Анн Голон

Искушение Анжелики

Часть первая

Фактория голландца

Глава I

Из леса донесся бой индейских барабанов. Приглушенный, ритмичный, он гремел, пронизывая удушающий зной, повисший над деревьями и рекой.

Стоящие на берегу Жоффрей де Пейрак и Анжелика замерли и прислушались. Барабанный бой был глух и сдержан. Его звук доносился до них сквозь переплетение ветвей, глубокий, негромкий и четкий, как биение здорового, сильного сердца. Так природа, недвижная, изнемогающая от влажной духоты жаркого дня, напоминала о присутствии в ее лоне людей.

Инстинктивно Анжелика схватила мужа за руку:

– Барабаны… что это значит?

– Не знаю. Надо подождать.

Вечер еще не наступил, просто был близок конец дня, и река напоминала огромную ленту из потускневшего серебра. Анжелика и ее муж, граф де Пейрак, стояли у воды под аркой, образованной ветвями растущей над рекой ольхи.

Немного дальше, слева, вытащенные на песчаный берег небольшой бухты, сохли каноэ из просмоленной березовой коры.

С одной стороны полукруглую бухточку окаймлял длинный острый мыс, а в глубине ее чернели высокие утесы, увенчанные вязами и дубами, под которыми воздух был еще живительно свеж.

Здесь и разбивали лагерь. Слышался треск ветвей, ломаемых, чтобы соорудить шалаши и бросить в костры, и над спокойной водой уже медленно поднималось синеватое облако дыма.

Анжелика слегка встряхнула головой, отгоняя гудящих комаров, рой которых внезапно окружил ее. Также она хотела отогнать смутное опасение, охватившее ее, когда она услышала доносящийся из леса барабанный бой.

– Как странно, – вырвалось у нее. – В тех немногих абенакских деревнях, которые мы видели, спускаясь по Кеннебеку, почти не было мужчин – только женщины, дети и старики.

– Действительно, все дикари отправились на юг, чтобы продать свои меха.

– Дело не только в этом. Во встречавшихся нам каноэ, плывших на юг, как и мы, в основном сидели женщины. Похоже, продавать меха на этот раз будут они. Но куда же подевались мужчины?

Пейрак бросил на нее загадочный взгляд. Он и сам задавался этим вопросом и отвечал на него, скорее всего, так же, как и она. Похоже, воины индейских племен ушли из своих деревень, чтобы собраться в месте, которое держалось в секрете, и оттуда начать войну… Но какую войну? И против кого?

Он сомневался, стоит ли высказывать свои подозрения вслух, и в конце концов счел за лучшее промолчать.

Сейчас им было покойно, и они были свободны от тревог. Многодневное путешествие по реке шло без помех. Возвращаясь к побережью океана и более обжитым местам, они испытывали юношеское нетерпение и восторг.

– Смотрите! – молвил Пейрак, махнув рукой. – Вот что означал барабанный бой. К нам гости!

На их глазах три каноэ обогнули мыс и вошли в бухту.

Судя по тому, откуда они показались, они поднимались по реке, а не плыли по течению, как бо́льшая часть суденышек и судов в это время года.

Сопровождаемый Анжеликой, Пейрак сделал несколько шагов к кромке воды, где набегающие на берег небольшие, увенчанные пеной волны оставляли на песке коричневый след. Он немного прищурился, вглядываясь в силуэты вновь прибывших.

Сидящие в каноэ индейцы явно собирались остановиться. Они подняли весла, с которых заструилась вода, и соскользнули в реку, чтобы вытащить свои суденышки на берег.

– Во всяком случае, это мужчины, а не женщины, – заметил Пейрак.

Вдруг, оборвав свою речь, он сжал запястье Анжелики.

С одного из каноэ в воду спрыгнул человек в черной сутане и, как и индейцы, направился к берегу.

– Иезуит, – тихо сказала Анжелика.

Ее охватил такой страх, что она готова была убежать и спрятаться в глубине леса.

Но граф, еще раз сжав ее запястье, остановил ее:

– Чем вас так испугал этот иезуит, любовь моя?

– Вы же знаете, какого мнения о нас отец д’Оржеваль. Он считает нас опасными захватчиками, если не приспешниками Сатаны.

– Поскольку он пришел как гость, сохраним спокойствие.

Тем временем человек в черном, или, как называли иезуитов индейцы, Черный Человек, вышел на берег и быстро зашагал вдоль кромки воды. Его тонкая длинная тень двигалась среди дрожащих изумрудных отражений деревьев с проворством, не вяжущимся со здешними местами, разморенными жарой и тонущими в дымке полного истомы вечера. Было видно, что это человек молодой, полный жизни и идущий прямо к цели, не обращая внимания на препятствия и даже отказываясь на них смотреть.

На несколько мгновений он исчез из виду, проходя через лагерь, и над разведенными кострами повисло тяжелое молчание, затем послышались приближающиеся шаги обутого в сапоги солдата-испанца, и сразу за ним среди листвы ив вновь появилась высокая черная фигура.

– Это не он, – сквозь зубы проговорил Пейрак. – Это не отец д’Оржеваль.

Он даже почувствовал легкое разочарование.

Вновь прибывший был высок, худощав и казался очень молодым. Поскольку устав его ордена требовал долгого послушничества, ему не могло быть менее тридцати лет, однако он сохранил всю безотчетную грацию двадцатилетнего. У него были светлые волосы и борода и голубые, почти бесцветные глаза. Его лицо показалось бы бледным, если бы его лоб, нос и щеки не покраснели от солнца, жестокого к светлокожим людям.

Заметив графа и его жену, он остановился в нескольких шагах от них и на мгновение вперил в них взгляд, положив одну худую, изящную руку на распятие, висевшее на фиолетовой ленте, а другой держа трость, увенчанную серебряным крестом.

Анжелика нашла его наружность необычайно благородной. Ей казалось, что он похож на рыцарей или архангелов-воителей, которых можно увидеть на витражах во французских церквях.

– Я отец Филипп де Геранд, – учтиво сказал он. – Коадъютор отца Себастьяна д’Оржеваля. Узнав, что вы, господин де Пейрак, плывете вниз по Кеннебеку, он поручил мне поприветствовать вас.

– Передайте ему мою благодарность за его добрые намерения, – отвечал Пейрак.

И взмахом руки отослал испанца, который стоял перед иезуитом чуть ли не навытяжку.

– Я сожалею, отец мой, что могу предложить вам только скромное гостеприимство бивака. Но мне кажется, что вы привыкли к подобным неудобствам. Не хотите ли пройти к кострам? Их дым немного защитит нас от москитов. По-моему, это один из ваших собратьев по ордену сказал, что в Америке не надо носить власяницу, потому что ее роль прекрасно исполняют москиты и комары.

Иезуит снизошел до улыбки.

– Да, это остроумное замечание принадлежит святому отцу Бребёфу, – признал он.

Они сели неподалеку от людей, готовивших ужин и ночлег.

Но все же в стороне.

Анжелика хотела было уйти, но Жоффрей легким пожатием руки удержал ее, потому что хотел, чтобы она участвовала в беседе. Она села рядом с ним на поросший мхом валун. Женская интуиция уже подсказала ей, что отец де Геранд ее демонстративно не замечает.

– Позвольте представить вам мою супругу, графиню де Пейрак де Моран д’Ирристрю, – все с той же спокойной учтивостью сказал Жоффрей.

Молодой иезуит наклонил голову, чопорно, почти автоматически, затем отвернулся, и его взгляд устремился к блестящей поверхности воды, которая мало-помалу становилась все темнее, и на ее глади начинали зажигаться багряные отблески многочисленных костров, пылающих на берегу.

На другом конце бухты привезшие иезуита индейцы обустраивали себе ночлег.

Пейрак предложил пригласить их, дабы разделить с ними жарящихся на вертелах косулю и индеек, а также лососей, выловленных не больше часа назад и запекаемых в листьях под горячей золой.

Однако отец де Геранд отрицательно покачал головой и сказал, что они из племени кеннеба, члены которого очень нелюдимы и не любят чужих.

Анжелика вдруг подумала о маленькой англичанке Роз-Анн, которую они везли с собой. Она поискала ее глазами, но девочки нигде не было видно. Позднее она узнала, что при появлении иезуита Кантор быстро спрятал малышку и теперь терпеливо ждал окончания беседы, где-то в зарослях перебирая струны своей гитары, чтобы ее развлечь.

– Итак, – сказал отец де Геранд, – вы, сударь, провели зиму в самом сердце Аппалачей? Пришлось ли вам страдать от цинги? Или от голода? Потеряли ли вы кого-нибудь из ваших людей?

– Хвала Господу, ни одного!

Иезуит поднял брови, и на губах его мелькнула удивленная улыбка.

– Мы счастливы слышать, как вы, господин де Пейрак, возносите хвалу Богу. Ходят слухи, что вы отнюдь не отличаетесь благочестием, и ваши люди тоже. Что вы вербовали их среди еретиков, людей, не принадлежащих ни к какому вероисповеданию, вольнодумцев и даже среди упрямцев, которых гордость свела с пути истинного так далеко, что они по всякому поводу богохульствуют и проклинают Бога, да будет благословенно Его Святое Имя…

Движением руки он отверг кубок свежей воды и миску с жарким, которые ему предложил молодой бретонец Жан Ле Куеннек, оруженосец графа де Пейрака. «Какая жалость, – без всякого почтения подумала Анжелика, – что этих иезуитов нельзя задобрить едой… Отец Массера в свое время был куда большим сибаритом».

– Подкрепитесь, отец мой, – настаивал Пейрак.

Иезуит покачал головой:

– Мы поели в полдень. Этого достаточно для одного дня. Я ем мало. Как индейцы… Но вы, сударь, не ответили на мой вопрос… Вы специально набираете себе людей среди тех, кто противится власти Церкви?

– По правде говоря, я прежде всего требую от людей, которых нанимаю, умения хорошо владеть оружием, топором и молотком, способности безропотно выдерживать холод, голод, усталость, сражения, короче говоря, любые трудности. А еще они должны быть верными и послушными мне в течение всего срока действия контракта и как можно лучше выполнять ту работу, которую я им даю. Но если они также набожны и благочестивы, я совершенно не против.

– Однако ни в одном из своих поселений вы не воздвигли креста.

Пейрак ничего не ответил.

Отблески сверкающей воды, в которой отражалось заходящее солнце, казалось, зажгли в его глазах насмешливые огоньки, так хорошо знакомые Анжелике, однако он по-прежнему был терпелив и держался подчеркнуто дружелюбно.

Монах настаивал:

– Не хотите ли вы сказать, что среди ваших людей есть такие, кого этот символ, этот прекрасный символ любви и самопожертвования – да будет он благословен – может покоробить и даже рассердить?

– Возможно.

– А если в вашей свите есть люди, которые – таким мне показался этот юноша с открытым честным лицом, только что предлагавший мне еду, – сохранили память о благочестии своего детства и любовь к этому символу искупления, неужели вы намеренно лишаете их помощи Святой церкви?

– Всегда приходится чем-то жертвовать, когда соглашаешься жить в пестрой компании в трудных условиях и порой на весьма ограниченном пространстве. Не мне, отец мой, указывать вам, что человеческая природа несовершенна и что приходится идти на уступки, если хочешь жить в мире и согласии.

– По-моему, отказаться от того, чтобы чтить Бога и просить Его о милости, – это последняя из уступок, на которые может пойти человек, и уступка поистине преступная. Разве это не свидетельство того, что вы, господин де Пейрак, придаете слишком мало значения духовной поддержке?.. Дела, не одухотворенные животворной Божественной благодатью, бесполезны, они лишь пустая оболочка, в которой ничего нет. Благодать даруется только тем, кто признает Бога в качестве господина, который руководит всеми их поступками, кто подчиняется Его законам и, вознося Ему молитвы каждый день, преподносит Ему плоды своего труда.

– Однако апостол Иаков сказал: «Вера без дел мертва…»

Пейрак расправил плечи, ссутулившиеся было, словно под грузом размышлений. Достав из кармана кожаного жилета сигару, скрученную из листьев табака, он зажег ее от горящей головни, которую ему поспешил протянуть молодой бретонец, тут же молча удалившийся.

Услышав, как граф цитирует Писание, Филипп де Геранд улыбнулся, холодно и чуть заметно, как человек, отдающий должное своему противнику, нанесшему мастерский удар. Однако его улыбка явно не означала, что он согласен.

Анжелика молчала, нервно покусывая ноготь мизинца. Что себе позволяет этот иезуит? Да как он смеет говорить с Жоффреем де Пейраком в таком тоне? Но тут же она вспомнила свое детство, проведенное в монастыре, и то болезненное чувство зависимости от служителей Церкви, которое испытывала и она, и всякий мирянин вообще. Вспомнила она и то, что иезуиты никогда никого не боялись, даже короля, даже папы. Их орден – Общество Иисуса – был основан, чтобы наставлять сильных мира сего и бичевать их пороки. Своими большими глазами она задумчиво смотрела на худое лицо отца де Геранда, и из-за его близости, такой непривычной, здесь, в сердце американских лесов, ее охватывал тот же страх, что и когда-то в Старом Свете, – страх перед священником, этим носителем мистической власти. Потом она взглянула на лицо мужа и вздохнула с облегчением. Потому что он был свободен – и всегда был свободен от влияния подобных вещей. Он был сыном Аквитании, а значит, наследником такого представления о жизни, которое лишено предрассудков, представления, дошедшего до нас из глубины веков, рожденного еще языческими цивилизациями. Он был существом другой породы, не той, к которой принадлежали и она, и этот иезуит, воспитанные на незыблемых догмах веры. Он же оставался непоколебим, и поэтому она так крепко его любила. Она услышала, как он безразличным тоном ответил:

– Отец мой, у меня молится тот, кто хочет. Что до остальных, то не кажется ли вам, что хорошо сделанная работа очищает людей от порока и как бы освящает их?

Иезуит на мгновение задумался, затем медленно покачал головой:

– Нет, сударь, нет. И мы распознаем в этом глупую и опасную ересь, проповедуемую философами, которые хотят быть независимыми от Церкви.

Вы из Аквитании, – продолжал он уже другим тоном. – В Канаде и Акадии уроженцы вашей провинции весьма многочисленны и активны. В Пентагоете барон де Сен-Кастин очистил от англичан всю реку Пенобскот и даже убедил вождя эчеминов принять крещение. Тамошние индейцы смотрят на него как на одного из своих.

– Кастин – мой сосед по Голдсборо. Я знаю его и ценю, – сказал Пейрак.

– Кто еще из гасконцев есть в нашей колонии? – с наигранным добродушием подхватил отец де Геранд. – А, есть еще Вовенар на реке Сен-Жан.

– Еще один пират вроде меня!

– Согласен! Но он очень предан французским интересам, и к тому же он лучший друг губернатора Акадии маркиза де Вильдавре. Да, на севере, в Катаракуи живет еще один гасконец – господин де Морсак. И не забудем нашего любимого губернатора, господина де Фронтенака.

Пейрак молча курил свою сигару и время от времени утвердительно кивал. Даже Анжелика ничего не могла прочесть по выражению его лица. Вечерний свет падал на них, просачиваясь сквозь пышную блестящую листву огромных дубов, и благодаря этому приобретал зеленоватый оттенок, придающий лицам бледность, а теням – густоту. Река отливала золотом, а бухточка была цвета олова. Благодаря тому что в воде отражалось небо, казалось, что стало светлее. Скоро наступит июнь, пора, когда вечера становятся короче и сливаются с ночью, когда и люди, и животные посвящают сну лишь считаные часы.

В костры подбросили большие высохшие грибы, черные, круглые, как мячи. Горя, они выделяли едкий деревянистый запах, обладающий свойством отгонять москитов и комаров, к которому примешивался аромат табака, исходящий от великого множества куримых трубок. Над маленькой бухточкой, в этом уединенном уголке на берегу Кеннебека, расстилался пахучий туман.

Анжелика то и дело проводила рукой по лбу, временами запуская пальцы в свои густые золотистые волосы и убирая их с влажных от пота висков в попытке хоть на миг ощутить прохладу; одновременно она, сама того не сознавая, силилась отогнать беспокойство. Она с жадным интересом переводила взгляд с одного мужчины на другого, губы ее были слегка приоткрыты – с таким напряженным вниманием она вслушивалась в их разговор. Но ловила она не слова, которыми они обменивались, а то, что было за ними скрыто. Внезапно отец де Геранд перешел в наступление:

– Не могли бы вы объяснить мне, господин де Пейрак, почему, если вы не враждебны Церкви, все жители вашей колонии Голдсборо – гугеноты?

– Охотно, отец мой. Случилось так, что я бросил якорь недалеко от Ла-Рошели как раз тогда, когда эта горстка гугенотов, которых вот-вот должны были бросить в королевские тюрьмы, убегала от драгун, посланных, чтобы их арестовать. Я погрузил их на свой корабль, дабы избавить от участи, которая показалась мне весьма плачевной, когда я увидел, что драгуны выхватили свои сабли. Не зная, что с ними делать, я отвез их в Голдсборо, чтобы они обрабатывали мои земли и таким образом заплатили за проезд.

– Почему вы избавили их от правосудия короля Франции?

– Сам не знаю, – отвечал Пейрак, небрежно махнув рукой и улыбнувшись своей сардонической улыбкой. – Возможно, потому, что в Библии сказано: «Могуществом мышцы Твоей сохрани обреченных на смерть!»

– Вы цитируете Библию?

– Она составляет часть Священного Писания.

– Как мне кажется, с опасным налетом иудаизма.

– Это же очевидно, что на Библии лежит налет иудаизма, – сказал Пейрак и рассмеялся.

К изумлению Анжелики, отец де Геранд тоже разразился смехом; на этот раз он явно расслабился.

– Да, это очевидно, – повторил он, охотно признавая нелепость того, что он только что изрек, – но, видите ли, сударь, в наши дни слова Священного Писания так часто смешиваются в умах людей с опасными ересями и заблуждениями, что мы должны с подозрением относиться к тем, кто ссылается на него. Кстати, господин де Пейрак, от кого вы получили грамоту, дающую вам право на землю, на которой стоит Голдсборо? От короля Франции?

– Нет, отец.

– Тогда от кого же? От англичан, что населяют берега залива Массачусетс и без всяких на то оснований считают себя хозяевами здешнего побережья?

Пейрак ловко избежал ловушки.

– Я заключил союз с абенаками и могиканами.

– Все здешние индейцы являются подданными короля Франции, причем в большинстве своем крещеными, и они ни в коем случае не должны были брать на себя подобных обязательств, не посоветовавшись с господином де Фронтенаком.

– Тогда пойдите и скажите им это.

Тон графа становился все более и более ироничным. У него была особая манера обволакиваться дымом своей сигары, что выдавало его раздражение.

– Что касается моих людей в Голдсборо, то они не первые гугеноты, ступившие на эти берега. Когда-то королем Генрихом Четвертым сюда был послан господин де Монс…

– Оставим прошлое. Сегодня вы, не имеющий ни грамоты на владение землей, ни капелланов, ни догматов, не поддерживаемый ни одной страной, предъявляете претензии на обширные земли и уже владеете здесь большим количеством поселений, факторий и людей, чем вся Франция, являющаяся хозяйкой этих земель уже много лет. И вы владеете ими единолично, разве не так?

Пейрак сделал жест, который можно было принять за знак согласия.

– Единолично, – повторил иезуит, и его агатовые глаза вдруг блеснули. – О, гордыня, гордыня! Этот неискупимый порок Люцифера. Ибо это неправда, что он хотел уподобиться Богу. На самом деле он претендовал на то, что своим величием он обязан только самому себе и собственному интеллекту. Не такова ли и ваша доктрина?

– Я бы не решился связать мою доктрину со столь опасной фигурой.

– Вы уклоняетесь от темы, господин де Пейрак. Но какова была судьба того, кто хотел достичь познания в одиночку и ради собственной славы? Как незадачливый ученик чародея, он потерял контроль над своими знаниями, что привело к крушению миров.

– А Люцифер со своими падшими ангелами упал на землю звездным дождем, – тихо пробормотал Пейрак. – И теперь все они со своими секретами смешались с землей, превратились в маленьких ухмыляющихся гномов, которых люди находят в глубине рудников и которые охраняют золото и другие драгоценные металлы. Думаю, вы, отец мой, изучавший секреты Каббалы, знаете, как на языке алхимии называются легионы демонов, состоящие из этих крошечных гномов, духов земли?

Священнослужитель выпрямился и своими сверкающими глазами пристально посмотрел на графа. Во взгляде его сквозил вызов, но также и признание посвященного.

– Я улавливаю вашу мысль, – медленно и задумчиво молвил он. – Мы слишком склонны забывать, что некоторые определения, которые мы привыкли считать частью языка и которые мы используем каждый день, когда-то служили для обозначения различных легионов адского воинства. Так, духи воды, русалки и водяные, составляли легион похоти. Духи воздуха, сильфы и блуждающие огоньки, – легион праздности. Духи огня, символизируемые саламандрой, являлись когортами Гнева. А духи земли, гномы, именовались…

– Крамольниками, – с улыбкой заключил Пейрак.

– Истинные дети Сатаны, – пробормотал иезуит.

Анжелика с испугом переводила взгляд с одного участника этого странного диалога на другого.

Она непроизвольно положила ладонь на руку мужа, как бы остерегая его и призывая быть более осторожным.

Остеречь его! Защитить его! Удержать того, кого она любит, от безрассудства… Внезапно в сердце американских лесов над ним нависли те же угрозы, что и когда-то во Дворце инквизиции! И на лице Жоффрея де Пейрака играла сейчас все та же сардоническая улыбка, от которой изрезавшие его шрамы казались еще заметней.

