где кухня изобилует захватанными, недомытыми фаянсовыми кружками.

Она выпила лекарство в два глотка. Горло отказывалось принимать сладко-соленую жидкость. Затем, уже в гостиной, Джесс занялась бинтованием ноги. На улице кто-то свистнул, Джесс замерла, сердце заколотилось. Шаги приближались. Уронив бинт, Джесс вскочила. Что, если сейчас она услышит стук в дверь? Или хуже того – поворот ключа в замке?

Но она услышала другой звук – скрежет ржавого почтового ящика. В следующий миг на груду писем и рекламных листков спланировал конверт.

Кому: Миссис С. Торн

Куда: Гринфилдс-лейн, д. 4

Чёрч-Энд,

Лондон,

Великобритания

Адрес был написан черными чернилами. В смысле настоящими чернилами, а не шариковой ручкой. Почерк уверенный и красивый, только рука у писавшего явно дрожала. Либо он дряхлый старик, либо очень волновался. Бумага нежно-кремовая, с легким тиснением. Похожа на слоновую кость.

Джесс взяла конверт, перевернула. Внимание привлекла надпись заглавными буквами. Буквы были какие-то острые.

В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ. СРОЧНО! Если понадобится и если есть возможность, прошу ПЕРЕНАПРАВИТЬ.

Джесс положила конверт на каминную полку и придавила треснутым кувшинчиком с надписью «Маргейтский сувенир». Среди потертой мебели и пыли конверт выглядел чистым до хруста, роскошным.

За стенами дома начинался очередной хлопотливый день, но здесь время споткнулось и замерло. Сначала Джесс испытывала эйфорию – как же, ей удалось сбежать от Доджа; теперь эйфория разрушилась под натиском голода и могильной прохлады. В буфете Джесс нашла кое-какие припасы, в частности, пакет песочного печенья с инжирной начинкой. Срок годности истек более двух лет назад, но Джесс съела сразу полпакета и только усилием воли заставила себя приберечь остальное на потом. Она пыталась придумать, куда податься, что делать, однако мысли вели себя как осенняя муха, которой давно пора впасть в анабиоз, а она все жужжит, все бьется на оконном стекле.

Джесс погрузилась в обморочный сон – и очнулась в ранних февральских сумерках, когда пауки, что расселись по углам, успели наловить достаточно теней. Весь оставшийся свет, казалось, впитан конвертом. Кремовая бумага мерцала, как луна.

Миссис С. Торн – это, конечно, хозяйка дома. Что такого срочного она должна знать? Почему требуется передать письмо ей лично в руки? С усилием Джесс стащила себя с дивана, доковыляла до груды писем в прихожей. Завернувшись в покрывало, стала перебирать листки и конверты. Возможно, она выяснит, куда делась таинственная миссис Торн.

В основном это был рекламный мусор – предложения по бесплатной доставке пиццы и по установке пластиковых окон. Джесс избегала смотреть на меню забегаловок, где торгуют снедью навынос; отводила глаза от неестественно детальных фото заплывающих сыром пицц величиной с велосипедное колесо. Ей попалось письмо на имя мисс Прайс с обратным адресом церкви Всех Святых; несколько пачкающих пальцы каталогов «классического трикотажа» и термального белья – также для мисс Н. Прайс.

Ни единого упоминания о миссис Торн.

Письмо из церкви Джесс отправила к рекламным листкам, потянулась – спина совсем затекла. Любопытство (пустое, от нечего делать), заставившее Джесс заняться поисками, улетучилось по той причине, что не нашло быстрого удовлетворения, зато красочные пиццы окончательно вывели ее из равновесия. Дом чужой. Джесс вообще нельзя здесь находиться, у нее своих проблем выше головы, что, еще и письма доставлять?

И все же…

Она подошла к камину, отодвинула кувшинчик, взяла письмо. «В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ. СРОЧНО!» Что же там, внутри? Наверное, ерунда какая-нибудь. Бабуля говорила: старики из каждой мухи слона делают.

Бумага толстая, бархатистая. Сгущаются сумерки, штемпель уже не виден. Джесс рискнула приблизиться к окну, прищурилась. США. Ничего себе! Она в очередной раз перечитала надпись на обратной стороне, даже пощупала бумагу в тех местах, где чернила чуточку размазались. Держа конверт на просвет, разглядела вмятинку – писавший слишком сильно надавил пером, будто впечатал в листок свою надежду.

В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ. СРОЧНО.

Если есть возможность…

И прежде чем Джесс поняла, что делает, прежде чем перечислила в уме все аргументы против такого поступка, конверт был надорван, а единственный листок бумаги лег на стол.

Бич-хаус,

Бэк-Крик-роуд,

Кеннебунк, штат Мэн,

22 января 2011 г.


Милая моя девочка!

Прошло почти семьдесят лет, а ты для меня все та же. Моя родная. Моя маленькая. Столько изменилось в мире, он стал совсем другим – не тем, в котором нас свела судьба. Но каждый раз, когда я вспоминаю о тебе, мне снова двадцать два года.

В последнее время я постоянно думаю о прошлом. Здоровье мое пошатнулось, от лекарств я какой-то разбитый. Впрочем, в девяносто это, должно быть, нормальное состояние. Выпадают дни, когда я не могу проснуться. Лежу в полудреме, а воспоминания так невыносимо ярки, что я почти верю – я снова в Англии, в составе эскадрона № 382 – и с тобой.

Я обещал любить тебя вечно, не зная, доживу ли до ближайшего понедельника. Сейчас, похоже, вечность подходит к концу. Я всегда любил тебя. Пытался разлюбить, чтобы не свихнуться. Тщетно. Я не сумел тебя разлюбить. И я никогда не терял надежды. Врачи говорят, мне недолго осталось, но надежда не умалилась ни на йоту. А еще меня не отпускает чувство, будто я не умру, пока не узнаю, что стало с тобой. Не умру, пока уверен: начатое нами среди хаоса и безумия, в мире, перевернутом вверх тормашками, для меня никогда не заканчивалось, а те дни, пусть тяжелые, пусть исполненные ужаса – были лучшими за всю мою жизнь.

Я не знаю, где ты. Не знаю, принадлежит ли тебе еще дом на Гринфилдс-лейн. Не знаю, получишь ли ты это письмо. Черт, я не знаю даже, жива ли ты. Правда, я почему-то (признак сумасшествия, да?) уверен: если бы ты умерла, я бы почувствовал. Я бы последовал за тобой. Я не боюсь Смерти – к этому врагу я привык еще летчиком. Я столько раз побеждал Смерть в прошлом, что сейчас вполне спокойно позволю ей взять реванш. Узнать бы только о тебе, а там можно и ласты склеивать. А еще я хочу попрощаться с тобой – на сей раз так, как принято у людей.

Пожалуй, очень скоро все это утратит значение, наша с тобой любовь станет достоянием истории. Но вот куда девать надежду? Как быть с желанием начать все заново, с самых первых минут поступать так, чтобы ты стала моей навсегда?

Если получишь это письмо, пожалуйста, ответь.

Любящий тебя

Дэн.

Джесс выдохнула. Сложила листок пополам, спрятала обратно в конверт. Нельзя было прикасаться к письму. Джесс бы и не прикоснулась, если бы хоть на миг заподозрила, насколько все окажется серьезно. Жизнь и смерть – куда уж серьезнее. В собственные руки. Срочно.

А теперь деваться некуда. Конверт разорван, его не заклеишь. Мольба умирающего старика проделала путь через океан, случайно или не случайно достигла Джесс. И у нее есть выбор: проигнорировать мольбу или попытаться отыскать миссис С. Торн. Кем бы она ни была.

Глава 2

Лондон, август 1942 года

Конечно, нельзя рассчитывать на шикарную свадьбу, если женишься в военное время, и все же приходские дамы расстарались для своего преподобного.

Аскетический интерьер церкви Святого Криспина оживили букеты георгинов, флоксов и хризантем – остатков летней садовой роскоши. В церковном дворе был накрыт стол: сандвичи с селедочным паштетом, рулеты с колбасным фаршем и неизбежные сконы Марджори Уолш любовно разложены вокруг торта (торт, увы, одноуровневый). Кингс-Оук – крохотный лондонский пригород, тесные мощеные дворики и аккуратные пары двухквартирных домов, возведенных после Первой мировой. Приход небогатый, зато никто не назовет прихожан скупердяями. Ибо они обменивали продуктовые карточки и урезали собственный рацион, и нынешнее пиршество – результат их совместных усилий, показатель степени обожания, в каковом купается викарий.

Вот он стоит на церковном крыльце, по обыкновению не глядя на паству. Голова склонена – викарий поглощен личной беседой с Господом. Ада Броутон со своего места в третьем ряду давно заметила, как уязвим преподобный, когда участвует в этом молчаливом диалоге, как трогательно розовеет шея над пасторским воротничком. Викарий давно не мальчик – разница в возрасте новобрачных активно обсуждалась на собраниях Комитета солдатских матерей и Общества помощи госпиталям, – но внешность вечно недоедающего книгочея делает свое дело, и раньше, до появления продуктовых карточек, вдохновляла прихожанок стряпать ему пудинги на сале, а также запеканки из остатков воскресного обеда.

Преподобного привыкли считать убежденным холостяком, он немало удивил паству, обручившись с юной Стеллой Холланд. Кстати, когда Марджори Уолш заиграла на органе, возвещая прибытие невесты, Ада заметила: преподобный втянул голову в плечи и округлил глаза, словно такой оборот дела явился неожиданностью и для него самого. А как он взглянул на шафера! Бедный ягненочек! Честное слово, иначе, как паникой, выражение в его глазах не назовешь.

Но что за прелесть невеста!.. Покосившись на нее, Ада зафиксировала и блеск глаз, и волнение юной груди под лучшим из довоенных платьев. Стройная, гибкая, точно ива, плечи узкие, однако осанка безупречна. Поистине малютка Стелла кажется скорее принцессой Елизаветой, нежели девочкой из сиротского приюта. Подвенечный наряд также плод совместных усилий. Платье пожертвовала Дот Уилкинс (красовавшаяся в нем в девятнадцатом году, когда ее Артур достаточно оклемался после газовой атаки, чтобы просипеть «Согласен»). Перелицовкой и подгонкой по фигуре Стеллы занимались дамы из кружка рукоделия. На целый месяц они оставили пошив шинелей и солдатского белья. Чтобы платье пришлось впору, дамы вынуждены были распороть все швы до единого. Теперь рядом с массивной, одетой в твид Филлис Бёрч, за неимением у невесты отца ведшей ее к алтарю, Стелла казалась вдвое тоньше. Но отнюдь не терялась – все взгляды были устремлены на Стеллу. Кто бы подумал, что пропахшую плесенью груду кружев можно превратить в нечто волшебное!.. Ада смахнула слезинку и позволила себе на миг испытать материнскую гордость. Впрочем, поскольку у невесты и матери не было, вряд ли Ада зашла слишком далеко.

Следом за невестой шествовала Нэнси Прайс. Ада нахмурилась. Платье льдисто-голубого атласа, восхитительное на дочке Этель Коллинз, которая летом тридцать девятого также была подружкой невесты, на Нэнси смотрелось совсем иначе. Что за девица! Чего проще – пройти по нефу! Ан нет, Нэнси умудряется выглядеть непристойно даже во время такого действия. Воистину невеста и ее подружка – это небо и земля; и что только их сблизило? Наверное, сиротство и казенная обстановка приюта; в таких условиях цепляешься за всякого, кто готов выслушать и посочувствовать. Надо полагать, когда Стелла станет миссис Чарлз Торн, супругой викария, дружба с Нэнси Прайс забудется, как детская болезнь.

По мере приближения невесты к жениху Марджори ускоряла темп свадебного марша. На склоненные головы пролился свет из церковных окон, пылинки заплясали в лучах, как золотые конфетти. Ада отрешилась от своих мыслей, вся подалась вперед, чтобы услышать клятвы в вечной любви и преданности.


Первое имя Чарлза, оказывается, Морис – Стелла об этом и не знала, пока священник его не произнес. Морис Чарлз Торн. Как странно, как неправдоподобно. Она повторяла за священником машинально, в голове вертелась только ее новая фамилия, и потом Стелла не могла вспомнить, чтобы клялась любить, почитать и слушаться. Наверное, все же клялась, ведь на пальце у нее поблескивает золотое колечко – тонюсенькое, другого достать не удалось, – и все подходят, целуют Стеллу в щеки, а Чарлза хлопают по спине. Поздравляют, стало быть, с тем, что теперь они муж и жена.

Выходя из церкви, Стелла взяла Чарлза под руку. Фред Коллинз навел объектив. Стелла поперхнулась словом «жена», которое повторяла чуть слышно, и ей стало казаться, что внутри, в груди, слово это разгорается будто уголек, светит и греет. Стать женой – значит обрести защиту, настоящий дом, собственную посуду, мебель, шторы и покрывала, а не узкую полоску жизненного пространства в общей спальне, где сопят и трещат еще двадцать девчонок. Вспомнились свадебные подарки – ими весь стол в доме викария заставлен. Фарфоровый чайный сервиз, расписанный розами, от тетушки Чарлза; ваза розового хрусталя от мисс Бёрч, вышитая скатерть с салфетками от девочек из Вудхиллской школы. Стелла заулыбалась шире, и в этот миг сверкнула вспышка фотоаппарата.

А как преобразился церковный зал! Плесень, что затянула углы, спрятали за британскими флагами. Вообще-то зал мрачноват, может, из-за тускло-зеленой шерстяной обивки кресел, но нынче выглядит очень нарядным. Над столом растянут баннер с надписью «Да здравствуют новобрачные!».

И все так добры к Стелле. Даже родители Чарлза. Одетые заметно лучше остальных гостей, с натянутыми улыбками, свекор и свекровь поочередно коснулись щеками обеих щек Стеллы и сообщили о своей чрезвычайной радости. Не секрет, что сыну они подобрали другую кандидатуру – девушку из теннисного клуба в Доркинге, крайне необходимую для послеобеденного бриджа Лиллиан Торн; с безупречным выговором занимающую беседой гостей Лиллиан Торн. Впрочем, спасибо Торнам-старшим и на том, что не озвучивают своих предпочтений.

– Какое прелестное платье! – воскликнула Лиллиан и, отстранившись от Стеллы, оглядела ее с головы до ног. – Вы сами его сшили, милочка? Если так, значит, вы отличная модистка.

– Это платье одной леди из нашего прихода. Для меня его перешивали в дамском рукодельном кружке.

– Неужели? Что же вы мне не сказали – я бы отдала вам свое платье, от «Хартнелла»[1]. Оно обошлось в целое состояние, а теперь прозябает на чердаке. Если бы я знала, что вам нужно подвенечное платье, милочка Стелла, я бы не поленилась, вернула свое из чердачной ссылки.

Щедрое предложение; но, поскольку оно запоздало на три месяца, Стелла не нашлась что ответить.

Впрочем, Лиллиан Торн нимало не смутилась и продолжила атаку:

– И букет очаровательный, милочка Стелла. Правда, не мешало бы его спрыснуть.

Стелла бросила взгляд на цветы. Лиллиан была права. Розы – прелестные, старомодные чайные розы, с гордостью и затяжными церемониями пожертвованные Альфом Броутоном с единственного в его саду розового куста (остальные кусты давно уступили место грядам брюссельской капусты и картофеля), действительно завяли. Стелле вспомнились розы в саду Лиллиан, в Доркинге, такие же крепкие и безукоризненные, как хозяйка. Комплимент на самом деле был дамской шпилькой, притом куда острее розовых шипов.

– И не только букет, – пробормотал Роджер Торн, нетерпеливо поглядывая на Альфа, который за импровизированной барной стойкой распоряжался бутылками портера и лимонада. Мистеру Торну каким-то образом удалось добыть целый ящик шампанского, но до него у Альфа Броутона дело пока не дошло. Жители Кингс-Оук не привыкли к подобной роскоши, и Альф, практичный приверженец портера, едва ли представлял, как открывается шампанское.

Стелла выбрала лимонад. Беседа со свекровью требовала максимальной осторожности – совсем как рейд по морю, где полно немецких мин. «Дело не в тебе, а во мне», – лаконично выразился Чарлз, глядя не на Стеллу, а в окно поезда. Они возвращались из Доркинга. Родители никогда его не понимали, продолжил Чарлз. Схватились за сердце, едва он объявил, что намерен посвятить жизнь Богу. Они, видите ли, обеспечили ему место в отцовском бизнесе. Стеллу пронзила острая жалость к Чарлзу. Да, она ничего не смыслит в семейной жизни, но скоро они поженятся. Они построят собственную семью, и Чарлз станет центром этой семьи, и исцелится пониманием Стеллы, и утешится ее любовью. Потому что в сердце Стеллы – целые пласты нерастраченной любви.

– А где Чарлз? – с раздражением вопросила Лиллиан, словно прочитав мысли юной невестки. – Я с ним еще слова не сказала.

«Не вы одна», – подумала Стелла.

В зале было людно, те, кто не утруждал себя посещениями службы, явились бесплатно поесть. Почти всех этих людей Стелла видела впервые. Слава богу, здесь Нэнси, в бледно-голубом атласе, который плохо сочетается с сигаретой. Словно сошла со страниц «Пикчер пост»[2]. Этакая старлетка за кулисами. А Чарлза в зале нет. Краем глаза Стелла уловила некое движение во дворе.

– Вот же он, с Питером!

Питер Андервуд, шафер, друг Чарлза еще со времен семинарии, ныне – викарий в крохотном приходе Дорсета. Чарлз много о нем говорил, но прежде Стелла не встречалась с Питером Андервудом. Восторженный тон жениха рисовал в ее воображении фигуру внушительную, харизматичную – а взору предстал тщедушный циник с землистым лицом и совиными глазами. Впечатление усугубляли очки.

– Ему следует быть здесь, – процедила Лиллиан. – Ему следует принимать поздравления вместе с молодой женой.

По крайней мере одна точка соприкосновения со свекровью нашлась.

– Пойду позову его, – сказал Роджер Торн, словно радуясь поводу скрыться. – Почти все съедено. Пора бы и к речам приступить, не так ли, дорогая?


Мисс Бёрч первой поднялась на подиум по шатким ступенькам, многозначительно кашлянула, призывая к тишине. Стеллу посетило дежавю столь сильное, что, бросив взгляд вниз, она крайне удивилась. Вместо белых кружев миссис Уилкинс новобрачная искренне ожидала увидеть темно-зеленый школьный передник.

– Мне выпала большая честь выступить по столь радостному поводу. Воспользуюсь случаем прилюдно похвалить новоиспеченную миссис Торн, – начала мисс Бёрч своим хорошо поставленным голосом и сразу же сорвала волну аплодисментов. – Стелла была гордостью Вудхиллской школы. Когда преподобному Торну понадобилась экономка, я, ни минуты не колеблясь, предложила кандидатуру Стеллы Холланд. Разумеется, я и не подозревала, что устраиваю не только быт нашего викария, но и его личное счастье. Поистине я на время стала Купидоном. – Суровые черты мисс Бёрч смягчила игривая улыбка. – Шли месяцы. Приходской дом сделался уютнее и теплее, а заодно оттаяло и сердце преподобного Торна!

Все взоры обратились на Стеллу, из многих ртов вырвалось «ах!», словно при очередной вспышке фейерверка, и разнеслось эхом под церковными сводами. Стелла густо покраснела.

– Качества, за которые Стеллу так любили в Вудхиллской школе – а именно доброта, расторопность, оптимизм, искренность и терпение, – без сомнения, помогут ей стать превосходной женой викария, – продолжала мисс Бёрч.

Стелле хотелось спрятаться за кружевной вуалью, которую она сняла после венчания. Или за плечом Чарлза. Увы, Чарлз в компании Питера Андервуда стоял поодаль от молодой жены. Случайно Стелла взглянула на Нэнси. Та закатывала глаза и гримасничала, и Стелле стало чуточку легче.

– Желаю преподобному и миссис Торн наслаждаться каждой минутой совместной жизни. Да не омрачится их счастье проклятой войной, да благословит их Господь сыновьями и дочерьми! – заключила мисс Бёрч тем же торжественным тоном, каким в школе призывала исполнить очередной псалом. – Давайте поднимем бокалы за счастливую чету! За здоровье новобрачных!

Поскольку добытое Роджером Торном шампанское оставалось под столом, за здоровье молодых пили пиво и лимонад, или же, в случае с родителями жениха и доктором Уолшем, вообще ничего не пили.

Чарлз поднялся на подиум, занял место, которое освободила мисс Бёрч.

Стелла обожала слушать Чарлза. Уже будучи с ним помолвлена, она по воскресеньям усаживалась в боковом ряду церкви Святого Криспина и обращалась в слух. Нечто в голосе, в интонациях жениха вызывало тайное, почти стыдное волнение. Церковь казалась таинственной и гулкой, как пещера, сам Чарлз – высшим, свободным от земной пошлости существом, рыцарем без страха и упрека, архангелом. Странно, что сейчас вдохновенное красноречие, с каким он читал воскресные проповеди, подвело Чарлза: он еле-еле выдавил слова благодарности мисс Бёрч. Далее голос его окреп – ответственность за женитьбу Чарлз все с большей уверенностью принялся перелагать с мисс Бёрч на Господа Бога.

– Много раз вопрошал я: каков, Боже, Твой замысел относительно раба Твоего Чарлза? Принимая приход, я менее всего ожидал найти здесь прелестную молодую жену. Впрочем, Господу и раньше приходилось подсовывать тот или иной дар буквально мне под нос. – Застенчивая, почти мальчишеская улыбка викария вызвала целую волну дамских вздохов. – Пришлось – с благодарностью – принять и Стеллу!

Гости снисходительно посмеялись. Стелла заставила себя улыбнуться – и растянула губы до боли. Меньше всего ей хотелось напоминаний о неуклюжем, шаг вперед и два назад, периоде жениховства, да еще сегодня, в день, когда наконец-то начнется их с Чарлзом супружеская жизнь.