Анжелика почувствовала, как по ней скользнул взгляд иезуита.

Вернувшись завтра в свою миссию, он скажет: «Да, я их видел! Они именно такие, какими их нам описали. Он, опасный и хитрый, и она, красивая и чувственная, как Ева, с жестами, в которых сквозят смелость и непринужденность, странные, не похожие ни на что…»

Он скажет отцу д’Оржевалю: «Я видел, как они вместе стояли на берегу среди деревьев, отражаясь в водах Кеннебека, он, суровый, темный и насмешливый, и она, лучезарная и ослепительная. Они стояли, прислонясь друг к другу, мужчина и женщина, которых объединяет какой-то тайный договор… Но что это за договор?»

И его члены снова жалко задрожат от болотной лихорадки, которая так часто его треплет… «Да, я их видел и оставался с ними долго, я выполнил миссию, которую вы на меня возложили, и выспросил этого человека… Но сейчас я как выжатый лимон».

– Вы пришли сюда, чтобы искать золото, – сдержанно сказал иезуит. – И вы его нашли! Вы пришли, чтобы заставить эти чистые первобытные края поклоняться золотому тельцу…

– Пока меня еще не обвиняли в идолопоклонстве, – ответил Пейрак и весело рассмеялся. – Отец мой, неужели вы забыли, что сто пятьдесят лет назад в Праге монах Тритхайм проповедовал, что золото представляет собою душу первого человека на земле?

– Но он ведь также определил, что золото, по сути своей, заключает в себе порок, зло, – с готовностью парировал иезуит.

– Однако богатство дарует могущество и может служить добру. Ваш орден, как мне кажется, понимал это с самого своего основания, недаром же он является самым богатым монашеским орденом в мире.

Отец де Геранд вновь сменил тему, как делал это уже несколько раз.

– Если вы француз, то почему вы не выступаете против англичан и ирокезов, которые хотят стереть Новую Францию с лица земли?

– Распри между вами имеют давнее происхождение, и мне сложно принять чью-либо сторону. Я стараюсь ладить со всеми, и кто знает, быть может, благодаря моим усилиям в конце концов здесь воцарится мир…

– Вы можете причинить нам огромный вред, – сказал молодой иезуит. Он явно напрягся, и в его голосе Анжелика услышала неподдельную тревогу. – О, почему, – вскричал он, – почему вы не установили в своих владениях крест?

– Потому что это символ разногласий.

– Золото послужило причиной многих преступлений.

– И крест тоже, – отвечал Пейрак, пристально глядя на своего собеседника.

Монах поднялся во весь рост. Он так побледнел, что пятна солнечных ожогов на его белом как мел лице казались кровоточащими ранами. На его тощей шее, торчащей из белых брыжей, этого единственного украшения его черной сутаны, неистово пульсировала жилка.

– Наконец-то я услышал ваше истинное кредо, господин де Пейрак, – глухо сказал он. – И отныне все ваши заверения о дружеских намерениях по отношению к нам будут напрасны. Слова, что слетели сейчас с ваших уст, исполнены отвратительного мятежного духа, столь присущего еретикам, с которыми вы водите дружбу: неприятие внешних проявлений благочестия, скептическое отношение к откровениям и равнодушное – к торжеству истины. И вам не важно, что образ Слова будет стерт с лица земли вместе с Католической церковью и человеческие души погрузятся во тьму!

Граф встал и снисходительно и вместе с тем сочувственно положил руку на плечо иезуита.

– Пусть будет так! – сказал он. – А теперь, отец мой, послушайте меня и постарайтесь точно повторить мои слова тому, кто вас послал. Если вы пришли просить меня не враждовать с вами и помогать вам в случае голода или нужды, я это сделаю, как делал с тех самых пор, как поселился в здешних краях. Но если вы явились требовать, чтобы я вместе с моими гугенотами и моими пиратами убрался отсюда, то я вам отвечу: Нет! Если вы явились требовать, чтобы я помог вам из чистого принципа, без всякого повода, истреблять англичан и сражаться с ирокезами, я вам отвечу: Нет! Я не такой, как вы, я не принадлежу ни к какой партии, я ничей. Я не хочу зря терять свое время и считаю, что не имеет смысла переносить метафизические споры Старого Света в Новый.

– Это ваше последнее слово?

Их взгляды встретились.

– Вероятно, оно все же не будет последним, – с улыбкой отвечал Пейрак.

– А мы свое последнее слово сказали!

И иезуит отошел в тень деревьев.

– Это объявление войны? – спросила Анжелика, взглянув на мужа.

– Весьма похоже на то.

Он улыбнулся и нежно погладил ее по голове:

– Но это пока лишь предварительные переговоры. Мы должны встретиться с отцом д’Оржевалем, и я попытаюсь обсудить ситуацию с ним. А затем… Ладно! Каждый выигранный день – это победа для нас. Из Европы скоро вернется «Голдсборо», а из английских колоний прибудут малые, но хорошо вооруженные каботажные суда и еще один отряд наемников. Если понадобится, я со своим флотом дойду до Квебека. Но следующую зиму я встречу в мире и во всеоружии, в этом я вас уверяю. В конце концов, как бы враждебны они ни были, это всего лишь четыре иезуита на территории, превышающей по площади королевства Франции и Испании, вместе взятые.

Анжелика опустила голову. Несмотря на оптимизм и убедительную логику графа де Пейрака, ей казалось, что битва будет вестись в таких местах, где численность бойцов и их вооружение будут играть незначительную роль по сравнению с теми не поддающимися описанию силами, против которых они с мужем сражались и которые помимо воли олицетворяли сами.

И она чувствовала, что он думает так же.

– О боже, зачем вы наговорили ему столько чепухи?

– Какой чепухи, любовь моя?

– Да все эти намеки на маленьких демонов, которые будто бы встречаются в рудниках, и на теории, высказанные давным-давно каким-то пражским монахом…

– Я пытался говорить с ним на его языке, только и всего. У него превосходный ум, словно созданный для изучения богословия. Должно быть, у него полно бакалаврских и докторских степеней, и голова его забита всеми богословскими и оккультными познаниями, которые только известны нашему веку. Господи, и зачем его понесло в Америку?.. Все кончится тем, что дикари его уничтожат.

Пейрак, явно веселый и нисколько не встревоженный, поднял глаза и посмотрел на сумрачный лиственный свод, где хлопала крыльями какая-то невидимая птица. Уже настала ночь, темно-синяя бархатная ночь, пронизанная огнями бивачных костров. Из-за ветвей донесся голос, приглашающий всех подойти и подкрепиться.

Затем в наступившей тишине закричала птица, так близко, что Анжелика вздрогнула.

– Сова, – сказал Жоффрей де Пейрак. – Птица колдуний.

– О, дорогой, прошу вас, не надо! – воскликнула она и, обняв его, спрятала лицо у него на груди. – Вы меня пугаете!..

Рассмеявшись, он нежно и вместе с тем пылко погладил ее шелковистые волосы. Он уже хотел заговорить, обсудить свой разговор с иезуитом, обозначить смысл их беседы, но внезапно остановился, осознав, что во время этого диалога Анжелика и он сам чувствовали и понимали все одинаково. Они оба знали, что визит отца Геранда был не чем иным, как объявлением войны. А также средством найти для нее предлог.

С необычайной ловкостью, присущей членам его ордена, молодой иезуит заставил его сказать намного больше, чем входило в его намерения. Надо отдать им должное, они умеют манипулировать людьми, умеют разговорить. Владеют они и другим оружием – оружием особого свойства, и граф отнюдь не был склонен недооценивать его силу.

Незаметно хорошее настроение графа омрачилось, и он каким-то необъяснимым образом начал опасаться за Анжелику, свою жену.

Он прижал ее к себе еще крепче. Каждый день, каждый вечер он испытывал это страстное желание прижать ее к сердцу, обнять, чтобы удостовериться, что она и в самом деле находится рядом с ним и ничто не вырвет ее из кольца его рук.

Он хотел заговорить с нею об этом, но, испугавшись, что его тревога передастся и ей, промолчал.

Он сказал только одно:

– Вы тоже скучаете по малышке Онорине, верно?

Она кивнула и без того опущенной головой и еще крепче прижалась к мужу – его слова вызвали у нее прилив нежности.

– Она ведь в безопасности в Вапассу?

– Да, любовь моя, она в безопасности, – уверенно отвечал он.

Глава II

Отец Геранд расположился биваком вместе с индейцами и, когда ему передали приглашение разделить трапезу белых, отказался.

Он уплыл на рассвете, не попрощавшись, что для человека его воспитания было высшим проявлением пренебрежения.

Анжелика оказалась единственной, кто видел, как он нес свои вещи по песчаному берегу на другой стороне бухты. Несколько индейцев лениво топтались вокруг своих каноэ, вытащенных на песок. Предрассветная дымка поднималась до верхушек деревьев, но она была легкой, так что можно было без труда различить и человеческие фигуры, и их отражения в воде. В слабом прозрачном свете уже начинали поблескивать бесчисленные капельки росы, и все еще незримое солнце силилось рассеять ночной туман.

Анжелика спала плохо. Их шатер был довольно удобен, и, хотя подстилка из накрытых шкурами еловых ветвей и не была особенно мягкой, она знавала ложа и похуже. Дело было в другом: после вечера, проведенного в беседе с иезуитом, ее не покидало чувство смутной тревоги.

Сейчас, наслаждаясь прохладой раннего утра, она расчесывала свои длинные волосы перед маленьким зеркальцем, пристроенным на сук дерева, говоря себе, что надо найти способ смягчить сердце этого иезуита и как-то ослабить его напряжение – он был натянут, как тетива лука, готовая выпустить стрелу.

Итак, она заметила его, занятого приготовлениями к отъезду, и, поколебавшись, отложила щетку и гребень и тряхнула головой, чтобы волосы рассыпались по плечам.

Накануне, пока Жоффрей и иезуит разговаривали, у нее вертелся на языке один вопрос, но ей так и не представился случай его задать во время этого обмена туманными и более или менее опасными фразами.

Но ей хотелось получить ответ.

И она решилась.

Подобрав юбки, чтобы не запачкать их золой из потухших костров и жиром, покрывающим разбросанные там и сям котелки, она пробралась сквозь беспорядок, который обыкновенно оставляют после себя индейцы, прошла по тянущейся вдоль бухты тропинке и, спугнув двух рыжих собак, поедающих внутренности лани, подошла к монаху, готовящемуся сесть на свое жалкое суденышко и отправиться в путь.

Он видел, как она появилась из золотистого и уже редеющего утреннего тумана. На ее распущенных светлых волосах играли такие же яркие блики, как и на глянцевой листве.

Хрупкий от природы, отец Геранд часто бывал вял после пробуждения, и в его голове царила пустота. Потом мало-помалу он вспоминал о Боге и начинал молиться, но, чтобы вновь начать мыслить ясно, ему требовалось время. Глядя на приближающуюся Анжелику, он поначалу ее не узнал и растерянно спрашивал себя: кто это? Что это за видение?

Затем с чувством, похожим на внезапную острую боль в боку, он вспомнил: это она, графиня де Пейрак, – и, несмотря на бесстрастность его лица, Анжелика ясно увидела, что он словно внутренне попятился от страха и отвращения и все в нем напряглось.

Она улыбнулась, пытаясь вызвать ответную улыбку на этом каменном молодом лице.

– Отец мой, вы нас уже покидаете?

– Мои обязанности вынуждают меня к этому, сударыня.

– Отец мой, я хотела бы задать вам один вопрос, который меня очень занимает.

– Я слушаю вас, сударыня.

– Не могли бы вы мне сказать, из каких растений отец д’Оржеваль изготавливает свои зеленые свечи?

Иезуит явно ожидал всего, чего угодно, но только не этого. От изумления он даже растерялся. Сначала он начал искать в словах Анжелики некий скрытый смысл, затем, поняв, что ее вопрос носит характер практический и касается ведения домашнего хозяйства, смутился. У него мелькнула мысль, что она над ним насмехается, и он залился краской, потом овладел собой и отчаянно напряг память, чтобы вспомнить детали, которые позволят ему дать ей точный ответ.

– Зеленые свечи? – пробормотал он.

– Говорят, эти свечи очень красивы, – продолжала Анжелика, – и дают необычайно приятный белый свет. Думаю, он изготовляет их из каких-то ягод, собираемых индейцами в конце лета, и, если бы вы, человек, знающий столько индейских языков, могли указать мне хотя бы название кустарника, на котором эти ягоды растут, я была бы вам очень благодарна.

– Нет, я не могу вам ответить… Я не обращал внимания на эти свечи.

«У бедняги нет практической сметки, – подумала Анжелика. – Он живет в мире своих грез». Но он больше нравился ей таким, чем закованным в латы мистического воина. И ей показалось, что она могла бы найти с ним общий язык.

Она видела, как он с ловкостью бывалого траппера залез в свое индейское каноэ, не занеся в него «ни песка, ни камешков», как учил когда-то своих миссионеров отец Бребёф. Тело отца де Геранда приспособилось к первобытной жизни индейцев, но его разум никогда не примет того невыносимого хаоса, который ей присущ. «Все кончится тем, что дикари его уничтожат», – сказал Жоффрей де Пейрак. Америка его уничтожит. Это длинное худое тело с выступающими из-под поношенной черной сутаны позвонками познает мученический венец. Они все заканчивали жизнь мучениками.

Отец Геранд бросил последний взгляд на Анжелику, и то, что он прочел в ее глазах, вызвало у него горькую и надменную усмешку.

Иронией он попытался оградить себя от жалости, которую, он это чувствовал, она испытывала к нему.

– Если вопрос, который вы задали мне, так вас интересует, почему бы вам, сударыня, не отправиться в Нориджвук и самой не узнать ответ у отца д’Оржеваля?

Глава III

Вниз по Кеннебеку плыли три баркаса с надутыми ветром парусами. Во время последнего привала багаж перегрузили с индейских каноэ на эти более просторные и комфортабельные суда, подготовленные и оснащенные тремя людьми графа де Пейрака, которые, проведя зиму в фактории голландца, возвратились на небольшой серебряный рудник, открытый графом в прошлом году. У этого французского дворянина везде были союзники и свои люди, и мало-помалу под защитой его имени по всей Акадии раскинулась сеть рудников и поселений.

Сопроводив Флоримона, идущего к Миссисипи вместе с караваном Кавелье де Ла Саля, до озера Шамплейн, Жан Ле Куеннек как раз успел вернуться, чтобы занять место оруженосца графа де Пейрака во время этого плавания к океану. Он принес добрые вести о старшем сыне графа, но, по его словам, экспедиция к Миссисипи не обещала быть успешной из-за тяжелого характера ее главы – Кавелье.

Деревянный баркас, имеющий из парусов только грот и небольшой стаксель, вмещал не больше пассажиров, чем индейские каноэ, которые обладали поистине магической способностью к растяжению. Но плыть на нем было гораздо удобнее.

Жан Ле Куеннек управлял парусами, граф стоял за штурвалом, а Анжелика сидела на скамье рядом с ним.

Порывистый теплый ветерок играл ее волосами.

Она чувствовала себя счастливой.

Правильно говорят, думала она, что движение судна, плывущего по течению реки, полностью согласуется с устремлениями человеческой души. Та же свобода, переменчивость и преодоление. Полное владение собой и упоительное ощущение свободы от власти земных обстоятельств.

Она была с Жоффреем и чувствовала себя умиротворенной и в то же время бодрой. После Вапассу, после того, как они победили зиму, в ее душе воцарился мир. Она была счастлива. Ничто больше не могло нарушить спокойного течения ее жизни. Для нее имело значение только одно: то, что он с нею рядом, и она достойна его любви. Он сказал ей это на берегу Серебряного озера, когда по небу разливалось северное сияние. Она была его подругой, она дополняла его большое сердце и необъятный ум, она, знающая так мало, слабая и столько лет блуждавшая, сбившись с пути и нигде не находя себе приюта. Теперь она действительно принадлежала ему. Они признали родство своих душ, она и этот не похожий на других мужчина, такой пугающе мужественный и всегда готовый вступить в бой. Теперь они связаны воедино, и никто не сможет их разлучить.

Время от времени она поглядывала на него, впитывая в себя его образ, наслаждаясь созерцанием его смуглого, испещренного шрамами лица. Сейчас его брови были сдвинуты, а глаза – прищурены из-за невыносимо яркого блеска освещенной солнцем реки. Находясь совсем рядом, почти соприкасаясь с ним коленями, без единого движения она ощущала плотскую связь такой силы, что временами ее щеки розовели. И тогда он смотрел на нее, и взгляд его был загадочен и делано равнодушен.

Он видел ее тонко очерченный профиль и изгиб покрытой чуть заметным пушком щеки, небрежно ласкаемой золотыми волосами, которые трепал ветерок. Весна вдохнула в нее новые силы, формы ее округлились и смягчились, и вся она была полна чувственной грации, которая сквозила в каждом ее жесте, и даже когда она замирала в неподвижности.

Глаза ее искрились, сочные полуоткрытые губы влажно блестели.

Внезапно за поворотом реки показался пологий песчаный берег, и на нем – место, где когда-то была деревня. Индеец, сидящий в одном из каноэ, что-то прокричал.

Жоффрей де Пейрак указал на линию деревьев, кажущихся из-за марева голубыми.

– Там Нориджвук, – сказал он. – Миссия…

Сердце Анжелики затрепетало. Но она плотно сжала губы, стараясь сохранить невозмутимость. В глубине души она уже решила, что они непременно должны встретиться с отцом д’Оржевалем лицом к лицу и попытаться с помощью дипломатических переговоров уладить те разногласия и недоразумения, из-за которых он с ними враждовал.

Пока баркасы, наклонившись, поворачивали к берегу, она подтянула к себе сундучок из мягкой кожи, в котором хранились некоторые ее вещи.

Негоже ей, знатной даме, принадлежащей к сливкам французского общества, появиться перед столь грозным иезуитом одетой кое-как.

Она быстро спрятала волосы под накрахмаленный чепец, который, как она знала, был ей очень к лицу, и дополнила его широкополой фетровой шляпой, украшенной красным пером. Ведь должна же быть в ее наряде какая-то оригинальность. Она жила в Версале, ее принимал сам король. Надо будет напомнить об этом надменному церковнику, который слишком уж часто ссылается на свои связи с королевским двором, чтобы запугивать тех, кто его окружает.

Затем она надела казакин с рукавами, который сшила для себя из синего лимбургского сукна и к которому даже ухитрилась приделать белые кружевные манжеты и воротник.

Баркас подошел к берегу.

Жан ухватился за свисающую над водой ветку, подтянул лодку вперед, и она ткнулась в песок.

Дабы жена не намочила туфли и подол платья, Пейрак взял ее на руки и отнес на берег. Пытаясь ее подбодрить, он заговорщически улыбнулся.

Берег здесь был пустынным, его окружали кусты сумаха, над которым нависали высокие стройные вязы. Похоже, жители покинули эту индейскую деревню несколько лет назад, поскольку на ее месте уже зеленели заросли боярышника.

Один из индейцев сказал, что миссия находится в лесу, на некотором отдалении от реки.

– Все-таки мне надо поговорить с этим упрямцем, – сказал раздосадованный Пейрак.

– Да, это необходимо, – подтвердила Анжелика, хотя при мысли о скорой встрече с отцом д’Оржевалем ее охватил страх.

Бог не допустит, чтобы они уехали отсюда, не заручившись обещанием, что в этих местах воцарится мир.

Пока они шли гуськом по прорубленной в зарослях тропинке, их сопровождал аромат цветущего боярышника, дурманящий и восхитительный.

По мере удаления от реки ветер стихал, и вскоре воцарилась неподвижная, давящая жара. Запах цветов и пыльцы стеснял дыхание, вызывал лихорадочное беспокойство и какую-то неясную тоску.

Двое испанцев шли впереди колонны и двое – позади. Несколько вооруженных мужчин остались охранять баркасы.

Тропа змеилась сквозь весенний лес, то сужаясь меж густых зарослей кустарника, то расширяясь там, где росли дикие вишни и орешник.

Они шли уже около часа. Когда вокруг все еще была густая чаща, внезапно послышался колокольный звон. Удары колокола быстро следовали один за другим, и его чистые звуки оглашали лес.

– Это колокол часовни, – взволнованно сказал кто-то и остановился. – Должно быть, мы уже близко.

И отряд из Вапассу снова зашагал вперед. Теперь до них доносились те особые запахи, которые можно почуять вблизи индейских деревень, запахи дыма костров, табака, горячего жира и вареного маиса.

Однако навстречу им никто не вышел, что было весьма не похоже на индейцев, любопытных, жадных до любых зрелищ.

Колокол ударил еще несколько раз, затем смолк.

Они вышли из леса и увидели деревню, состоящую из двух десятков круглых вигвамов, крытых корой вязов и берез и окруженных крошечными садиками, в которых зрело множество тыкв на длинных вьющихся побегах. Там и сям что-то клевали тощие куры, но, если не считать их присутствия, деревня казалась пустой.

Путешественники шли вперед по центральной улице в тишине, густой, как тинистая вода.

Испанцы поместили стволы своих тяжелых мушкетов на сошки, зорко оглядывая окрестности и приготовившись стрелять при малейшем подозрительном движении.

Все они держали сошку в левой руке, а указательный палец правой – на спусковом крючке и шли вперед, зажав приклад под мышкой.

Так отряд дошел до дальнего конца деревни, где и стояла маленькая часовня отца д’Оржеваля.

Глава IV

Это было деревянное строение, окруженное цветущими кустами, которые делали его похожим на уличный алтарь, и сработанное весьма искусно. Все знали, что монах-иезуит построил его своими собственными руками.

Центральную часть часовни венчала колоколенка с серебряным колоколом, который все еще раскачивался.

Жоффрей де Пейрак молча подошел и толкнул дверь.

И почти тотчас вошедших ослепил яркий подрагивающий свет. В четырех больших серебряных подсвечниках на круглых подставках сияло великое множество зажженных свечей; они горели с тихим шелестом, и от этого казалось, что в часовне прячется кто-то незримый. Но внутри никого не было, если не считать этих кажущихся живыми нежно-зеленых свечей, изгоняющих всякую тень.

Подсвечники стояли справа и слева от алтаря, по два на каждой стороне.

Жоффрей де Пейрак и Анжелика подошли к алтарю.

Над их головами горела алая стеклянная лампада, вставленная в ажурную оправу из позолоченного серебра. В ней было немного масла, в котором плавал зажженный фитиль.

– Здесь находятся Святые Дары, – прошептала Анжелика и перекрестилась.

Граф снял шляпу и склонил голову. Воздух наполняло жаркое благоухание зеленых свечей.

По обе стороны алтаря висели роскошные праздничные священнические облачения и ризы, сверкая золотом и шелком и вышитыми лицами ангелов и святых, «одеяния света», как их называли индейцы, завидуя святым отцам.

Здесь же находилось и знамя отца д’Оржеваля, которое и граф и графиня де Пейрак знали по описанию, но видели в первый раз, знамя из белого шелка, обагренное кровью англичан и побывавшее во многих сражениях, с вышитыми в углах четырьмя красными сердцами и мечом в центре, расположенным наискось.

Очень красивые священные сосуды, шитые серебром илитоны, ковчег с мощами были выставлены рядом с дарохранительницей, над которой возвышался великолепный серебряный крест для религиозных процессий.

Ковчег был старинным, его подарила часовне королева-мать. Это был ларец из горного хрусталя, окованный шестью золотыми стяжками, усеянными жемчугом и рубинами. Говорили, что в нем хранится обломок одной из стрел, которыми в третьем веке был ранен святой Себастьян.

На камне алтаря лежал какой-то предмет, который они поначалу не разглядели.

Они подошли ближе и увидели, что это.

Это был мушкет.

Длинный блестящий, этот красивый символ войны был возложен на алтарь как жертва, как дань.

Как ультиматум.

Вошедшие вздрогнули. Им показалось, что они слышат молитву, которую столько раз произносил здесь тот, кому принадлежало это оружие:

«Во искупление грехов наших прими, Господи, кровь, пролитую во имя Твое…

Нечистую кровь еретиков.

Кровь принесенных в жертву индейцев.

Наконец, кровь из моих ран, пролитую во имя Твое. Ради славы Твоей, ради Твоей вящей славы…

Прими труды и тяготы войны, ведущейся во имя Твое, Господи, дабы свершился суд Твой, дабы стереть с лица земли врагов Твоих, дабы сокрушить идолопоклонников, которые не признают Тебя, еретиков, которые глумятся над Тобой, равнодушных, которые пренебрегают Тобой. Пусть только те, кто служит Тебе, имеют право жить. Да святится имя Твое. Да приидет царствие Твое!

Я, служитель Твой, возьму оружие и положу жизнь свою ради торжества Твоего, ибо Ты для меня все».

Эта страстная и жестокая молитва так явственно звучала в их сердцах, что Анжелика почувствовала, как в душу ее закрадывается какой-то необычный, неясный страх.

Она его понимала, она отчетливо сознавала, что для этого человека имеет значение только Бог.

Сражаться за собственную жизнь?.. Какая насмешка! За свое имущество?.. Как мелко!

Но во имя Бога? Какая славная смерть и какая высокая ставка!..

В его сердце бурлила горячая кровь его предков-крестоносцев. Она понимала, из какого источника человек, который положил здесь это оружие, поочередно утолял и питал свою жажду мученичества и самопожертвования.

Она представляла себе его со склоненной головой, находящегося мыслями где-то далеко-далеко, отрешенного от своей жалкой умерщвленной плоти. Здесь он общался с Богом после трудных военных походов, тяжелых сражений и учиняемой его войском резни, когда разящие руки ломались, ибо наносили слишком много ударов, губы запекались, ибо в пылу схватки воины не успевали перевести дух. Он приносил на этот алтарь радость от своих триумфов, возносил молитвы о даровании побед, жертвовал своей гордостью, приписывая всю заслугу ангелам и святым, которые даровали воинам силу и доблесть.

«О мушкет, оружие священной войны, верный слуга, бодрствуй у ног Царя Царей, пока не настанет твой час прогреметь за Него!

О благословенное оружие, освященное, благословенное тысячу раз, красивое в честь Того, кому ты служишь и кого защищаешь, бодрствуй и молись, и да не одолеют тебя те, кто ныне зрит тебя.

Пусть те, кто ныне взирает на тебя, поймут, что ты означаешь, и прочтут в тебе то послание, которое я им кричу!..»

Горло Анжелики сдавил страх.

«Это ужасно, – подумала она. – На его стороне ангелы и святые, тогда как на нашей…»

Она бросила растерянный взгляд на мужчину, который стоял с ней рядом, на своего мужа, и сердце ее подсказало ей ответ:

– На нашей… на нашей стороне любовь и жизнь…

На освещенном мерцающими свечами лице Жоффрея де Пейрака – авантюриста и изгоя – читались горечь и насмешка.

И все же в этот миг оно было невозмутимо. Он не хотел пугать Анжелику и не хотел давать инциденту точного мистического толкования, однако он тоже понял, что означает оружие, положенное на алтарь.

«Какое суровое заявление!.. Между мною и вами – вечная война. Война на уничтожение».

Между ним, одиноким, и ими, которым дана любовь, будет война… всегда!

Наверное, сейчас, лежа в лесу на земле лицом вниз, он, иезуит, священник-воин, ясно видит их своим мысленным взором, их, выбравших земные радости этого мира, этих двоих, стоящих бок о бок перед крестом, взявшись за руки.

Горячая ладонь Пейрака сжала похолодевшие пальцы Анжелики. Он еще раз почтительно склонил голову перед дарохранительницей, затем медленно отступил, увлекая жену к выходу из часовни, сверкающей и благоухающей, варварской и мистической, пылающей и жаркой.

Снаружи им пришлось немного постоять, чтобы прийти в себя и вернуться в этот мир, с его ярким солнцем, жужжанием насекомых и запахами индейской деревни.

Испанцы, по-прежнему готовые к бою, настороженно оглядывались по сторонам.

«Где же он? – думала Анжелика. – Где он?»

Она искала его глазами за кустами и дрожащими в знойном мареве деревьями, кажущимися выцветшими из-за повисшей в воздухе мелкой пыли.

Жестом граф де Пейрак приказал всем поворачивать назад.

На середине пути отряд попал под небольшой дождь. Лес наполнился шелестом. К шуму дождя добавился далекий бой барабана.

Когда они подошли к лодкам, на реку обрушился внезапный ливень, и противоположный берег исчез за его стеной.

Но это был всего лишь недолгий летний проливной дождь.

Вскоре на небе снова появилось солнце, светящее еще более ярко, озаряя омытый дождем пейзаж, и паруса баркасов наполнились ветром.

Сопровождаемые каноэ индейцев, плывущих к побережью, чтобы продать там свои меха, баркасы вновь заскользили по течению, и вскоре место, где стояла миссия Нориджвук, исчезло за высоким мысом, густо поросшим кедрами и огромными темными дубами.

Глава V

На привале, когда путешественники разбили лагерь, Анжелика заметила индианку, которая бежала, неся на голове какой-то необычный предмет. Анжелика послала за ней людей, и, когда индианку привели к ней, женщина не заставила себя долго упрашивать и развернула свою поклажу, оказавшуюся огромным пшеничным караваем. Она выменяла его на шесть шкурок выдры в фактории голландца, где ей дали также полштофа водки за две шкурки черно-бурой лисы. Сейчас она возвращалась в свое становище, где у нее были еще меха. По ее словам, в фактории было полно товаров и людей.

Вокруг фактории стоял дразнящий аромат свежеиспеченного хлеба. Индейцы очень любили пшеничный хлеб, и в торговый сезон служащие голландца без устали пекли караваи в большой кирпичной печи.

Фактория находилась на острове. Ее построили здесь в надежде, возможно напрасной, что она избежит участи, постигшей поселения, которые основали здесь раньше, пятьдесят лет назад, вокруг большой деревни Хоуснок[1] и которые под разными предлогами много раз грабили, сжигали и стирали с лица земли.

Ныне Хоуснок уже нельзя было назвать даже поселком. Осталось только его название и привычка индейских племен останавливаться здесь, когда они откочевывали на юг.

Здесь в устье Кеннебека уже проникали океанские приливы, и, несмотря на прозрачность его вод, широких, спокойных и мощных, текущих между поросшими лесом берегами, по многим признакам чувствовалась близость моря.

Во влажном воздухе ощущался солоноватый привкус, а местные индейцы, вавеноки и каниба, вместо медвежьего жира мазались с головы до ног жиром морских волков, как они называли тюленей, на которых охотились зимой на берегах океана. Поэтому к аромату горячего хлеба здесь примешивался сильный запах рыбы и сложенных в кипы мехов, создавая вокруг фактории симфонию запахов, которую не оценил бы чувствительный нос. Но Анжелику давно уже перестали беспокоить подобные мелочи. Царящее на острове столпотворение показалось ей добрым знаком. Должно быть, здесь найдется целый кладезь новых товаров.

Высадившись на остров, все расходились, чтобы выгодно продать или купить товар. К Жоффрею де Пейраку почти сразу же подошел кто-то, кого он, по-видимому, знал, и заговорил с ним на незнакомом Анжелике языке.

– Идем, – сказала Анжелика маленькой англичанке Роз-Анн. – Первым делом нужно утолить жажду, поскольку здесь, как я полагаю, можно найти свежее пиво. А потом мы сделаем покупки, совсем как когда-то в Париже.

Они уже неплохо понимали друг друга, так как в последние месяцы Анжелика занималась английским под руководством Кантора. Впрочем, ее подопечная не отличалась разговорчивостью. На ее гладком бледном лице со слегка выступающей нижней челюстью застыло выражение мечтательной кротости, совершенно не вязавшееся с ее возрастом. Временами она казалась потерянной и немного туповатой.

Тем не менее Роз-Анн была милым ребенком – уезжая из Вапассу, она не колеблясь оставила свою куклу Онорине. А между тем привязанность к этой кукле заставила ее, маленькую умирающую пленницу-англичанку, спрятать ее под корсаж, чтобы она не досталась дикарям.

Онорина оценила подарок. Анжелика по-прежнему жалела, что не взяла дочь с собой. Малышке так понравилась бы суета, которая царила в фактории в разгар сезона торговли!

Голландец, управляющий факторией и представляющий здесь Компанию Массачусетского залива, одетый в широкие черные пыльные штаны, подвязанные снизу лентами, важно хозяйничал посреди двора.

В настоящий момент он, держа в руке мушкет, измерял толщину кипы бобровых шкурок. Высота ствола мушкета являлась меркой, равной стопке из сорока шкурок.

Здание фактории представляло собой непритязательную постройку из обработанных морилкой досок.

Анжелика и Роз-Анн вошли в просторный зал, куда свет проникал через маленькие ромбовидные стекла в свинцовых переплетах двух окон и где царил полумрак, а стало быть, и прохлада.

Несмотря на то что здесь то и дело взад-вперед сновали выменивающие свои меха индейцы, в зале было довольно чисто, что говорило о твердой руке и организаторских способностях хозяина этих мест.

По правую сторону находился длинный прилавок с весами, безменами и различными сосудами и мерками, в которые приказчик насыпал бисер и скобяной товар.

Вверху и вдоль большей части стен тянулись дощатые полки с товарами, среди которых Анжелика различила одеяла, шерстяные шапки, полотняные рубашки, сахар, как сырец, так и белый, пряности и сухари. Здесь же стояли бочонки с горохом, фасолью, черносливом, соленым свиным салом и копченой рыбой.

В этот жаркий день большой кирпичный очаг, окруженный кухонными принадлежностями, служил лишь для того, чтобы приготовить на горячих углях обед, надо думать, весьма скромный для управляющего и его приказчика.

На каминной полке стояло множество кувшинчиков, кружек и оловянных кубков, предназначенных для клиентов, которые хотели попить пива из внушительной бочки, открытой для всех и гордо выставленной на всеобщее обозрение. Висящие по краям большие черпаки позволяли каждому пить сколько угодно. Часть зала служила таверной. Здесь стояли два больших стола со скамейками и несколькими перевернутыми пустыми бочонками, которые также служили сиденьями на случай наплыва клиентов или для любителей выпить в одиночестве. Там собралось уже немало мужчин, окутанных облаками голубого табачного дыма.

Когда в зал вошла Анжелика, они не сдвинулись с места, лишь медленно повернули в ее сторону головы, и глаза их заблестели. Поздоровавшись с ними, Анжелика взяла с каминной полки два оловянных кубка – ей срочно требовалось выпить прохладного пива.

Но чтобы добраться до бочки, ей надо было побеспокоить индейского вождя, который, закутавшись в вышитый плащ, сонно курил, сидя у края одного из столов.

Она приветствовала его на языке абенаков, многословно выразив свое почтение, подобающее его званию вождя, о котором говорили орлиные перья, воткнутые в его черные волосы, заплетенные в косу и собранные в пучок.

Индеец очнулся от своих грез и резко встал.

Глаза его вспыхнули. Несколько мгновений он с изумлением и восхищением смотрел на Анжелику, затем приложил руку к сердцу, выставил правую ногу вперед и отвесил ей безупречный придворный поклон.

– Сударыня, как мне заслужить ваше прощение? – произнес он на превосходном французском. – Я никак не ожидал узреть здесь подобное видение. Позвольте представиться: Жан-Венсан д’Аббади, владетель Радака и других мест, барон де Сен-Кастин, лейтенант, командующий королевской крепостью Пентагоет и управляющий владениями его величества в Акадии.

– Барон, я счастлива с вами познакомиться. Я столько о вас слышала…

– Я тоже много о вас слышал, сударыня… Нет, представляться вам нет нужды. Я вас узнал, хотя прежде никогда не видел. Вы – прекрасная госпожа де Пейрак! И хотя я слышал много рассказов о вашей красоте, действительность превосходит все, что рисовало мне воображение… Вы приняли меня за индейца?.. Как объяснить мое неучтивое поведение? Вдруг увидев вас перед собой, мгновенно поняв, кто вы, и осознав, что вы здесь, рядом, я был сражен, обращен в камень, лишен дара речи, как те смертные, которых на этой сумрачной земле по какой-то своей необъяснимой прихоти посещают прекрасные богини. Ибо я знал, что вы, сударыня, безмерно прекрасны, но не знал, что в вас столько очарования и приветливости. К тому же услышать из ваших уст обращение на индейском наречии, которое я так люблю, увидеть, как этот мрачный и грубый вертеп озаряет ваша улыбка, – это изумительное ощущение! Я не забуду его никогда!

– Теперь я ясно вижу, что вы, сударь, гасконец! – смеясь, воскликнула Анжелика.

– Стало быть, вы и в самом деле приняли меня за индейца?

– Разумеется.

И она внимательно посмотрела на его лицо цвета меди, черные глаза и волосы и на плащ.

– А так? – спросил он, откидывая расшитое бисером и иглами дикобраза красное одеяло, в которое был завернут.

Под ним оказался синий камзол с золотыми галунами – мундир офицеров полка Кариньяна-Сальера, украшенный белыми кружевными манжетами и жабо. Но этим его военная форма и ограничивалась – из прочей одежды на нем вместо бриджей и сапог были высокие индейские кожаные краги и мокасины.

Он подбоченился и принял высокомерный вид офицера из королевской свиты.

– Так как же? Разве я не вылитый версальский придворный?

Анжелика покачала головой.

– Нет, сударь, – молвила она. – Ваша красивая речь слишком запоздала. В моих глазах вы – вождь абенаков.

– Ну что ж, пусть будет так! – важно сказал барон де Сен-Кастин. – Вы правы.

И наклонился, чтобы поцеловать ей руку.

Этот оживленный обмен любезностями и комплиментами на французский манер проходил под невозмутимыми немигающими взглядами тех, кто, сидя в прокуренном зале, попивал пиво. Что касается нескольких индейцев, занятых обменом своих шкурок на товары белых, то они не обратили на эту сцену ни малейшего внимания. Один из них с помощью магнита одну за другой пересчитывал иголки, другой проверял остроту лезвий складного ножа о край прилавка, третий, попятившись, чтобы отмерить кусок сукна, задел Анжелику. Разозлившись, он без всяких церемоний оттолкнул ее, чтобы она ему не мешала.

– Пойдемте отсюда, – предложил барон. – Здесь рядом есть комната, где мы сможем поговорить спокойно. Я попрошу старого Джозефа Хиггинса принести нам что-нибудь поесть. Эта очаровательная девочка – ваша дочь?

– Нет, это маленькая англичанка, которую…

– Тсс! – быстро прервал ее молодой гасконец. – Англичанка!.. Если здесь об этом узнают, я не поручусь за ее шевелюру и еще меньше – за ее свободу.

– Но я, как и положено, выкупила ее у индейцев, которые захватили ее в плен, – запротестовала Анжелика.

– То, что вы француженка, позволяет вам делать некоторые вещи, – сказал Сен-Кастин, – но всем известно, что господин де Пейрак не имеет обыкновения выкупать пленных англичан для того, чтобы их окрестить, и в высших сферах это вызывает недовольство. Так что постарайтесь скрыть, что эта девочка – англичанка.

– Но ведь здесь много иностранцев. Управляющий этой фактории – голландец, а его приказчики, по-моему, прибыли прямо из Новой Англии.

– Это ничего не доказывает.

– Тем не менее они здесь.

– Надолго ли?.. Поверьте мне, лучше быть осторожной. Ах, дорогая графиня, – воскликнул он, снова целуя кончики ее пальцев, – как же вы прелестны, точь-в-точь такая, какой мне вас описали!

– А я полагала, что французы, напротив, видят во мне что-то дьявольское.

– И они правы, – согласился барон. – Что-то дьявольское в вас видят те, кто, как я, слишком чувствителен к женской красоте. А также те, кто… Словом, я хочу сказать, что вы чрезвычайно похожи на вашего супруга… которым я восхищаюсь и который меня в то же время пугает. По правде говоря, я оставил мой пост в Пентагоете и отправился на Кеннебек лишь для того, чтобы встретиться с ним. Я должен передать ему важные известия.

– Что-то плохое случилось в Голдсборо? – бледнея, спросила Анжелика.

– Нет, успокойтесь. Но я думаю, господин де Пейрак тоже где-то здесь. Пойду приглашу его к нам присоединиться.

Барон толкнул дверь. Но прежде чем Анжелика, все еще державшая за руку Роз-Анн, успела войти в соседнюю комнату, кто-то шумно ввалился в зал и бросился к Сен-Кастину.

Это был солдат с мушкетом в руках.

– На этот раз уж точно, господин лейтенант, – захныкал он. – Они готовят свое варево в котлах войны… Тут не ошибешься… Этот запах я узнаю среди тысячи других. Пойдите понюхайте!

Он схватил офицера за рукав и потащил наружу.

– Да понюхайте же, понюхайте! – настаивал он, поводя своим длинным курносым носом, придающим ему вид ярмарочного шута. – Чуете, чем пахнет? Маисом и вареной собакой. Вы правда не чуете?

– Тут столько запахов, – сказал Сен-Кастин, скорчив пренебрежительную гримасу.

– Ну, меня-то не проведешь! Когда так воняет, это значит, что они все собрались в лесу, чтобы всласть попировать перед тем, как выйти на тропу войны, и, чтобы набраться храбрости, жрут маис и вареных собак! И к тому же хлещут воду, – добавил он с выражением отвращения на лице, от которого его глаза выкатились из орбит и стали похожи на глаза испуганной улитки.

У этого солдата было на редкость глупое лицо. Если бы его наняли бродячие комедианты, чтобы выступать на подмостках, зрители бы покатывались со смеху.

Дующий с реки ветерок действительно доносил до них сладковатый запах со стороны леса, и это был запах индейских пиршеств.

– Этот дух идет оттуда, оттуда и оттуда, – продолжал солдат, показывая в сторону левого берега Кеннебека. – Тут не ошибешься!

Забавный малый! Он был одет в плохо сидящий синий мундир и держал свой мушкет так неловко, что в душу невольно закрадывалось беспокойство: не уронит ли он его?.. Вместо мокасин и краг на нем были тяжелые башмаки, которые, казалось, делали его еще более неуклюжим, а также толстые холщовые чулки, плохо закрепленные и потому висевшие складками, что уж вовсе не соответствовало требованиям устава.

– Да не волнуйтесь вы так, Адемар, – с наигранной заботой сказал барон де Сен-Кастин. – Не надо было записываться в колониальный полк, если вы так боитесь войны с индейцами.

– Так ведь говорю вам, вербовщик во Франции напоил меня так, что я очухался только на корабле, – простонал Адемар.

Меж тем появился граф де Пейрак, сопровождаемый голландцем и французом, которые остановили его, когда он сошел на берег.

Они слышали заявления Адемара о котлах войны.

– Думаю, этот малый прав, – сказал француз. – Сейчас ходит много разговоров о том, что абенаки скоро отправятся в поход, чтобы наказать обнаглевших англичан. А вы, Кастин, с вашими эчеминами с ними пойдете?

Барон, казалось, был раздосадован. Во всяком случае, на этот вопрос он не ответил. Он поклонился графу, тот же дружески пожал ему руку.