Втайне Стелла сомневалась, что верит в Бога, хотя определенно чувствовала Его присутствие. С самой помолвки, стоило им с Чарлзом остаться наедине, Стеллу охватывало ощущение, что за ними, подобно бдительной дуэнье, наблюдает Бог. В первый раз Чарлз поцеловал ее в тот вечер, когда сделал предложение. Это был торопливый, постный поцелуй. Он явно оставил у Чарлза чувство облегчения, вместо того чтобы возбудить предположительно дремлющую страсть. Ничего общего у этого… акта не было с долгими поцелуями, что имели место по субботам в кинотеатре (как на экране, так и в последнем ряду). Насмотревшись на влюбленных, что таяли в объятиях друг друга, Стелла покидала кинотеатр, взбудораженная смутными желаниями, переполненная нерастраченной любовью. Но теперь они с Чарлзом законные супруги; хорошо бы Господь нашел себе другие занятия, а им дал возможность стать единой плотью.

Чарлз тем временем выражал неискреннюю благодарность подружке невесты. Нэнси сделала книксен. Чарлз притворился, что не замечает издевки. На подиум, скрипя ступеньками, поднялся Питер Андервуд.

В воздухе висела духота. Мужчины сняли пиджаки, закатали рукава рубашек, во дворе тонкими голосами кричали дети. Нарастала нервозность. Речь шафера с пяти минут растянулась на десять, и гости уже поневоле прислушивались к кухонному гомону посудомоек, забывших, что говорить следует шепотом. Воистину дребезжащий тембр, натужные подробности и саркастический тон утомят кого хочешь. Куда интереснее слушать про сестрицу Этель Коллинз, у которой разбомбило дом в Энфилде и которая вместе с сыном и невесткой переехала в Бромли.

– Именно летом тридцать первого года Чарлз и ваш покорный слуга предприняли то самое приснопамятное путешествие по изобилующим рыбой водоемам Северного Уэльса. В точности как Иисус, наш Спаситель, очутился на берегах Иордана с пятью хлебами и несколькими рыбешками, Чарлз и ваш покорный слуга обнаружили, что из провизии у них имеется лишь жалкий сандвич с сыром, а сами они дрейфуют в утлом челноке посреди озера Бала…

Стелла не могла сосредоточиться на библейских аллюзиях Питера Андервуда, ее то и дело отвлекал кухонный разговор. Солировала, заглушая бульканье воды, Этель Коллинз:

– Пособие они получили, да только Джоан денежки припрятала. И подумайте, что за глупая женщина: есть нечего, а она карточки продуктовые на новое платье обменяла!

Почувствовав себя виноватой, Стелла переключилась на речь Питера Андервуда. Он говорил о другом Чарлзе – сердечном, непосредственном, мало похожем на человека, которого знала Стелла. Или не знала. Надо слушать внимательно, это может оказаться полезным.

Питер перевернул последнюю страницу, и гости захлопали с таким облегчением, что мисс Бёрч поспешила объявить: пора жениху и невесте резать свадебный торт. Разыскали Фреда Коллинза, забрали у него пиво, вручили фотоаппарат. Стелла опомнилась, когда уже стояла подле Чарлза, под плакатом, с готовой улыбкой. Всякий, кто будет потом рассматривать фотографии, решит, что новобрачные целый день не отходили друг от друга.

Стелла стиснула черенок ножа, Чарлз накрыл рукой ее ладошку. Сердце зашлось: руки Чарлза отличались изяществом, пальцы были длинные, тонкие. Стелла представила, как очень скоро, в брайтонской гостинице, эти самые пальцы станут расстегивать пуговки ее ночной сорочки, касаться кожи…

– Придется переснять, миссис Торн! – проворчал Фред Коллинз. – Зачем вы закрыли глаза?


Дом священника, основательное викторианское строение, пропах вареными овощами, сырым сукном и холостяцкими привычками. Стелле не удалось справиться с этим запахом в должности экономки; она очень надеялась, что теперь, когда на правах жены она поселится в доме, запах сдаст свои позиции. С фанерным чемоданчиком в руках она шла в спальню; следом, заглядывая в каждую дверь, спешила Нэнси.

– Вместительный домик! Ничего себе, сколько комнат! Только представь: теперь ты здесь хозяйка!

– Нет, дом принадлежит церкви, а не Чарлзу лично. Впрочем, я понимаю, о чем ты. Мне действительно очень повезло.

– Стоп, машина! Дальше ходу нет, – пробормотала Нэнси, останавливаясь на пороге спальни, отныне супружеской.

На высокой деревянной кровати красовалось стеганое покрывало горчичного цвета; деревянное распятие висело в изголовье, на зеленой стене. Мелькнула крамольная мысль: в свое время приход разжился большим количеством зеленой краски, иначе почему и в доме священника, и в церковном зале, и в павильоне на игровом поле зеленым выкрашено все, что можно красить?

– Ты, Стелла, заслуживаешь и такой дом, и обстановку, и много чего еще. Так что не говори о везении. Если кому действительно повезло, так это преподобному – вон какую красавицу отхватил.

– По-моему, родители Чарлза от меня не в восторге. Для них я навсегда останусь девочкой из сиротского приюта.

– Знали бы они правду! – Нэнси плюхнулась на кровать и, задрав атласный подол, извлекла из-за подвязки пачку сигарет. – Может, старикам Торнам до тебя как до неба. Может, ты – герцогская дочь!

Стелла, примостившаяся на табурете возле приземистого комода, которому надлежало стать ее туалетным столиком, только улыбалась. Она знала только, что мать, отдавшая ее в приют, служила в одном из особняков Белгрейвии. Личность отца оставалась загадкой. По версии Нэнси, он был аристократ; именно отцовским аристократизмом Нэнси объясняла отличавшие Стеллу «повадки настоящей леди».

– Сейчас уже не важно, кто мои родители, – мягко произнесла Стелла и принялась вынимать шпильки из волос, чтобы освободиться от фаты. – Я – жена Чарлза. Для меня нет ничего значительнее.

– Ну, раз тебя это устраивает…

– Устраивает. Ты, наверное, считаешь меня дурочкой, но, честное слово, сегодня сбылась моя мечта. Я всегда только одного хотела: любить мужа и вести домашнее хозяйство. Ну пожалуй, в качестве довеска еще и чайный сервиз с розами. По-моему, я своих скромных притязаний не скрывала.

Нэнси выпустила в окно целое облачко из дыма. Некоторое время подруги молчали, слышался только шорох щетки по кудрям Стеллы и крики детей в отдалении.

– Я буду по тебе скучать, – с неожиданной мрачностью выдала Нэнси.

– Ох, Нэнс! Я же в Брайтон уезжаю всего на четыре дня.

– При чем здесь Брайтон? Ты сама понимаешь, что я не о Брайтоне говорю. Теперь все будет по-другому. Жене викария не подобает бегать на танцульки и ужинать в автобусе жареной картошкой с лотка. Будешь день-деньской чай ему подавать да печенье печь для всяких старых зануд, что так и норовят задержаться после вечерней службы.

– Не преувеличивай, Нэнси. Чарлз не помешает нам видеться.

Насчет танцулек Нэнси определенно была права; впрочем, Стелла такое времяпровождение никогда особенно не жаловала. Смешная потеря в сравнении с тем, что она приобрела после замужества!

– Помоги, пожалуйста, расстегнуть платье. Мы с тобой будем встречаться по субботам, ходить в кино или за покупками. И запомни: ты всегда желанная гостья в этом доме.

Нэнси встала с кровати, невесело усмехнулась:

– Вряд ли Чарлз будет мне рад.

– Придется ему привыкать. Мы ведь с тобой все равно что родные сестры, и он это знает. Кроме тебя, Нэнс, у меня никого на свете нет.

– А мисс Бёрч? По-моему, она возомнила себя как минимум твоей тетушкой. Только вспомни ее пассаж про Купидона! – Не выпуская сигареты изо рта, Нэнси изобразила самодовольную улыбку и голосом мисс Бёрч процитировала: – Стелла была гордостью Вудхиллской школы…

Последовал целый шквал характерных гримас мисс Бёрч в исполнении Нэнси. Хихикая, Стелла переоделась в бледно-синий костюм, что Ада Броутон отыскала в тюках одежды, пожертвованной для беженцев. Нэнси уложила ее кудри в сложную прическу – по собственным профессиональным уверениям, вершину парикмахерского искусства. Прическу венчала крохотная бледно-синяя шляпка, дерзко надвинутая на одну бровь.

Стелла беспокойно оглядела себя в зеркале, так и этак поворачивая голову:

– Я какая-то… слишком взрослая.

– Ты сногсшибательная. Преподобный с ума сойдет от страсти. Да, кстати, чуть не забыла…

Нэнси потянулась за сумочкой, брошенной на кровати, извлекла миниатюрный бумажный сверток.

– Вот, подарок к свадьбе. Точнее, к медовому месяцу.

Под пристальным взглядом подруги Стелла развернула обертку и, смеясь, взяла двумя пальцами нечто скользкое, гладкое, бледно-розовое.

– Какая прелесть! Нэнси, что это?

– Сорочка для первой брачной ночи, глупенькая!

Стеллу бросило в жар, внизу живота возникла странная дрожь.

– Я такое не надену! Я же в этом насмерть замерзну!

– Не пори чушь. Ты будешь сгорать от вожделения. А вот Чарлза жалко. Как представит, бедняга, сколько конкретных благодарственных молитв надо вознести, так и запутается, с которой начать.


Прощаться вышли все гости. Фред Коллинз поставил молодых на фоне такси, чтобы сделать последний снимок. Рука мужа кирпичом легла на талию Стеллы; по напряженной гримасе было видно, что Чарлз прислушивается к счетчику. Потом Стелла целовала Нэнси, Аду и Этель и даже, робко и неловко, Роджера и Лиллиан. Когда она уже садилась в такси, понукаемая Чарлзом, Нэнси крикнула:

– Стелла, а букет?!

– Ой!

Стелла взглянула на Нэнси, определила расстояние и направление, повернулась спиной к толпе доброжелателей. Но в момент броска розовый шип зацепился за перчатку, траектория полета изменилась. Букет, осыпая Стеллу бархатистыми вялыми лепестками, упал прямо в руки Питера Андервуда.

Стелла, выворачивая шею, долго смотрела в заднее окно такси. Провожающие отчаянно махали – все, кроме Питера. Тот, несколько ошалевший, тискал букет.

– Я хотела подгадать так, чтобы букет поймала Нэнси, – смущенно пробормотала Стелла.

– У Питера талант оказываться в самых неожиданных местах, – с восторженной нежностью отозвался Чарлз.

Чёрч-роуд кончилась, такси завернуло за угол. Стелла уселась ровно и вдруг почувствовала, что глаза щиплет от слез. Она опустила взгляд. Белоснежная перчатка была порвана шипом и запачкана кровью.

Глава 3

2011 год

Малокровные февральские дни казались сообщающимися сосудами, соединенными через многочисленные протечки в системе мутных ночей.

Лучшим и единственным способом приноровиться к темноте, холоду и голоду был сон. В отсутствие электрического освещения, телевидения, привычного времени приема пищи организм Джесс перестроился. Теперь она существовала в каком-то даже не первобытном, а животном режиме: она впала в спячку. Время поглощалось забытьем.

В часы бодрствования черепная коробка становилась гулким от тишины колоколом, собственный голос в горле скукоживался, усыхал на корню языка. Так, наверное, было с андерсеновской Русалочкой. Пришло острое осознание необходимости петь. В пику Доджу, в пику перебродившим амбициям самой Джесс пение по-прежнему составляло часть ее существа. В безмолвии бродя по сумеречному дому, Джесс физически ощущала, что тает, становится собственной тенью. Призраком.

Мир съежился до контуров сырой коробки дома и полоски асфальта, видимой в щель между гардинами. Поскольку дом был последний на улице, машины мимо не ездили, а редких пешеходов Джесс вскоре знала в лицо. В соседнем доме жила девушка лет двадцати пяти, счастливая обладательница либо дополнительной работы в ночную смену, либо приятеля – она регулярно исчезала на ночь. По утрам Джесс наблюдала выход соседки (дробные каблучки, шелковистый «хвост») и завидовала ее деловитости, энергичности, физической чистоте.

Дом напротив занимали двое мужчин средних лет. Утром выходили вместе, оба – в ярких самовязаных шарфах. Вечером возвращались врозь, один – увешанный пакетами из пафосного супермаркета. Обитателя третьего дома Джесс ни разу не видела. Наверное, это был дряхлый старик: к крыльцу трижды в день подъезжала машина, и появлялась женщина в синей униформе – видимо, сотрудница соцслужбы. Визиты совпадали с часами завтрака, обеда и ужина и вынуждали Джесс острее чувствовать собственный голод.

Скудный запас продуктов, обнаруженный в кухне, практически иссяк. Печенье с инжирной начинкой Джесс прикончила, а вместе с ним и рисовый пудинг-полуфабрикат, и одну из двух банок консервированных персиков, и пачку просроченных крекеров. Оставалась, помимо персиков, только банка мясного паштета. При взгляде на нее Джесс мутило; она дала себе слово, что вскроет паштет и персики только в самом крайнем случае.

Голод был страшнее темноты и холода, ибо терзал не только тело, но и мозг. Джесс не могла поднять себя с дивана; выпав из забытья, подолгу лежала, свернувшись под покрывалом, стеклянными глазами смотрела на оконный квадрат, отстраненно отмечала роение мыслей. Не один месяц – с того самого вечера, когда Додж впервые умышленно, с садистским наслаждением причинил ей боль, – Джесс жаждала сбежать. Затея казалась безнадежной, но побег все-таки удался. Джесс будто выскочила из темного туннеля и в непривычном, ослепительном свете никак не сориентируется, не поймет, куда теперь идти.

В конце концов голод принудил ее к действиям. Три дня полного покоя на диване (а может, и не три, Джесс потеряла счет времени) благотворно сказались на травмированной лодыжке, Джесс снова могла ходить. Деньги у нее имелись – в кармане куртки. Но также имелись и невыносимо грязные волосы, и платье, в котором недолго заполучить пневмонию. А вот обуви не было никакой. Собрав остатки сил, Джесс занялась решением этих проблем.


Начала она с головы.

В ящике кухонного стола нашлись ножницы – огромные, ржавые. У зеркального шкафчика в ванной Джесс наклонилась вперед и принялась пилить толстый «хвост». Тупые лезвия впились в массу, точь-в-точь как собака впивается в шмат жесткой конины. После изрядных усилий на плиточный пол шлепнулась целая копна темных, гладких, скользких прядей. Шампуня не было. Джесс открыла кран, выдохнула, нырнула под ледяную воду, заскрипела зубами.

Потом у нее кружилась голова, ставшая почти невесомой без тяжелых волос. Джесс растерлась жестким полотенцем и замерла у зеркального шкафчика, оценивая результат своих усилий.

Боже! С такой головой впору участвовать в массовке «Отверженных» или «Оливера Твиста». Глаза и рот стали непомерно большими, личико съежилось, нос от холода побагровел. Зато Джесс частично очистилась. И сбросила изрядную долю груза. Клацая зубами, она обхватила себя за плечи и пошла на второй этаж.

Первый этаж был ею обжит и в некоторые моменты даже казался собственным домом, однако до сих пор нечто не давало Джесс ступить на лестницу. Там, наверху, запретная зона, вторгаться как минимум неэтично. Собственный резкий смех отразился от стен, сжимавших узкий лестничный пролет. Джесс влезла в чужой дом, стащила еду из буфета, вскрыла письмо, адресованное не ей. Она уже вторглась, причем по самые уши.

Наверху была крохотная лестничная площадка с двумя дверьми. Та, что слева, была закрыта, зато в щель между притолокой и правой дверью сочился свет. Там оказалась комнатка, вмещавшая лишь двуспальную кровать, туалетный столик и старообразный платяной шкаф из хлипкой с виду темной древесины.

Кровать щеголяла стеганным полиэстеровым покрывалом лососевого оттенка. Полировка туалетного столика хранила следы рассыпанной пудры и липкие кружочки от флаконов.

Джесс шагнула к платяному шкафу. Дверца слегка разбухла, и при открывании серебристо звякнули металлические плечики на тонком тросе. Увы, пустые; впрочем, из самого нутра Джесс извлекла несколько реликтов иной эпохи. Там, в исчезнувшем мире, женщины одевались как леди – в пошитые по фигуре костюмы, в платья на мелких пуговках; носили шляпки и высокие каблуки. Из темноты сверкнула зубами и стеклянными глазами горжетка. Джесс поежилась. Сняла с ближайших плечиков бежевое пальто-тренч. Пригодится: прикроет развратное платье и защитит от холода, не сделав Джесс похожей разом на бабушку Красной Шапочки и на Серого Волка.

Внизу громоздились, составленные по две и по три, обувные коробки с изображением содержимого. Те, что были сверху, вмещали добротные и неуклюжие туфли и боты для страдающих бурситом большого пальца стопы и отечностью лодыжек. Пожалуй, Джесс стоило обратить на них особое внимание. Она же смотрела на нижние коробки, старые, пожелтевшие, с элегантными лодочками и шпильками. Одну коробку Джесс вытащила.

В ней были черные туфли из мягкой кожи. Пыль покрывала их, подобно тому, как пушок покрывает зрелые сливы. Джесс стерла пыль краем лососевого покрывала и надела туфли. Каблуки не очень высокие, в дюйм, но тонкие – Джесс покачнулась, едва сделав шаг. Вдобавок туфли оказались велики. Впрочем, поскольку другие ей не светили, Джесс решила, что справится.

Тренч на крупных роговых пуговицах и с тканым поясом с большой пряжкой доходил до колен и еще хранил запах духов. После секундного колебания Джесс отцепила пряжку. Память подсунула некую картинку (возможно, из черно-белого кино), и Джесс завязала пояс тугим узлом.

День угасал. Джесс глянула на свое отражение в зеркальце над туалетным столиком – и не узнала себя. Перед ней была элегантная, утонченная молодая женщина, а не девчонка из Лидса, из дома с дурной славой. Джесс опустилась на колени. Лицо, призрачно-бледное в сумерках, и сиротская стрижка мигом разрушили впечатление.

Фыркнув, Джесс поднялась и вышла из спальни. Правда, на лестничной площадке помедлила, изучая запертую дверь. Серые сумерки прибывали, обволакивали, размывали границы. Джесс стало не по себе. Дверная ручка лязгнула под ее пальцами. Джесс подергала, покрутила. Бесполезно. Дверь была закрыта. Заперта.

Джесс попятилась, почти скатилась по лестнице, забыв про больную лодыжку, забыв про необходимость соблюдать тишину, желая только одного – вырваться из сумеречных стен, убежать подальше от запертых комнат с их загадками и секретами, вернуться в мир, где работает электричество и живут нормальные люди.


Уилл Холт затормозил напротив гаражей в самом конце улицы и откинулся на спинку сиденья. Гринфилдс-лейн. Наконец-то добрался. Призовое третье место по труднодоступности – после Платформы № 9[3] и Атлантиды. Чокнешься, пока найдешь, особенно в час пик.

Впрочем, здесь, в тупике Гринфилдс-лейн, ничто не намекает на час пик. Название пасторальное, а сама улица все-таки городская, хотя, по лондонским стандартам, очень уж заросла кустарником. Возле дома номер четыре – просто дебри. Если верить медсестре из приюта Святого Иуды, Нэнси Прайс покинула дом на Гринфилдс-лейн два года назад; неужели за это время кусты и бурьян могли так разрастись? А домик прехорошенький, за ним бы уход, как за соседними, был бы как игрушка. Построен одновременно с еще тремя такими же краснокирпичными домами, вероятно, предназначенными для рабочих какой-нибудь местной фабрики. Данная часть Лондона тогда больше походила на деревню, от деловых районов ее отделяли выпасы, что и заявлено в названии[4]. Это уже потом, словно заносчивые гости, спиной к четырем домиками встали более просторные виллы в викторианском и эдвардианском стилях, еще позднее появились гаражи, двойная желтая полоса[5] и передвижные мусорные контейнеры.

Уилл Холт потянулся, пытаясь размять спину, насколько позволяли габариты винтажного спортивного автомобиля. «Спитфайр» семьдесят пятого года выпуска был прекрасен, но предельно непрактичен. Снаружи накрапывало. Ненадежный обогреватель наконец-то – через час и десять минут после отъезда от дома престарелых – раскочегарился, разлилось восхитительное тепло, сделав несносной перспективу выхода на улицу.

Уилл сгреб пакетик «Эм энд Эмс», что валялся на пассажирском сиденье, почувствовал вину, обнаружив, что конфеты съедены все до одной. Характерный писк по радио обозначил начало очередного часа. По крайней мере с Гринфилдс-лейн можно ехать прямо домой. Больше маршрутов не запланировано; даже сам Анселл Живоглот не измыслит на сегодня нового задания. И очередной четверг скоро подойдет к концу.

«Боже, – думал Уилл, давя ладонями на усталые глаза, – что я делаю? Подгоняю к логическому завершению собственную жизнь? Коплю жир и злость? А какой ерундой занимаюсь! Что идет следующим номером: впаривание страховок от цунами? Ограбление могил? Подобную деятельность отец называет переливанием из пустого в порожнее».

В тот же миг по радио анонсировали: сейчас на нашей волне будет интервью с выдающимся ученым, профессором оксфордского колледжа Святого Иоанна, доктором исторических наук Фергюсом Холтом, не переключайтесь, дорогие слушатели. Легок на помине. Доктор Холт, продолжал заливаться ведущий, расскажет о своем новом многосерийном документальном фильме, который скоро стартует на ТВ. Перед Уиллом возникло отцовское лицо – само по себе, словно джинн из волшебной лампы Аладдина.

Он поспешно выключил радио. День и так выдался щедрым на подлянки, чтобы еще и колоть глаза отцовским звездным успехом – и его собственным отсутствием такового.

Уилл взял портфель из кожзама (классический коммивояжерский аксессуар) и выбрался под сумеречную морось.


Он решил начать с дома напротив. Парадная дверь была выкрашена в невнятный серо-зелено-голубой цвет, в ящике под окном колосились тусклые травы. На звонок почти сразу вышел мужчина в полосатом переднике и с посудным полотенцем. Из глубины дома доносилась музыка – что-то классическое, но Уилл не мог вспомнить ни автора, ни названия.

– Я вас слушаю.

Хозяин смотрел на Уилла поверх очков в темной квадратной оправе. Хорошее воспитание с трудом скрывало досаду.