Затем Жоффрей де Пейрак представил своих спутников жене.

Голландца звали Питер Богген.

Вторым был Бертран Дефур, который вместе с тремя братьями владел концессией на перешейке в самой глубине Французского залива[2].

Этому широкоплечему пикардийцу, с лицом, словно вырезанным из обожженного солнцем дерева, видимо, уже очень давно не доводилось выражать почтение красивой женщине.

Сначала он, казалось, смутился, но природная простота придала ему смелости, и он отвесил Анжелике низкий поклон.

– Это надо отпраздновать, – сказал он. – Пойдемте выпьем.

За их спинами вдруг раздался какой-то хрип. Все повернули головы.

Солдат Адемар тяжело привалился к двери, с ужасом глядя на Анжелику.

– Дьяволица, – пролепетал он. – Это… это она! Вы мне ничего не сказали. Это нечестно. Почему вы не предупредили меня сразу, господин лейтенант?

Сен-Кастин гневно зарычал.

Схватив солдата, он крепко пнул его под зад, и тот покатился по пыльной земле.

– Черт бы побрал этого кретина! – сказал барон, задыхаясь от ярости.

– Откуда взялось это чудо природы? – спросил Пейрак.

– А кто его знает! Вот что нам теперь присылают из Квебека. Они что, думают, что нам в Канаде нужны солдаты, которые все время потеют от страха?..

– Успокойтесь, господин де Сен-Кастин, – молвила Анжелика, коснувшись его руки. – Я понимаю, что хотел сказать этот бедняга. – Тут она не удержалась от смеха. – Право же, он так забавно таращил глаза. Это не его вина. Его напугали ходящие по Канаде зловредные слухи, и тут уж я бессильна. Повторяю: это не его вина.

– Стало быть, вы, сударыня, не считаете себя оскорбленной? Правда не считаете? – настаивал Сен-Кастин, ломая руки от порожденного его южным темпераментом избытка чувств. – Ах, будь прокляты все эти идиоты, которые, пользуясь тем, что вы далеко и ваше имя окутывает тайна, распространяют о вас всякую оскорбительную чепуху.

– Теперь, когда я вышла из лесов, мне надлежит постараться опровергнуть ее. Для этого я и сопровождаю моего мужа в его поездке на побережье. Я хочу, чтобы к нашему возвращению в Вапассу вся Акадия была убеждена если не в моей святости – нет, прослыть святой я не хочу, – то в том, что я совершенно безобидна.

– Что до меня, то я в этом уже убежден, – сказал могучий пикардиец Дефур, прижав руку к сердцу.

– Вы оба настоящие друзья, – с признательностью сказала Анжелика.

И, положив руки им на плечи, одарила каждого из них одной из своих чарующих улыбок, секрет которых был известен только ей. Она знала, что, подарив им обоим свою дружбу, может связать воедино аристократа Сен-Кастина и славного пикардийского крестьянина Дефура, которых принадлежность к неистовой и дикой земле Акадии сделала братьями. Пейрак смотрел, как она тащит их к двери, по-свойски смеясь вместе с ними.

– Знаете ли, дорогие друзья, – сказала она, – для женщины не так уж неприятно, если ее считают дьявольским созданием. Этими словами мужчины как бы воздают должное ее силе, которую в других случаях они часто не признают. Так что бедняга Адемар не заслужил столь грубого обращения… А теперь, прошу вас, давайте не будем больше об этом говорить и пойдемте выпьем пива. Я умираю от жажды.

Во втором зале фактории они расселись вокруг стола и принялись игриво обсуждать ситуации важные и, как многие бы сказали, драматические, но в их устах они казались пустяковыми, почти комичными.

Голландец, вновь обретя в обществе французов столь свойственную уроженцам Фландрии веселость, выставил на стол стаканы, кружки и кувшины с пивом, ромом и водкой, а также оплетенную бутылку крепкого красного вина из Испании, которую он недавно получил в обмен на пушнину на пиратском корабле, случайно заплывшем в устье Кеннебека из Карибского моря.

Глава VI

Улыбаясь, Пейрак краем уха слушал их разговор и неотрывно смотрел на Анжелику. Плененный многогранностью ее женской натуры, он вспоминал, как когда-то в Тулузе она одной-единственной улыбкой и несколькими словами делала своими рабами его самых преданных друзей, и с той минуты они были готовы отдать за нее жизнь. Он вновь открывал для себя ее живой веселый ум, который жизненный опыт сделал более зрелым, несравненное изящество ее жестов, очарование ее остроумия.

Внезапно он вспомнил ее такой, какой она была в прошлом году, когда они высадились на берег в Америке после этого странного плавания на «Голдсборо», во время которого они вновь обрели друг друга.

Тогда у нее был печальный, трогательный взгляд и затравленный вид. Казалось, что ее окружает ореол несчастья.

И вот менее чем за год она вновь обрела прежнюю веселость, а также отличающие счастливую женщину пыл и живость. Она обрела их благодаря любви и счастью, несмотря на тяготы зимы, обрела благодаря ему!

Он ее воскресил! И, поймав ее взгляд, он подарил ей ревнивую и нежную улыбку.

Маленькая англичанка, бледная и молчаливая среди этих жизнерадостных, шумных людей, с любопытством переводила взгляд с одного на другого.

Барон де Сен-Кастин рассказал присутствующим, как командир «Голдсборо» маркиз д’Юрвиль вместе с гугенотами из Ла-Рошели отбивался от двух кораблей пирата по прозвищу Золотая Борода. В конце концов исход сражения был решен несколькими меткими пушечными залпами раскаленными ядрами. На палубах пиратских кораблей вспыхнул пожар, разбойник убрался за острова и, кажется, присмирел, но все равно надо быть начеку.

Граф спросил, не появились ли два корабля, которые он ожидал: один должен был прийти из Бостона, а второй, «Голдсборо», возвратиться из Европы. Но для прибытия судна, идущего в Америку из Европы, было еще слишком рано, а что до небольшой бостонской яхты, с которой люди Курта Рица высадились на берег в устье Кеннебека, то ей пришлось принять участие в сражении с Золотой Бородой, после чего она добралась до порта изрядно потрепанной.

– За нанесенный ей ущерб этот разбойник заплатит мне сторицей, – сказал Жоффрей де Пейрак. – Дайте срок, я с ним еще разберусь. Если он не вернет мне моего швейцарца живым, я с него шкуру спущу. И достану его хоть на краю света.

Дефур заметил, что Французский залив сейчас кишмя кишит этим сбродом – пиратами из теплых морей. Зная, что во французские и английские колонии на севере летом идут из Европы груженные товарами суда, они рыщут вдоль побережья в надежде их перехватить, что гораздо менее рискованно, чем охота на испанские галеоны. Кроме того, их атаки привлекли в омывающие Акадию воды английские военные корабли, которые охраняют здесь рыболовецкие суда, пришедшие на промысел из Бостона или Виргинии.

– Так или иначе, господин граф, этим англичанам нечего делать во Французском заливе, хотя они полагают, будто им все позволено.

Дефур добавил, что, когда он собирался в поездку по торговым делам вдоль побережья, ему в голову пришла одна хорошая мысль.

– Господин де Пейрак, когда я в прошлом году чуть не умер от голода, поскольку все мои припасы подошли к концу, вы так щедро снабдили меня провизией, что я решил вас отблагодарить. И, проплывая вдоль побережья мимо устья реки Сен-Жан, захватил всех шестерых солдат гарнизона форта Святой Марии и привез их сюда, чтобы отдать их в ваше распоряжение.

– Стало быть, это тебе, Дефур, мы обязаны присутствием здесь этого дурня в мундире, Адемара? – удивился барон.

– Этого малого мне навязали силой, – попытался оправдаться Дефур. – Похоже, от Монреаля до Квебека и от озера Верхнее до залива Шалёр все передают его друг другу, лишь бы от него избавиться. Зато остальные – крепкие ребята и умеют драться.

Восхищенный Пейрак рассмеялся:

– Благодарю вас, Дефур. Я-то не откажусь от нескольких метких стрелков, но что об этом похищении скажут господин де Вовенар и шевалье де Гран-Ривьер?

– Они в это время были в Джемсеге. Там ожидают визита губернатора Акадии господина де Вильдавре. Кстати, это одна из причин, по которым я предпринял свое путешествие по заливу, – мне показалось, что так будет благоразумней. Пусть этого несносного малого принимают мои братья, – заключил он и ехидно расхохотался.

– Но почему вы не высадили этих ваших солдат в Голдсборо? – спросил Сен-Кастин.

– Буря отнесла мой корабль к островам Матиникус, – просто ответил пикардиец. – А потом я четыре дня проболтался в непроглядном тумане. Так что я решил по-прежнему держать курс на запад. Зайти в гавань Голдсборо нелегко, кругом скалы, к тому же я мог нарваться на Золотую Бороду. Но, как видите, в конце концов я все равно встретился с вами.

Пейрак встал, чтобы пойти посмотреть на солдат, и его спутники последовали за ним.

Анжелика осталась в полутемном зале. Испанское вино было восхитительно, но от него немного кружилась голова. Роз-Анн выпила пива, и ей захотелось есть. Не успели Анжелика и ее маленькая подопечная обменяться несколькими словами о том, что неплохо было бы закусить, как перед ними возник приветливый старик, поставил на стол тарелки с большими кусками горячего хлеба, щедро намазанного вареньем из черники, и, улыбаясь, предложил им подкрепиться.

У старика была маленькая седая бородка и на редкость доброе лицо. Он был одет в строгий черный камзол и несколько старомодные и к тому же вытянутые на коленках короткие штаны. Его белый гофрированный воротник напомнил Анжелике платье, которое обыкновенно носил ее дед, когда плоеные воротники были еще в моде. Он сказал, что его зовут Джошуа Пилигрим.

Когда малышка Роз-Анн наелась, он сел рядом с нею и начал дружески расспрашивать ее по-английски.

Старик очень разволновался, когда она сказала, что фамилия родителей девочки – Уильямс и что они жили в Биддефорде-Себейго. Он тут же сообщил Анжелике, что дед и бабка Роз-Анн живут менее чем в тридцати милях от фактории на берегу реки Андроскоггин. Лет десять назад в месте, которое местные индейцы называют Ньюхэвеник, то есть «земля весны», они основали поселение, ныне процветающее, которое по-английски называется Брансуик-Фолз. Эти Уильямсы – люди куда как предприимчивые. Их сын Джон Уильямс оставил Биддефорд, богатое поселение на берегу залива, и основал еще один Биддефорд, на берегу озера Себейго. Теперь известно, что это переселение дорого им обошлось, поскольку индейцы взяли их в плен и увели в Канаду. Конечно, и в прибрежных деревнях англичане не могут чувствовать себя в безопасности, но там, когда из леса выскакивает орда дикарей, хотя бы можно укрыться на островах.

Однако он, Джозеф, понимает таких людей, как Уильямсы, потому что он никогда не любил треску и ему не нравятся шторма. Он предпочитает реки с озерами и мясо индюшки.

Ему самому было десять лет, когда его отец, торговец из Плимута, города на мысе Код, пришел сюда и основал деревню Хоуснок. А Джошуа Пилигримом его зовут, потому что он прибыл в Америку малым ребенком с отцами-пилигримами на корабле «Мэйфлауэр». Они сошли на берег в безлюдном краю, и половина из них умерли в первую же зиму.

Рассказав все это спокойным и немного менторским тоном, старик подошел к полке, что-то там поискал и вернулся с гусиным пером, рожком чернил и похожей на пергамент тонкой берестой, на которой он тут же начал чертить линии. Это был план, благодаря которому они смогут добраться до английского поселения, где жили дед и бабка Роз-Анн, старый Бенджамен Уильямс и его жена Сара.

Затем он объяснил Анжелике, что если переправиться на правый берег Кеннебека и пойти на восток, то можно добраться до Брансуик-Фолз менее чем за день.

– Нам помогает само Провидение! – воскликнула Анжелика.

Они с мужем и так хотели доставить девочку к ее родным, но с этим возникли трудности. Направляясь в Голдсборо, то есть на восток, они удалялись от основных англосаксонских поселений. Край, где они находились сейчас и который англичане называли Мэном, а французы – Акадией, был, собственно говоря, пограничьем между колониями Англии и колониями Франции, ничейной землей, где все время меняющуюся границу определял Кеннебек, землей, не имеющей ни хозяев, ни законов.

Провидению было угодно, чтобы семья их подопечной жила менее чем в десяти лье от фактории Хоуснок.

Глава VII

Вечером они опять пришли в факторию, по приглашению голландца, который решил устроить в честь своих главных гостей пир. Первым делом они начали обсуждать, как доставить Роз-Анн к ее деду и бабке.

Хозяин принес им карты местности.

Выходило, что, если учесть холмистую местность и отклонения от прямого пути, дорога туда и обратно в Хоуснок, откуда надо будет отправиться на восток, в Голдсборо, займет три дня. Но Жоффрей де Пейрак тут же нашел другое решение. Поселение Брансуик-Фолз находилось на берегу реки Андроскоггин. Эта река, судоходная и быстрая, позволит им за несколько часов доплыть до устья Кеннебека. Экспедиция графа де Пейрака разделится надвое. Бо́льшая по численности группа, как и было задумано, доплывет по Кеннебеку до океана, где их будет ожидать судно, которое пошлет д’Юрвиль.

Тем временем Жоффрей де Пейрак и Анжелика, сопровождаемые несколькими людьми графа, доберутся до английской деревни и, передав девочку ее родным, спустятся по Андроскоггину до побережья, где их будет ждать первая группа. На все это потребуется не более двух дней.

Приняв решение, они отдали должное пиру, который им приготовил Питер Богген.

Напиток, который им подали, был приготовлен по старинному рецепту, передаваемому из уст в уста голландцами, живущими на берегах Гудзона от Нового Амстердама до Оранжа.

В большом котле смешивались два галлона самой лучшей мадеры, три галлона воды, семь фунтов сахара, немного овсяной муки, различные пряности, изюм, лимоны…

Этот сладкий ароматный напиток был подан очень горячим в большой серебряной чаше, водруженной на середину стола, чтобы гости могли по очереди набирать его себе серебряной ложкой.

Они решили, что это самое лучшее средство для того, чтобы разогнать мрачные думы и утешить печальные сердца.

Помимо графа и графини де Пейрак и их сына Кантора, в зале находились барон де Сен-Кастин, акадиец Дефур, капрал и солдаты гарнизона Сен-Жан, капитан французского пиратского корабля с Тортуги и его капеллан. Кроме них, за столом сидели голландец и два его приказчика, английские пуритане.

В этой компании была только одна женщина – Анжелика, и благодаря присутствию дамы и капеллана остальные не нарушали правил хорошего тона и вели себя благопристойно.

Анжелика, твердо решившая, что мужчины не должны пожалеть о ее присутствии, сумела создать атмосферу веселья, в которой каждый блистал и чувствовал себя неповторимым. В результате к таинственным шумам ночи и реки за стенами фактории прибавлялись раскаты искреннего смеха.

Прощаясь, они все были очень веселы и чувствовали себя добрыми друзьями. Оставив голландца на его острове, остальные при свете луны переправились через реку и отправились кто в лагерь, кто на корабль.

– Увидимся завтра, – шепнул Пейраку барон де Сен-Кастин. – Мне надо сообщить вам нечто очень важное. Но сейчас давайте спать. Меня ноги не держат. Всем доброй ночи.

И он исчез в лесу, окруженный группой индейцев, которые, точно призраки, вышли из темноты, чтобы его охранять.

Вокруг лагеря стояли часовые, получившие от Пейрака строгий приказ быть начеку. Из соображений безопасности отряд разместился в двух больших шалашах, чтобы быть вместе. Граф с женой отказались от своего отдельного шатра. Хоуснок притягивал к себе отребье из всех окрестных лесов. Индейцы были повсюду, крещеных среди них отличали золотые крестики и красующиеся среди перьев четки. Несмотря на присутствие голландца и его приказчиков-англичан, здесь была французская Акадия, французская Канада. Вокруг простирались леса, а в американских лесах царили французы.

Глава VIII

– Как жаль, что надо уезжать, – вздохнула Анжелика. – Я еще не встречала более очаровательного человека, чем барон де Сен-Кастин. Мне так приятно встречать здесь французов…

– Потому что они за вами ухаживают?

Им не хотелось спать, и они гуляли по берегу Кеннебека. Граф поддерживал жену, которая чуть пошатывалась. Внезапно он остановился и, коснувшись рукой щеки Анжелики, повернул ее лицо к себе. В золотистом свете луны оно было румяным и оживленным, ее глаза мерцали, полные звезд.

Он улыбнулся, нежно и снисходительно.

– Они находят вас прекрасной, любовь моя, – прошептал он. – Они воздают вам должное. Мне нравится видеть их у ваших ног, ведь я не слишком ревнив. Они знают, что вы одной с ними крови, что вы француженка, и гордятся этим. Они той же породы, что и мы. Как бы далеко нас ни загнали, хоть на самый край земли, как несправедливо бы ни разлучали нас с соотечественниками, так будет всегда. Мне тоже нравится встречать здесь моих братьев-французов и читать в их искренних дерзких глазах восхищение, которое внушаете им вы. Это порода безумцев и упрямцев, и мы с вами, любовь моя, тоже принадлежим к ней. И так будет всегда!..

Рядом с ними темнела густая тень развесистой ивы, они сделали шаг и вошли в эту манящую тень, покинув яркий свет луны. Он обнял ее и нежно поцеловал в губы. Их охватило желание, их привычное и все же всегда удивительное желание, горячее, жгучее, всепоглощающее.

Но они не могли задерживаться. Скоро рассветет. К тому же здесь, в лесу, их могут увидеть. И они медленно пошли обратно в лагерь.

Они шли как во сне, окутанные своим желанием, этой тайной, этой приливной волной, которая их оживляла, этой сладкой болью подавленного влечения, которое не хотело их отпускать, и они улыбались друг другу заговорщическими улыбками, полными сожаления.

Для Анжелики лежащая на ее бедре рука Жоффрея таила в себе тысячу обещаний.

А прикосновение ее ноги приводило графа в восторг, сменяющийся мукой.

Это произойдет позже.

В Голдсборо через несколько дней. Со всей прелестью и остротой наслаждения, которое долго оттягивали. Оставшиеся часы будут тянуться долго, часы, полные предвкушения…

Они снова перекинулись несколькими словами с охраняющими лагерь часовыми.

В шалашах все спали.

Но Анжелика чувствовала себя слишком возбужденной и решила не ложиться. Она села у воды, обхватив руками колени и уткнувшись в них подбородком.

Она любовалась золотой гладью реки.

По воде, мало-помалу рассеиваясь, полосами стелился туман.

Анжелика чувствовала себя счастливой, ее переполняла трепещущая, нетерпеливая жажда жизни. Она наслаждалась не только тем, что им предстоит ночь любви, но и ее предвкушением. Жизнь сама решала, когда им заниматься любовью. Иногда они по многу дней усердно трудились, не думая о наслаждении, а потом один-единственный взгляд, одна нежная интонация внезапно воспламеняли их тела, кружили им головы, и их охватывала жадная потребность остаться наедине.

И тогда она погружалась в пьянящую тьму желания, тонула в том, что она называла про себя «золотой мглой», забывая обо всем, что ее окружало, и даже о самой жизни.

Их любовь тесно переплеталась с их повседневной жизнью, она была подобна то журчанию подземного ручья или неуловимой мелодии, то дыханию бури, она властвовала над всем, вырывая их из окружающего мира, подчиняя своим законам и в то же время освобождая от подчинения законам земным.

Их любовная жизнь вплеталась в череду дней, ночей, месяцев и времен года. Это была тайна, ведомая лишь им двоим, закваска их сияющей радости, горение которой Анжелика всегда в себе ощущала. Это было как сладкое чувство тяжести, затаившееся в ее лоне, как замирание сердца, что-то, наполняющее все ее существо, словно ребенок в утробе матери, словно обитающий в дарохранительнице с облатками Святой Дух. Любовь…

Ей хотелось вернуться в Голдсборо, это их убежище, такое же, как и Вапассу. Там их ждет большой деревянный форт, стоящий на берегу моря, и в этом форте – просторная комната с огромной, покрытой мехами кроватью. Она уже спала там вместе с ним. И снова будет там спать, пока будет неистовствовать буря и волны будут, разбрызгивая пену, биться о скалы и ветер будет выть в согнувшихся деревьях, что растут на мысу. И рядом с их дворцом в непритязательных, но крепких домах гугенотов один за другим будут гаснуть огни.

А утром все будет чистым и сияющим. Острова в заливе заблистают, как драгоценные камни. Она отправится на прогулку по берегу в сопровождении детей, пройдется по новому порту, поест омаров, восхитительных и отдающих морем, а также устриц и других съедобных моллюсков.

А потом откроет сундуки и разложит привезенные на кораблях товары, примерит новые, громко шуршащие платья и драгоценности, перепробует новые прически. В Голдсборо есть большое венецианское зеркало на ножках в бронзовой раме. В нем она увидит свой новый облик – каким же он будет?

Она чувствовала такое спокойствие, такую безмятежность, что не боялась, что новый образ ее разочарует. Она просто стала другой. Она вновь приняла тот облик, о котором тщетно мечтала столько лет, – женщины счастливой и всем довольной.

Разве это не чудо? Менее года назад она, шатаясь, сошла на этот берег, и тогда ее переполнял страх. Исхудалая, бледная, напряженная и обессиленная, она сделала первые нетвердые шаги по розовому пляжу Голдсборо и от слабости едва не упала на колени. Но ее поддержала рука Жоффрея де Пейрака.

Так закончились годы жестокой борьбы, в которой прошла ее молодость.

И какими же далекими казались они теперь, эти пятнадцать лет, когда она скиталась в одиночестве, неся на своих плечах все бремя жизни. Сегодня она чувствовала себя моложе, чем тогда, потому что ныне ее опекали и любили.

Время от времени ее охватывала детская радость, и неколебимая уверенность пришла на смену притаившимся в глубине души сомнениям и тому, что чувствует испуганный преследуемый зверь. Ибо когда она ступила на берег, ее обняла любимая сильная рука. И с тех пор не отпускала.

«Как это молодит, когда тебя любят, – подумала она. – Прежде я была старухой. Мне было сто лет. Вечно настороже, никогда не опускающая оружия, всегда готовая воевать».

Теперь, если ее и посещал страх, это не был смертельный ужас беспомощности, одолевавший ее, когда она сражалась с королем и теми могучими силами, которые против нее объединились.

Мужчина, в тени которого она обрела покой, был силен, прозорлив и осторожен. Он, не колеблясь, брал всю ответственность на себя. Он был не такой, как другие, но он умел находить с ними общий язык и делать их своими друзьями. Теперь Анжелика начинала понимать, что дух одного-единственного настоящего мужчины, достойного этого звания, может свернуть горы, ибо дух сильнее материи.

Он восторжествует над своими врагами, теми, кто затаился в тени и не оспаривает его власть. Он так силен, что благодаря своей редкой мудрости и удивительной энергии в конце концов привлечет и их на свою сторону.

И этот край обретет мир, народы научатся жить в согласии, леса будут раскорчеваны, родятся и заселятся новые города. И всегда будет оставаться достаточно дикой природной красоты, чтобы облагораживать новые судьбы. Новый Свет всегда будет богатым и чудесным, и он избавится от бесплодных войн.

Она погрузилась в грезы, замерев в неподвижном созерцании величественной красоты ночи, ее мысли сливались с окружающим пейзажем, обволакивались затаенной страстью природы и витающим в воздухе напряжением. Ничто не могло умалить ее тайного ликования.

Все было просто – над лесом витал тошнотворный запах пиршеств, предвещающих войну, вдалеке бил барабан, словно торопящееся нетерпеливое сердце. Все это имело отношение и к ней, но она чувствовала себя неуязвимой.

На юго-западе, на фоне бледного неба, покачивались три мачты маленького корабля пиратов, бросившего якорь за поворотом реки.

С другой стороны, выше по течению царила густая тьма, смешанная с туманом и дымом, в которой там и сям виднелись красные точки топящихся в вигвамах очагов.

Послышалось тявканье лисы. Недалеко от Анжелики сквозь высокую траву скользнул какой-то зверь, тяжелый, но гибкий. Это была росомаха Кантора. На мгновение взгляд Анжелики встретился с расширенными, горящими врожденной свирепостью зрачками зверя, в которых, казалось, таился невысказанный вопрос.

Часть вторая

Английская деревня

Глава I

На следующий день Анжелика сидела в маленькой комнате фактории и торопливо шила для Роз-Анн платье из ярко-красного сукна. Бабушка и дедушка девочки будут рады увидеть свою внучку нарядно одетой, а не оборванной пленницей «этих мерзких французов».

Через открытое окно ей был виден переправляющийся через реку паром.

На пароме стояли три лошади, которых Мопертюи, траппер, состоящий на службе у Пейрака, привел вчера вечером с побережья. Здесь же были сын Мопертюи и Кантор.

Едва они причалили к острову, как Кантор бросился бежать к фактории со всех ног. Распахнув дверь, он выпалил:

– Отец просил передать, чтобы вы немедля отправлялись в Брансуик-Фолз. Он не может вас сопровождать и поручил мне быть у вас переводчиком. Мы встретимся с ним завтра, самое позднее послезавтра в устье Кеннебека, где уже курсирует наш корабль.

– Как досадно, – сказала Анжелика. – Я еще не дошила платье. Теперь я не успею сшить банты, чтобы украсить корсаж. А почему отец не может поехать с нами?

– Он должен встретиться на побережье с вождем то ли эчеминов, то ли микмаков, которого ему страшно хочет представить барон де Сен-Кастин. Когда имеешь дело с индейцами, нельзя упускать удобный случай, ведь они такие капризные. Так что отец решил отправиться на эту встречу немедля, а нам поручил отвезти малышку к ее родным. Проходя через лагерь, я уже захватил ваши вещи.

Анжелика помогла маленькой англичанке надеть свое новое красивое платье. Булавками она приколола к нему кружевной воротник и манжеты, которые старый Джошуа достал из какого-то тюка.

Она быстро надела шляпу и застегнула на талии кожаный пояс с закрепленными на нем пистолетами, с которыми она старалась не расставаться.

Лошади были уже оседланы, и Мопертюи с сыном держали их под уздцы. По привычке Анжелика проверила сбрую и удостоверилась, что Кантор взял кожаную сумку, которую она приготовила утром. Потом спросила мужчин, сколько у каждого из них пороха и пуль.

– Ну хорошо, едем! – решилась она наконец.

– А что делать мне? – спросил солдат Адемар, ожидавший ее у двери, сидя на перевернутом бочонке и держа мушкет между колен.

Он стал на острове всеобщим посмешищем. Все над ним потешались. Зная, какой ужас ему внушает Анжелика, а может быть, просто не представляя, что с ним делать, капрал из форта Сен-Жан приказал ему охранять госпожу де Пейрак лично. Разрываясь между своим суеверным страхом и требованиями воинской дисциплины, Адемар жестоко страдал.

Мопертюи бросил на него сочувственный взгляд:

– Оставайся здесь, старина!

– Но я не могу остаться здесь совсем один, ведь тут полно дикарей!

– Тогда пойдем с нами, – сердито сказал канадец. – Твой капрал и остальные солдаты уже уехали с господином де Пейраком.

– Уехали? – пробормотал Адемар, чуть не плача.

– Ладно, пошли. Его и правда нельзя оставлять здесь одного, – как бы извиняясь за это перед Анжеликой, продолжал Мопертюи. – К тому же лишний мушкет нам не помешает.

Они попрощались с голландцем и, переправившись на другой берег, вошли в сумрачный лес. Тропа вела сквозь заросли прямо на запад.

– Куда мы идем? – спросил Адемар.

– В Брансуик-Фолз.

– А что это такое?

– Английская деревня.

– Но я не хочу к англичанам! Они наши враги.

– Хватит! Заткнись, придурок, и топай.

Тропинка так заросла, что была едва видна, но лошади шли по ней уверенно, безошибочно угадывая дорогу, по которой прежде ходили люди, несмотря на тысячу препятствий, которые воздвигали на их пути заросли и кусты. Дерзкая весна покрыла черный зимний лес новыми зелеными побегами; молодые и гибкие, они легко отодвигались рукой. Трава была короткой и мягкой, а подлесок был полон света. Они прошли через заброшенную индейскую деревню, о которой им говорил старый Джошуа Пилигрим, затем снова углубились в лес. Спустя некоторое время между стволами берез и осин блеснуло озеро; оно сверкало на солнце, спокойное и гладкое, точно зеркало. Близился полдень, тишина сделалась еще более давящей, сонное оцепенение природы нарушало только жужжание насекомых.

Маленькая англичанка сидела на лошади позади Анжелики, на двух других лошадях ехали Мопертюи и Кантор. Солдат Адемар и сын Мопертюи без особого труда следовали за ними пешком, так как лошади в любом случае могли идти по тропе только шагом. Они были нужны, чтобы избавить женщину и ребенка от тягот пешего путешествия.

Адемар то и дело тревожно оглядывался.

– За нами кто-то идет, – повторял он.

В конце концов, чтобы рассеять его страхи, путники сделали остановку и прислушались.

– Это Вольверина, моя росомаха, – сказал Кантор.

Животное появилось из чащи позади них и, словно готовясь к прыжку, припало к земле, вытянув в сторону людей свою маленькую страшную, как у демона, морду и обнажив в оскале два острых белых клыка.

Посмотрев на испуганное лицо Адемара, Кантор рассмеялся.

– Что… что это за зверь?

– Это росомаха, она сожрет тебя заживо.

– Ох, да ведь эта зверюга здоровенная, как баран! – захныкал Адемар.

После этого несчастный солдат стал оглядываться еще чаще, чтобы посмотреть, идет ли за ними страшная Вольверина, а проказливая росомаха время от времени нарочно его задевала, чтобы посмотреть, как он отшатывается и подпрыгивает, объятый страхом.

– Вы что, считаете, что это смешно, когда за тобой по пятам гонится такая тварь?

Все смеялись. Маленькой Роз-Анн никогда еще не было так весело.

Лес на этом берегу был таким же, как и на другом, с пологими холмами, небольшими ручьями и водопадами, каменистыми плато, поросшими низкими соснами и кедрами, где дул душистый ветерок, но эти плато быстро сменялись спусками, вновь ведущими в зеленую пену лиственных деревьев, и люди входили в нее с удовольствием, словно ныряя в прохладное море.

После дневной жары поднялся ветер, листья заблестели и подлесок зашелестел.

Они остановились, чтобы свериться со схемой, которую им нарисовал старый Джошуа Пилигрим. После того как они прошли еще одну заброшенную индейскую деревню, тропа стала еще менее заметной, но Кантор определил направление по компасу и сказал, что если они будут, как и прежде, идти на запад, то достигнут цели через два-три часа.

Хотя Кантор и не обладал таким умением безошибочно ориентироваться на местности, как Флоримон, он, как и его старший брат, был чрезвычайно наблюдателен, что позволяло ему никогда не сбиваться с пути. К тому же оба они были вымуштрованы своим отцом, который в самом юном возрасте научил их пользоваться секстантом, хронометром и компасом.

Так что в этом вопросе Анжелика могла полностью положиться на сына.

И все же она сожалела, что с ними не смог пойти Жоффрей де Пейрак. Шло время, и ее все больше и больше охватывало недоумение – зачем ему надо было уезжать в такой спешке?

Почему, почему Жоффрей не пошел с ними? И как этот лес пуст и тих, впрочем, нет, в нем, наоборот, стало слишком шумно с тех пор, как поднялся ветер.

– Господин де Пейрак, случайно, не объяснил вам причину своего внезапного отъезда? – спросила она, повернувшись к канадцу. Она знала его хуже, чем остальных людей Жоффрея, поскольку он не зимовал с ними в Вапассу, но была уверена, что он предан и надежен.

– Сам я господина графа не видел, – отвечал Мопертюи. – Мне его слова передал Кловис.

– Кловис?

Анжелика почувствовала неясную тревогу. Во всем этом было что-то странное. Почему Жоффрей не написал ей записку? Это было на него не похоже… эти приказы, передаваемые из уст в уста… Кловис?.. Ее лошадь споткнулась о камень, и ей пришлось сосредоточить внимание на дороге.

Сквозь кружевную темно-изумрудную листву дубов виднелись их могучие разветвляющиеся стволы, напоминавшие огромные темные канделябры.

«Похоже на Ньельский лес, где мы устраивали засады», – подумала Анжелика.

От тяжелых воспоминаний ей захотелось скорее выйти из этой густой тени.

– Мы правильно идем, Кантор?

– Да, да, – ответил тот, сверившись со схемой и компасом.

Но немного позже он сошел с лошади и вместе с сыном Мопертюи, метисом Пьер-Жозефом, внимательно осмотрел окрестности. Тропинка окончательно исчезла в чаще, но оба юноши с уверенностью сказали, что надо продолжать путь. Деревья теснили их все больше и больше, пока их кроны не образовали узкий свод, становящийся все темнее и темнее. К счастью, за поворотом показался выход из этого туннеля – там снова сияло солнце.

Но в тот же миг Мопертюи вдруг поднял руку, и по его знаку все, даже лошади, замерли. Вокруг что-то неуловимо изменилось, и возникло ощущение, что в лесу кто-то есть.

– Индейцы! – в ужасе прошептал Адемар.

– Нет, англичане, – молвил Кантор.

И действительно, в ореоле из пробивающихся сквозь переплетение ветвей солнечных лучей показалась какая-то фигура. Вид у человека был самый что ни на есть странный.

Преграждая им выход из леса, перед ними стоял маленький старичок, горбатый, скрюченный, в широкополой шляпе с невероятно высокой тульей, тощие ноги были обуты в огромные башмаки с пряжками. Обеими руками он держал древний мушкетон с коротким стволом и воронкообразным дулом, полным картечи. Если бы это оружие выстрелило, крепко досталось бы не только его жертвам, но и самому стрелку.

Вновь прибывшие застыли.

– Стой! – пронзительно крикнул старичок. – Коли вы духи, исчезните, не то пристрелю!

– Вы отлично видите, что мы не духи, – ответил Кантор по-английски.

– A minute, please[3].

Одной рукой старичок поднял свое древнее оружие, а другой, порывшись в кармане черного камзола, извлек на свет божий огромные очки в черепаховой оправе. Водрузив их на нос, он стал похож на старую сову.

– Ye-es, I see-ee![4] – пробормотал он.

Говоря, он важно растягивал каждый слог.

Мелкими шажками приблизившись к всадникам, он смерил взглядом Кантора и притворился, будто не замечает Анжелику.

– Кто ты, говорящий с йоркширским акцентом, как эти чертовы бостонские профессора? Разве тебе, как доброму христианину, не боязно шастать по лесам? Разве ты не знаешь, что женщинам и юнцам вроде тебя негоже шляться по лесу? Ибо они могут встретить Черного Человека и совершить с ним тысячу мерзостей. Не насмехаешься ли ты надо мной, о сын похотливого Велиала, Царя вод, с коим в ночь шабаша ты породил ту, которая стоит рядом с тобой? Я бы не удивился! К тому же ты, юноша, слишком красив, чтобы быть человеком!

– Мы едем к Бенджамену и Саре Уильямс, – нисколько не удивившись, отвечал Кантор, который в Гарварде с его фанатичными чудаковатыми профессорами повидал и не такое. – Мы везем им их внучку, Роз-Анн, дочь их сына Джона.

– Хе-хе! Говоришь, к Бенджамену Уильямсу?

Своим острым взглядом за толстыми стеклами очков старик оглядел девочку в красном платье, на которую ему показал Кантор.

– Говоришь, это дитя и есть внучка Уильямса? Хо-хо! Как занятно! Вот уж посмеемся! – И он потер руки, как будто только что услыхал отличную шутку. – Хо-хо! Могу себе представить.

Незаметно он окинул взглядом остальных путников: двоих трапперов в цветных канадских шапках и замшевых куртках, отделанных на индейский манер бахромой, и стоящего за их спинами французского солдата в выцветшем, но все же узнаваемом мундире.

Взвалив мушкетон на свое искривленное плечо, он шагнул в сторону и освободил путь.

– Ну что ж, французы, проходите! – хихикая, сказал он. – Давайте, везите старине Бену его внучку! Хо-хо! Представляю, какая у него будет рожа! Хе-хе! Вот будет умора… Но на выкуп особо не рассчитывайте, потому что он ой как скуп…

Анжелика более или менее поняла этот разговор, но, хотя английский старика и был ей вполне понятен, она совершенно не уловила, что он хотел сказать. К счастью, Кантор сохранял олимпийское спокойствие.

– Далеко ли еще до Брансуик-Фолз? – вежливо спросил он. – Мы боимся сбиться с пути.

Старик скривился и затряс головой, как бы говоря, что шальные головы, которые шляются по этому бесовскому лесу, должны знать, куда идут, и уметь выпутываться сами.

Во время этой беседы за спиной старика появился высокий индеец с холодными глазами, судя по его острому профилю с выступающими передними зубами, абенак из Сококи или Шипскота. В руке у него было копье, а на плече – лук и колчан со стрелами. Он слушал разговор с видом полнейшего безразличия.

– Не могли бы вы, почтенный старец, все же указать нам дорогу до Брансуик-Фолз? – снова спросил Кантор.

При этих словах, произнесенных со всей возможной учтивостью, лицо старого гнома исказилось гневом, и он разразился потоком ругани, в которой Анжелика сумела разобрать цитаты из Библии, проклятия, пророчества, обвинения и целые фразы на латыни и греческом, из коих следовало, что все жители Брансуика, который индейцы именуют Ньюхэвеник, – это безумцы, невежды и безбожники, одержимые бесами, и что он, Джордж Шепли, больше туда ни ногой.

Кантор еще несколько раз с юношеским простодушием повторил свой вопрос, и мало-помалу дед успокоился, немного поворчал, изрыгнул еще несколько проклятий, после чего развернулся и зашагал по тропе, а его индеец занял место в конце каравана.

– Правильно ли я понял, что этот спятивший старый хрыч все-таки решил показать нам дорогу? – пробурчал Мопертюи.

– Похоже на то, – отвечал Кантор. – Давайте пойдем за ним. Скоро мы увидим, куда он нас ведет.

– Предложи ему сесть на лошадь, – сказала Анжелика. – Возможно, он устал.

Кантор перевел, но старый англичанин, даже не обернувшись, начал так бурно жестикулировать, что стало ясно: это предложение его оскорбило и к тому же, по его мнению, лошади – это тоже порождение Сатаны.

Он быстро шел вперед своей подпрыгивающей походкой и, что удивительно, несмотря на свои тяжелые башмаки, не производил ни малейшего шума и, казалось, едва касался ногами земли.

– Это старый знахарь, – сказал Кантор, – который утверждает, что обошел все американские леса в поисках трав и коры для своих снадобий. Одно это объясняет, почему его соотечественники относятся к нему с подозрением. В Новой Англии не любят тех, кто ходит по лесам, как вам только что сказал он сам… Но каким бы странным он ни казался, думаю, ему можно доверять и он действительно ведет нас правильно.

– Я не хочу идти к англичанам, и мне не нравится, когда за мной по пятам идет незнакомый мне дикарь, – заныл плетущийся в хвосте Адемар.

Оборачиваясь, он каждый раз видел перед собой темное каменное лицо и пристально смотрящие на него черные глаза. Его рубашку, как и много раз до этого, когда ему бывало страшно, пропитал холодный пот. Он брел, спотыкаясь о корни и дрожа от страха.

Старичок в шляпе с высоченной тульей, подпрыгивая, быстро шагал впереди, похожий на вырядившегося в траур эльфа. Время от времени он пропадал из виду, когда входил в тень, потом снова появлялся меж стволов деревьев, освещенный проникшим сквозь листву красноватым солнечным лучом. Он все шел и шел, сворачивая то вправо, то влево, и Анжелика начала терять терпение, видя, что уже темнеет.

На дно лощин легли фиолетовые тени.

Временами старик оборачивался на ходу, бормоча какие-то неразборчивые слова, поднимал руки, и его тощие пальцы словно указывали на что-то в небесах.

– Боюсь, этот старый хрен вконец спятил и ведет нас сам не зная куда, – пробурчал в конце концов встревоженный Мопертюи. – Ох уж эти англичане!..

– Ах, да пусть ведет куда угодно, лишь бы поскорее выйти из этого леса, – сказала Анжелика, чувствуя, что еще немного – и ее терпение лопнет.

И почти тотчас, словно в ответ на ее слова, они вышли на обширное плато, поросшее зеленой травой и усеянное скалами и купами можжевельника. Там и сям лежали поваленные кедры и, словно часовые, стояли высокие темные ели. Далеко-далеко, за холмами, восточный край неба белел, как перламутр. Такое небо бывает над морем. До него было далеко, в нем таилось некое обещание, но обдувавший плато ветер нес с собою какой-то знакомый запах, неопределимый и будящий смутные воспоминания.

Попетляв среди скал и кустов, они спустились в лощину, где уже царила ночь и не было ни малейшего проблеска света. Перед ними возвышался округлый противоположный склон, его темный гребень четко вырисовывался на фоне бледного неба. Оттуда и доносился забытый запах – сильный и знакомый запах вспаханного поля.

В кромешной темноте они не видели ничего и могли только догадываться, что впереди – влажная жирная земля, пахнущая весной и изрытая бороздами, которые оставил плуг.

Старый Шепли принялся, хихикая, бормотать:

– Вот и пришли! Роджер Слоутон все еще ковыряется на своем поле. Ах, если бы он мог упразднить ночь, упразднить звезды, упразднить сон, который давит на его веки, как бы он возликовал! Он бы не знал отдыха, он бы не разгибал спины, копая землю, скребя, рыхля и так до бесконечности, не останавливаясь ни на миг. Его вилы вертелись бы, как вилы Сатаны в аду.

– Вилы Сатаны бесплодны, а мои – нет, старый ты невежа, – ответил глухой голос, раздавшийся со вспаханного поля. – На свои вилы дьявол насаживает только души грешников, а я на свои – плоды земли, которые благословляет Господь.

К ним приблизилась какая-то неясная тень.

– И этим трудам праведным я никогда не устану посвящать все дни и часы моей жизни, – продолжал голос, словно произнося проповедь. – Я не такой, как ты, старый колдун, не боящийся запачкать свою душу, якшаясь с самыми необузданными и безалаберными из дикарей. Ну-ка, ну-ка, кого ты к нам нынче привел, ты, дух тьмы? Кого ты сюда привел из своих проклятых лесов?

Крестьянин подошел и остановился, вытянув шею.

– Тут разит французами и индейцем, – проворчал он. – Стойте, ни с места!

И он вскинул к плечу мушкет. На протяжении всей этой речи Шепли только и делал, что хихикал, словно монолог Слоутона его сильно забавлял. Лошади перебирали ногами, напуганные этим гулким голосом, доносящимся из темноты. Кантор поздоровался с пахарем на своем лучшем английском, сказал, что они везут маленькую Роз-Анн Уильямс и, даже не пытаясь скрыть, что они французы, поспешил назвать имя своего отца – граф де Пейрак из Голдсборо.