– Извините за беспокойство. Меня зовут Уилл Холт, я представляю компанию «Анселл Блейк». Мы занимаемся актами гражданского состояния. Нас интересует особняк, в котором жила некая Нэнси Прайс, вон тот, в конце улицы. Возможно, вам известно что-нибудь о ней?

Уилл по опыту знал: эту тираду нужно выдать с максимальной быстротой. Если в процессе дверь не захлопнулась перед твоим носом – считай, полдела сделано. Майк Анселл не уставал трындеть об эффективности «беседы на территории противника»: мол, достаточно сделать шаг вперед, поставить незадачливого хозяина перед выбором – попятиться и впустить гостя или же вытолкать взашей. «А поскольку никому неохота буянить, наш человек легко попадает на вражескую территорию».

Однако Уилл понимал: при каждом таком шаге еще частичка его души будет поражаться некрозом, который не излечат никакие комиссионные.

Мужчина в полосатом переднике неуверенно погладил плешь. Из кухни пахло специями, теплом, уютом. В животе заурчало, несмотря на «Эм энд Эмс».

– Вряд ли я смогу вам помочь. Мы с моим другом купили это жилье только в прошлом году. Дом, который вас интересует, был уже пуст. Честно говоря, он нам что кость в горле. Котировки всего района понижает. Улавливаете мысль? Хорошо бы, ваша организация разобралась и приняла меры.

– Если выяснится, что дом принадлежал упомянутой мисс Прайс, он будет продан, а выручка поделена между ее наследниками. Я вас правильно понял? Вы ничего не знаете о мисс Прайс? Например, есть ли у нее родня?

Мужчина замотал головой еще прежде, чем Уилл успел договорить. Он спешил вернуться на кухню, к своему кулинарному шедевру, к музыке, к распланированному вечернему отдыху.

– К сожалению, нет. Зайдите к мистеру Гривсу, нашему соседу. Старик, наверное, давно здесь живет. Удачи вам.

– Спасибо, – сказал Уилл серо-зелено-голубой двери.

Дверь в доме мистера Гривса, недвусмысленно красная, облупилась, ручку тронула ржавчина. Уилл постучал и принялся ждать, отвернувшись к дождю, втянув голову в плечи. Жуть, какой холод. Мощеную дорожку, некогда ухоженную, атаковали сорняки, пролезли в трещинки камней. Уилл снова постучал. Прежде чем он сунул руку обратно в карман, дверь приоткрылась.

– Добрый вечер. Извините за…

– Чивонада?

Заученную речь выдавать не пришлось. На стук ответила миниатюрная китаянка. Сквозь щель Уилл разглядел синюю униформу, белые нарукавники и белый воротничок, а также злобную гримасу.

– Я бы хотел пообщаться с мистером Гривсом, если вас не затруднит.

Рафинированность собственного тона была в опасной, омерзительной близости к фарсу, что любил устраивать на работе Анселл.

– Нельзя. Мистер Гривс пить чай. Никого не пускать.

Выговор – нечто среднее между кокни и восточноазиатским мяуканьем.

– Подождать? Или зайти через полчасика? Я представляю компанию…

– Нет. Мистер Гривс пить чай, потом я готовить он к сон. Сегодня нельзя гость. Приходить завтра.

Вот и весь разговор. Дверь захлопнулась, громыхнуло кольцо ручки. Уилл остался в сумерках и под дождем, причем оба природных явления набирали силу. Не везет сегодня. В третьем по счету доме окна не светились, но для очистки совести Уилл постучался и мысленно досчитал до двадцати, прежде чем вернуться к машине.

Он хотел было завести мотор, когда заметил, что по аллее к дому неуверенно кто-то приближается. Световые эффекты уличных фонарей позволяли, не вдаваясь в подробности, разглядеть, что это девушка и что на ней крайне неудобная обувь. Она несла объемистый пакет из супермаркета. Уилл уже видел бледное, напряженное лицо и морось в темных волосах. Девушка шла к краснокирпичным коттеджам – вероятно, именно в ее дом Уилл только что стучался.

Он заставил себя распахнуть дверцу автомобиля и высунуться.

– Добрый вечер! Не подскажете…

Девушка вздрогнула, бледное лицо исказилось от ужаса.

«Вот я недоумок, – клял себя Уилл, вываливаясь под дождь, бросаясь к ней. – Окликать одинокую женщину в темном переулке, да еще из крутой тачки! Понятно, что она испугалась». Он попытался скроить дружелюбную улыбку.

– Простите. Извините. Я не имел в виду ничего плохого…

В нескольких футах от незнакомки Уилл резко остановился, потрясенный выражением ее лица.

– Я стучался к вам, но никто не открыл. Конечно, вас же не было дома. – («Боже, что я несу!») – Я из компании «Анселл Блейк»…

Девушка тряхнула головой, вся напряглась, готовая к бегству.

– Я ничего не знаю. Вы ошиблись.

А он еще думал, что хуже сегодня не будет!

– Мне очень неловко. Я решил, это ваш дом. Пожалуйста, простите меня. Я искал человека, которому что-нибудь известно о пожилой леди, что жила в том заброшенном доме. Я подумал, может, вы… вдруг вы…

Начав заикаться, Уилл заставил себя закрыть рот. Выждал паузу, повторил: «Извините».

На долю секунды, не больше, в ее напряженном лице мелькнуло любопытство. Мелькнуло – и погасло, вытесненное страхом.

– К сожалению, я не в курсе.

Низко опустив голову, девушка пошла прочь с максимальной скоростью, какую позволяли развить неудобные туфли, еле волоча объемистый пакет. А Уилл остался стоять, переваривать собственную глупость и клясть себя за то, что спугнул незнакомку.


Он за ней следил, она это чувствовала. Значит, в дом возвращаться нельзя. Пока нельзя. Деваться некуда – нужно идти вперед.

Добравшись до гаражей, изображая спиной беззаботность, Джесс нырнула в заросли, как той ночью, когда скрылась от Доджа. Что подумал этот парень? Конечно, принял ее за неадекватную бродяжку. В лучшем случае. А в худшем ему уже доподлинно известно, кто она такая и чем занимается. Какую он там компанию представляет? Явно что-то юридическое.

Джесс запаниковала. Нет, стоп. Парень сказал, что ему нужна информация о старой леди. О леди, которая жила в этом доме. Продравшись сквозь заросли к мусорным бакам, Джесс остановилась, сняла туфлю, дала отдохнуть намозоленной пятке. Эх, надо было подыграть, прикинуться местной, спросить имя женщины. Может, этот парень тоже ищет миссис Торн?

У Джесс защемило сердце: то ли от возбуждения, то ли от тревоги. Она сама хочет отыскать миссис Торн. Она у миссис Торн в долгу – за печенье с инжиром, за рисовый пудинг, за пальто и туфли. Джесс сама себе пообещала приложить все усилия, чтобы выйти на след миссис Торн и вручить ей письмо утраченного возлюбленного. Если поисками занят еще один человек, шансы на успех, пожалуй, удваиваются. И это хорошо.

А все-таки странное ощущение. Будто у Джесс все права на миссис Торн, даром что о ней ничего не известно. Даже самые элементарные вещи – как ее имя, какова она собой, жива ли вообще. Джесс знает только одно: миссис Торн когда-то любила американского летчика Дэна, а он любил ее. И любит до сих пор.

Джесс шла наугад, желая протянуть время, выждать, когда можно будет вернуться в дом. Неожиданно перед ней, на противоположной стороне улицы, выросла церковь. Старое здание, сейчас так не строят. Громоздкая квадратная башня, закопченные серые стены, вывеска: «Храм Всех Святых. Мы рады каждому». Распорядок служб, часы, когда можно получить святое причастие. Вспомнив о буклете из этой церкви, найденном в груде писем и рекламок, Джесс неожиданно для себя стала пересекать улицу.

Крыльцо было засыпано палыми листьями и пакетами из-под чипсов, стены густо заклеены объявлениями. Стряхнув с волос морось, Джесс долго напрягала глаза, отыскивала упоминание о мисс Прайс в расписании дежурств и в перечне кураторов воскресной школы. Поиски успехом не увенчались. Дверь в главное здание была приоткрыта, Джесс осторожно заглянула.

Просторный пустой зал, вдалеке, в нефах, тускло светят массивные стеклянные лампы. Джесс толкнула дверь, проскользнула внутрь. Робкие шаги тотчас вызвали под сводами эхо. Перед лицом Джесс подрагивал парок, ею же и выдыхаемый. К запахам холодного камня и полироли примешивался аромат кофе.

На тесном пространстве за последним рядом скамей кто-то пытался создать этакий домашний уголок: постелил красный ковер, притащил пару плетеных стульев, прибил полку для книг, поставил желтый пластиковый контейнер с игрушками. Сбоку помещался кухонный стол; на нем-то и стояла кофеварка. Влекомая ароматом, Джесс приблизилась и увидела тарелку печенья. К стене была прикноплена бумажка, размашисто написанная явно рукой священника: «Не стесняйтесь – угощайтесь!»

Джесс плюхнула свой пакет на плетеный стул, огляделась. Никого. Перечитала записку, подумала, не розыгрыш ли это. В любом случае соблазн выпить горячего сладкого кофе был слишком велик. Тут же нашлись чашки с блюдцами. Джесс налила себе кофе, взяла печенье, затем еще одно. Потянулась за третьим, но тут раздались торопливые шаги, и Джесс уронила хрупкое лакомство.

– Я смотрю, вы нашли угощение. Ешьте, ешьте. Надеюсь, кофе еще можно пить – я сварил его в обед.

Самое яркое в говорившем был его джемпер – размеров на пять больше, чем надо, в косую пеструю полоску. Вторым номером шла улыбка – широченная и ослепительная на фоне темной бороды.

– Спасибо. Кофе очень вкусный.

– Тогда наливайте еще. Если, конечно, вы похвалили его не из одной только вежливости. Сегодня не будет ни репетиции хора, ни других мероприятий. Не выпьете вы – я просто вылью остатки. Меня, кстати, зовут Тони. Тони Палмер.

Тони протянул руку для приветствия. Джесс неловко пожала ее, стараясь не коситься на вырез джемпера, хотя ей хотелось узнать, что под ним – пасторский круглый воротничок или обычная мужская сорочка. Для викария Тони был чересчур дружелюбен. Чересчур прост в общении.

– Вы служите здесь…

– Правильно, викарием! – Он налил себе кофе, положил на блюдце печенюшку. – А вас как зовут? Впрочем, можете не отвечать, если не хотите.

Джесс действительно не хотелось отвечать, но, поскольку она пила кофе, сваренный Тони Палмером, и ела его печенье, отказ выглядел бы грубо.

– Меня зовут Джесс. Джесс Моран.

– Рад познакомиться, Джесс. Добро пожаловать в храм Всех Святых. Даром что в такую холодный вечер, как нынче, я первый готов признать: наша церковь – не самое приятное место.

Палмер нарочито поежился в своем кошмарном джемпере и снова улыбнулся. Улыбка была очень милая, однако Джесс не дала себе раскиснуть. Незачем преподобному Палмеру обольщаться на предмет ее набожности. Это правда, они с бабулей не пропустили ни одного выпуска «Благодарственных псалмов»[6], но смотрели передачу ради собственно псалмов. Всегда пели вместе с хором (дело облегчала бегущая строка внизу экрана). Именно так Джесс поняла, что у нее есть голос. Саму службу бабуля не жаловала. Говорила, в церкви полно досужих теток, им больше заняться нечем, кроме как букеты у алтаря ставить да кости перемывать тем, у кого забот полон рот, кто за выживание борется.

Джесс пожала плечами:

– Вообще-то я не религиозна. Я просто… шла мимо.

– Не смущайтесь. Люди приходят сюда по разным причинам. Мы привечаем каждого. Кроме тех, конечно, которые норовят стащить подсвечник. Всем прочим я рад, не важно, приходят ли они поговорить, посидеть в тишине или выпить чашку весьма посредственного кофе. Церковь, знаете ли, нуждается в людях. Без них это просто каменная коробка.

Тони Палмер отхлебнул кофе и с грустью добавил:

– Пропала нынче у людей потребность посещать церковь. Вот мы и стараемся, приваживаем их. Придумали занятия для малышей, клуб книголюбов, кружок рисования и прикладного искусства, обеденный клуб для пожилых. Заметьте: я ни разу не сказал слово на букву «Б». – Тони возвел очи горе и одними губами произнес: «Бог».

Джесс немного оттаяла. Фраза «обеденный клуб для пожилых» напомнила ей о цели ее прихода.

– Вы, случайно, не встречали мисс Прайс? Это одна пожилая леди. Может, она приходит к вам в клуб?

– Мисс Прайс… Вроде знакомое имя. Вряд ли мисс Прайс ходит к нам обедать. Впрочем, я здесь всего полтора года служу, возможно, она бывала здесь раньше. Это ваша родственница?

Джесс поставила чашку, покачала головой.

– Так, одна знакомая. И то не моя. Ладно, проехали. – Она подхватила свой пакет. – Спасибо за кофе. И за печенье.

– Приходите еще.

Преподобный провожал ее взглядом, и Джесс старалась не хромать, насколько позволяли туфли и больная лодыжка. Она приближалась к двери, когда Палмер окликнул ее:

– Джесс, погодите. Я тут подумал…

Она обернулась. Палмер шел к ней, пальцем постукивая себя по нижней губе.

– Не знаю, насколько у вас плотный график, но если выкроите время, приходите к нам в обеденный клуб. Возможно, кто-нибудь из завсегдатаев помнит вашу мисс Прайс. По понедельникам и четвергам, в холле. – Палмер широко улыбнулся. – Я хотел сказать, обеденному клубу не повредит толика молодой крови. Знаете, как взбодрятся наши старички, когда увидят вас? Разумеется, вы тоже сможете бесплатно подкрепиться. Мы подаем горячие блюда, еды вдоволь. Словом, мы вас ждем.

И он погладил брюшко, что намечалось под джемпером.

– Ладно. То есть спасибо.

Джесс хотела выдать отговорку, но голод был слишком мучителен, а перспектива бесплатно поесть горячего супу или рагу слишком заманчива, чтобы отказываться. Лишь на улице она поняла, что Палмер просек эти обстоятельства. А про молодую кровь и бодрых старичков наплел, чтобы не спугнуть Джесс.

На душе стало муторно.

Глава 4

1942 год

Осенние дни становились все короче. К пяти часам Стелла устала от потемок в доме. Небо все еще расцвечено розовыми полосами, волнистый (из-за черепицы) контур церковной крыши чернильно четок. Кружевная вечерняя легкость вместо дневной громоздкости. Теперь, в войну, осенние закаты – роскошь. Как роскошь апельсины, шоколад и мыло.

Стелла вышла в коридор. В кабинете мужа почти целый день сидели люди. Час назад Стелла отнесла гостям чай и бисквит, испеченный без яиц. Последний она приготовила специально для епископа. В глазах Чарлза епископ был вроде голливудской звезды и без стеснения наслаждался своим статусом. При появлении Стеллы мужчины прервали разговор; нарочито молчали, пока она расставляла чашки с блюдцами. Зато епископ произнес громко, так, чтобы расслышал Стоукс – преподобный, престарелый и тугоухий:

– А вот и очаровательная миссис Торн! Да еще с пирогом! Что в данных обстоятельствах равносильно обращению воды в вино. Вы отлично постарались, милочка!

Стелла просияла – похвала исходит от столь возвышенной персоны. Особенно ей польстило, что епископ, пусть косвенным образом, похвалил и Чарлза за его выбор.

В коридоре гуляли сквозняки, и тем теплее показалось в кухне, тем соблазнительнее был запах говядины, которую Стелла тушила практически весь день. Жилистая грудинка, завернутая в бумагу, не выглядела особенно заманчивой, однако Ада Броутон, которая в мясной лавке Фэйракра дышала Стелле в затылок, заверила: если как следует протомить говядину на медленном огне, получится отличное рагу. Стелла очень на это надеялась, тем более что на текущей неделе им с Чарлзом не светил другой кусок мяса. Она сочла, что вултонский пирог[7] с сырной корочкой стоит усилий. Накрыла субботний ужин в столовой, зажгла камин в гостиной. Невесело усмехнулась.

Усилия! Куда больше трудов она положила, чтобы пробить брешь в стене, внезапно выросшей вокруг Чарлза. После возвращения из Брайтона Чарлз с каждым днем все безнадежнее ускользал от Стеллы. Ей даже казалось, что их отношения теперь более официальные, чем в ту пору, когда Чарлз был хозяином, а Стелла – экономкой. Возможно, проблемы вызваны скудостью рациона. Тогда дело исправит сравнительно сытный ужин в спокойной обстановке, с последующим концертом по радио, который они будут слушать в гостиной, при свечах, у камина…

Возможно…

Стелла сунула ноги в грубые башмаки на шнурках, шагнула в густую вечернюю синеву. Пахло землей, холодом и печным дымом. Она стала искать падалицы под яблоней и складывать их по-деревенски – в оттянутый фартук. Яблок было мало – сезон прошел, основной урожай давно собрали. В редком доме не объелись яблочного пирога из второсортных плодов и почти без драгоценного сахара. В сахарницу, которая часом ранее отправилась в кабинет, Стелла положила приличный минимум – зато теперь ей хватит на крамбл[8] и на заварной крем. Чарлз слишком отощал. Щеки ввалились, скулы с каждым днем все четче, нижняя челюсть положительно обтянута кожей. Наверное, все оттого, что жена из Стеллы никудышная.

Стелла медлила войти в дом, смотрела на город. Субботний вечер. Небо утратило розовый тон, теперь оно густо-лиловое, и несколько звездочек уже выкатились, посверкивают рядом с восковой луной. Скоро осеннее равноденствие. Полнолуние еще недавно называли пособником бомбардировщика. Слава богу, ночные налеты позади. Едва ли кто верит в возможность их возобновления. Стелла подумала о Нэнси. Наверное, прихорашивается сейчас для выхода в компании девушек, вместе с которыми работает в парикмахерской. Уже не раз Нэнси звала и Стеллу («Ты – жена, а не пленница, так ведь?»), но у Стеллы всегда находилась отговорка. Она отлично помнила атмосферу танцулек: потная толпа, оценивающие взгляды. Замужней не пристало подобное времяпровождение.

Правда, на прошлой неделе они с Нэнси ходили в кино. Кларк Гейбл и Лана Тернер. «Где-нибудь я найду тебя». Перед основным показом, как всегда, демонстрировали полезный документальный фильм – рецепты блюд из черствого хлеба. Стелла принялась записывать на обложке своей продовольственной книжки, а Нэнси расхохоталась так громко, что на нее зашикали из заднего ряда.

В кухне, при свете, Стелла разглядела: яблоки битые и червивые. Удалив пятна и червоточины, она поняла, что яблок хватит лишь на мини-крамбл. Ладно, по крайней мере меньше сахара уйдет. Она оставила яблоки томиться и пошла проверить, нет ли огрехов в сервировке стола.

Огрехов не было. Наоборот, сердце забилось чаще от законной гордости. Например, скатерть, старая-престарая, Стелла обнаружила ее в комоде. Она сама вышила маргаритки там, где ткань попортил чересчур горячий утюг. Чарлз, конечно, был недоволен, что Стелла целых три вечера занималась ерундой, вместо того чтобы вязать носки для моряков. Стелла знала: с носками она наверстает. Главное, она не верила, будто бесчисленные изделия из колючей шерсти способны повлиять на ход войны. В то время как вышитые маргаритки произвели немедленный эффект на домашнем фронте, изрядно подняли поникший было дух. На их фоне даже унылый зеленый фарфор и тот веселее смотрелся. Что уж говорить о розовой хрустальной вазе – подарке мисс Бёрч! Вазу Стелла поставила посередине. Жаль, что вместо роз в ней вялые гортензии. Стелла вдруг метнулась к камину, схватила два бронзовых подсвечника, установила по обе стороны от вазы, полезла в ящик за свечами.

Заколебалась. Не сочтет ли Чарлз, что она чересчур хлопочет? Взгляд упал на свадебную фотокарточку, ту, где они с Чарлзом режут торт. Стелла взяла рамку, мысленно перенеслась в недавнее прошлое. Тоненькие волоски на предплечьях зашевелились при воспоминании о ладони мужа, накрывшей ее запястье; о тайном предвкушении, вызванном этим жестом.

О желании, которое не нашло выхода.

Стелла осторожно поставила фотографию на место и чуть отступила, не отрывая, впрочем, взгляда от девушки в белом платье, с огромными темными глазами. Полно: да она ли это? Слишком многое постигла Стелла за два коротких месяца. Например, как стирать пасторские воротнички, как готовить молочный пудинг из черствого хлеба и воды. А еще Стелла поняла, что прелестная наивная невеста гарантированно становится счастливой женой только в кино.

Когда Кларк Гейбл обнял Лану Тернер и стал целовать жадно и страстно, Стелла отвела от экрана взгляд. Нэнси даже локтем пихнула подругу, спросила, все ли у нее в порядке. Стелла ответила кивком и порадовалась, что вокруг темно, а сзади сидит раздражительная дама, и, значит, можно не вдаваться в подробности. Тем более что шанс на откровенность Стелла потеряла еще раньше, когда говорила с Нэнси после возвращения из Брайтона. Нэнси жаждала узнать «об этом». Стелла не рискнула сказать правду: брачная ночь обернулась фиаско, пристыженная невеста возвратилась девственно-чистой – такой же, какой была увезена в свадебное путешествие.

Разве можно в таком признаться? Стелла живо представила сожаление (а то и насмешку) в глазах Нэнси, поняла, насколько неубедительно прозвучат объяснения насчет свадебных треволнений, дорожной усталости, сырой неуютной комнаты. Торны-старшие, невзирая на протесты сына, сняли номер для новобрачных. Хозяйка гостиницы неприлично похихикивала, усугубляя смущение. Было уже поздно, но Стелла скользнула в ванную и, вся трепеща, надела шелковую сорочку. Вернувшись в номер, она застала следующую сцену: кровать не тронута, а Чарлз, по-прежнему при полном параде, сидит за столом у окна, спрятав лицо в ладонях.

От всей его фигуры веяло таким отчаянием, что Стелла произнесла его имя и бросилась к нему, раскрыв объятия. Однако, приблизившись, она увидела, что глаза Чарлза закрыты, а губы шевелятся. Чарлз молился.

Ближе Нэнси у Стеллы не было подруг. Но о том, что произошло дальше, Стелла никогда не смогла бы ей рассказать. Никогда не рассказала бы она о том, как Чарлз, открыв глаза и увидев молодую жену, содрогнулся от гадливости. И выдал, цедя слова:

– Какой срам. Я подобного не ожидал. Я никак не думал, что ты способна… напялить… эту мерзость.

Стелла была слишком несчастна, слишком унижена, чтобы ответить. Тем более не повернулся бы у нее язык объяснить, что в ее представлении примерно такого наряда ожидают молодые мужья от своих жен в первую брачную ночь.

Назавтра у Стеллы начались месячные. Обстоятельство усугубило неловкость, зато отсрочило дальнейшие попытки скрепить брачный союз. Супруги гуляли по набережной, заходили в брайтонские церкви и один раз даже побывали на гостиничной танцплощадке. Короче, в глазах окружающих они выглядели вполне счастливыми новобрачными. По ночам они лежали в кровати на приличном расстоянии друг от друга, не шевелясь, точно две мумии.

Стелла вздрогнула от скрипа открывающейся двери, от выплеска голосов из кабинета.

– Весьма похвально, Чарлз, что вы решились. Похоже, решение наметилось. Впрочем, дайте знать, если в приходе начнутся проблемы.

Это произнес своим звучным голосом епископ. Стелла, стоя под дверью столовой, теребила завязки фартука. Следует ли ей выйти? Пожалуй, да. Как добрая жена викария, она должна попрощаться с гостями, произнести несколько любезных фраз. Увы, все любезные фразы словно испарились. Может, Стелла и придумала бы что-нибудь приличное случаю, но ее смутил тон Чарлза, а главное, его слова:

– Спасибо, что уделили мне время, ваше преосвященство. Спасибо, что проявили понимание. Я этого не забуду.

– Ну что вы, друг мой, не стоит благодарностей… Времена нынче тяжелые, каждый из нас должен исполнять свой долг. Знаю, решение далось вам нелегко. Ваша отвага, Чарлз, поистине достойна похвалы. Мой поклон миссис Торн.

Стелла вышла в коридор как раз в ту секунду, когда за епископом закрылась парадная дверь – только серебристо-седые волосы мелькнули. Чарлз запирал замок. Стелла заметила: напряжение в его лице, копившееся последние недели, несколько ослабло, будто разжалась внутренняя пружина. Впрочем, стоило Чарлзу увидеть жену, как мягкая задумчивость сменилась настороженностью.

– Хорошо пообщались?

– Да. Да, вроде неплохо.

– Ужин почти готов. Я накрыла в столовой. Я подумала, мы могли бы…

Стелла замолкла, потому что из кабинета вышел преподобный Стоукс.

– Вот и славно, – с нарочитой сердечностью произнес Чарлз. – Я пригласил Эрнеста. Надеюсь, это не создаст тебе проблем?

В кухне Стелла сорвала досаду на вареном картофеле. Как она орудовала толкушкой, как размазывала пюре по тарелкам! Пусть кажется, что его много. «Надеюсь, это не создаст тебе проблем»! Да нынче любой гость – проблема! Говядины едва хватит на двоих, о добавке и речи не идет; если же разделить мясо на три порции, то их и подавать стыдно, так они будут ничтожны. Впрочем, крушение планов еще хуже, чем близкий к нулю эффект от усилий, потраченных на стряпню. Музыка, свечи, разговор по душам у камина. Как бы не так! Нет, разговор, конечно, можно вести и с преподобным Стоуксом – но совсем не тот, на который настроилась Стелла. Во-первых, из-за уровня децибел (гарантия мигрени), а во-вторых… во-вторых…

Выходя из кухни с подносом, Стелла услышала неестественно бодрый голос Чарлза. Муж говорил о приходе:

– Не назову его процветающим, но и нищим не назову. Люди здесь живут порядочные, трудолюбивые, не склонные роптать на судьбу. Правда, на службах аншлага обычно не бывает, зато у нас действуют Союз солдатских матерей и Женский клуб. Также имеется кружок рукоделия, весьма эффективный, не правда ли, дорогая?

Выхваченная из коридорного полумрака улыбкой мужа, точно прожектором, Стелла только и могла, что проглотить обиду и промямлить «да». Тем более досадно, что больше и ответить было нечего. Она расставила тарелки, себе выделив минимум мяса.

– Выглядит восхитительно, милочка, – прогрохотал преподобный Стоукс, потирая руки. – Только что ж вы так мало взяли? Неужто аппетита нет?

– Помолимся, – поспешно сказал Чарлз. Все трое склонили головы, Чарлз поймал взгляд жены и благодарно улыбнулся.

И это было лучше всех деликатесов, вместе взятых.


Когда пришло время подавать крамбл (сервированный в чайных чашках с целью скрыть его ничтожное количество), голова у Стеллы уже раскалывалась. Зато трехсторонними усилиями по поддержанию беседы был выкован хрупкий мосток между нею и Чарлзом. Стелла сбежала в кухню варить кофе, прислонилась к шкафчику, закрыла глаза, побаловала себя секундной надеждой. Конечно, в мечтах ей представлялся совсем другой вечер – а все же такого единения с мужем она давно не чувствовала. Наверное, в этом и состоит смысл супружества? Не в сочных экранных поцелуях, не в шелковых сорочках, но в вещах куда более важных и серьезных, как то: совместная душевная работа и общие цели. Может, когда преподобный Стоукс наконец-то откланяется, Стелла с Чарлзом посмеются над крамблом, который во всех смыслах оправдывает свое название, и над тем, что тугой на ухо Стоукс весь вечер звал Стеллу Шейлой? Может, сегодня считаные дюймы, что разделяют супругов в постели, перестанут быть арктической пустыней?

Стелла поставила чашки на поднос и прошла в гостиную, где преподобный Стоукс успел оккупировать самое удобное, ближайшее к камину кресло. Стелла надеялась, что в тепле Стоукс не расслабится и долго не засидится. Уж наверное, ему надоело слушать о распорядке приходской жизни?

– Разумеется, сейчас мы не служим вечерню – из-за затемнения, – объяснял Чарлз. – Но по воскресеньям прихожан всегда много. Людям нравится, когда служба длится недолго и вселяет оптимизм.

С чашкой кофе Стелла примостилась на краешке дивана. Вселение в паству оптимизма давалось Чарлзу все труднее. По воскресеньям он поднимался ни свет ни заря, долго настраивался на нужный лад. По крайней мере так звучала версия для Стеллы. Каждый вечер он крался мимо спальни в каморку, что располагалась в недрах второго этажа, а Стелла зябла в супружеской постели и гадала, не является ли «настрой» отговоркой, поводом избегать ее.

Наконец преподобный Стоукс со скрипом вытащил себя из кресла и объявил, что пора ему и честь знать. Пока Чарлз снимал с вешалки пальто преподобного, тот, поблескивая умильной слезой, благодарил хозяйку:

– Спасибо за дивный вечер и за восхитительный ужин, милочка Шейла. Надеюсь, таких вечеров и таких ужинов будет еще много-много…

– Да. Да, конечно. Я тоже… надеюсь, – мямлила Стелла, сама удивляясь, до чего часто лжет теперь, когда стала женой викария – не то что раньше. – Мы всегда вам рады, преподобный Стоукс.

Вышел с шарфом на шее Чарлз. Прежде чем подать преподобному Стоуксу пальто, он покосился на жену.

– Держите, Эрнест. Я провожу вас до автобусной остановки. А то, упаси бог, еще потеряетесь во время затемнения.

Стелла мыла посуду, когда Чарлз вернулся. Послышался хлопок входной двери. Стелла взглянула на часы. Почти девять; если пошевеливаться, можно успеть к выпуску новостей. Стелла, пожалуй, предпочла бы не слышать о людских страданиях военного времени, но Чарлз считал себя обязанным быть в курсе событий, знать о каждой военной операции. Слишком много юношей из его прихода сражаются на разных фронтах, а теперь еще и Питер Андервуд записался на армейскую службу. Какая это малость – вместе с мужем присутствовать при выпуске вечерних новостей. То ли еще требуется от жены! Стелла залила водой эмалированную кастрюлю, в которой тушила говядину, лучше ей помокнуть до утра.

– Спасибо.

Голос мужа прозвучал в ту секунду, когда Стелла закрутила водопроводный кран и в кухне стало тихо. От неожиданности Стелла подпрыгнула. Чарлз стоял в дверном проеме.

– Все в порядке… То есть я надеюсь, что все было в порядке. Продуктов слишком мало…

– Это я виноват.

Чарлз шагнул в кухню, ладонью пригладил непослушный вихор. Стелла уже знала: муж всегда так делает, когда нервничает.

– Следовало уведомить тебя, что будет гость.

Он снял с крючка посудное полотенце и остался стоять с ним, словно не представляя, для чего используется сей предмет.

– Мне нужно с тобой поговорить. Гость к ужину – не единственное обстоятельство, о котором я тебя не уведомил.

Сердце забилось с неожиданной силой. Наверное, так грохочут тревожные барабаны. О какой опасности предупреждает этот бой? В сознании мелькнуло слово «развод». Стелла сразу же отмела его. Чарлз никогда не дерзнул бы разлучить то, что сочетал Господь.

– Присядь.

Стелла послушалась. В гостиной тем временем зря горел камин – непростительная расточительность при нынешней дороговизне угля и дров. Выпуск новостей уже начался. Чарлз садиться не стал, он мерил шагами тесную кухню, скручивая посудное полотенце в жгут и снова раскручивая.

– Чарлз, ты меня пугаешь. Что стряслось? Тебя в другой приход переводят, да?

Предположение мигом укоренилось в голове, Стелла начала прикидывать, что из этого следует, искать причины, по которым Чарлз преподносит перевод как скверную новость. Наверное, из-за Нэнси. Конечно, из-за Нэнси! Приход где-нибудь на краю света – в Шотландии, допустим, или в какой-нибудь корнуолльской деревушке; теперь Стелла останется без подруги. Зато в остальных аспектах…

– Не совсем.

Чарлз вздохнул и сел напротив жены, сцепив пальцы, провел ладонью по лбу. Поднял взгляд, одновременно смиренный и чуть вызывающий.

– Дело в том, что я… записался в действующую армию. Да, у меня бронь, я ведь священник. Но я больше не могу отсиживаться в тылу. – Чарлз грустно улыбнулся, с проникновением заглянул Стелле в глаза. – Перед тобой – преподобный Чарлз Торн, капеллан, помощник главного священника вооруженных сил. Через десять дней отправляюсь на фронт. Из Честера.

Стелла сидела оглушенная, как после бомбежки, пустая, гулкая тишина била в виски. Чарлз шарахнул снарядом в самую сердцевину их брака.


– Решение далось мне нелегко. Я заглянул в глубину собственной души, я провел много бессонных ночей, вопрошая Господа о пути, который Он мне предназначил. Не стану говорить, что не боюсь – это было бы нечестно по отношению к вам. Не стану говорить, что хочу отправиться на фронт, что не грешен в лукавом желании услышать от Господа: нет, сын Мой, служи Мне иначе – здесь, в Кингс-Оук, рядом с теми, кто тебе дорог…

Сидя на своем обычном месте, на боковой скамье, Стелла внезапно вспомнила речь Чемберлена, которую передавали по радио в самом начале войны. Стелла готова была услышать из уст мужа: «Должен вам сообщить, что ожидания не оправдались»[9]. Она даже заранее прижала ладошку к губам, чтобы подавить предательский смешок. С того вечера на кухне ее эмоциями командовал некий маловменяемый оператор: как попало жал на рычажки, наугад втыкал вилки в розетки.

– Но замысел Господень был ясен, – торжественно заключил с кафедры Чарлз. – Я услышал Голос, и я на него откликнулся.

Завершив речь, Чарлз склонил голову и дождался, пока ошеломленная аудитория в полной мере проникнется высотой помыслов своего пастора. Внезапно прекратилось шарканье ног под скамьями и прочая возня, женщины бросили вязать, дремавшие пробудились. Косясь по сторонам, Стелла отметила: новость явилась для прихожан такой же неожиданностью, как и для нее самой.

Лишь преподобный Стоукс, сидевший рядом со Стеллой, оставался безмятежен. Наверное, по своей тугоухости он просто ничего не услышал.

Проповедь получилась сильная, ничего не скажешь. Сноп осеннего света облил склоненную голову Чарлза, и Стелла на миг ощутила гордость и острую тревогу – чувства куда более подобающие женщине, чей муж идет на войну, нежели замешательство, обида и гнев, которые, словно грязное белье, целую неделю копились в ее душе.

– Помолимся, – сказал Чарлз.

Паства зашуршала молитвенниками, заскрипела скамьями.

– Господь Вседержитель, милостивейший Отец наш; Ты, Кому ведомы все тайны сердца! К Тебе взываем: помилуй тех, что вынуждены сражаться, когда насилие противоречит их убеждениям и отрывает их от близких и любимых. Благослови тех, чьи мужество, вера, стойкость и преданность равно подвергаются проверке; не оставь их Своей милостью. Да будет невредимо их тело и крепок дух, ибо на Твою любовь уповают.

«Не на Господню любовь хочу уповать, – с горечью думала Стелла, – но на любовь мужа моего».

В тот вечер Чарлз пошел спать раньше обычного. Стелла еще читала в постели роман про медсестру и летчика (взяла в приходском книжном клубе, там таких захватанных покетбуков было в избытке, под них выделили буфетную полку), когда на лестнице послышались шаги. Муж проследовал в ванную. Стелла, которая уже балансировала между явью и дивным сном, где летчик (Джордж) как раз привлек к себе на грудь медсестру (Марсию) и принялся целовать, «едва сдерживая неукротимое желание», резко вынырнула в реальность. Послышался шум бачка унитаза, бульканье воды, набираемой в раковину; затем дверь ванной открылась. На этот раз Чарлз не проскочил мимо супружеской спальни. Он вошел внутрь и, прежде чем сесть на кровать, окинул Стеллу неуверенным взглядом.

– Я не сплю.

Стелла захлопнула книгу, положила заглавием вниз на прикроватный столик. Чарлз молча осуждал ее литературные предпочтения, и Стелла это чувствовала. Возле его подушки всегда лежали Библия и тоненький сборничек стихов Оскара Уайльда, который подарил им на свадьбу Питер Андервуд. Странный подарок, по мнению Стеллы; впрочем, муж с этим сборничком буквально носился.

– Я подумал, сегодня надо лечь пораньше.

Ночник под зеленым абажуром светил еле-еле, лицо Чарлза было непроницаемо. Однако Стелла расслышала в его словах робкий вопрос. Тело вдруг ожило под несколькими одеялами, кровь заструилась быстрее, запульсировала в венах. Стеллу бросило в жар, фланелевая ночнушка показалась смирительной рубашкой. Неужели сейчас свершится? А она не подготовилась – не брызнула на себя духами, подаренными Нэнси в прошлый день рождения. Впрочем, может, Стелла выдает желаемое за действительное? После казуса с шелковой сорочкой она перестала доверять собственной интуиции. Может, Чарлз просто устал.

Тяжело, со скрипом он улегся возле жены. Стелла замерла, не смела ни вздохнуть, ни взглянуть на Чарлза – вдруг он прочтет желание в ее глазах и проникнется к ней презрением? Вот сейчас он откроет Оскара Уайльда… Но нет – он полежал немного на спине, затем, как бы делая одолжение, повернулся к Стелле, опершись на локоть, посмотрел ей в лицо.

– Милая, ты весьма успешно справляешься со своими обязанностями. Понимаю, для тебя это нелегко. Знай же: я благодарен тебе.

– Я лишь хочу, чтобы ты был счастлив. Я, Чарлз, мечтаю быть для тебя хорошей женой.

– У тебя получается. Ты хорошая жена.

– Тогда почему?..

Он снова вздохнул, и с легким треском порвалась одна из ниточек, было протянувшихся между супругами.

– Я же тебе объяснял.

Действительно, Чарлз объяснял. В тот вечер, в кухне, терпеливо, точно имел дело с малым ребенком, он поведал Стелле, что совесть призывает его к активной роли в войне; что, отсиживаясь в тылу, он физически ощущает, как умаляется его человеческое достоинство; что не вправе называться мужчиной тот, кто прячется за Библией и пасторским воротничком. Последний пассаж всколыхнул в Стелле жалость и страсть, захотелось прильнуть к Чарлзу, заверить: в ее глазах нет человека мужественнее, чем он.

Теперь она выпростала руку из-под одеяла, погладила его щеку; осмелев, подалась к мужу, коротко коснулась губами его губ.

Чарлз оцепенел. Целый миг казалось, сейчас он вскочит и уйдет, однако он взял себя в руки, будто разрешил некий внутренний конфликт, и с неожиданным рвением принялся целовать Стеллу.

Губы давили на ее рот, настойчивый язык раздвинул зубы. Разум Стеллы взбунтовался. Она почувствовала даже приступ отвращения – летчик Джордж, насколько было известно Стелле, ничего подобного с медсестрой Марсией не делал. Затем ее тело уловило посыл и стало отвечать сообразно инстинктам. Чувства, подавленные, загнанные в подполье, переживали новый всплеск. Чарлз повалил Стеллу на подушки, она выгнула спину, чтобы прижаться бедрами к его бедрам, пальцы ласкали коротко стриженный затылок мужа, рот был открыт. Фланелевая ночнушка мешала, путалась в ногах. Стелла вдруг резко села и рывком стащила ночнушку через голову.

Она снова подалась к Чарлзу, попыталась высвободить его из полосатой пижамной куртки, без помех прижаться к его телу. Но Чарлз отвернулся, он явно не желал видеть обнаженное тело жены. Он протянул руку к ночнику, стал на ощупь искать выключатель. За секунду до того, как обрушилась тьма, Стелла успела заметить напряжение в его лице.

Благодаря затемнению тьма была полной, кромешной. В арсенале Стеллы остались только ладони и губы, этими минимальными средствами она и проводила рекогносцировку. Теперь уже Чарлз лежал на спине, а Стелла расстегивала его пижаму, неуверенно скользила пальцами по ребрам и животу. Добравшись до резинки пижамных брюк, Стелла запаниковала. Снова легла рядом с мужем. Ох, если бы он подбодрил ее, если бы ответил на поцелуй!

Она будто к мраморному изваянию святого прикладывалась. В течение секунды Чарлз был недвижим, наконец приподнялся и впился в губы Стеллы с прежним яростным отчаянием. Коленом он раздвинул ей ноги, руками удерживая за плечи, вдавливая в подушку. Стелле стало страшно. Впрочем, страх заглушало иное чувство – трепет от близости этого нового Чарлза, держателя прав на жену. Трепет от осознания, что она желанна. После нескольких месяцев на голодном пайке этот жесткий настойчивый рот, это острое колено меж ее бедер были точно вода для засохшего цветка. Инстинктивно Стелла потянула за шнурок, который удерживал пижамные брюки, завозилась с узлом. Распутала, попыталась стащить. Брюки будто застряли, будто зацепились за что-то. Сердце екнуло, затрепетало от естественного страха, когда Стелла поняла: это что-то и есть мужской член.

Робкие пальцы сомкнулись, Стелла подивилась размерам. Над ней, в темноте, Чарлз издал горловой стон – нечто среднее между блаженством и безысходностью. Ощущая горячие иглы во всем теле, Стелла взялась ласкать мужа. Член твердел, льнул к ее ладони, дыхание Чарлза учащалось, становилось прерывистым.

– Чарлз, прошу тебя… Я хочу… я жажду…

Ей не хватало слов, зато тело, горячее, влажное, говорило за нее. Бешеный пульс, как второе сердце, бился между бедер. Стелла выгнула спину, как могла высоко подняла таз, готовая направить, впустить, принять.

Под аккомпанемент тяжелого дыхания мужа соприкосновение состоялось. И сразу же Чарлз отпрянул от Стеллы, будто обжегшись. За один краткий миг что-то непоправимо изменилось, порвалась связь, подобная тончайшей нити. Стелла отпугнула мужа, он съежился от страха – в буквальном смысле. Под ее пальцами твердое – размякло, жар – остыл. В воображении возник сдутый воздушный шарик. Зато, будто в насмешку, у Чарлза напряглось, окаменело все остальное – руки, ноги, грудь. С душераздирающим стоном он откатился от жены.

– Чарлз! Чарлз, дорогой мой! Что не так?

Включить свет Стелла не рискнула. На ощупь обнаружила, что Чарлз лежит на животе, уткнувшись лицом в подушку. Она обняла его, стала баюкать и утешать. Наконец Чарлз расслабился в ее объятиях.

– Мне жаль, – произнес он. – Похоже, я не способен…

Он осекся. Стелла ринулась на помощь. Как она убеждала! Как стремилась избавить Чарлза от унизительных дальнейших объяснений, избавить их обоих от обсуждения подробностей фиаско!.. Чарлз лег на бок, поджал ноги, а Стелла прикрывала его со спины, щекой терлась о его плечо, обвивала руками его живот, обнимала крепко-крепко, будто могла уберечь от демонов, что терзали Чарлза изнутри.

Позднее, когда она начала погружаться в теплые волны сна, Чарлз осторожно высвободился. Матрац спружинил, покровы были приподняты, и холод дохнул на обнаженную Стеллу. Крадучись Чарлз прошел по комнате, через секунду за ним тихо закрылась дверь.

Стелла лежала одна в супружеской постели, притянув колени к груди, и тщилась изгнать призрак собственной ущербности, а заодно и срамной зуд, который ни за что не хотел сдавать позиции внизу ее живота.

Глава 5

2011 год

Как всегда, ровно в шесть утра на Уилла обрушился максимум децибел электротранса – этажом выше сработал будильник в сотовом телефоне. Уилл подхватился. Увы, так называемая музыка не произвела никакого впечатления на самого соседа Кили. Тот был щедро одарен от природы: помимо способности ржанием разбивать хрусталь, он умел дрыхнуть как бревно и реагировал на собственный будильник в лучшем случае через пятнадцать минут.

День начался, по обыкновению, с выброса адреналина и приступа бессильной ярости. Уилл без оптимизма смотрел в ближайшее будущее и в потолок, на котором расползлось коричневое пятно – будто кофе разлили. Он часто ловил себя на проработке ситуаций, в которых можно разлить кофе на потолок. Ладно, по крайней мере сегодня пятница. От выходных, конечно, ждать нечего; главный плюс пятницы в том, что четверг кончился, а до следующего – почти неделя.