– Если у вас есть какие-то связи в Бостоне или на берегах залива Каско, вы наверняка слышали о графе де Пейраке из Голдсборо. По его заказам на верфях Новой Англии построили несколько кораблей.

Ничего не ответив, крестьянин подошел к путникам еще ближе и обошел вокруг них, принюхиваясь, как настороженный пес.

– Тут еще и эта твоя краснокожая скотина, которую ты таскаешь с собой, – сказал он, по-прежнему обращаясь к старому знахарю. – Лучше пустить в нашу деревню тысячу змей, чем одного индейца.

– Он войдет туда со мной! – с вызовом ответил старик.

– И наутро мы проснемся мертвые и оскальпированные, как жители Уэльса, которые как-то вечером в бурю дали приют одной бедной индианке. Она указала дорогу к ним своим краснокожим сыновьям и внукам, открыла им ворота форта, и они перерезали всех белых. Ибо сказал Господь: «Земля, в которую идете вы, чтоб овладеть ею, земля нечистая, она осквернена нечистотою иноплеменных народов… Итак, дочерей ваших не отдавайте за сыновей их, и дочерей их не берите за сыновей ваших и не ищите мира их и блага их во веки, чтобы укрепиться вам и питаться благами земли той…» Но ты, Шепли, не укрепляешься, а теряешь силу с каждым днем, якшаясь с этими индейцами…

После суровой библейской проповеди вновь стало тихо, и вскоре Анжелика поняла, что этот житель Брансуик-Фолз, кажется, решил их пропустить.

Он даже занял место во главе их маленького отряда и начал подниматься по склону, что лежал впереди. Когда путники вышли из лощины, их окружили светлые весенние сумерки, которые не погаснут еще долго. Порыв ветра донес до них запах хлева и все еще далекое мычание и блеяние возвращающихся с пастбища коров и овец.

Глава II

Вдруг на фоне золотистого неба, исчерченного длинными рыжими полосами, обозначились очертания большой английской фермы.

Она стояла одиноко и горящим глазом окна, казалось, следила за темной лощиной, из которой выходили люди.

Подойдя ближе, путники разглядели ограду загона для овец.

Здесь их держали, стригли, здесь же делали сыр. Несколько мужчин и женщин повернулись и проводили взглядами трех лошадей, на которых ехали чужаки.

Чем дальше они продвигались по тропе, тем ближе, казалось, становился западный край неба, где горел закат.

Наконец за поворотом показалась вся деревня с ее домами, стоящими один над другим на склоне холма, увенчанного вязами и кленами.

Они возвышались над неглубокой травянистой ложбинкой, по которой бежал ручей.

Оттуда возвращались прачки, неся на головах ивовые корзины, полные выстиранного белья, и юбки их синих полотняных платьев хлопали на ветру.

За ручьем полого поднимались луга, а за ними стоял густой лес.

Тропинка превратилась в улицу и после вновь потянулась вверх мимо окруженных садиками домов.

В застекленных или затянутых пергаментом окнах горели свечи, точно яркие звезды, пришедшие на смену свету дня и усеивающие эту идиллическую картину, словно россыпь драгоценных камней.

Однако слухи разлетелись быстро, и, когда путники остановились на другом конце деревни перед внушительным домом с фронтонами и выступающим вторым этажом, за их спинами собрались все обитатели Брансуик-Фолз и воззрились на них, разинув рты и вытаращив глаза. Повсюду темнело море черных и синих одежд, изумленных лиц, белых чепцов и шляп с высокой тульей.

Когда Анжелика соскочила с лошади и поздоровалась с собравшимися, послышался неясный ропот, и толпа растерянно попятилась. Когда же Мопертюи снял с лошадиного крупа маленькую Роз-Анн и поставил ее на землю, ропот сделался еще громче, превратившись в гул, подобный гулу прибоя, гул, в котором слышались изумление, возмущение и протест, и каждый задавал тем, кто стоял с ним рядом, недоуменные вопросы.

– Что я такого сделал? – изумился Мопертюи. – Ведь не в первый же раз они видят канадца, а? И потом, мы сейчас вроде не воюем, вроде у нас мир.

Старый знахарь приплясывал, как брошенная на песок плотва.

– It’s here, it’s here[5], – нетерпеливо повторял он, показывая на дверь большого дома.

Он ликовал.

Поднявшись на верхнюю ступеньку деревянного крыльца, он с силой толкнул дверь.

– Бенджамен и Сара Уильямс! Я привел к вам вашу внучку Роз-Анн из Биддефорд-Себейго и французов, которые взяли ее в плен, – крикнул он пронзительным голосом, полным торжества.

Через окно Анжелика мельком увидела в глубине комнаты сложенный из кирпичей очаг, вокруг которого висела медная и оловянная кухонная утварь, и сидящих по его сторонам старика и старуху, одетых в черное с белыми плоеными накрахмаленными воротниками, неподвижных, как портреты. Держась очень прямо, они сидели в креслах с высокими резными спинками. На коленях старика лежала огромная книга, по всей видимости Библия, а старуха пряла льняную кудель.

У их ног сидели дети и одетые в синее слуги, крутящие колеса прялок.

Но это видение длилось лишь мгновение, потому что, услышав слово «французы», старик и старуха вскочили, уронив на пол Библию и кудель, и с редким проворством схватили мушкеты, висевшие над очагом, похоже уже заряженные и готовые к стрельбе, и направили их на пришельцев.

Шепли потирал руки, хихикая еще громче.

Но вероятно, вид Анжелики и Роз-Анн ошеломил и ужаснул двоих стариков еще больше, чем появление французов, и оружие стало слишком тяжелым для их немолодых, вдруг задрожавших рук. Стволы мушкетов медленно опустились, и оба старика как будто остолбенели.

– Oh, God, God![6] – прошептали побледневшие губы старухи.

– Oh, Lord![7] – вскричал ее муж.

Анжелика сделала легкий реверанс и, попросив прощения за свой плохой английский, сказала, как она рада, что может живой и невредимой передать в руки дедушки и бабушки девочку, которая пережила столько ужасных опасностей.

– Это ваша внучка, Роз-Анн, – настойчиво повторила она, потому что ей казалось, что они никак не возьмут этого в толк. – Неужели вы не хотите ее обнять?

Так и не улыбнувшись, Бенджамен и Сара Уильямс мрачно посмотрели на девочку и оба испустили тяжелый вздох.

– Да, действительно, – проговорил наконец старый Бенджамен, – действительно, мы видим, что это Роз-Анн, и очень хотим ее обнять, но сначала надо… Просто необходимо, чтобы она сняла это богомерзкое красное платье.

Глава III

– Вы могли бы с таким же успехом привезти ее голой и с рогами в волосах, – немного позже сказал матери Кантор.

Понимая, какой промах она совершила, Анжелика осыпала себя упреками.

– Интересно, что бы они мне сказали, если бы я успела пришить к корсажу этого платья банты из золотой парчи?

– При одной мысли об этом меня бросает в дрожь, – отвечал Кантор.

– Но ты же жил в Новой Англии, так что мог бы меня и предупредить. Я бы не стала колоть пальцы, занимаясь пошивом этого праздничного платья, если бы знала, что эти пуритане так воспримут его цвет.

– Простите меня, матушка… Но мы могли бы наткнуться и на менее нетерпимую секту, ведь есть и такие. А в крайнем случае, сказал я себе, можно будет позабавиться, глядя на их вытянутые рожи.

– Ты такой же бедокур, как этот старый знахарь, которого здесь, похоже, опасаются, как чумы. Я бы не удивилась, если бы оказалось, что, увидев красное платье Роз-Анн, он сразу понял, как эти люди отреагируют на его цвет, и захотел посмеяться. Наверное, поэтому он и решил показать нам дорогу.

Их и их злополучную подопечную Роз-Анн провели в небольшую комнатку, примыкающую к гостиной, надо думать, для того, чтобы как можно быстрее увести подальше от глазеющей толпы девочку, одетую в столь богомерзкое платье, а также женщину, которая ее привезла и чей кричащий неприличный наряд слишком ясно говорил, к какому развращенному племени и к какой нечистой религии она принадлежит, ибо она француженка и папистка!

Какие странные существа эти пуритане! Невольно напрашивался вопрос: да есть ли у них сердце… и сознают ли они различие между мужчиной и женщиной? Глядя на их холодные семейные отношения, казалось невероятным, что появлению этого семейства предшествовал какой-то любовный акт. Однако у мистера и миссис Уильямс было весьма многочисленное потомство. В их большом доме в Брансуик-Фолз жили по крайней мере две семьи их отпрысков со своими детьми. Анжелика немало удивилась тому, что никто из них не проявил ни малейшего интереса к судьбе Джона и Маргарет Уильямс, захваченных в плен дикарями и угнанных в Канаду.

Известие о том, что ее невестка вынуждена была рожать в ужасных условиях в индейском лесу и что у нее таким образом появился еще один внук, оставило миссис Уильямс совершенно равнодушной. А ее муж завел длинное нравоучение, сводившееся к тому, что Джон и Маргарет были справедливо наказаны за свое непокорство.

Почему они не остались жить в Биддефорде на побережье, поселении солидном и богобоязненном, вместо того чтобы в гордыне своей возомнить себя помазанниками Божьими, избранными для основания собственного поселка? И основали-то они его в дикой местности, где опасность грозит как душе, так и телу, да еще и имели дерзость дать этому новоявленному поселению, порождению их гордыни и непокорства, то же имя Биддефорд, как и у места, где они появились на свет. А теперь они в Канаде – что ж, так им и надо. Он, Бен Уильямс, всегда считал, что у его сына Джона нет задатков для того, чтобы вести за собой людей.

Взмахом руки он отмел подробности о судьбе пленников, которые ему попытался рассказать Кантор.

По его словам, он и так знал подробности их пленения от Дарвина, мужа сестры их невестки, бесхарактерного малого, который скоро женится опять. «Но ведь его жена жива, – попыталась объяснить Анжелика, – или, по крайней мере, была жива, когда я в последний раз видела ее в Вапассу…»

Но Бенджамен Уильямс не стал ничего слушать. Для него все, что находилось по ту сторону северных лесов, в далеких недоступных краях, где одержимые дьяволом французы в облаках дыма от ладана точили свои ножи для снятия скальпов, принадлежало уже иному миру, и лишь очень немногие англичане и англичанки возвращались оттуда живыми.

– Постарайся хоть раз ответить честно, – сказала Анжелика сыну. – В моем наряде есть что-нибудь, что может их раздражать? Может быть, по их мнению, я одета неприлично?

– Вам следовало бы чем-нибудь прикрыть вот это место, – наставительным тоном изрек Кантор, показывая на небольшое декольте ее корсажа.

И они оба рассмеялись, как дети, под хмурым взглядом бедной Роз-Анн. В эту минуту одетые в синее служанки внесли в комнату большую деревянную лохань, схваченную медными обручами, и множество кувшинов дымящегося кипятка. Высокий юноша, серьезный, как пастор, вывел из комнаты Кантора, который напустил на себя такой же чопорный и озабоченный вид, совершенно не вяжущийся с его свежим юным лицом.

Зато служанки, миловидные девушки, румяные от работы в полях, вели себя куда менее церемонно. Теперь, вдали от сурового ока своего старого хозяина, они охотно улыбались и с горящими глазами разглядывали наряд Анжелики. Приезд этой знатной французской дамы был событием чрезвычайным, и они с жадным вниманием изучали каждую деталь ее весьма скромного туалета и ловили каждый ее жест. Что, впрочем, отнюдь не мешало им заниматься своим делом: одна из них принесла в деревянной миске мыло, другая – нагретые у очага полотенца.

Анжелика занялась ребенком. Оказавшись в доме Уильямсов, она больше не удивлялась легкой тупости маленькой англичанки. Пожалуй, надо вспомнить ту атмосферу, что царила в Ла-Рошели… но здесь, кажется, все обстояло значительно хуже!

Однако, когда пришло время одеваться и Анжелика уже хотела подать Роз-Анн приготовленное для нее темное платье, эта робкая девочка вдруг взбунтовалась. Ее пребывание среди французов нанесло ее душе непоправимый вред; хотя она и прожила у них недолго, она погибла навеки, – по крайней мере, так сказал бы его преподобие пастор. Ибо она вдруг с силой оттолкнула поданное ей унылое одеяние, повернулась к Анжелике и, уткнувшись лицом в ее грудь, горько зарыдала.

– Я хочу надеть мое красивое красное платье! – вскричала она.

И, словно для того, чтобы лишний раз подчеркнуть, откуда у нее взялся этот мятежный дух, она несколько раз повторила эту фразу по-французски. Служанки были потрясены. Нечестивый язык в устах одной из Уильямсов, бесстыдное проявление гнева и упрямства, явное кокетство – все это вызывало ужасное замешательство и не предвещало ничего хорошего.

– Миссис Уильямс ни за что этого не позволит, – нерешительно сказала одна из служанок.

Глава IV

Очень прямая, очень высокая, очень худая, величественная и представительная, Сара Уильямс устремила тяжелый взгляд на свою внучку, а заодно и на Анжелику.

Ее позвали, чтобы разрешить спор, и, по-видимому, она полагала, что он может разрешиться только полным отказом от любой точки зрения, которая не совпадала с ее собственной.

Никто не олицетворял праведность и воздержание лучше, чем эта высокая женщина, которая вблизи выглядела весьма впечатляюще в своем темном платье с белым плоеным воротником, охватывающим ее длинную стройную шею.

У нее были тяжелые набрякшие голубоватые веки, прикрывавшие глаза, в которых временами вспыхивал темный огонь, и очень бледное лицо, старое, но не лишенное величия.

Глядя на ее худые полупрозрачные, благочестиво сложенные руки, Анжелика не могла забыть, с какой быстротой эти самые руки схватили со стены мушкет.

Анжелика погладила по голове Роз-Анн, которая все никак не переставала плакать.

– Это же ребенок, – мягко сказала она, глядя на непреклонную даму. – А для детей естественно любить все яркое, радостное, красивое…

И тут она заметила, что волосы миссис Уильямс прикрывает прелестный чепчик из фландрских кружев, одно из этих порождений дьявола, увлекающих тех, кто их носит, в бездну греха тщеславия, которые только что осуждал Бен.

Опустив глаза, миссис Уильямс, казалось, размышляла. Затем отдала краткое распоряжение одной из служанок, которая тут же принесла какое-то сложенное одеяние. Анжелика увидела, что это полотняный фартук с большим нагрудником.

Жестом миссис Уильямс показала, что Роз-Анн может надеть злосчастное платье при условии, что его вызывающая роскошь будет частично прикрыта передником.

Затем повернулась к Анжелике, заговорщически ей подмигнула, и на ее всегда сурово сжатых губах мелькнула едва заметная насмешливая улыбка.

Сделав эти взаимные уступки, Уильямсы и их гости собрались вокруг стола, накрытого для вечерней трапезы.

Мопертюи и его сын попросили передать, что им оказал гостеприимство один из членов общины, с которым они во время их путешествия в Салем вместе торговали пушниной.

Адемар как неприкаянный бродил по деревне, сопровождаемый стайкой маленьких любопытных пуритан, которые время от времени опасливо дотрагивались пальчиком до его синей формы солдата короля Франции и до мушкета, висящего на его поникшем плече.

– В этом лесу полно дикарей, – причитал он, – они вокруг нас, я это чую.

Анжелика пошла за ним.

– Полно, Адемар, мы же за весь день не встретили ни одной живой души, если не считать Шепли. Пойдемте подкрепимся.

– Чтобы я сел за один стол с этими еретиками, которые ненавидят Деву Марию? Да ни за что!..

Он так и остался стоять перед дверью, давя атаковавших его москитов и размышляя о несчастьях, которые подстерегают его в этой ужасной стране: не дикари, так англичане… В конце концов дошло до того, что в наибольшей безопасности он чувствовал себя рядом с той, которую иные подозревали в сговоре с дьяволом, но она, по крайней мере, была француженкой, что уже немало. И эта дама, про которую толковали, что она-де дьяволица, говорила с ним приветливо и терпеливо, вместо того чтобы его ругать. Так что он будет ее защищать, раз уж королевские вербовщики сделали из него солдата и дали ему в руки мушкет.

Перед Анжеликой поставили чашку теплого молока, в котором плавало взбитое яйцо. Она обрадовалась этому простому блюду, вкус которого уже почти забыла. Подали также отварную индейку, сильно сдобренную мятным соусом, с гарниром из маиса. Затем принесли пирог, от которого исходил аромат черничного варенья.

Узнав, что граф де Пейрак и его семья зимовали в верховьях Кеннебека, в более чем четырехстах милях от моря, англичане были потрясены. Конечно, от французов можно ожидать и не такого, но все же это был подвиг, особенно для женщин и детей.

– Это правда, что вам пришлось съесть ваших лошадей? – спрашивали они.

Молодежь особенно интересовалась самим этим французским дворянином, другом и представителем Компании Массачусетского залива. Каковы его планы? Правда ли, что он пытается заключить союз с индейцами и своими соотечественниками-французами, чтобы избавить Новую Англию от их губительных набегов?

Старый Бенджамен не участвовал в общей беседе. Он, разумеется, слышал о графе де Пейраке, но предпочитал не вмешиваться в разговоры о разношерстном смешении народов, которые ныне населяли Мэн.

Разве не довольно того, что на берегах Массачусетского залива теперь уже яблоку негде упасть? Ему не нравилось думать, что на земле, помимо членов его рода, есть и множество других людей.

Ему бы хотелось, чтобы только он и его родня встретили начало времен, хотелось быть, как Ной, выходящий из ковчега.

Он всегда стремился к пустынным местам, всегда старался думать, что только он и его родичи способны славить Создателя, что они есть «маленькая возлюбленная паства, избранная Богом ради его вящей славы», но большой мир все время их преследовал и напоминал старому Бену, что Создатель должен делить свои щедроты между множеством разных людей, часто неинтересных и неблагодарных.

Анжелика легко догадалась о беспокойной скитальческой жизни этого патриарха, ведущего за собою людей, – достаточно было взглянуть на его решительное лицо с большим носом и белой бородой и перехватить его испытующий, полный нетерпимости взгляд. Она не могла понять, почему он был так сердит на своего сына, который, впитав независимый дух отца и последовав его примеру, покинул Биддефорд-Сэкоу и основал Биддефорд-Себейго. Но это была одна из тайн взаимоотношений отцов и сыновей, которая существует с сотворения мира. Присущие человеческому роду слабости пробиваются сквозь жесткий панцирь праведности, и Анжелика чувствовала, как в ней рождается горячая, живая симпатия к этим людям, глубоко порядочным и бескомпромиссным.

Повеселев от превосходной еды, она почувствовала, что этих людей в темных одеждах объединяют не только общие суровые принципы, но и существующая между ними родственная теплота.

После того как принципы были установлены и во всеуслышание провозглашены, человеческие чувства все равно брали свое.

Роз-Анн отстояла свое красное платье, а Анжелика, пусть француженка и папистка, была удостоена чести сидеть за семейным столом.

Все Уильямсы были заинтригованы присутствием Кантора. Этот светлоглазый отрок, казалось, не принадлежал ни к одной из известных им групп.

Благодаря его превосходному английскому и хорошему знанию Бостона, они все сначала приняли его с энтузиазмом, но затем, вспомнив, что он тоже француз и папист, пошли на попятный. Все мужчины – старый Бен, его сыновья и зятья – с интересом рассматривали его из-под нахмуренных бровей, задавая вопросы, заставляя высказываться и размышляя над каждым его ответом.

Ужин уже подходил к концу, когда дверь отворилась и в комнату вошел огромный пузатый человек, появление которого мгновенно охладило веселую дружескую атмосферу, мало-помалу воцарившуюся за столом.

Лица обоих стариков сразу превратились в суровые маски.

Это был преподобный Томас Пэтридж. Из-за своего сангвинического темперамента и ирландского происхождения ему было труднее, чем большинству людей, держаться в рамках таких добродетелей, как кротость, смирение и целомудрие, однако у него были незыблемые моральные устои, сделавшие его одним из самых выдающихся протестантских пастырей его времени. Это был человек высокой культуры, без устали обличающий грехи других и отличающийся частыми вспышками праведного и громогласного гнева – так из-под крышки котелка вырывается пар.

В дополнение к этому он читал Цицерона, Теренция, Овидия и Вергилия, говорил по-латыни и знал древнееврейский.

Он хмуро оглядел собравшихся и с притворным испугом остановил взгляд на Анжелике, как будто то отвращение, которое внушал ему ее вид, превосходило самые худшие его ожидания, печально и презрительно взглянул на Роз-Анн, которая, забыв об аккуратности, за обе щеки уплетала пирог с черникой, а затем завернулся в свой широкий и длинный женевский плащ, словно желая отгородить себя от столь возмутительных мерзостей.

– Итак, Бен, – сказал он замогильным голосом, – с годами ты не стал мудрее. Приспешник иезуитов и папистов, ты посмел усадить за свой стол само воплощение той, которая ввергла род человеческий в бездну греха, воплощение легкомысленной Евы, искусившей и обольстившей Адама. Ты посмел ввести в свою семью ребенка, который принесет ей только смятение и позор. Наконец, ты посмел принять в своем доме того, кто встретил в лесу Черного Человека и подписал своей кровью книгу, данную ему самим Сатаной, откуда и проистекает безнаказанность, с которой он ходит по языческим тропам, но которая должна навсегда закрыть для него двери богобоязненных христиан.

– Это вы обо мне говорите, пастор? – спросил Шепли, подняв от миски нос.