Электротранс становился громче и навязчивее, а Уилл думал о тех временах, когда четверг был просто днем недели. И когда были причины любить этот день. Например, на втором курсе в Оксфорде. Уилл выбрал специализацию «Ирландия в девятнадцатом веке», вела ее доктор Роуз. Единственная из лекторов, она никогда не подавала виду, что знает: Уилл – сын Фергюса Холта. Никогда не проводила параллелей и не позволяла себе соответствующих острот, не просила передать привет отцу, потому что они однажды вместе принимали участие, допустим, в какой-нибудь европейской конференции. Доктор Роуз выслушивала умозаключения Уилла, оспаривала их, указывала на изъяны в логике. Да, в те времена четверг был хорошим днем.

В те времена, услышав словосочетание «Bona Vacantia»[10], Уилл, пожалуй, счел бы его названием очередного тапас-бара. Завершая собеседование в «Анселл Блейк», Майк Анселл выдал со своим брендовым видом всезнайки:

– Ну, Уилл, Bona Vacantia. Добро пожаловать в команду.

Уилл тогда почувствовал: искра оптимизма, погасшая было, едва он вступил в неряшливую контору с беспощадными флуоресцентными лампами и душным запахом лосьона после бритья, вновь разгорается. Потому что Уилл вообразил, будто Майк Анселл желает ему приятных выходных.

Оказалось, Bona Vacantia – это список объектов бесхозной недвижимости, еженедельно публикуемый соответствующими органами. По четвергам. Там, в списке – фамилии граждан, умерших без завещания. Если у них не обнаруживается родственников, деньги и прочие ценные активы переходят в государственную казну. «Анселл Блейк» – одна из фирм (число их растет с каждым днем), что кружат, подобно акулам, поблизости от добычи, жаждут отхватить особняк побольше и посочнее. Потом начинаются поиски наследников, не подозревающих, что им что-то причитается от позабытого родственника, и искушение оных наличными деньгами. Разумеется, агенту положены комиссионные. Конкурентов у фирмы «Анселл Блейк» было хоть отбавляй, по четвергам возникал ажиотаж на тему наследников. Сами поиски Уиллу даже нравились. Он с удовольствием рылся в архивах, по крупицам собирал сведения, строил догадки и рисовал очередное фамильное древо, а заодно и картинку чужой жизни, но ему претила атмосфера крысиных бегов, культивируемая Анселлом. Настырность шефа напоминала отцовскую.

Этажом выше смолк будильник. Со вздохом Уилл усадил себя в постели, спустил ноги на пол, провел ладонью по волосам. Сегодня по крайней мере утро не начнется с созерцания Анселла собственной персоной. Сегодня Уилл счастливый обладатель уважительной, в двадцать четыре карата, причины не ехать сразу в контору. Он отправится на Гринфилдс-лейн, к престарелому мистеру Гривсу, а значит, на час-другой будет избавлен от ядовитого сарказма.

«Сегодня, – думал Уилл, – я займусь поисками другой работы». Как знать, вдруг на соответствующем сайте ему откроется целый мир вакансий, вдруг кто-то жаждет нанять двадцатипятилетнего историка-недоучку, за плечами которого целый год работы на околоюридическую контору и шесть месяцев лечения в психиатрической больнице?

С этой обнадеживающей мыслью Уилл поплелся на кухню – растворять кофе.


Прикованный к инвалидной коляске, Альберт Гривс очень напоминал сушеного кузнечика. По контрасту с массивными очками головенка казалась неестественно маленькой, а огромные уши были точно ручки горшка.

– Я совсем не сплю, – сообщил он обиженным тоном. – Глаз не смыкаю. Помню, на войне – я был в составе атлантического конвоя – мы сутками не спали. Падали от изнеможения, за пять минут сна последний грош отдали бы. А сейчас мне и делать-то больше нечего. Спи – не хочу, так нет – не спится. Странно, да?

Правая рука мистера Гривса постукивала по вытертому подлокотнику в такт словам, левая лежала как посторонний предмет. Это все после инсульта, объяснил мистер Гривс, едва Уилл в сопровождении сиделки шагнул в дом.

– Вот говорят же – удар. Так и есть. Будто молнией ударило. Конечно, мне от бессонницы лекарств прописали – пропасть, – продолжал Гривс. В линзах двоился залитый светом прямоугольник окна. – Принимайте вот это, мистер Гривс, и будете спать как младенец! – передразнил он. – Нашли дурака! Может, я старый, но из ума еще не выжил. Раз уж начали пичкать пилюлями, дело швах. Тут и гадать нечего. Так и с Нэнси было, ну, когда ее увозили в этот дом. – Мистер Гривс усмехнулся. – Дом! Имел я в виду такие дома! Оттуда не возвращаются. Оттуда вперед ногами выносят. Если б Нэнси шейку бедра не сломала, нипочем бы они ее не забрали. А заливали!.. Будем, мол, ходить за ней, пока не поправится… И где? Где она, Нэнси, я вас спрашиваю?

Речь была пламенная, но по окончании ее Гривс будто выдохся, обмяк, утонул в кресле и в своих мыслях. Уилл подождал, глотнул чаю. Чай успел остыть, на поверхности плавали запятые подкисшего молока. Уилл поставил чашку, ненавязчиво попытался повернуть разговор в нужное русло.

– Вы близко знали мисс Прайс, мистер Гривс?

– Что? – Старик повернул голову, будто на секунду забыл о присутствии Уилла. – Какую мисс Прайс? А, Нэнси! Ну да, насколько можно было с ней сблизиться, настолько я и сблизился. Она была себе на уме, Нэнси, вроде кошки, что я в детстве держал. То сама придет, на колени к тебе залезет, мурлычет, будто мотор. А иной раз хочешь ее приласкать, а она… – Правая рука полоснула пространство, изображая взмах кошачьей лапы. Гривс хохотнул. – Да, такая. Должен признаться, пару раз она меня здорово царапнула. Но оно того стоило. Потрясающая была девчонка.

Уилл улыбнулся. Альберту Гривсу под девяносто, Нэнси Прайс скончалась в восемьдесят семь. А для Гривса она была, есть и будет «потрясающей девчонкой».

– Она была замужем?

– Нет, насколько мне известно.

– А дети у нее были?

– Я же сказал – она замуж не выходила. Так откуда дети?

Уилл все зафиксировал в блокноте.

– Когда мисс Прайс поселилась в доме номер четыре?

С некоторым усилием Альберт Гривс собрался, взял со стола чашку. Комната была тесная, темная, захламленная. «Это для меня – хлам, а для старика – целая жизнь», – одернул себя Уилл. Обстановка напоминала антикварный магазинчик в деревне Котсуолд, где обосновались его родители; мать называла заведение лавкой древностей. Удивительный район эта Гринфилдс-лейн, каждый дом – со своим характером. Уилл начал представлять, как бы выглядела комната без аляповатого ковра, сосновой облицовки на камине, сувениров, медной посуды и безвкусных картин, но почти сразу устыдился.

– Так я про кошку, – словно издалека донесся голос Альберта Гривса. – Я всем говорил, что кошка – моя, а на самом деле она была своя собственная. Я ее на улице подобрал, в дом приволок. Матушка – та вовсе брать ее не хотела. Звала блохастой бродяжкой, и не иначе. Только, по-моему, у той кошки домов было несколько. То здесь поживет, то там. Однажды ушла и три недели пропадала. Я весь извелся. А она возьми и появись, будто так и надо, будто и не уходила вовсе.

Уилл кашлянул, прикидывая, как вернуть разговор к Нэнси Прайс, но мистер Гривс продолжал:

– Вот и Нэнси. То она здесь, то пропадет, а куда – поди знай. Мы с женой этот дом в сорок восьмом купили у одного старика, который в нем войну пересидел. Нэнси тогда уже жила в номере четвертом.

Гривс снова хихикнул, и звук получился неожиданно густым для столь чахлого тела.

– Эх, хороша была! Моя Дороти ее недолюбливала. Оно и понятно: война только что кончилась, все в обносках ходят, перебиваются кое-как, а тут Нэнси – кудри золотистые, помада что огонь, туфли на каблуках…

– Значит, все это время дом был собственностью мисс Прайс?

Уилл попытался отвлечь старика от воспоминаний и выцарапать еще хоть крошку информации, которую потребует от него Анселл. Пометил в блокноте: «1948 год».

– Я ничего не говорил про собственность. Но она там жила. Почти безвыездно.

– Почти? И куда же она ездила?

– Понятия не имею. Нэнси нам не докладывала. Может, к любовнику. А что? Она же была как картинка. Раньше каждый про свою личную жизнь помалкивал. Эти-то, нынешние, повадились грязное белье на людях стирать. Я про всякие шоу. Трындят, трындят, отношения выясняют. Ни стыда, ни совести. – Гривс презрительно махнул на громоздкий, с выпуклым экраном телевизор, что помещался в углу. – Мы сами разбирались, без посторонней помощи. И в чужие дела нос не совали. С вопросами не приставали к людям.

Уилл захлопнул блокнот.

– Извините, мистер Гривс. Наверное, я кажусь вам докучливым. Но поймите: наша компания собирает сведения для пользы самой Нэнси. Мы должны выяснить, были ли у нее родственники. Если были – они получат наследство. Если же их не было, или мы их не найдем – все имущество отойдет государству.

Кажется, он задел старика за живое.

– Крючкотворы проклятые! Мошенники! Захребетники! Лишь бы карман набить нашими кровными! Бьешься всю жизнь, зарабатываешь. Не успел помереть – а уж стервятники налетели.

Чувствуя, что беседа принимает опасный оборот, Уилл поспешно направил Гривса на проверенную дорожку:

– Не знаете, у Нэнси были братья или сестры? Может, она упоминала о своей родне?

– Никогошеньки у нее не было. Она из сиротского приюта и, кстати, говорила про то не стыдясь. Да и что тут зазорного? Нэнси привыкла сама о себе заботиться, на том и стояла.

– Тем лучше для нее.

Впрочем, едва ли это лучше для Анселла. Если Нэнси Прайс действительно сирота, значит, архивов со сведениями о ее родных не существует в природе, а без них что-то раскопать почти нереально.

– Полагаю, вы не знаете, оставила ли мисс Прайс завещание? Официально заявлено, что завещания нет, однако не исключено, что его просто не нашли. Оно может преспокойно лежать где-нибудь в доме…

Мистер Гривс рассмеялся, будто закаркал.

– Это вряд ли. Нэнси была не из тех, кто связывается с конторами да бумажками. Ни счета в банке, ни страховки, ничего такого. Правда, ключ у меня есть. Дом пригляда требует, вот я и приглядывал, почту разбирал и тому подобное. До инсульта, конечно. Говорю же – будто молнией ударило…

Зазвонил мобильник. Уилл вынул его из кармана, пробормотал: «Извините, мистер Гривс». На экранчике светилось «Анселл».

– Уилл Холт.

– Да неужели? Неужели же это труднодоступный Уилл Холт? Чудеса, да и только! Я думал, на звонок ответит Шергар[11], а то и сам Лорд Лукан[12], мать его так. Ну и где тебя черти носят, Уилл Холт?

– У меня разговор с соседом мисс Прайс. Я выяснил, что…

– Разве я имел дерзость осведомиться, где находится ваша гребаная светлость? В таком случае приношу свои извинения. На самом деле я имел в виду, когда ты соизволишь водрузить свою интеллигентскую задницу на сиденье своей крутой тачки и вернуться в офис, пока я тебя не уволил к небезызвестной матери? Ну так как, возвращение входит в твои планы, старина?

Характерный для частных закрытых школ выговор как излюбленный способ третировать, усвоенный Анселлом. Ничего принципиально нового. Уилл по опыту знал: такие выпады лучше пропускать мимо ушей.

– Сейчас приеду, если вы так хотите. Только мистер Гривс – сосед мисс Прайс – сейчас рассказывает мне…

– На этом позвольте вас прервать, мистер интервьюер. Потому что, если только ваш Гривс не собирается сообщить, что Нэнси Прайс была кузиной Ага-хана[13], дальнейшие расспросы не нужны. Дом ей не принадлежал, а ее фамильное древо – лысое, как рождественская елка к третьему января. Рискую показаться ретроградом, зацикленным на таком несовременном понятии, как деньги, однако требую: немедленно дуй в офис, тут для тебя – то есть для фирмы – выгодное дельце. И последний аргумент: я действительно так хочу.

Мобильник отправился обратно в карман. Мистер Гривс смотрел в окно. По прихоти зимнего света за стеклами очков не было видно глаз. Слышал ли он ругательства Анселла, а если да, то в каком объеме?

– Звонил мой босс. Требует, чтобы я немедленно ехал в офис, так что, пожалуй, мне лучше будет с вами попрощаться, мистер Гривс.

Уилл спрятал блокнот в портфель, щелкнул застежкой, поднялся.

– Большое спасибо за то, что уделили мне время.

В недрах инвалидного кресла старик чуть дернул правым плечом (правая сторона от инсульта не пострадала).

– Ни к чему благодарить. Времени у меня мало осталось, это верно. Но и тратить его не на что. Знаешь, парень, я по ней скучаю. Ну, по Нэнси. Она такая занятная была. Когда она шейку бедра сломала и за ней приехали, она думала, это ненадолго. Скоро, говорила, поправлюсь и вернусь. Чудачка! Кто ж оттуда возвращается? Я, пока мог, приглядывал за домом – ну, чтоб наркоманы там не окопались или бродяги. А то желающих хоть отбавляй. У Нэнси в доме вещи остались. Правда, многое она забрала с собой, но ведь все не увезешь, да и не разрешат. – Гривс взглянул на Уилла. – Ты ведь разберешься, чье это все добро? Разберись, сынок. По-моему, случай запутанный.

Уилл хотел откреститься: мол, это от него не зависит, но в лице старика было столько надежды, что язык не повернулся его разочаровать.

– Сделаю все, что от меня зависит, мистер Гривс.

Идиот, думал о себе Уилл, спускаясь с крыльца. Зачем обещал? И что, собственно, от него зависит?

По пути к машине он оглянулся на заброшенный дом. В утренней рыхлой серости строение показалось положительно задавленным бурьяном – и все-таки в глаза бросалось, до чего хорош может быть этот номер четыре. Вспомнилось впечатление от гостиной Альберта Гривса. Вот если бы полы как следует натереть, да обойчики веселенькие сорвать, открыть белые стены, впустить воздух и свет…

Раскатал губу! Предположим, наследники не отыщутся. Предположим, дом выставят на торги. И что – разве Уиллу он по карману? С его-то зарплатой у Анселла-Живоглота? Сам того не сознавая, Уилл направлялся к номеру четвертому.

Калитка болталась на одной петле; пришлось напрячься и приподнять ее, чтобы войти. В свое время выкрашенная в так называемый цвет утиного яйца, а попросту – в серо-голубой, она облезла, разбухла и начала подгнивать. По главной дорожке явно кто-то недавно прошел – вон как примяты одуванчики. Этот кто-то, однако, не стал открывать парадную дверь. В трещинах камней пушится нетронутый мох, и не разлетелись семена кипрея, который дорос аж до почтового ящика на двери.

– Коттедж с прелестным садиком, – цитировал Уилл воображаемое описание в реестре недвижимости, осторожно перешагивая ежевичную плеть, чтобы подобраться к окну.

Под окном густо росла крапива, но Уилл вытоптал себе местечко и заглянул в дом.

Стекло было покрыто, как пленкой, зеленой водорослью – полный эффект пруда в родительской усадьбе. На зеленом фоне посверкивали извилистые дорожки – работа слизней. Отгородив глаза ладонями, Уилл приник к стеклу.

Шторы были задернуты наполовину, пришлось переместиться к середине окна. Несколько секунд потребовалось на адаптацию к сумраку; затем Уилл стал различать предметы обстановки. Стул перед доисторическим телевизором, диван у стены напротив окна, на нем – скомканное, сбитое яркое покрывало.

Он уже опустил руки, собирался отвернуться и уйти, когда краем глаза уловил некое движение в комнате. Сердце екнуло. Уилл инстинктивно отшатнулся, в то время как взгляд его скользнул к черному провалу внутренней двери. Но человеческого силуэта, который, как Уиллу показалось, он видел секунду назад, уже не было.

К машине Уилл вернулся весь в мурашках от суеверного страха.


Джесс села на ступеньки. Ноги стали ватными, торс и руки оцепенели.

Снова он – смазливый, хорошо одетый парень с виноватой улыбкой, тот самый, что уже пытался разузнать про обитательницу дома номер четыре. Похоже, он не заметил Джесс – наверное, ей сыграл на руку какой-нибудь световой эффект. Но ведь парень может вернуться, и очень скоро.

Если он вообще ушел. Вдруг он сейчас изучает тропу, проложенную Джесс в бурьяне? Вдруг уже идет и в любую минуту может появиться у заднего крыльца? Джесс вскочила, взбежала по лестнице на второй этаж. Нагнувшись, проскользнула к окну спальни, стала смотреть вниз.

Вздохнула с облегчением. Машина парня – крутая, вроде спортивная и в то же время винтажная – была припаркована возле гаражей, на противоположной стороне улицы. Сам красавчик, вывернув шею на дом номер четыре, открывал дверцу. От порыва ветра темные волосы упали ему на лоб, он откинул их ладонью. Высоковат он для этой машины, наверное, ноги устают, подумала Джесс. Парень сложился на водительском сиденье, завел мотор. Джесс прислонилась к стене, закрыла глаза, дождалась, пока уймется сердце. Чувство облегчения сменилось разочарованием. Джесс почти жалела, что парень не заметил ее.

Впрочем, что удивляться? Джесс спустилась на первый этаж, надела пальто-тренч. Слишком долго она сидит взаперти, нужно что-нибудь сделать – работу поискать, например. Ей принц не светит, нужно самой выкручиваться. Вдобавок на столе у окна лежит письмо. Джесс взяла его и спрятала в карман.

Воздух был холодный и сырой, зато свежий. Улицы полнились людьми, шумели машины. На лесах, загородивших фасад магазина, перекрикивались строители. Мужчина в хорошем костюме, с огромным картонным стаканом кофе, увлеченный телефонным разговором, чуть не налетел на Джесс – она вовремя отскочила.

Вчера, когда она вышла в город, ей казалось, что все только на нее и смотрят, даром что были сумерки и конец рабочего дня. Люди в такое время думают лишь о том, как бы поскорее добраться домой и что купить на ужин. И вообще, здесь – Лондон, а в Лондоне не принято устанавливать визуальный контакт. И все-таки Джесс не могла отделаться от ощущения, что встречные пялятся на ее старомодное пальто и туфли не по размеру.

Сейчас, среди дня, все иначе. Взгляды скользят по Джесс, не задерживаясь, будто она прозрачная. Точно такой же эффект она произвела на симпатичного темноволосого парня. Никто не знает, кто такая Джесс. Никому нет до нее дела. Она среди чужих, а потому невидима.

Глава 6

1943 год

Альф Броутон завел свинью.

Рождество вышло унылое, продуктовая карточная удавка затягивалась все туже, пришлось забыть о традиционных маленьких радостях. Поэтому когда в баре «Альбиона» кто-то обмолвился – дескать, в Палмерс-Грин свинья принесла восемь поросят, – воображение Альфа мигом нарисовало картинку: блестящий от жира, румяный свиной окорок посреди стола, и всего лишь через год. Не дослушав длинный перечень возражений Ады, Альф переоборудовал угольный сарай под хлев и поместил туда крохотную, бархатно-розовую свинку по кличке Зефирка.

– Полоумный мне достался муж, – прокомментировала Ада, водрузив обширный бюст на сложенные по-наполеоновски руки. – Он муху не забьет, не то что свинью. Чует мое сердце, на будущее Рождество эта животина будет не на столе у нас благоухать, а за столом хрюкать, рядом с папочкой Альфом.

– Она такая славная, – пробормотала Стелла и плотнее запахнула пальто при виде того, как Зефирка тычется рылом в овощные очистки.

– Будем надеяться, что окорок у нее будет мягкий. Спасибо за вклад в откорм, душенька. Пойдемте, напою вас чаем. Холод-то какой!

Время было послеобеденное, и февральский день решил, что на сегодня можно прекратить борьбу за свет. Мир окрасился в грязно-серые тона вроде тех, что преобладают на жилетах преподобного Стоукса. Стелла понимала: от чая следует отказаться, чай нынче дорог, – однако не устояла перед соблазном. Ей предлагали не только попить горяченького, но и поговорить с приятным человеком. При преподобном Стоуксе, который занял место Чарлза, приходской дом перестал быть домом для Стеллы. Разбились ее мечты о собственном уютном жилище.

В кухне было тепло и душно, пахло мясом, над кастрюлькой поднимался густой пар.

– Баранья кость, – пояснила Ада, прикрыв дверь. – Мистер Фэйракр из-под прилавка достал. Супчик будет чуть наваристее, хотя я не обольщаюсь. Запах сулит куда больше, чем можно выжать от этого мосла. В общем, сдобрим талую водичку, как мой муж выражается.

– Это он моего супа не пробовал, – скисла Стелла.

Надо, ох надо быть поприветливее с мистером Фэйракром, не конфузиться так от его замечаний и шуточек. Но Стелла ничего не может с собой поделать: вспыхивает, еще когда формулирует просьбу в голове. С другой стороны, стоит ли стараться, если стряпает она теперь лишь на себя да на преподобного Стоукса? Тот непривередлив, уплетает все, что Стелла ему подает; ни жалоб от него не услышишь, ни похвалы не дождешься. Прожорливость преподобного пугала Стеллу. Можно подумать, он слыхом не слыхивал о продуктовых карточках!

– Не берите в голову, – утешала Ада, отмеривая драгоценные свежие чайные листики, чтобы присовокупить их к старой заварке. – Просто вам опыта недостает. Таким хитростям, знаете ли, по многу лет хозяйки учатся. Вот я, например: никакого Гитлера еще и в помине не было, когда я целое семейство в пять душ на несколько шиллингов в неделю кормила. Так что мне все эти уловки известны.

Расставляя чашки, Ада подозрительно взглянула на Стеллу.

– Ну-ка, признавайтесь, душенька: как вы питаетесь? Вид у вас, прямо скажем, будто вы недоедаете.

– Нынче все недоедают.

Ада оправила фартук на пышных бедрах.

– Это верно, да только кое у кого накопления про черный день имеются. А вы вдобавок инфлюэнцей переболели. Вам нужно сил набираться.

– Я здорова.

Стелла обхватила чашку озябшими ладонями. Инфлюэнца свалила ее перед самым Новым годом, первые несколько недель сорок третьего года она провела в постели, то в поту, то в ознобе, мучимая галлюцинациями, слишком реальными для бреда, слишком бредовыми для реальности. Выздоровление шло медленно.

– А с виду не скажешь. Как вас только ветром до сих пор не унесло!

Ада попала в самую точку: именно такие ощущения, насчет ветра, были у Стеллы. Еще ей казалось, что она становится прозрачной. И может вовсе исчезнуть. Весь мир – цветное кино, и только Стелла завязла в черно-белом, двухмерном варианте, замерла во времени невестой, слабоумно улыбающейся в объектив.

Пока она болела, обязанности, составлявшие суть ее жизни, исполнялись другими. Другие помогали в детских яслях, другие собирали посылки от Красного Креста, ходили за покупками и стряпали на преподобного Стоукса, а также стирали его вонючее белье. Выздоровев и попытавшись забрать бразды правления домом обратно, Стелла обнаружила, что чужие руки управляются с этими браздами куда эффективнее. Она задумалась о собственном предназначении. Раньше она полагала, что из нее выйдет отличная жена и хозяйка. Но ни дом, ни мужа Стелла удержать не смогла, это очевидно всякому. Что же ей остается?

– Все из-за погоды, наверное. И из-за войны. Новый год начался, а никаких признаков перелома. По-моему, война теперь навсегда.

Стелла с сожалением поставила чашку обратно на блюдце, вымучила улыбку.

– Что-то я разнюнилась. А ведь мне совсем не так уж плохо живется. По сравнению с другими.

– Я бы так не сказала, дорогуша. Конечно, многие и этого лишены, но ведь совсем нелегко проводить мужа на войну, едва медовый месяц кончился. Кстати, что пишет преподобный Торн? Может, он как-нибудь обмолвился об обстановке на фронте?

Стелла покачала головой. Чарлз, хотя адресовал письма жене, неизменно писал в таком стиле, что на конверте смело можно было делать пометку: «Для оглашения в приходе Святого Криспина». Стелла аккуратно отвечала раз или два в неделю – чаще просто не могла, ведь ничего достойного переложения на бумагу в ее жизни не происходило. Чарлз не реагировал на местные новости: «Скауты взялись собирать банки из-под пива „Спитфайр“… Марджори Уолш всю неделю готовила джем из ревеня и моркови и любезно подарила мне две баночки…» Понятно, Чарлзу на фронте не до этой чепухи, но без его комментариев переписка становится вроде монолога по неисправному телефону. Последнее письмо пришло три недели назад.

– Почта не справляется, только и всего. Не переживайте. Знаете, как бывает: месяц пусто, а потом сразу четыре письма. У меня так случилось с Гарри, он, кстати, служит в Северной Африке, как и преподобный Торн.

Ада взяла заварочный чайник, потрясла, налила им со Стеллой еще по чашке.

– Нет ничего противнее ожидания. Поэтому, дорогая миссис Торн, надо отвлекаться – ходить в кино, в парк, просто гулять. Чтобы голова отдыхала.

– Нэнси звала меня в субботу в оперный театр, но что-то настроения нет… – вздохнула Стелла. – Как представлю, сколько туда добираться, да еще в темноте.

Ада вскинула брови на такую высоту, что они исчезли под пестрым тюрбаном.

– Неужели в «Ковент-Гарден»? Вот не думала, что Нэнси Прайс – такая ценительница оперы.

– Нет, там сейчас танцевальный зал. Никаких опер. Нэнси ходит туда почти каждую субботу, с подружками из парикмахерской.

– Наверняка очень милое заведение. Но почему же вы сомневаетесь, душенька миссис Торн? Раз там нравится Нэнси, значит, и вам следует сходить, поглядеть, что да как. По крайней мере потом сможете рассказывать, что танцевали в Королевском оперном театре.

– Сначала придется приготовить чай преподобному Стоуксу, – вслух размышляла Стелла, механически дергая нитку на своем пальто. – А что бы сказал Чарлз?

Ада закатила глаза.

– Стоукс не помер с голоду, пока вы хворали. Наоборот, растолстел. Наверняка на вашем пайке, сатир козлоногий. Что касается викария… Его здесь нет, верно?

– То-то и оно. Что он подумает обо мне, если узнает, как я развлекаюсь, пока он рискует жизнью в пустыне?

Ада поднялась, поставила свою чашку в раковину. Поджала губы, словно борясь с искушением высказаться. Схватила губку для мытья посуды, энергично отжала, вытерла воду под сушилкой.

– Вот что я вам скажу, милочка Стелла. Где Северная Африка, а где мы с вами? Сейчас война, а на войне все по-другому. Правила меняются, хотим мы того или нет. Нужно выкручиваться. Выживать. Сам мистер Черчилль говорил, как важно присутствие духа в тылу. А что это значит в вашей ситуации? Это значит: наденьте нарядное платье, накрасьте губы и ступайте на танцы!

Стелла слабо улыбнулась.

– У меня и помады-то нет. И платья нарядного тоже.

– Если вас только это останавливает, – фыркнула Ада, – я вашей беде вмиг помогу. Пойдемте-ка поглядим, что там пожертвовали добрые прихожане.

– Но ведь вещи – для беженцев…

Ада вскинула бровь.

– А вы когда-нибудь слышали фразу «Милосердие начинается дома»? Так что, дорогая моя Золушка, не смущайтесь. Идемте!

Глава 7

2011 год

Джесс и раньше случалось покупать в благотворительных магазинах[14]. Давно, еще в Лидсе, бабуля регулярно, каждую пятницу, обходила все заведения такого рода – от лавки при Онкологическом центре до штаб-квартиры Красного Креста, и никогда не возвращалась с пустыми руками. Джесс росла в обносках и не делала из этого трагедии. Глаз у бабули был наметанный, она частенько приносила вещи хороших брендов, которые иным способом не могли достаться Джесс.

Но этот магазин при хосписе под названием «Радуга» в Чёрч-Энде был из принципиально иной категории. Если в йоркширских секонд-хендах брендовые вещи лишь изредка попадались среди дешевого хлама, то данное заведение легко было на первый взгляд принять за бутик. В витрине красовались винтажный чемодан, коричневые ботинки-броги, пальто из искусственного меха и россыпь сухих осенних листьев. Второй взгляд, на ценники, в общем-то впечатления не развеивал. С нарастающим чувством безнадежности брела Джесс мимо стоек, перебирала плечики. Пятнадцать фунтов за джинсы? Двенадцать – за тусклый серый свитер? Бабулю удар бы хватил.

Пятьдесят фунтов еще недавно казались солидной суммой, этакой подушкой безопасности. Теперь Джесс физически ощущала, как тает ее платежеспособность. Вчера она почти десять фунтов потратила на хлеб, сыр, молоко и кукурузные хлопья, на зубную щетку и зубную пасту, а также, в приступе тоски по дому и бабуле, на баттенберг[15] – любимое бабулино лакомство. Еще на десять фунтов Джесс рассчитывала купить основные предметы гардероба. Ничего особенного, просто вещи, приемлемые для собеседования, – добротные, теплые, неброские.

К счастью, среди дизайнерских вещей обнаружились непритязательные черные легинсы и темно-зеленый джемпер ажурной вязки. Размер подходил Джесс, а цена не вызывала желания разреветься. Легинсы и джемпер она отнесла на кассу. Продавщица, миниатюрная, с точеной головкой в плоеных пепельных кудрях, читала детектив, который поспешно захлопнула, едва приблизилась Джесс.

– Только это берешь, детка? Хорошо. Пакетик дать?

– Если можно.

Чтобы выудить из кармана деньги, пришлось сначала достать пачку анкет, которые Джесс прихватила утром. Анкеты оказались на прилавке.

– Совсем забыла. Мне нужны туфли. Можно я посмотрю?

– Конечно, детка. Спешить некуда. Ты сегодня первая покупательница. Туфельки модельные ищешь, для танцев?

Джесс придушила кривую улыбку.

– Нет-нет. Не для танцев. Мне нужны туфли на низком каблуке. Удобные, на каждый день. Ботинки тоже подойдут. Или сапоги.

Такой утилитарной вещи, как обувной стенд, в бутике не держали. Обувь была расставлена дизайнерским способом – возле шарфиков подходящего оттенка или просто на полках, вроде украшений для интерьера. «Удобных туфель на каждый день» не наблюдалось. Но продавщица поднялась с места, не без труда сняла с верхней полки черные замшевые ботинки высотой по щиколотку. Перевернула, взглянула на подошвы, держа очки в руке, точно бинокль.

– Твой размер, детка. И модель новая, и не заношенные. Примеришь?

– А сколько стоят?

Продавщица снова прищурилась на подошвы ботинок.

– Ну-ка, ну-ка… Не вижу… Господи! Двадцать четыре фунта! Дороговато. Наверное, из-за бренда. Л. К. Беннетт какой-то. Лично я никаких Беннеттов не знаю, но вот Одри – хозяйка наша, – та в теме. Она и цены устанавливает. Держи! Мягкие, верно? Качество отменное!

Джесс поспешно затрясла головой, вспыхнула.

– Да, очень красивые. Только я не могу… В смысле, я возьму легинсы и джемпер. Спасибо вам.

Продавщица по-мышиному юркнула за прилавок, сняла электронные ценники с названных вещей. Складывая их, заметила анкеты и заговорила сочувственно:

– Ищешь работу, а ничего подходящего не попадается?

– Вы, случайно, не знаете, может, где-нибудь есть местечко? Любое. Я не привередливая…

Леди Мышка покачала головой.

– Нет, к сожалению, не знаю. Мой внук уже несколько месяцев пытается куда-нибудь устроиться, просто чтоб на карманные расходы хватало – в кино с друзьями сходить и все такое. Бесполезно. Работы нет. С тебя шесть фунтов, детка.

Джесс отсчитала монеты, положила на прилавок. Не стала говорить, что ей деньги не на кино нужны и что шансы найти работу сильно умаляются отсутствием у нее адреса, который требуется указать в анкете. Прежде Джесс воображала, что поиски работы – они вроде покупок. Заходишь в магазин, спрашиваешь, тебя направляют к соответствующему менеджеру. Ей и не снилось, что заполненные анкеты следует отсылать в головной офис.

– Вот. Спасибо вам.

Джесс взяла пакет, сунула туда анкеты, шагнула к двери. И вдруг ее желудок разразился гулким голодным рыком. В тишине бутика. Красная от стыда, Джесс рванулась к выходу, но потеряла одну из своих огромных туфель и была вынуждена вернуться.

– Подожди минутку, милая! Кажется, я кое-что придумала.

Джесс застыла. Хоть бы выбраться на улицу, влиться в людской поток, вновь стать невидимкой! Но Леди Мышка уже семенит к ней, в лице жалость, в руках большой пакет из пафосного супермаркета – плотный картон, веревочные ручки.

– Вот, только сегодня принесла та самая леди, что раньше доставила замшевые ботинки. Говорит, у нее большая чистка – дочь поступила в университет и уехала. Здесь должна быть еще обувка, а наша Одри до этих вещей пока не добралась и цены не установила. Чего глаз не видал, по тому сердце не тоскует, верно? Поищи, может, что и попадется по размеру.

– Но как же… Нет, нельзя…

– Не стесняйся. У нас этого добра – только успевай сортировать.

Она слегка стиснула руку Джесс.

– Знаешь, детка, мне нравятся девушки, которые не брезгуют секонд-хендом. А то нынче отдельные слишком избаловались, по-моему.

Леди Мышка с неодобрением покосилась на пафосный пакет.

– Я в войну росла. Мы тогда вещи берегли. Чинили, перелицовывали. Сами шили, своими руками. А когда к чему-то привык, потом уж не отвыкнешь. Привычка в кровь и плоть входит. Удачи тебе с работой, милая.

В мини-пекарне Джесс купила горячую булочку с сосиской («К сожалению, у нас нет вакансий, но, если вы пришлете резюме, мы будем иметь вас в виду…») и съела прямо на скамейке возле библиотеки. Она откусывала по чуть-чуть, тянула удовольствие. Ветер впивался в голые пальцы, его дыхание отдавало ледяным металлом. И все равно на улице было лучше, чем в доме. Джесс уселась поудобнее, огляделась с опаской.

Вот счастливый обладатель игривого щенка бросает своему питомцу мячик, щенок подпрыгивает, ловит мяч зубами, делает в воздухе кульбит. Вот малыш в зеленом пальтишке бежит по газону, щечки разрумянились. Кричит что-то нечленораздельное, просто от полноты жизни, и крики ослепительными лентами вьются за ним на ветру. Обычные люди, обычный день – никто не наблюдает за Джесс из кустов, никто не идет по ее следам. Железный обруч на сердце ослабил хватку, Джесс посмотрела на аккуратненькие черные балетки, что нашлись в пафосном пакете. Ощутила прилив оптимизма. Она слишком привыкла к тому, что ее смешивают с грязью, привыкла дышать чужой агрессией и презрением. А люди-то, оказывается, добрые. И вчерашний викарий в жутком джемпере, и сегодняшняя Леди Мышка тому доказательство. Джесс просто по ошибке свернула в тупик, но теперь снова выбралась на прямую улицу.

Она скомкала промасленный пакетик, сунула в карман, наткнулась на письмо. Достала, вгляделась в имя отправителя.

«Миссис С. Торн».

Джесс поднялась, взяла красивый пакет с новой одеждой. Она потратила изрядно времени на попытки – бесплодные попытки, чего уж там – отыскать решение собственных проблем. Пожалуй, полезно будет от них отдохнуть и заняться пока проблемами чужими.

Почти паря над землей в новых балетках, Джесс направилась к библиотеке.


С Гринфилдс-лейн на Нью-Кросс, в логово под названием «Анселл Блейк», Уилл добирался час двадцать минут. Контора помещалась над люля-кебабной (по версии Анселла, над турецким рестораном); возводили здание в шестьдесят каком-то году, и получилось оно, как всегда, чудовищное с виду и неудобное внутри, невыносимо душное летом и ледяное зимой. Зато оно было оснащено парковкой, особо удобной, по словам Анселла, для его «Ауди», о приближении или отъезде которой офисный планктон легко узнавал, даже не выглядывая в окна с нулевой шумоизоляцией. Ну и, конечно, аренда стоила гроши.

На лестнице давно обосновался запах мяса и прогорклого растительного масла. Синий ковролин был в проплешинах и пятнах. «Поскольку наш бизнес, – говаривал Анселл, – предполагает визиты к клиентам на дом, так и нечего швырять деньги на обстановку, на все это снобство с паркетной доской, живыми орхидеями и глянцем». «Не надо орхидей, – думал Уилл, – но хотя бы стены можно раз в десять лет покрасить, а то каждый выключатель – в сальном нимбе».

Анселл говорил по телефону. По отсутствию слов-паразитов и по искренним интонациям Уилл догадался, что разговор идет с клиентом. Впрочем, не успел он подняться на этаж, как босс повесил трубку. Уилл достаточно понервничал в пробках, чтобы еще и выдержать словесные выпады Анселла. Он хотел проскользнуть мимо полуоткрытой двери.

Не тут-то было.

– Аллилуйя, аллилуйя! Возвращение блудного Угадай-Как-Зарифмую! Бекс, иди сюда! Прикажи Али зарезать самый жирный кебаб! А нашего красавчика препроводи в отеческие объятия!

Сердце упало. В дверном проеме возникли Бекс и ее улыбка.

Девятнадцатилетняя Бекс на работу одевалась как на девичник, но в целом была славной, вдобавок вполне справлялась с ролью напарницы Уилла, которую отвел ей Анселл. Бекс закатила глаза с накладными ресницами и шагнула в сторону, чтобы Уилл мог пройти.

– Ах, да ведь это Пош! Какое счастье, что он наконец-то к нам присоединился!

Счастливый союз под названием «Пош&Бекс»[16] предоставлял Анселлу неиссякаемые возможности для издевок, позволял выставлять Уилла болваном, а Бекс – гением коммерции.

– Слушай сюда, Пош. Займись делом Гримвуда, оно пахнет недурным кушем. Пока ты созерцал собственный пупок и наносил визиты, словно викторианская старушенция, Барри набросал фамильное древо и связался с родней. Родня обитает в Клактоне. Вот скажи: твоя пафосная тачка до Клактона способна дотянуть?

Вопрос по существу. «Спитфайр» Уиллу подарили родители на совершеннолетие, машина предназначалась для неспешных субботних поездок на загородную виллу (родительская модель жизни Уилла). Им в страшном сне не снилось, что сын унизит их подарок почти коммивояжерскими визитами. С другой стороны, вопрос еще и риторический. Уилл взял из рук Анселла распечатку с адресами.

– Конечно. А как насчет Нэнси Прайс? Знаю-знаю, дом ей не принадлежал, но вот сосед утверждает, что она поселилась там самое позднее во время войны, что она была из тех, кто не заводит банковских счетов. Жила одним днем. Я подумал, может, стоит зайти в дом, если, конечно, сначала получить разрешение. У таких персонажей обычно деньги под матрацами хранятся или в банках с чаем.

Анселл демонстративно смотрел в компьютерный экран. Затем набил несколько слов и с недоумением воззрился на Уилла:

– Ты еще здесь? Вроде я тебе велел дуть в Клактон и заняться делом. Просто для разнообразия. Эй, Бекс! Соедини меня с Найджелом, будь добра.

Уилл вздохнул. Шансы, конечно, были невелики, однако он надеялся переубедить Анселла. Потому что теперь на него давило обещание Альберту Гривсу.

Молодой человек прошел в комнату, которую делил с Барри. Затюканный бывший полицейский, Барри волок бремя двух разводов и лечения от алкогольной зависимости. Последнее, к слову, светило ему и в недалеком будущем.

Барри поднял взгляд.

– Приятно съездить в командировку на побережье. Везет же некоторым.

– Угу. И погодка в самый раз для морских купаний, – отозвался Уилл, включая компьютер.

– Все-таки лучше, чем в конторе торчать.

За езду в нетрезвом состоянии Барри лишили водительских прав на два года: пешком ходить оставалось еще восемь месяцев. Он потянулся, откинулся в кресле, сцепил руки за головой.

– С тебя сладкая вата и пачка аппетитных подписанных контрактов. Сам посуди: я для этого почву подготовил.

– Заметано.

Уилл рассеянно кликнул файл с документами.

– Значит, с Нэнси Прайс покончено. Ну и слава богу. Легче удавиться, чем ее родню отыскать. Майк говорит, прибыли ждать нечего. Пустое дело.

Уилл не реагировал, и Барри продолжил:

– На выходные что-нибудь приятное намечается?

Уилл вспомнил о родительском настоятельном приглашении на воскресный ланч и кисло ответил:

– Ничего.

Принтер заурчал, выплюнул очередной лист.

– А у тебя?

– В субботу буду с детьми. Планировал в Чессингтон[17] их сводить, но Келли хочет в Блувотер[18]. Шопингом, видите ли, надумала заняться. – Барри скривился. – Слушай, а что, Бекс тебе не передала адреса родичей Гримвуда? Я же их распечатал.

– Передала. Спасибо. Это я карту печатаю.

Уилл закрыл файл Нэнси Прайс, шагнул к принтеру.

– Поеду прямо сейчас. Хороших выходных.

– Счастливого пути, – отозвался Барри.


В краеведческом зале царили тепло и тишина. Услужливая помощница библиотекаря, которая проводила сюда Джесс, заодно указала, где искать конкретных людей, и приволокла архивы времен Второй мировой. Доступ в Интернет оказался бесплатным. Полушепотом, даром что Джесс была единственной посетительницей, ей объяснили, как войти в Интернет по номеру читательского билета. Джесс вежливо поблагодарила, однако не нашла сил признаться, что читательского билета не имеет. Девушка удалилась, оставив Джесс смотреть в недоумении на корешки архивных папок.

Через час на столе перед ней образовалась стопка книг, а в арсенале появилось несколько упоминаний о домах на Гринфилдс-лейн. Оказывается, они – первое собственное жилье в Чёрч-Энде, тогдашнем поселке, и строились для «мастеровых». Имелся второй, несохранившийся ряд домов, напротив первого. Эти дома снесли, чтобы освободить место под сады викторианских особняков – с проведением в Чёрч-Энд железной дороги район стал популярным. «Указатель Келли» – нечто вроде адресно-телефонного справочника, только без телефонов – утверждал, что в доме номер четыре жили в 1914 году супруги Митчелл. О миссис С. Торн упоминаний не было.

Начался дождь, сгущались сумерки. Мокрая мостовая поблескивала, отражала огни автомобилей и витрин. От мысли, что скоро придется возвращаться в темный дом с его промозглой сыростью и зловещей тишиной, Джесс стало подташнивать.

Она сдала книги и побрела меж стеллажей. Взгляд выхватил табличку «Военная история». Повинуясь импульсу, Джесс достала из кармана письмо.

Эскадрон 382. Что бы это значило? Глаза забегали по строчкам.

«Я не боюсь Смерти – к этому врагу я привык еще летчиком».

Господи, тут же тонны книг! Вторая мировая на море, в Африке, в Италии, на Дальнем Востоке… Битва за Британию. Холокост. Шифровки. Спецоперации… Джесс читала заглавия на корешках, ничего не понимая, доставала очередную книгу, рассматривала обложку.

В школе они проходили Вторую мировую войну. Уроки вела миссис Айнскоф. Вспомнился экран на стене, рассказы о продуктовых карточках и затемнении, сочинение, которое нужно было написать про эвакуацию. Джесс тогда представила: вот ее разлучают с бабулей и тащат в чужой дом, в чужой город. От одной мысли жуть брала. Знала бы Джесс, что так все и случится через несколько лет! Что бабуля умрет. Что Джесс определят к отцу. Что у родного отца ей будет как у посторонних людей. Пока бабуля была жива, отец изредка наезжал из Манчестера (не по зову крови, а по обязанности), привозил плитку шоколада и несвежий букет. Шоколад был для Джесс и всегда нелюбимого ею сорта – с орехами. Цветами – крупными хризантемами в целлофане, с наспех оторванной этикеткой, где значилась уценка, – отец выражал благодарность бабуле за то, что она избавила его от забот о незапланированной дочери.