– Да, о тебе, безумец! – загремел преподобный. – О тебе, который, не заботясь о спасении своей души, смеет заниматься колдовством, дабы удовлетворить постыдное любопытство. Я, коего Господь наградил способностью проникать в тайны человеческих душ, без труда вижу, что в твоих глазах горит дьявольский огонь, который…

– А я, пастор, без труда вижу, что ваши глаза налиты кровью, хотя и не дьявольской, но слишком густой, что опасно для вашего здоровья. В один прекрасный день ваш непримиримый нрав доведет вас до удара.

И старый знахарь встал со своего места, с елейным видом подошел к гневливому служителю Божьему, заставил его наклониться и всмотрелся в белки его глаз.

– Я не буду пускать вам кровь, – сказал он, – потому что кровопускание пришлось бы повторять без конца. Но в моей сумке есть кое-какие травы, которые я разыскал благодаря своему постыдному любопытству и которые, если вы будете аккуратно их принимать, позволят вам без риска рвать и метать, если вам придет такая охота. Так что идите домой, преподобный, и ложитесь в кровать, а я вас полечу. А чтобы отогнать бесов, я подожгу кориандр и семена укропа.

На этом обвинительные речи преподобного Пэтриджа в тот вечер прекратились.

Глава V

От грубо отесанных потолочных балок пахло медом благодаря пучкам сушеных цветов, развешанных по углам.

Анжелика проснулась – первый раз за эту ночь. В звездной ночи слышался крик козодоя. Состоящий из двух нот и напоминающий скрип прялки, он то приближался, то удалялся и затихал. Анжелика встала и, опершись руками на подоконник, посмотрела на лес. Англичане из Новой Англии говорят, что козодой на своих двух нотах заунывно повторяет: «Плачь, плачь, бедный Уильям».

Он повторяет это с тех самых пор, как поселенец Уильям нашел свою жену и детей убитыми. Накануне ночью ему показалось, что он слышит крик козодоя. Но то были крики индейцев, которые, прячась в молодом лесу, перекрикивались друг с другом, приближаясь к хижине белого поселенца.

Внезапно крик смолк, и в ночном небе мелькнула тень – два широких острых крыла, длинный закругленный хвост, – беззвучный полет, прерываемый резкими зигзагами, светящиеся красные глаза. Козодой охотился.

В ночи громко стрекотали тысячи кузнечиков, сверчков и саранчи, квакали бесчисленные лягушки, из леса доносился запах диких зверей, смешанный с ароматом земляники и тимьяна и вонью хлева и грязи.

Анжелика снова улеглась на высокую дубовую кровать с витыми столбиками, балдахином и занавесками, которые в эту жаркую июньскую ночь были отдернуты.

От льняных простыней, сотканных руками Сары Уильямс, исходил тот же свежий цветочный аромат, что витал в комнате.

Из-под кровати была выдвинута рама с натянутыми ремнями, на которой лежал соломенный тюфяк. Постель ребенка, находящаяся рядом с родительским ложем. Нынче ночью на ней спала Роз-Анн.

Анжелика заснула почти мгновенно.

Когда она снова открыла глаза, небо над плавной линией вязов и кленов на холме было желтовато-зеленоватым. Торжественное и нежное пение дрозда-отшельника сменило жалобный крик козодоя. Благоухание цветов в маленьких садиках и растущей у дощатых стен сирени вытеснило запахи леса, которыми тянуло ночью.

Усеянные каплями обильной утренней росы, обычные и бутылочные тыквы, лежащие в траве у домов, под сенью своих резных листьев, блестели, точно эмаль.

Из-за росы аромат сирени казался особенно свежим.

Анжелика опять облокотилась на подоконник. Из утреннего тумана один за другим появлялись причудливые силуэты деревянных домов. Большие и крепкие, со своими шатровыми крышами с ломаными скатами, которые порой доходили почти до земли, фронтонами, выступающими вторыми этажами, кирпичными трубами, торчащими прямо из гребней крыш, они походили на елизаветинские помещичьи усадьбы. Большинство из них было построено из белой сосны, и под лучами разгорающейся зари их стены отливали серебром.

Некоторые амбары, выстроенные из бревен, были крыты соломой, но в целом деревня производила впечатление опрятности и достатка.

За ромбовидными стеклами, вделанными в свинцовые переплеты лишенных ставней окон, жители зажигали свечи. Во всем чувствовались уют и комфорт, рожденные заботой о мелочах жизни и вниманием к ним, мелочах, на которые не жалко тратить время, столь ценимое и никогда не тратящееся понапрасну. Разве жизнь в этих уединенных долинах не состоит из таких мелочей, незначительных, но необходимых? И прелестные садики сажали не столько для того, чтобы на них любоваться, сколько для того, чтобы в изобилии выращивать в них целебные травы, а также овощи и приправы.

Анжелика с удивлением и симпатией присматривалась к нравам этой породы англичан, людям, привыкшим рассчитывать только на себя и, едва проснувшись, перво-наперво читающим молитву. Как они были не похожи на тех, с кем она обычно общалась! Приведенные к берегам Америки страстным и неизменным стремлением молиться Богу по-своему и потребностью иметь свой клочок земли, чтобы делать это свободно, они привезли с собою Бога, похожего на них самих, Бога, который запрещал театр, музыку, карты и красные платья, иными словами, все, что не являлось трудом и религией. Именно в честном труде, хорошо выполненном и продуктивном, они черпали вдохновение и радость жизни. Чувство совершенства заменяло им наслаждение, а вместо сладострастия у них была спокойная семейная жизнь.

И все же в них продолжали гореть сомнения и тревоги, как горит свеча в доме, где лежит покойник. Этому способствовали и климат Новой Англии, и сам этот край. Выросшие на пустынных берегах между морем с его скорбными звуками прибоя и воем ветров, с одной стороны, и языческим лесом – с другой, они еженедельно слушали пугающие проповеди своих пасторов, которые держали их в состоянии трогательной уязвимости.

Упразднив ангелов и святых, их учение оставило им одних лишь демонов, и те мерещились им повсюду. Им была известна вся иерархия этих существ – от маленьких злых духов с острыми коготками, которые рвут мешки с зерном, до грозных демонов-князей с именами, взятыми из Каббалы.

И все же красота земли, куда привел их Всевышний, говорила, что ангелы все-таки есть…

Так, разрываясь между смирением и жестокостью, между нежной сиренью и колючей ежевикой, между честолюбием и воздержанием, они считали, что имеют право жить, только если будут постоянно думать о смерти.

Но, по мнению преподобного Пэтриджа, они все же недостаточно прониклись этой мыслью.

О чем он и заявил во всеуслышание на своей проповеди в это воскресенье.

Выглянув из окна, Анжелика удивилась – день начался, но на улице не было обычного для утра движения. Никто не выходил из домов, если не считать нескольких женщин, которые спускались за водой к реке, но и они делали это очень неторопливо.

Да сегодня же воскресенье! И для католиков тоже, о чем напомнил Анжелике жалобный голос Адемара, окликнувший ее из-под окна.

– Сегодня мы празднуем день святого Антония Падуанского, сударыня.

– Да поможет он вам вновь обрести утраченное, а именно храбрость и голову на плечах! – сказала Анжелика, вспомнив, что этот французский святой помогает людям находить то, что они потеряли.

Но Адемар не понял шутки:

– В Канаде, сударыня, это большой праздник. А я, вместо того чтобы идти в пышной процессии в добром благочестивом французском городке, торчу в этой дыре среди еретиков, распявших Господа нашего Иисуса Христа. Я наверняка буду за это наказан. Ох, что-то непременно случится, я это носом чую.

– Ах, да замолчите вы! – прошептала Анжелика. – И уберите ваши четки. Протестантам не нравятся такие вещи.

Но Адемар продолжал судорожно сжимать в руке четки, вполголоса бормоча молитвы и прося защиты у Пресвятой Девы и различных святых. Затем он удалился, по-прежнему сопровождаемый молчаливой ватагой маленьких пуритан в особенно ярко начищенных в воскресный день башмаках и с вытаращенными от любопытства глазами, выглядывающими из-под черных шапок или круглых шляп.

Наступление воскресенья, о котором французы по своему неразумию забыли, помешало им покинуть Брансуик-Фолз.

Все замерло. Не могло быть и речи о сборах, ибо это оскорбило бы пуритан.

Старого Шепли, идущего по деревне со своей сумкой и мушкетоном на плече в сопровождении индейца и явно направляющегося в лес, провожали недобрые взгляды, недовольный ропот и даже угрожающие жесты. Однако его это нисколько не беспокоило, он все так же посмеивался и ехидно хихикал. Анжелика позавидовала его независимости.

Этот старик внушал ей такое же доверие, как когда-то старый аптекарь Савари. Занимаясь наукой, он давно отринул предрассудки своих единоверцев, которые помешали бы ему заниматься делом его жизни. Когда, идя по лесу, он вдруг начинал приплясывать, тряся в воздухе своими тонкими бледными пальцами, это означало, что он обнаружил среди листвы какие-то цветы или почки и, показывая на них, называл их по-латыни и замечал место, где они растут.

Но разве она, Анжелика, не вела себя так же, когда выходила на сбор целебных трав в лесах вокруг Вапассу?

Она и старый Шепли признали друг в друге родственные души.

И ей было жаль видеть, как он удаляется и исчезает, спустившись вместе со своим индейцем в тенистую лощину, которая вела к реке Андроскоггин.

С холма донесся звон колокола, и верующие направились к meeting-house[8], укрепленному зданию, которое стояло над деревней в окружении вязов. Это была здешняя церковь, однако она служила не только религиозным целям, но и мирским. Сколоченное из толстых досок, оно отличалось от остальных строений только своей маленькой остроконечной колоколенкой, в которой висел колокол, и квадратной формой. Церковь была одновременно и фортом, в котором можно было укрыться в случае нападения индейцев. На ее верхнем этаже стояли две кулеврины, и их черные жерла выглядывали из амбразур по обе стороны от колоколенки, этого символа мира и молитв.

Здесь жители Брансуик-Фолз проводили свои собрания, славили Господа, слушали чтение Библии, решали вопросы, касающиеся дел их маленькой колонии, выговаривали соседям и порицали их, а также выслушивали выговоры и порицания сами.

Анжелика не сразу решилась присоединиться к суровым пуританам, так как остатки католического воспитания вызывали у нее некоторое смущение при мысли о том, чтобы войти в храм еретиков. Ведь это был смертный грех, колоссальная опасность для душ правоверных. Корнями это убеждение уходило в ее детство, когда слова священника воспринимались очень живо.

– Мне надеть мое красное платье? – спросила Роуз-Анн.

Поднимаясь вместе с девочкой к церкви, Анжелика заметила, что обитатели Брансуик-Фолз в честь Господа несколько смягчили свои строгие правила и оделись менее строго.

Хотя других красных платьев вроде того, которое она сшила для Роз-Анн, и не было, некоторые девочки были одеты в розовое, белое или голубое. Повсюду виднелись кружевные чепцы, атласные ленты, черные шляпы с высокими тульями и широкими полями, украшенные серебряной пряжкой или пером, которые женщины надевали поверх чепчиков с узкими вышитыми отворотами. Эта была английская мода, но она была практична и женщинам очень шла, а потому Анжелика тоже стала поддевать под шляпу кружевной чепец, когда начала путешествовать по американской земле.

В этой моде чувствовалась неброская элегантность, гармонирующая со скромностью светлых деревянных домов, окруженных кустами сирени и нежной голубизной небес.

Это был прекрасный воскресный день в Ньюхэвенике – земле весны.

По дороге Анжелику встречали робкие улыбки и кивки жителей Брансуик-Фолз. Видя, что она направляется к церкви, они шли за ней, довольные тем, что нынче утром она будет их гостьей.

Кантор присоединился к матери.

– Думаю, сейчас не время заговаривать об уходе, – заметила она. – Это было бы неудобно. Однако корабль твоего отца будет ждать нас в устье Кеннебека сегодня вечером, самое позднее завтра…

– Может быть, после проповеди мы все-таки сможем попрощаться? Сегодня скотина пасется на лугу, и за ней присматривает всего один пастух. Телята могут сосать молоко своих матерей, сколько хотят, и дойки не будет, поскольку все должны отдыхать. Я только что видел Мопертюи, он вел наших лошадей к реке. Он сказал, что пустит их пастись, посторожит их вместе с сыном, а к полудню приведет обратно. Тогда мы и тронемся в путь, даже если придется заночевать в лесу.

На вершине холма перед церковью находился помост, на котором стояло что-то, напоминающее подставку с тремя отверстиями, большим в центре и поменьше – по бокам.

– Большое – для головы, – объяснил Кантор, – а два других – для рук.

Это был позорный столб, у которого выставляли провинившихся. Рядом с варварским приспособлением на специальной дощечке писались имена осужденных и мотивы приговора.

Пенитенциарное оснащение маленькой пуританской колонии дополнялось столбом для порки.

К счастью, сегодня утром помост пустовал.

Но в своей проповеди преподобный Пэтридж дал понять, что, возможно, ситуация изменится, и к тому же скоро.

Сидя между неподвижных, как восковые фигуры, прихожан, Анжелика узнала, что замеченная ею сегодня элегантность объясняется не законным желанием почтить день Господа, а ветром безумия, который вдруг увлек за собой непокорную паству преподобного пастора. Ураганным ветром иноземного происхождения… И не надо далеко искать, откуда он дует, ибо он порожден полувосточной религией, вековая порочность и извращенность которой под водительством ее владык, служащих дьяволу, чуть было не довели человеческий род до погибели. Затем последовало перечисление исторических имен, в котором имена папы Климента и папы Александра упоминались в тесной связке с именами Астарота, Асмодея и Велиала. Анжелика понимала английскую речь достаточно для того, чтобы разобрать, что мечущий громы и молнии пастор называет нынешнего папу то Антихристом, то Вельзевулом, и сочла, что он несколько сгущает краски.

Это напомнило ей детство и ссоры между ней и ее друзьями с одной стороны и детьми крестьян-гугенотов – с другой. Вспомнила она и фермы еретиков в Пуату, которые ей с осуждением показывали взрослые, фермы, стоящие отдельно от католических деревень, с установленными под кипарисами одинокими надгробными камнями. Но этим добрым людям, не имевшим чувства юмора и не ведавшим тонких нюансов такта, была присуща наивная и грубоватая честность.

Томас Пэтридж напомнил своей пастве, что состояние благодати является одним из самых нестойких и лишиться его очень легко.

Он осудил чересчур длинные волосы как у мужчин, так и у женщин. Их слишком долго расчесывать, а тут еще и нескромная завивка. Все это было достойным порицания идолопоклонством.

– Бертос! Бертос! – вдруг завопил он.

Можно было подумать, что преподобный призывает какого-то демона, но оказалось, что он зовет служку, дабы тот разбудил наглеца, который заснул, несмотря на его крики.

Бертос, карлик с остриженными в кружок волосами, вооруженный палочкой, снабженной раздвоенным концом и пером, подскочил и, подойдя к задремавшему мужчине, изо всех сил ударил его ею по голове. Перо же предназначалось для того, чтобы будить женщин – им Бертос проводил у них под носом, если чересчур затянувшаяся проповедь вызывала у них сонливость.

– Несчастные! Несчастные! – мрачно продолжал между тем преподобный. – Своим легкомыслием и неразумием вы напоминаете мне тех жителей города Лаиса, о которых говорится в Библии и которые не желали заботиться о своем спасении и защите, в то время как племя Даново, их враги, точили ножи, готовясь перерезать им глотки. Они смеялись и плясали, думая, что у них в целом свете нет врагов, ибо не хотели видеть того, что уже началось, и не принимали никаких мер предосторожности.

– Извините, но я протестую! – крикнул старый Бенджамен Уильямс и выпрямился. – Не говорите, что я не забочусь о безопасности моих людей! Я отправил письмо правительству Массачусетса, прося их прислать нам восемь-десять крепких расторопных мужчин, дабы они защищали нас во время жатвы…

– Слишком поздно! – рявкнул пастор, взбешенный тем, что его перебили. – Когда душа не очищена от порока, все людские предосторожности тщетны. И я вам предвещаю: к жатве вас на этом свете уже не будет! Быть может, завтра, да что я говорю, уже сегодня вечером многие из вас умрут! Лес вокруг полон индейцев, готовых вас зарезать! Я их вижу, я слышу, как они точат свои ножи для снятия скальпов. Да, я вижу их руки, обагренные кровью, твоей… и твоей! – завопил он, указывая пальцем на некоторых из прихожан. Те побледнели.

Собравшихся охватил ужас.

Сидящая рядом с Анжеликой хрупкая старая дама по имени Элизабет Пиджент, занимающаяся обучением здешних девочек, дрожала всем телом.

– Ибо красный цвет несет не радость, а беду, – мрачно вещал Томас Пэтридж, впившись глазами в Анжелику, – а вы, безумные, впустили его к себе! И уже скоро вы услышите глас Вседержителя, говорящий вам с небес: «Ты предпочел удовольствия этого мира радости созерцать мой лик. Так уходи от меня навсегда!» И вы навсегда будете ввергнуты во мрак преисподней, в бездну бездонную, без единого просвета… Навсегда, навсегда!.. НАВСЕГДА!

Всех пробрала дрожь. Люди нерешительно выходили на освещенную солнцем площадку перед церковью, и в сердцах их звучал неумолимый замогильный голос:

Forever!.. Forever!.. FOREVER!!![9]

Глава VI

– И чего они прицепились к этому красному платью? – проворчала Анжелика.

Безмятежность воскресной трапезы, сопровождаемой чтением отрывков из Библии, не смогла рассеять неприятного впечатления от проповеди пастора. После завтрака Анжелика провела некоторое время в огороде, где росли целебные травы, рассматривая выращиваемые там растения и растирая их между пальцев, чтобы распознать их по запаху. Нагретый воздух был полон гудения пчел. Ее охватило страстное желание увидеть Жоффрея. Мир вдруг показался ей пустым, а ее собственное пребывание в английской деревне – странным и невыносимым, словно во сне, когда начинаешь спрашивать себя, что ты здесь делаешь, и понимаешь, что тут происходит что-то подозрительное и необъяснимое.

– И о чем только думает Мопертюи? – крикнула она Кантору. – Посмотри, солнце уже клонится к западу, а он до сих пор не вернулся из леса и не привел лошадей!

– Я за ним схожу! – бросил Кантор и тут же легким шагом направился в другой конец деревни.

Она смотрела, как он направляется к обступающему все вокруг поясу зелени, и внезапно ей захотелось удержать его, крикнуть ему: «Нет, не ходи туда, Кантор! Кантор, сын мой, не ходи в лес!..»

Но он уже исчез за поворотом дороги, ведущей к овечьей ферме, последнему дому деревни, за которым начинались деревья.

Она вернулась в дом Бенджамена, поднялась по лестнице, быстро застегнула свою кожаную сумку, взяла свои пистолеты, накинула на плечи плащ, надела шляпу и снова спустилась на первый этаж. Служанки сидели у окон и ничего не делали, просто грезя или молясь. Анжелика, не желая прерывать их грезы, вышла на поросшую травой улицу деревни. Роз-Анн в своем красном платье побежала за ней.

– Ах, не уходить, сударыня, не уходить! – защебетала она на ломаном французском, догнав ее.

– Душечка, я должна уйти, – не замедляя шаг, бросила ей Анжелика. – Я и так мешкала слишком долго. Не знаю, как вы тут проводите воскресенья, но мне давно уже нужно было быть на побережье, где меня ждет корабль… Мы и так потеряли уже столько времени, что доберемся туда только к рассвету.

Полная трогательной симпатии и заботы, маленькая англичанка попыталась забрать у Анжелики ее сумку и понести ее сама.

Они вместе поднялись на холм, и перед ними открылись последние дома деревни, самые маленькие и бедные, построенные из бревен и крытые соломой или корой, и, наконец, появилась большая ферма, где держали овец.

Но прежде чем подойти к ней, они должны были миновать амбар, где хранили маис и где французы провели ночь. Наверное, сейчас там переживает свои страхи французский солдат Адемар. За амбаром виднелся коттедж школьной учительницы мисс Пиджент, окруженный множеством буйно разросшихся цветов. За коттеджем на отшибе стояла овцеводческая ферма с фронтоном и флюгером, красивый крепкий дом, окруженный со всех сторон огороженными пастбищами. Дальше начиналась лощина, из которой они вышли вчера вечером, по ее склону тянулись вспаханные поля, затем шел лес – мир деревьев, журчащих ручьев и отвесных скал.

В саду мисс Пиджент над кустами с первыми штокрозами возвышалась величественная фигура миссис Уильямс, которая проворно обрывала с цветов увядшие лепестки. Внезапно она сделала повелительный жест, подзывая к себе Анжелику. Та поставила свою сумку на землю и подошла к ней, чтобы попрощаться.

– Посмотрите на эти штокрозы, – сказала миссис Уильямс. – Неужели они должны страдать из-за того, что сегодня Господень день? Наш преподобный сделал мне из-за этого нагоняй, но я заставила его замолчать. На сегодня с нас уже хватит.

И рукой в кожаной перчатке она указала на стоящий за ее спиной коттедж.

– Он сейчас там, ведет с бедняжкой Элизабет душеспасительную беседу о смерти.

И она снова взялась за свою работу. Ее глаза под тяжелыми веками быстро взглянули на Анжелику, а один уголок всегда угрюмо сжатых губ приподнялся в подобии улыбки.

– Пожалуй, не избежать мне позорного столба, – сказала она. – И на табличке напишут: «За чрезмерную любовь к штокрозам».