– Ладно хоть вообще приезжает, – поджимала губы бабуля. Подтекст был: в отличие от этой. Именно так, а не по имени, бабуля называла женщину, решившую, что не создана для материнства, и бросившую Джесс в четырехмесячном возрасте.

Она взяла книгу о жизни в тылу (термин «тыл» помнился из уроков миссис Айнскоф), заметила другую, под названием «Американское вмешательство». Прихватила и ее. В образовавшемся пространстве мелькнула обложка с фотографией: на фоне самолета – парни в форме, на самом самолете – изображение блондинки, на блондинке – сексапильное белье и зазывная улыбка. Джесс прочла название: «Бомбы и бомбежки. Американские ВВС в Британии». Тоже надо взять.

Ветер швырнул в оконное стекло целую пригоршню капель. Потом другую, третью. Джесс уселась за стол, открыла верхнюю книгу из стопки. Черно-белый мир, мужчины в форме, с блестящими, прилизанными волосами; девушки – вроде блондинки с самолета, только одетые; старомодные танцы – рука в руке, глаза в глаза. От этих персонажей веяло невинностью – и романтикой. А еще, как ни странно, сексуальностью. Джесс задержала внимание на большой, в целый разворот, фотографии: переполненный зал, танцуют юноши и девушки ее возраста. Джесс вглядывалась в снимок, и цвет, не зафиксированный древней пленкой, проступал на бумаге у нее перед глазами. Она почти физически ощущала духоту, запах свежего пота и духов, она слышала музыку. В изложении миссис Айнскоф Вторая мировая война казалась событием почти мифическим, теперь же Джесс начала осознавать – война имела место в действительности, причем совсем недавно. Вот перед ней письмо Дэна Росински… Джесс снова отметила колючесть, требовательность почерка.

Всамделишная жизнь. Всамделишные люди. И до конца истории еще далеко.

Глава 8

1943 год

В конце концов Нэнси победила; впрочем, как всегда. Отнюдь не перестав терзаться угрызениями совести, Стелла отдалась в профессиональные руки Нэнси. Субботний вечер застал такую картину: Стелла за туалетным столиком, макушка в папильотках, над ней трудится, не выпуская сигареты изо рта и болтая без умолку, Нэнси.

Она все устроила, договорилась с девчонками из салона. Девчонки веселые, Стелле понравятся, и вообще ей полезно больше времени проводить с ровесниками. Сердце Стеллы упало. Она должна быть благодарна Нэнси, ведь та готова познакомить ее с подружками. Однако Стелла страшилась знакомства. Имена соскакивали у Нэнси с языка, и Стелла уже представляла, какого сорта эти ее подружки. Уверенные в себе, жующие дареную американскую жвачку и умеющие исполнять все модные танцы. Из тех, что в погоне за удовольствиями ни перед чем не остановятся, а Стеллу сочтут занудой. Нормальные, симпатичные девчонки.

Со своего распятия Христос неодобрительно взирал на манипуляции Нэнси. Вот она достала из косметички компактную пудру, прошлась пуховкой по носу и щекам Стеллы.

– Закрой глаза.

– Зачем?

– Да не бойся, глупенькая! Веки тебе тенями подкрашу, только и всего. Вот так. А теперь последний штрих…

Раздался приглушенный щелчок, и Стелла подпрыгнула, ощутив прикосновение к губам чего-то твердого.

– Помада!

Стелла открыла глаза. Из зеркала на нее смотрела незнакомая женщина. В животе затрепыхались бабочки.

– Слушай, Нэнс… а без помады никак нельзя? Очень уж она… красная.

– Объясняю для особо наблюдательных: это самый популярный оттенок.

– Может, он и популярный, но только не в Кингс-Оук! – Стелла неловко хихикнула.

Она взгляда не могла оторвать от женщины из зеркала, от этой незнакомки в чужой одежде.

– По-моему, это… не совсем я.

– Не вздумай стирать помаду, слышишь! Ты же не выбрасываешь черствый хлеб – а чем моя драгоценная помада от него отличается? В военное время ничем.

Нэнси и себе нарисовала ярко-алую улыбку, почмокала губами, чтобы помада лучше легла, щелкнула замком косметички.

– Пойдем, а то перед девчонками неудобно.

В надоевшей, до дюйма знакомой спальне Стелла больше не выглядела скромной, услужливой, преданной женой Чарлза. Вспомнилось, как Ада назвала ее Золушкой. Теперь постная домохозяйка стараниями подруги превратилась в искушенную сирену.

– Хватит уже собой любоваться!

Нэнси, проверявшая, не перекрутились ли стрелки на чулках, выпрямилась.

– Знаешь, как нынче говорят? Слишком много янки, слишком мало времени.

На подносе для безделушек лежали серебряные, инкрустированные лучистым колчеданом часики – подарок Роджера и Лиллиан Торн к Рождеству. Стелла взяла часы, щелкнула застежкой. Запястью стало холодно и тесно, будто его схватила ледяная рука. Зато теперь Стелла не проворонит наступление полуночи, вовремя сбежит с бала. Она посмотрела на супружеское ложе, где развернулась унизительная сцена. На горчичном покрывале не было ни морщинки. Через несколько часов Стелла будет лежать меж стылых простыней – там, где ей самое место. А пока можно поиграть в маскарад, побыть незнакомкой с накрашенными губами и кудряшками, позволить чужой шелковой юбке ласкать бедра.

– Уже иду, – сказала она и выключила свет.


Может, Лондон и скрывало затемнение, но если бы летчики люфтваффе додумались высунуться из своих кабин, они, Стелла в этом не сомневалась, легко вычислили бы столицу Британии по шуму. Поверх людских голов, над длинной очередью в Оперный театр висел, подобно запаху, томный, тягучий свинг Гленна Миллера. Девушки не столько услышали, сколько почуяли его, едва вышли из автобуса.

– Похоже, мы не достоимся, – произнесла Стелла, стараясь интонацией не выдать чувства облегчения. Оптимизм и авантюризм, проснувшиеся было в ней, успели выветриться в автобусе, перспектива провести вечер с преподобным Стоуксом и радиоточкой обрела привлекательность.

Нэнси стиснула руку подруги.

– Главное, не паникуй. Твоя задача – помалкивать и улыбаться.

Нэнси двинулась вперед, словно видя некую цель и так отчаянно раскачивая тазом, что при каждом шаге Стелле доставался легкий пинок. Глаза Нэнси скользили по лицам. Наконец, когда подруги почти добрались до заветной двери, Нэнси восторженно взвизгнула и метнулась к парню в американской военной форме, увлекая за собой перепуганную Стеллу.

– Джонни! Ах, Джонни, вот ты где, негодник! Я уж думала, не найду тебя!

Прежде чем ошарашенный американец смог возразить, Нэнси повисла у него на шее и впилась губами в его рот. Рябь недовольства, охватившая было хвост очереди, потонула в одобрительных выкриках приятелей американца. Стелла, сконфуженная до столбняка, оказалась в эпицентре: сзади – возмущенная очередь, впереди – великаны, одинаковые с лица, одинаково пахнущие лосьоном после бритья и мятной жвачкой. Американцы казались выше, крупнее британских солдат; или, может, такое впечатление создавала элегантная форма? Один из них, смуглый брюнет, сообщил, что его звать Фрэнк, и представил своих товарищей.

– Это Джимми, это Рон, это Митч. А вон тот, – Фрэнк нагнулся к самому уху Стеллы и перешел на шепот, – которого ваша подружка того и гляди проглотит, – Юджин. Хотя на сегодня, пожалуй, лучше перекрестить его в Джонни.

Нэнси всегда отличалась умением кадрить парней. Сердясь и еле сдерживая смех, Стелла понаблюдала, как подруга отлипает от Юджина/Джонни.

– Извините, мальчики, другого выхода не было, – усмехнулась Нэнси без намека на раскаяние. – Иначе бы нам ни за что не проникнуть внутрь и не потанцевать с такими красавчиками, как вы. А сейчас, внимание, хорошая новость… – Нэнси перешла на шепот, и парни поневоле придвинулись к ней ближе. – Там, в зале, ждут три мои шикарные подружки! Ждут и мечтают показать вам, что такое старое доброе лондонское гостеприимство.

Американцы оказались так милы и учтивы – настояли на том, чтобы заплатить за вход; обращаясь к ним с Нэнси, неизменно прибавляли «мисс»; в шутку спорили, кому достанется честь приобрести напитки, – что дурные предчувствия Стеллы начали потихонечку таять. Впрочем, возможно, причиной тому была температура воздуха в зале – после лондонской уличной промозглости здесь растаяло бы что угодно. Гленна Миллера включили на полную катушку: идя за Нэнси и Юджином/Джонни к столику, Стелла ощущала, как вибрирует под ногами пол. Повсюду стояли обитые бархатом диванчики – пустые, ибо все до единого посетители толпились на танцполе, где «Американский патруль» как раз сменился «Настроением».

– Ой, эту мелодию точно для меня написали! – взвизгнула Нэнси и потащила Юджина танцевать.

– Вы позволите? – Фрэнк предложил Стелле руку, старомодно поклонился. Стелла поспешно мотнула головой. Хотела объяснить, что она замужем, что пришла только за компанию с Нэнси, но музыка так грохотала, и вообще, Фрэнк мог счесть, что Стелла самонадеянно вообразила, будто он в нее влюблен, в то время как он всего-навсего проявляет вежливость. Впрочем, Фрэнк не обиделся.

– Тогда давайте присядем и выпьем чего-нибудь. Что предпочитаете?

– Ой… не знаю. Лимонад. Да, лимонад. Спасибо.

– Только не уходите. Я мигом вернусь.

Не успел Фрэнк отойти, как из гущи танцоров выбрался другой парень, с подносом, на котором позвякивали, соприкасаясь краями, бокалы.

– Ох и ловок же ты, Митч! Жаль, когда надо пушку навести, руки у тебя дрожат.

– Ты куда-то шел, Фрэнклин? Вот и иди.

Митч осклабился и протянул Стелле бокал. Был в нем, конечно, далеко не лимонад, но Стелла не посмела отказаться и сделала глоток. Теплый, сладкий, чуть пряный вкус. Она отпила еще немного. Ей давно хотелось пить, лимонад гораздо лучше утолил бы жажду, но и этот напиток оказался совсем неплох.

– Спасибо, очень вкусно. А что это?

На веснушчатом лице Митча появилась гримаса удивления.

– Портвейн с лимонадом. Я думал, его все англичаночки пьют.

Прискакала Нэнси, таща за руки двух девушек, третья спешила следом. Все пылали щеками и светили улыбками, и, пока Нэнси представляла их, искоса поглядывали на американцев, как и она сама – застенчиво и одновременно с намеком.

– Айрин, Дорин и Морин. Нет, кроме шуток. Если забудете, кто есть кто, не беда – все три отзываются на «Рин». Погодите, девочки, не сбивайте меня… – Нэнси стала тыкать пальчиком в каждого парня по очереди, точно детскую считалку повторяла: – Фрэнк, Митч, Рон, Джимми. А это Стелла – моя давняя подруга, я вам о ней рассказывала.

Информация насчет Стеллы была преподнесена так, будто Нэнси вспомнила о ней в последний момент. Не удивительно, что девушки едва взглянули на Стеллу – для них за столиком имелись объекты поинтереснее. Воздух положительно искрил от взглядов, разговор не клеился, постоянно прерываемый приглашениями на танец. Стелла отпила еще портвейна с лимонадом. За столом, кроме нее, остался только Рон, коренастый, белобрысый парень.

Рон закурил сигарету, и Стелла мысленно посочувствовала ему: бедняга, вынужден торчать с ней. Зазвучала новая мелодия, Рон оживился.

– Обожаю эту песню! Идемте танцевать.

Он был уже на ногах, попыхивая сигаретой, нависал над Стеллой. Она поспешно допила коктейль, хихикнула.

– Я давно не танцевала. Наверное, разучилась. Танцуйте без меня.

– Вздор. «Чаттанугу» любой мигом освоит. Не верите? Сейчас сами увидите. Ну же, пойдемте! Я ведь в Теннесси родился, мне эту песню пропустить – стыд и позор на всю жизнь!

Строго говоря, можно и нужно было отказаться, пусть и с риском выставить себя на посмешище. Стелла смотрела на Рона, а видела пса – компактного, энергичного фокстерьера. Еще чуть-чуть – и он забегает вокруг нее кругами, оптимистично, по-мультяшному скаля крепкие зубы. Не дождавшись согласия, Рон схватил Стеллу за руку и рывком поднял, потащил в центр танцпола. Стелла оказалась в плотном кольце. Парни и девушки раскачивались, с энтузиазмом двигали бедрами, плечами, локтями. Танец настолько отличался от благопристойных вальсов и тустепов, которые Стелла с Чарлзом исполняли на вечере, устроенном ради сбора средств в церковный фонд, что едва ли можно было отнести оба занятия к одной категории. На миг Стелла замерла в растерянности, потом Рон ухватил ее за талию, прижал к себе, и вот уже ее ноги поймали ритм, и даже губы задвигались, будто Стелла выучилась исполнять «Чаттанугу» раньше, чем ходить. Рон, несмотря на свою громоздкость, оказался хорошим танцором, руки у него были ловкие, он вел уверенно и легко.

– Видите? Что я говорил! Танец – проще простого!

Стелла смеялась. Воздух пропитался запахами пота и лосьона после бритья, лип к лицу, к рукам, к шее, точно влажное покрывало. Рон кружил Стеллу, шелковая юбка становилась как колокол. Краешком глаза Стелла заметила, что Нэнси танцует не с Юджином, а с другим парнем. Получалось до того здорово, что им дали место, расступились. Парень поднял Нэнси, та обхватила его бедра ногами. Зазвучала новая композиция, более быстрая, Стелла ее впервые слышала. Места стало еще меньше, потому что народу прибавилось. Приходилось лавировать, чтобы не получить локтем в глаз от какого-нибудь слишком активного танцора. Один раз Рон даже подвинул опасную для них со Стеллой пару.

– Может, пропустим этот танец, передохнем? – крикнул он, перекрывая шум.

Стелла кивнула, и они вернулись за столик. Там, на коленях у американцев, точно куклы чревовещателей, уже сидели две из трех Рин. Радуясь отдыху, Стелла скользнула на свое место. Тут же появился Фрэнк с подносом, плюхнул его на стол неловко, расплескав пиво на платье Стеллы. Рон кинулся промокать подол носовым платком.

– Ну ты и пентюх, Фрэнк!

– Извините, умоляю!

Фрэнк с виноватой улыбкой протянул Стелле стакан.

– Пустяки. Спасибо за напиток. Я и не знала, что танцы вызывают такую жажду.

Рон подмигнул Стелле, чокнулся с ней.

– Ну так надо эту жажду утолить, да поскорее! А потом – назад, в круг, и все по новой!


Дальше было как в тумане. Стелла танцевала – не только с Роном, но и с Фрэнком, и с Юджином, и еще по меньшей мере с двумя американцами, чьих имен не расслышала. Всякий раз, когда она присаживалась передохнуть, в руке у нее оказывался бокал. Странно, чем больше она пила, тем сильнее становилась жажда. Наверное, так всегда бывает на волшебных балах, мимолетно думала Стелла. Ей удалось победить промозглый холод, что много месяцев пробирал ее до самых костей. Наконец-то было тепло, и делалось все теплее. Похоже, опасность раствориться в воздухе на время отступила. Под «Серенаду лунного света» Рон шептал Стелле, какая она прелесть, а Стелла удивлялась, где ее чувство вины, где стыд. С нее будто сняли ложное обвинение. Она была счастлива.

В дамской уборной Стелла несколько минут держала руки под холодной водой, пыталась остыть. Стряхивая капли, взглянула на часики, но крохотный циферблат расплывался перед глазами. Зеркало отразило розовые щеки, блестящие глаза в кругах размазанной туши. Стелла принялась стирать тушь, и вдруг рядом возникло знакомое лицо.

– Ну и дает наша тихоня! Да у тебя от кавалеров отбою нет! – Нэнси хмыкнула, открыла тюбик помады. – Не стану говорить, что это моя заслуга…

– Да, да, твоя, – вздохнула Стелла. – Давно надо было тебя послушаться и сходить на танцы. Мне так весело, ты не представляешь! Хоть бы вечер не заканчивался!

– Ну, конца пока не видно! Как говорится, время детское… – Нэнси почмокала свеженакрашенными губами, спрятала помаду в сумочку. – Кстати, мы хотим переместиться.

– Куда?

Словно во сне, Стелла запустила пальцы в волосы, попыталась вернуть кудряшкам прежний художественный беспорядок. Рон сказал, она прелесть, совсем как Джин Тирни. Стелла знала, что Джин Тирни – голливудская актриса, но не очень представляла себе ее лицо. В любом случае актриса не может быть простушкой, а значит, Рон сделал Стелле комплимент. Кстати, он очень недурен собой. Правда, ростом пониже Чарлза и нет в нем аристократичности, но, может, оно и к лучшему.

– Куда-нибудь, где потише. А то сюда слишком много всяких набежало, – ответила Нэнси, метнув мрачный взгляд на незнакомую девушку, которая пыталась пробиться к зеркалу. – Наши янки собрались в «Савой» и приглашают нас выпить в американском баре.

Последние слова были сказаны нарочито громко, когда Нэнси уже проталкивалась к выходу из уборной. Стелла спешила следом, кусала губу, чтобы не рассмеяться в ответ на завистливые взгляды, которыми их провожала очередь.


На улице от холода дыхание перехватывало. Стелла заколебалась, и тут рядом возник Рон, обнял ее за талию. Его торс казался чем-то вроде прочного щита, влажный от пота китель мигом остыл на ветру. У Стеллы появились смутные ассоциации с балластным мешком. Компания двигалась по Стрэнду. На тротуарах было людно, как в будний день в часы пик; затемнение добавляло происходящему пикантности. Нэнси висла на Юджине… или парня все-таки зовут Джонни? Стелла не могла вспомнить. Одна из трех Рин – пухлая, с басовитым смехом – скинув туфли, ехала у Митча на закорках, являла идущим позади, что стрелки, нарисованные карандашом у нее на чулках, безнадежно размазались.

В «Савой» их, конечно, не пустил швейцар, пришлось идти дальше по Стрэнду. Разозленные американцы громко возмущались:

– Мы за них жизнью рискуем, а этому пижону виски жалко!

– Это американский бар, а мы – американцы. Значит, имеем право!

Стелла приникла к Рону, мощному, как крепостной вал. На нее навалилась ужасная усталость, ноги с непривычки ныли. Она готова была усесться прямо на мостовой, сбросить туфли подобно Айрин, или Дорин, или этой, третьей, как там ее? Правда, до закорок Рона Стелла пока не дозрела. По крайней мере ей не хотелось, чтобы ее раскачивали так же, как Айрин (или Дорин). Стелле даже смотреть на это было неловко. Компания брела наугад, магия вечера постепенно не то чтобы таяла, а как-то подкисала.

– Ой, глядите! Церковь!

Это крикнул Фрэнк, до сих пор бывший предводителем компании. Стелла заметила, как он исчез среди руин.

– Осторожно! Вдруг там бомба! – взвизгнула одна из девушек, но янки успели последовать за Фрэнком в зияющий дверной проем. Они уже спотыкались на щебне, лавировали между обломками.

– Была церковь. Немного же от нее осталось.

– Какой-то паршивец фриц постарался. Все повыворотил к чертовой матери.

– Наверное, еще в сороковом или в сорок первом, когда фрицы блицкригом тешились.

Рон тоже, повинуясь стадному инстинкту, полез в развалины. Стелла огляделась, на что бы присесть, и выбрала разрушенную каменную кладку, к которой вели плоские ступени. Здесь, на возвышении, было почти уютно. Город остался за толстыми стенами. Стелла откинула голову, глубоко вдохнула, надеясь избавиться от тошноты, которая постепенно усиливалась с тех самых пор, как компания покинула танцзал. Щербатые стены стремились вверх, луна плыла на спине, недосягаемая для прожекторов, что прощупывали тьму.

– Мне здесь не нравится, – капризно произнесла одна из девушек – кто именно, Стелла не смогла определить. – Жутко и темно.

– Ну и что же, что темно, – отвечал хриплый мужской голос. – В темноте как раз сподручнее…

Послышался писк, затем смешок, затем – приглушенный стон. В лунном свете Стелла могла различить только два силуэта на фоне стены. Она поспешно отвела глаза, но наткнулась взглядом на другую парочку: девушка сидит на подоконнике, ноги сомкнуты за спиной у парня, белеют на его кителе цвета хаки. Судя по белокурым волосам, это Нэнси. Стелла поднялась, внизу живота, в тайном уголке, возникло уже знакомое, особое ощущение. Она дернулась и вскрикнула, когда ее талию обхватила крепкая рука.

– Что, зябко?

От Рона пахло пивом и табачным дымом, даже жвачка не спасала. Он жарко дышал Стелле в шею.

– Чуть-чуть.

– Сейчас будет тепло.

Он привлек Стеллу к себе, стал гладить по спине. Его руки излучали тепло, и Стелла радовалась ему. Блаженный жар как бы стекал вниз, чтобы задержаться в области поясницы. Опустив веки, Стелла вся отдалась этим ощущениям. Как она устала! Перед закрытыми глазами все завертелось, словно карусель. Стелла однажды каталась на карусели – на ярмарке в Саутэнде. Мисс Бёрч устроила приютским девочкам праздник, купила каждой по мотку сахарной ваты и оплатила по два карусельных круга. Нэнси тогда потащила Стеллу на качели, а потом они оседлали разрисованных лошадок, скачущих вокруг яркого спирального столба. Стелла вцепилась в свою лошадку до боли в пальцах. Земля плыла далеко внизу, лица стали одним мутным пятном. Играл орган, и музыка пульсировала в висках. Стелле хотелось, чтобы карусель прекратила вращение. Хотелось на твердую землю, но она была уверена – если откроет рот, чтобы попроситься сойти, ее сразу стошнит.

В темноте Рон нашел губами ее губы. Стал целовать жадно, требовательно. Совсем не так, как целовал ее Чарлз. Чарлз! Одна мысль о нем вырвала Стеллу из темной, бешеной воронки. Стелла попыталась высвободиться, но Рон прижимал ладонь к ее затылку, пихал языком ее язык. Мешал дышать. Стелла забилась, завертела головой. Рон держал ее крепко. Она хотела закричать, велеть ему остановиться. Подступила тошнота, как тогда, на карусели; память подсунула вихрь размазанных лиц. Стелла обеими руками уперлась Рону в грудь, изо всех сил толкнула.

Он оступился на щебне, чуть не упал на спину, выругался с неожиданной злобой. Падая, инстинктивно ухватил Стеллу за запястье. Она вырвала руку и бросилась бежать, почти скатилась со ступеней. Только бы скрыться, только бы избавиться от него!

Вслед ей летели, отражаясь от щербатых стен, кошмарные слова:

– Сука! Зачем было хвостом вертеть, раз давать не собиралась?!

Стелла выбежала на улицу, и тут ее жестоко вырвало. К остановке на углу Олдвич-стрит подруливал автобус, Стелла последним усилием рванулась к нему, успела.

«Ничего не понимаю, – думала она, следя за приближением молоденькой улыбчивой контролерши. – Что со мной такое?»

Рон заставил ее почувствовать себя красивой, желанной, совсем как Джин Тирни. Все это время, все эти месяцы, что Стелла прожила в одиночестве, она была уверена: именно этого ей и не хватает.

А теперь, когда желаемое получено, Стелла чувствует себя грязной.

Глава 9

2011 год

Ощущение физической чистоты было восхитительно.

Джесс снова и снова, давно смыв шампунь, нажимала на кнопку, чтобы душ исторг еще порцию горячей воды. Душевая кабина в досуговом центре – дорогое удовольствие. Запрокинув голову, подставив лицо восхитительным струям, Джесс не упрекала себя в транжирстве. Чистота стоит трех фунтов, определенно стоит.

Джесс потратилась не только на душ как таковой – она купила еще и дешевый шампунь, и мыло, и дезодорант. От суммы в пятьдесят фунтов осталась половина – нужно срочно что-то решать, что-то делать. Выходя из библиотеки, она прихватила флаер: «Помощь в поиске жилья и работы». Адреса окрестных ночлежек и временных общежитий, советы, как выбить койку на длительный срок. Ближайшая ночлежка была всего в двух кварталах от библиотеки. Чувствуя, что удача поворачивается к ней лицом, Джесс пошла по указанному адресу. Еще издали она увидела толпу на крыльце под козырьком. Худощавые, сутулые мужчины с недобрым прищуром и сигаретами в зубах. С такими водился Додж. Джесс сделала вид, что ей нужно вовсе не сюда, миновала ночлежку. Сердце колотилось так, что чуть не выскочило.

Джесс нехотя протянула руку за полотенцем – маленьким, жестким, взятым из ванной на Гринфилдс-лейн, с плесневым душком, таким неуместным в ослепительной душевой кабине. Блаженство закончилось, мысли закружились, словно пена в засорившемся водостоке. На ум пришло сравнение с узником, который ощупывает каменные стены, ищет и не находит плохо пригнанный кирпич.

Чтобы снять нормальное жилье, нужны деньги. Чтобы были деньги, нужна работа, чтобы получить работу, нужно жилье. Даже если подвернется вакансия, не требующая анкет и резюме, все равно, чтобы приняли, надо прилично выглядеть.

Вытирая волосы, Джесс взглянула в зеркальце. При свете галогенной лампы кожа казалась тусклой, сероватой. Лоб и носогубные складки шелушатся. Она и не думала, что покраснения так заметны. Вот что бывает, когда умываешься простым мылом, не используешь ни тоник, ни косметическое молочко. Джесс вгляделась внимательнее. Брови, которые она привыкла выщипывать с четырнадцати лет, которые прежде ласточками взлетали к вискам, потеряли форму и напоминали пару черных гусениц. Джесс даже застонала от отвращения и отчаяния. Каким по счету пунктом в ее списке предметов первой необходимости идет пинцет?

Ладно, по крайней мере у нее теперь есть одежда, спасибо Леди Мышке. Конечно, сама Джесс не выбрала бы легинсы «под леопарда», розовый свитер с вышитой пайетками «КИСЮЛЕЙ» и целый набор маек с надписями в одном ключе, от «Спелая вишенка» до «Я не права. И че?», но радовалась и этому барахлу. Зато балетки, например, – просто подарок судьбы. А еще повезло с платьицем в мелкий цветочек, с джинсовой мини-юбкой и синим кардиганом (две последние вещи Джесс надела сегодня под курточку из кожзама). Она больше не чувствует себя ни творением Доджа, ни боксерской грушей Доджа, ни призраком в чужом тренче. И это приятно.

Было воскресное утро, в холле досугового центра резвилась малышня. Дети пришли на день рождения – нарядные, ожидающие лакомств и чудес. Отец именинника, легко узнаваемый по отчаянию в глазах, тщился их приструнить. Запах кофе смешивался с запахом хлорки. Над бассейном, на антресолях, помещалась стильная кафешка. Все продумано: родители, прикидываясь, что отслеживают своих отпрысков, обучающихся плаванию, могут читать газеты и употреблять пенные кофейные шедевры с непроизносимыми названиями и неприличной ценой. Джесс безжалостно подавила искушение и направилась к выходу.

У дверей стоял автомат для продажи напитков. Джесс резко затормозила. Картонные стаканчики, химическое сухое молоко, горечь растворимого кофе… Зато кофе будет горячий, а у Джесс в горле першит. И прежде чем рассудок сказал твердое «даже не думай», рука скормила автомату несколько монеток.

Едва последний пенни провалился в щель, автоматические двери разъехались, впустили порыв зимнего воздуха – и мужчину. Держа палец на «кофейной» кнопке, Джесс исподлобья оглядела вошедшего. Высокий, темноволосый, широкоплечий. Подумала вскользь: «Наверное, регбист». До узнавания оставалась доля секунды.

Черт, этот парень ошивался возле дома на Гринфилдс-лейн!.. Джесс резко отвернулась – не прежде, чем парень заметил ее, но как раз вовремя, чтобы самой заметить: вместо кнопки «кофе» она жмет на кнопку «чай». Демонстрируя быстроту реакции, достойную чемпиона по пейнтболу, Джесс нажала на нужную кнопку, и автомат исторг вторую порцию кипятка, под который загодя не подставили стаканчик.

Джесс отскочила. Пар над лужицей улегся, повисла мучительная тишина. Даже шум и движение в холле стихли, словно некто поставил их на паузу. Не осталось никого, кроме Джесс и темноволосого парня. И ничего, кроме их скрещенных взглядов.

Парень заговорил, наваждение растаяло.

– Вы в порядке? Эти автоматы опасны для жизни, и не только из-за кофе как такового. Давно пора снабжать их соответствующими табличками. Кипяток на метр брызжет! Вы, наверное, обварились? Вам нужно…

– Не беспокойтесь. Я не обожглась. Я вовремя…

– Вы кофе хотели? Может, и к лучшему, что гадость эту не выпили. – Улыбка сделалась ласковой, парень смотрел Джесс в глаза, будто искал чего-то. – По-моему… я уверен, мы уже встречались. На днях, у Гринфилдс-лейн. Ведь это были вы? Меня зовут Уилл Холт. Знаете, я вообще-то собирался провести час на тренажерах, а потом ехать к родителям на ланч. Но, честное слово, я лучше голову суну под этот вот кипяток. Давайте я угощу вас кофе взамен того, что не достался вам по моей вине. Там, в кафе, очень неплохие напитки готовят, главное, не обращать внимания на детский визг…

Джесс затрясла головой прежде, чем Уилл Холт закончил говорить.

– Нет. То есть я не могу. Мне нужно… Мне нужно идти. Я тороплюсь. – Джесс отступала к дверям. – Извините.

Двери поехали в разные стороны и выпустили ее на волю.

Глава 10

1943 год

Стелла проснулась словно от толчка.

В течение секунды не могла сориентироваться, выдохнула с облегчением, поняв, что лежит в своей постели. Во сне она спотыкалась на строительном мусоре, тщетно рвалась из руин на улицу. Теперь Стелла лежала без движения. Тело будто из сырой глины – разве место такому между чистых, отутюженных простыней? Во рту сухо, язык прилип к нёбу, жажда невыносима. Пойти попить воды… Она села, и сразу же мозг ее был вынесен из черепной коробки и заменен на груду щебня.

Благодаря затемнению свет в спальню не просачивался, однако Стелла услышала, как заливается какая-то пичужка, и поняла, что рассвет близок. В угольно-черном мраке она напрягла зрение, чтобы выяснить, который час. Тихо вскрикнула от ужаса. Часики, церемонно преподнесенные Стелле на Рождество Торнами-старшими, потерялись.

Рука так дрожала, что не сразу получилось зажечь ночник. Когда же выключатель наконец щелкнул, часики не блеснули ни на столике, ни на стуле: растаяла надежда, что они были сняты в бессознательном состоянии. Стелла ворошила волосы, силясь по минутам восстановить события вчерашнего вечера. Она точно помнила, что надела часы перед выходом; ее еще Нэнси поторапливала. Потом… Потом она смотрела на циферблат в дамской уборной. А дальше… Господи! Перед глазами встала разрушенная церковь, пьяный Рон, хватающий Стеллу за запястье. Тогда-то часы и упали.

Как ни ломала Стелла голову, а выход видела только один – немедленно отправляться на руины, чтобы поспеть домой к завтраку преподобного Стоукса. Она надела старую твидовую юбку и шерстяной свитер Чарлза, неудачно ею постиранный, непоправимо севший; прокралась в ванную, где выпила несколько пригоршней воды из-под крана и еще несколько плеснула себе в лицо. Ледяная вода, и ледяной линолеум под ногами. У Стеллы дыхание перехватило, острые кремни в черепной коробке ожили, вступили во взаимодействие. В зеркале отразилось восковое лицо. От мысли, что прямо сейчас надо выйти в предрассветную промозглость, навернулись слезы. Стелла, впрочем, не дала им пролиться. Она сама виновата.

И получает по заслугам.


В автобусе ехали рабочие военного завода. Стелле нашлось местечко в хвосте. То проваливаясь в дрему, то подавляя тошноту, она добралась до Стрэнда. Небо было как оперение на голубиной грудке, от разбомбленной церкви веяло покоем, щербатые стены таяли в розоватом свете. Трепеща, Стелла шагнула в дверной проем, в неф. Картины прошлой ночи выныривали, словно рыбы из мутного пруда, на поверхность памяти.

В развалинах царили промозглость и сумрак. Первые лучи робкого зимнего рассвета еще не тронули этих камней. А все же в разбитых колоннах, в пустых оконных глазницах была некая мрачная красота. Под слоем обломков и грязи, в тисках сорной травы угадывался мозаичный узор мраморного пола – черно-белые клетки. По этим клеткам ступали шелковыми туфельками невесты, скользкий мрамор не портил длинных шлейфов на пути к алтарю.

Взгляд устремился за мыслью, и Стелла похолодела.

В алтаре кто-то есть. Какой-то мужчина стоит, склонив голову, будто молится. Униформа выдает в нем американского солдата – по-особому скроенный китель, плечи кажутся шире, чем есть на самом деле, а бедра – уже. Американец находился ровно на том же месте, где вчера сидела Стелла. На том же месте, где, скорее всего, поджидают ее оброненные часики. Руки и ноги сделались ватными. Стелла боролась с искушением выскользнуть вон, пока американец ее не заметил, и нуждой, что заставила ее проделать путь по предрассветному городу к руинам.

Прежде чем она определилась насчет дальнейших действий, американец повернул голову. Оказывается, вовсе он не молился. В руках у него был черный прямоугольный предмет – фотоаппарат. Наверное, он выбирал кадр. При виде Стеллы американец не выразил удивления, только невеселая улыбка тронула уголки губ.

– Доброе утро, мисс, – бросил он, направляясь к Стелле.

– Доброе утро.

Слава богу, молодой человек прошел мимо. Стелла замерла, ожидая, пока американец уйдет. Он же, вместо того чтобы шагнуть в дверной проем, побрел вдоль стены, ведя пальцами по каменной кладке, будто разбирая шрифт для незрячих. Затем он поднял глаза, но не на Стеллу, а много выше ее головы, к небу, розовеющему в щербатом оскале.

Стелла быстро отвернулась. Не хватало, чтоб американец решил, будто она на него пялится. Плотнее запахнув пальто, она торопливо прошла по изуродованному нефу, поднялась на алтарь. Поскольку американец явно не собирался объяснять, что он забыл в руинах, то и Стелла не видела причин для откровенности со своей стороны. Сейчас она отыщет часики и покинет церковь. Вот каменная плита, где она вчера отдыхала, вот груда битого кирпича, о которую споткнулся Рон, когда Стелла отпихнула его… На плитках видны даже следы их обуви. Значит, и часики где-то здесь.

Стелла наклонилась, стала вглядываться в щели меж мраморных плит, отчаянно надеясь увидеть серебряный блеск. И увидела. Тусклый металл мигнул ей из-под обломков. Стелла сняла перчатку, голой рукой разгребла мусор. Нет, не достать. Она закатала рукав пальто, просунула пальцы в щель. Принялась шарить – и гнать мысли о пауках и червях. Перед глазами заплясали цветные точки, но в этот миг Стелла добралась до своей цели. Ухватила, вытащила, вгляделась.

Комочек серебряной фольги. В такую фольгу пакуют пластинки жвачки. Сидя на корточках, задыхаясь от головной боли, от отчаяния, от безнадежности, Стелла закрыла глаза. Когда она их снова открыла, на нее смотрел американец. Рука с фотоаппаратом замерла на уровне груди. Стелла вскочила.

– Простите, мисс, что напугал вас. Я просто хотел узнать, может, вам нужна помощь?

В неверном свете Стелла разглядела лиловые тени у парня под глазами, будто он тоже почти не спал нынче. С горечью отметила, как он хорош собой. Американца в нем выдавала не только военная форма. Все – мощные плечи, загар, растрепанная рыжеватая шевелюра – носило отпечаток принадлежности Штатам.

Стелла отряхнула пальто.

– Нет, спасибо.

– Вы что-то ищете? В смысле, вы пришли не только за тем, за чем люди обычно ходят в церковь?

– Я потеряла часы. Я была здесь вчера. Должно быть, замочек расстегнулся, часы упали. Вы их не видели?

Парень покачал головой.

– А как выглядят ваши часы?

– Маленькие. Серебряные. Инкрустированные колчеданом.

– Красивые, судя по описанию. Наверное, подарок?

– Да, – не вдаваясь в подробности, ответила Стелла и принялась шарить в мусоре. Американец положил фотоаппарат, поднялся к ней, на алтарь. Она хотела удержать его от этого, но силы и так были на исходе. В глазах темнело, будто наполовину опустили черные шторы. Подняла змеиную головку, стала раскачиваться тошнота, которая до сих пор лежала, свернувшись клубком, в желудке. Боже. Стелла опустилась на алтарь, как вчера, глотнула промозглого воздуху, надеясь придавить змею. Не помогло. Навалился шум, как в подземке, когда приближается поезд. В следующую секунду наступило полное затемнение.

– Не бойтесь, я рядом.

Чья-то ладонь поддержала затылок, чтобы Стелла плавно приняла горизонтальное положение. Но земля сама вздыбилась, толкнула ее под спину, и все пропало во мраке.


– Сахару?

Фургон Женской добровольческой службы стоял возле Буш-хауса. Волонтерка, поджав губы, подозрительно смотрела то на Стеллу, то на американца. Нетрудно догадаться, что она о них думает: вдвоем в этакую рань, да на улице. Стелла отвернулась, спрятала руки поглубже в карманы, втянула голову в воротник. Задалась вопросом, что унизительнее – когда тебя принимают за гулящую девку, или когда ты теряешь сознание и падаешь буквально на руки чужому мужчине?

– Два кусочка, если можно.

Стелла хотела сказать, что сахару ей не надо, но слова застряли в пересохшем горле. Волонтерка презрительно фыркнула.

– Если можно! Сахар на деревьях не растет. У нас тут продуктовые карточки в ходу, если кто не знает.

– Я знаю насчет карточек, мэм. Но вы сами поглядите – девушке дурно. Я, как вас увидел, сразу подумал: вот добрейшая леди, она не пожалеет лишний кусочек. А если лишнего и правда нет, я обойдусь вовсе без сахара.

– Ну тогда, пожалуй, можно и два…

Волонтерка уже улыбалась, поглядывала на американца из-под ресниц, наливая чай во вторую кружку.

– Должно быть, переутомилась. Ей просто надо подкрепиться. Ложки у нас вот там, на торце.

– Спасибо.

Избегая смотреть парню в лицо, Стелла приняла у него кружку, присела на ступенях, под одной из двух массивных колонн, благодаря которым Буш-хаус с фасада выглядит таким внушительным. Стелла прислонилась к колонне, стала пить маленькими глотками. Над кружкой поднимался парок. Чай оказался перестоявший, забеленный не натуральным, а сухим молоком, однако не в ее положении было привередничать. Американец тоже сел – рядом, однако на небольшом расстоянии. Стелла это оценила. Ноги у парня были слишком длинные, он никак не мог пристроить их на плоских ступенях, возился, возился, потом взял да и вытянул вперед, между ними поместив фотоаппарат.

– Вам лучше? – спросил он после долгих колебаний.

Стелла кивнула. Она держала кружку обеими ладонями, чтобы согреться. Кивок получился чопорный. Она была благодарна за чай, за учтивость – только лучше бы сейчас этому парню уйти.

– Да, спасибо, я в полном порядке. Если вы торопитесь…

– Я не тороплюсь. Мои товарищи дрыхнут в гостинице. Пусть отсыпаются.

Голос был низкий и хрипловатый. Говоря, американец достал из нагрудного кармана пачку «Лаки страйк», протянул Стелле. Она отрицательно покачала головой.

– Сегодня мы возвращаемся на базу.

Прикуривая, он смотрел вверх, на колонны и купол.

– А мне жаль тратить время на сон, когда есть возможность прикоснуться к такой красоте. Я служу в ВВС, наша база – в Восточной Англии. Вы там бывали?

Стелла снова покачала головой.

– На целые мили вокруг только бараки да грязь. – Он выдохнул дым, тут же смешавшийся с паром над его кружкой. – Приятно, доложу я вам, после такого видеть нормальные здания.

Холод мрамора проникал сквозь пальтишко, зато чай согрел Стеллу изнутри. Парень был совсем не похож на вчерашних американцев. Она рискнула поглядеть ему в лицо.

– Церковь на Стрэнде вряд ли можно назвать нормальным зданием.

– Сейчас – да. Но как она была хороша еще пару лет назад, – мягко произнес американец. – Церковь Святого Климента Датского является одной из пятидесяти церквей, построенных Кристофером Реном после Большого пожара.

– Правда? – Стелла это имя впервые слышала.

– Конечно. Тогда она считалась великолепным образцом современной архитектуры. Знаете, лично меня обнадеживает то обстоятельство, что церковь Святого Климента возникла на руинах. Позволяет надеяться, что скоро этот архитектурный шедевр возродится, подобно Фениксу.

Повисло молчание. Улица между тем оживлялась. Золотисто-розовая мантия восхода быстро поблекла, город облачился в тусклое и немаркое, приготовился начать трудовой день.

Стелла допила чай. Подъехала на велосипеде волонтерка-сменщица, принялась разматывать цветастый платок, завязанный под шляпкой.

– Вчера вечером вы были с одним из наших парней? – вполголоса спросил американец. – Извините за любопытство, только я…



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Хартнелл, Норман (1901–1979) – британский модельер, создавал наряды для аристократок и представительниц королевской семьи. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Британский фотожурнал, издавался с 1938 по 1957 г.

3

Именно с этой платформы отправляется поезд в Хогвартс – школу чародейства из книг про Гарри Поттера.

4

Гринфилдс (англ. Greenfields) – буквально «Зеленые поля».

5

Двойная желтая полоса вдоль тротуара означает, что любому транспорту, кроме того, который перевозит инвалидов или управляется инвалидами, запрещены даже кратковременные остановки. Появились в Британии в 1960 г.

6

«Songs of Praise» (англ.) – религиозная передача, транслируется в Британии с 1961 г.

7

Овощная запеканка без мяса. Рецепт усиленно продвигался во время войны сэром Вултоном, тогдашним министром продовольствия. Едва окончилась война, английские домохозяйки постарались забыть об этом блюде.

8

Крамбл может быть как десертом, так и основным блюдом. Состоит из сочной мясной, овощной или фруктовой начинки, прослоенной хлебными крошками, часто смешанными с сыром, орехами, семечками и т. п. Само слово «cramble» означает «крошить».

9

Имеется в виду обращение Невилла Чемберлена к британскому народу по поводу ультиматума, который Британия выдвинула фашистской Германии после того, как 1 сентября 1939 г. Германия вторглась в Польшу. Британия требовала отвода войск, а когда он не был произведен, объявила Германии войну.

10

Юридический термин, в переводе с латыни означает «выморочное имущество».

11

Породистый жеребец, победивший на скачках в 1981 г., а в 1983 г. похищенный с целью выкупа. Переговоры не заладились, животное вышло из-под контроля и было убито похитителями.

12

Аристократ, умертвивший няню своих детей, избивший жену и скрывшийся. Он так и не был обнаружен.

13

Принц Карим Ага-хан IV (р. в 1936 г.) – духовный лидер, имам мусульманской общины исмаилитов-низаритов; мультимиллионер, основатель курорта Порто-Черво.

14

Магазин, куда граждане безвозмездно сдают ненужные вещи, а выручка от продаж идет на благотворительность.

15

Бисквит, готовящийся из двух коржей разного цвета, скрепленных джемом и покрытых марципаном. На срезе имеет клетчатый узор.

16

Так в светской хронике называют супругов Бекхэм. Виктория Бекхэм, будучи в составе «Spice Girls», носила прозвище Пош (англ. «posh» – шикарная, роскошная). Бекс – сокращение от фамилии Дэвида Бекхэма. В данном случае Бекс – сокращение от имени Ребекка.

17

Знаменитый парк развлечений.

18

Крупнейший в Европе торговый центр.