Анжелика улыбнулась в ответ, немного растерявшись. Со вчерашнего вечера, когда она впервые увидела эту строгую старую даму, та, похоже, только и делала, что забавлялась, то и дело показывая ей себя с самой неожиданной стороны. Вот и сейчас Анжелика не знала, что о ней и думать. Она никак не могла взять в толк, что означают эти слова миссис Уильямс: то ли та насмехается над ней, то ли шутит, то ли провоцирует, то ли все дело в том, что она сама неправильно понимает английские слова. У нее было мелькнула мысль, что почтенная пуританка, возможно, склонна к употреблению крепких напитков, джина или рома, и, быть может, именно поэтому на нее время от времени находит шутливый стих, но она тут же отвергла это предположение как нелепое и чудовищное. Нет, дело здесь было в другом. Опьянение если и было, то неосознанное и не от спиртного.

Стоя перед этой величественной старой дамой, возвышавшейся над ней на целую голову, твердой и суровой, как скала, но сейчас вдруг говорящей с нею независимо и беззаботно, Анжелика испытала странное чувство. Это было такое же ощущение нереальности происходящего, как то, которое посетило ее недавно, такое же сомнение в том, что она действительно находится здесь, ощущение, что окружающий пейзаж вдруг начинает плыть, а земля уходит из-под ног. Чувство, что пробуждение, хотя и близко, все никак не придет…

Но ничего не происходило. Природа словно замерла, и только воздух был полон запахов и гудения пчел.

Сара Уильямс вышла из зарослей штокроз и одним пальцем осторожно погладила их бело-розовые цветы.

– Теперь они довольны, – пробормотала она.

Она толкнула калитку и подошла к Анжелике, потом, сняв перчатку, сунула ее в сумку с садовыми инструментами, висящую у нее на поясе. Она не сводила глаз с иностранки, которая вчера привезла ей ее внучку.

– Вы встречались с королем Франции Людовиком Четырнадцатым? – спросила она. – Вы подходили к нему близко, говорили с ним? Да, говорили, это чувствуется сразу. На вас все еще лежит отблеск Солнца. Ах, вы француженки так грациозны!.. Давайте, пройдитесь, пройдитесь, – сказала она, взмахнув рукой, – пройдитесь немного передо мной…

Странная улыбка, поднимающая углы ее губ, стала заметнее, и Анжелике показалось, что она вот-вот рассмеется.

– Я становлюсь такой же, как дети. Мне тоже нравится все яркое, красивое, свежее…

Анжелика сделала несколько шагов, как и просила старая дама, потом повернула обратно. В ее зеленых глазах застыл вопрос, и сейчас у нее был вид удивленного ребенка. Сара Уильямс ее очаровала. Она стояла посреди дороги, которая служила также улицей и тропой и вела от леса до церкви на вершине холма, и оттого, что свет падал на нее сквозь зеленую листву высоких вязов, ее и без того восковые щеки казались еще бледнее. И все же высокая англичанка держалась так прямо, уперев одну руку в бок, и шея ее над маленьким гофрированным воротничком была так длинна и изящна, что ее осанке позавидовала бы любая королева. Под ее тонкой талией, сжатой тесным корсетом, юбка резко расширялась, ибо была надета на фижмы, то есть валик из черного бархата, носимый на бедрах. Такова была мода начала века, и Анжелика видела фижмы на своей матери и тетках. Но мантия черного платья старой дамы была короче, чем носили тогда, а подняв верхнюю и виднеющуюся из-под нее нижнюю юбку, фиолетовую, как баклажан, миссис Уильямс бестрепетно продемонстрировала, что обута она в сапоги для верховой езды, тоже черные, но изящные, в которых, наверное, было удобно ходить по мокрым от росы тропинкам и лугам.

«Как она, наверное, была когда-то красива!» – подумала Анжелика.

Возможно, когда-нибудь она сама будет похожа на эту царственную старую даму… Вот она в таких же сапогах быстро, но величаво шагает по своему поместью. Окружающие будут ее немного побаиваться, а она будет обходить свои владения, уверенная в себе, свободная, радуясь при виде цветов на лугу или ребенка, пытающегося делать свои первые шаги. Надо думать, она будет не такой чопорной и не такой суровой. Но разве миссис Уильямс так уж сурова?.. Англичанка прошла вперед, проникающий сквозь листву подлеска изумрудный свет озарил ее крупные увядшие и все же гармоничные черты, и на лице ее отразилось такое удовольствие, что Анжелика подумала, что не забудет его никогда. Но тут пуританка вдруг остановилась, и выражение ее лица резко изменилось.

– Разве вы не чувствуете запаха дикарей? – спросила она, нахмурив свои все еще темные брови, и лицо ее снова сделалось строгим и неприступным. Она сказала: «The red man»[10].

На ее лице мелькнули отвращение и страх.

– Правда не чувствуете?

– Нет, – ответила Анжелика.

И невольно вздрогнула. А между тем воздух еще никогда не казался ей таким душистым, как на этой возвышенности, где аромат жимолости смешивался с ароматами цветущих садов, сирени и меда.

– А я часто чую этот запах, даже слишком часто, – сказала Сара Уильямс и покачала головой, словно в чем-то себя упрекая. – Пожалуй, я чувствую его всегда. Он беспокоит меня всю жизнь, следует за мной неотступно. Хотя нам с Беном давно уже не выпадало случая открыть огонь, чтобы защитить наше жилище от этих краснокожих змей. Но когда я была ребенком… и позже, когда мы жили в той хижине неподалеку от Уэльса…

Она замолчала и снова покачала головой, словно желая отогнать воспоминания о страхе и битвах, столь похожие друг на друга.

– Там было море… В крайнем случае можно было скрыться на островах. А здесь моря нет.

Они сделали еще несколько шагов.

– Правда здесь очень красиво? – сказала она, и голос ее утратил прежнюю категоричность.

Маленькая Роз-Анн, стоя на коленях в траве, собирала малиновые цветы водосбора.

– Ньюхэвеник, – прошептала старая дама.

– Земля весны, – подхватила Анжелика.

– Стало быть, вы тоже знаете? – спросила англичанка, устремляя на нее вмиг зажегшийся взгляд.

Глядя из-под тяжелых век, ее черные глаза вновь впились в Анжелику, эту иностранку, француженку, пытаясь прочесть ее мысли, что-то разгадать, найти объяснение, ответ.

– Стало быть, вы тоже любите Америку? – спросила она. – Но вы еще так молоды…

– Я вовсе не так уж молода, – запротестовала Анжелика. – Да будет вам известно, что моему старшему сыну уже семнадцать лет и что…

Смех Сары Уильямс прервал ее. Анжелика впервые слышала, как она смеется. Смех старой дамы, тонкий, непосредственный, как у маленькой девочки, обнажил ее крупные здоровые зубы.

– О да, вы молоды, – повторила она. – Да вы, моя дорогая, еще и не жили!..

– Неужели?

Анжелика почти разозлилась. Те двадцать пять лет, на которые миссис Уильямс была старше, наверное, давали ей право на покровительственный тон, но Анжелика полагала, что жила достаточно долго и ее судьба была достаточно интересной, чтобы она могла претендовать на знание жизни.

– Вы еще очень молоды! – безапелляционным тоном произнесла старая дама. – Ваша жизнь только начинается!

– В самом деле?

– У вас очаровательный акцент, когда вы говорите «в самом деле». Вы, француженки, такие счастливые! Вы как пламя, начинающее искриться и уверенно разгорающееся в темном мире, который вас не страшит!.. Вы только сейчас начинаете жить, разве вы этого не чувствуете? Когда женщина еще очень молода, на ней лежит тяжкий груз, ибо ей надо строить свою жизнь, надо зарекомендовать себя… Это очень тяжело! И она должна нести этот груз одна. Когда детство закончено, кто более одинок, чем молодая женщина?.. Но в сорок, пятьдесят лет можно начинать жить! Ты уже зарекомендовала себя, и больше никто не будет об этом говорить. И ты становишься свободной, как ребенок, и обретаешь себя… Мне кажется, я никогда не чувствовала такого удовлетворения, как в тот день, когда я поняла, что молодость прошла, наконец прошла. – Она вздохнула. – На душе у меня стало легко, сердце сделалось мягче и восприимчивее, и мои глаза увидели мир. Даже Бог показался мне дружелюбным. Я по-прежнему была одинока, но к этому я уже привыкла. Я купила у бродячего торговца два кружевных чепца, самых красивых, и ни гнев пастора, ни осуждение Бена не заставили меня отказаться от них. С тех пор я их и ношу.

Она снова рассмеялась, на этот раз лукаво, и, как ребенка, погладила Анжелику по щеке. И та забыла, что ей надо уходить! Казалось, солнце остановилось и, словно распустившийся цветок, все еще ярко-желтый, покоится над горизонтом на ложе из маленьких пушистых белых облаков.

Анжелика слушала миссис Уильямс.

Та взяла ее под руку, и они медленно пошли назад в деревню. Большинство домов было еще наполовину скрыто за поворотом тропы и склоном, к тому же их заволакивала полупрозрачная дымка, поднимающаяся над бегущим под домами ручьем.

– Вы любите этот край, сударыня, не так ли? – снова заговорила миссис Уильямс. – Это значит, что вы хорошего рода. Ведь он так красив. Мне так и не удалось узнать его так хорошо, как я бы хотела. Что до вас, то вы узнаете его лучше меня. Когда я была молода, я ненавидела жалкую опасную жизнь, которую мы вели на берегах залива. Я хотела поехать в Лондон, о котором нам рассказывали моряки и наши отцы. Я уехала оттуда, когда мне было шесть лет, но я до сих пор помню его теснящие друг друга колокольни и узкие, как лощины, улочки, полные скрипящих карет. Когда я была молодой девушкой, я мечтала убежать туда, вернуться в Старый Свет, и единственное, что меня удержало, был страх перед вечными муками в преисподней. Нет, – сказала она, словно отвечая на реплику Анжелики, – нет, в молодости я не была красивой. Это теперь я красива, ибо я себя реализовала. Но в молодости я была тощей, слишком длинной, вялой, бледной, словом, настоящей дурнушкой. Я всегда буду благодарна Бену за то, что он согласился жениться на мне в обмен на кусок земли и одномачтовый рыбацкий шлюп, которые он хотел получить у моего отца. Так его собственные земли с небольшой бухтой возросли в цене благодаря тому, что соседствовали с нашими. Это стало для него хорошей сделкой. Он должен был жениться на мне, и он не пошел на попятный.

Она подмигнула Анжелике:

– И думаю, он об этом не пожалел.

Она тихо рассмеялась.

– В то время я была неспособна возбудить интерес даже в тех пиратах, которые высаживались на берег рядом с нашей деревней, чтобы обменять свой ром и награбленные в Карибском море ткани на наши свежие съестные припасы. Это были авантюристы, нередко дворяне, часто французы. Я до сих пор помню их загорелые разбойничьи рожи, их экстравагантные наряды, выглядящие донельзя странно рядом с нашим темным платьем и белыми воротниками. Им бы никогда не пришло в голову причинить нам вред, ведь мы были бедны, как Иов. Напротив, им было приятно видеть белых людей на том диком берегу, и они с удовольствием уплетали выращенные нами овощи и фрукты. Они, безбожники и бесстыдники, и мы, со своей чрезмерной набожностью, ощущали себя представителями одной расы, заброшенными на край света… Теперь на побережье живет слишком много людей, а воды залива бороздят слишком много подозрительных кораблей. Поэтому мы и предпочитаем жить подальше, на землях пограничья… Наверное, я вас удивила, дитя мое, своими рассказами и признаниями… Но вы должны помнить, что ваш Бог не так грозен, как наш. Старея, мы, женщины, либо сходим с ума, либо становимся злобными ведьмами, либо просто начинаем все делать по-своему. И тогда все улаживается и ничто более не имеет значения!..

И она вызывающе тряхнула головой в кружевном чепце, на ее лице отразились одобрение и спокойствие.

Вчера вечером она была так чопорна, так неприступна и холодна, сегодня же в ней было столько чуткости и даже смирения!

Анжелике опять пришло в голову, что почтенная пуританка, быть может, питает тайную слабость к спиртному и украдкой попивает из хорошо припрятанной бутылки сливянку или джин.

Но она тут же отвергла это предположение, ибо ее тронули неожиданные признания старой дамы, сделанные словно в полусне.

Позднее она заново переживет эту трогательную сцену и поймет ее тайный смысл…

Жизнь, вдруг приостановившая свой неумолимый ход, но все же идущая своим чередом, побуждала эту женщину, чей последний час был уже близок, к жестам импульсивным, почти безрассудным, которые, в сущности, были движениями ее души, проявлениями пылкости ее сердца, которое всегда оставалось горячим и нежным под панцирем суровой веры.

Старая Сара Уильямс повернулась к Анжелике и, обхватив ее лицо своими изящными белыми руками, приблизила его к себе и взглянула с материнской нежностью.

– Да будет земля Америки благосклонна к вам, моя девочка, – тихо и торжественно сказала она, – и я прошу вас… прошу вас, спасите ее от погибели!

Ее руки опустились, и она посмотрела на них, словно потрясенная собственным жестом и словами.

Затем она вдруг напряглась, и ее лицо вновь стало холодным, как мрамор, а горящий взгляд черных глаз устремился к расстилающемуся над лощиной небесному простору, перламутровому, словно внутренность ракушки.

– Что происходит? – прошептала она.

Она прислушалась, затем снова зашагала в сторону Брансуик-Фолз.

Они молча сделали насколько шагов, затем миссис Уильямс опять остановилась и с такой силой сжала запястье Анжелики, что та вздрогнула.

– Послушайте! – сказала англичанка изменившимся голосом, ясным, четким, ледяным.

В вечернем воздухе, все нарастая, слышался неясный гул.

Невнятный гул, похожий на шум ветра или моря, и на его фоне – далекий слабый крик:

– Абенаки! Абенаки!

Увлекая за собой Анжелику, Сара Уильямс быстро дошла до поворота тропы.

Они увидели деревню; спокойная и пустынная, она, казалось, спала.

Но гул, состоящий из тысяч воплей, все нарастал, а на его фоне слышались отчаянные крики жителей Брансуик-Фолз, мечущихся среди домов, как испуганные крысы.

– Абенаки!.. Абенаки!..

Анжелика взглянула в сторону луга, и ее глазам открылось ужасное зрелище. То, чего она боялась, что предчувствовала и во что не хотела верить, произошло! Волна полуголых индейцев, размахивающих томагавками и большими ножами, катилась из леса на луг. Словно обитатели потревоженного муравейника, они в несколько секунд сплошь покрыли луг и поля, разливаясь темно-красным потоком и испуская свой боевой клич:

– Ю-у-у! Ю-у-у!

Поток спустился к ручью, пересек его, поднялся по другому берегу, докатился до домов.

Какая-то женщина в синем платье, шатаясь, как пьяная, бросилась бежать вверх по склону им навстречу. Лицо у нее было белое, на нем зиял темный провал рта, раскрывшегося в безумном крике:

– Абенаки!

Что-то невидимое ударило ее в спину, и она, икнув, упала лицом в землю.

– Бенджамен! – закричала Сара Уильямс. – Бенджамен!.. Он же один в доме.

– Стойте!

Анжелика попыталась удержать старую даму, но ту было не остановить. Она бросилась прямо к своему жилищу, где ее старого супруга, дремлющего над своей Библией, могли застать врасплох дикари.

Анжелика увидела, как футах в пятидесяти от нее из зарослей выбежал индеец, в несколько прыжков догнал Сару Уильямс и ударом томагавка сразил ее. Нагнувшись, он схватил ее за волосы и одним движением снял с нее скальп.

Анжелика бросилась назад.

– Беги! – крикнула она Роз-Анн, показывая в сторону овцеводческой фермы. – Беги туда! Быстрее!

Сама она бросилась бежать со всех ног. Пробегая мимо сада мисс Пиджент, она остановилась, чтобы подобрать свою сумку, которую оставила там. Распахнув калитку, она ворвалась в маленький домик, где преподобный Пэтридж и старая дева продолжали беседовать о смерти.

– Дикари!.. Они идут сюда!..

Она так задыхалась от бега, что не могла вспомнить английское слово.

– Дикари! – повторила она по-французски. – Абенаки… Идут сюда… Давайте спрячемся у овцеводов…

Она уже сообразила, что прочное здание фермы, по-видимому укрепленное, может выдержать осаду индейцев.

Мешкать было нельзя. Опыт и привычка к постоянной опасности сделали свое дело. Анжелика увидела, как дородный Томас Пэтридж вскочил на ноги, подхватил маленькую мисс Пиджент на руки, точно куклу, пробежал через сад и без лишних слов кинулся к убежищу.

Анжелика хотела было последовать за ними, но передумала. Спрятавшись за дверью дома, она зарядила оба свои пистолета и, зажав один из них в руке, вышла опять.

К счастью, вокруг никого не было. Женщина, которая упала, взобравшись на холм перед поворотом дороги, лежала неподвижно. Из спины у нее торчала стрела.

Эта часть деревни, скрытая от других жилищ холмом и поворотом дороги, еще не привлекла внимания индейцев, за исключением того, который оскальпировал миссис Уильямс и убежал.

Доносящийся снизу шум был ужасным. Но здесь еще царила тишина тягостного лихорадочного ожидания. Птицы умолкли.

Анжелика бегом добралась до амбара, где хранился маис.

Адемар спал.

– Вставай! Дикари! Беги! Беги к овцеводам! И не забудь свой мушкет!..

Охваченный ужасом, солдат пустился бежать. Анжелика схватила мушкет Мопертюи и его пороховницы, висевшие на крючке.

Двигаясь с лихорадочной быстротой, она зарядила мушкет, ободрав при этом пальцы. И тут позади нее что-то грохнуло. Она обернулась и увидела абенака, который пробрался в амбар через крышу и скатывался с горы маиса. Она схватила мушкет за ствол и прикладом ударила дикаря в висок. Он упал. Она выбежала из амбара.

Тенистая улица была пустынна. Анжелика бросилась бежать по ней. Ее кто-то преследовал. Она посмотрела через плечо и увидела индейца, то ли того, которого она оглушила, то ли другого. Занеся топор для удара, он большими шагами догонял ее.

Босой, он бежал по траве совершенно беззвучно. Анжелика не могла остановиться и прицелиться. Единственным спасением был быстрый бег, и ей казалось, что ее ноги почти не касаются земли.

Наконец она влетела во двор овцеводческой фермы и укрылась за повозкой. Брошенный индейцем топор со звоном вонзился в дерево. Затаив дыхание, она прицелилась и выстрелила в дикаря в упор. Схватившись обеими руками за черную от пороха грудь, он рухнул наземь.

Еще несколько шагов, и она подбежала к двери дома. Та открылась еще до того, как она успела постучать.

Затем ее затворили и тотчас закрепили парой крепких дубовых брусьев.

Глава VII

Кроме пастора, мисс Пиджент, французского солдата Адемара и маленькой Роз-Анн, здесь была также вся семья хозяина дома, Сэмюэла Коруэна, – жена и трое детей, а сверх того, двое его молодых работников, служанка, старик-сосед Джо Картер и чета Стоутон с грудным малышом, которые также зашли к Коруэнам по соседству в тот самый момент, когда на деревню напали дикари.

Никто не плакал и не стенал. Эти землепашцы поневоле становились воинами. Женщины уже схватили банники из черного меха и чистили стволы мушкетов, снятых с крюков над очагом.

Сэмюэл Коруэн просунул ствол своего оружия в одну из амбразур, которых в доме было полно, как и во всех новоанглийских домах и особенно в тех, что были построены во времена первых поселенцев. Через другое отверстие можно было наблюдать за тем, что делается снаружи.

Так они и увидели, как француженка, графиня де Пейрак, убила гнавшегося за ней индейца.

Они взглянули на нее, и взгляды их были мрачны, но они были ей рады, потому что она принесла еще оружие. Она была такой же, как они, умелой, проворной. Пастор снял свой сюртук, бросил его на скамью и, хищно оскалившись, готовил пороховые заряды. Он ждал, когда для него приготовят мушкет. Анжелика отдала ему мушкет Мопертюи, а сама забрала оружие у Адемара, дрожащего как осиновый лист.

Кто-то из детей заплакал, но чей-то голос велел ему замолчать.

Снаружи было тихо. Слышался только далекий шум, похожий на рокот моря и временами становящийся громче, – то были звуки резни.

Затем раздались глухие выстрелы, и Анжелика подумала о маленьких пушках на верхнем этаже укрепленной церкви. Стало быть, можно надеяться, что хотя бы часть жителей деревни сумела укрыться за ее стенами.

– Всевышний защитит рабов своих, – проворчал пастор, – ибо они Его воинство.

Кто-то из англичан махнул рукой, делая ему знак замолчать.

На дороге показалось несколько индейцев с факелами в руках. По-видимому, выбравшись из лощины, они бежали не останавливаясь.

Снова заплакал ребенок. У Анжелики возникла идея. Подойдя к одному из больших пустых котлов, по-видимому служивших для варки сыра, она велела Роз-Анн забраться туда вместе с тремя самыми маленькими детьми. Там они будут сидеть, как в гнезде. Только не надо вылезать.

Она наполовину закрыла котел крышкой. В этом укрытии дети будут меньше паниковать, и в пылу битвы никто из взрослых не собьет их с ног.

Позаботившись о малышах, она вернулась на свой наблюдательный пункт.

Индейцы остановились перед оградой, заметив труп одного из своих, лежащий поперек тропы.

Их было четверо, и они переговаривались, глядя на дом. В красном свете заката их размалеванные боевой раскраской лица были страшны, и Анжелика, стоя бок о бок с белыми мужчинами, жизнь которых тоже была под угрозой, почувствовала такой ужас перед краснокожими, что по спине у нее побежали мурашки.

Индейцы толкнули калитку и двинулись через двор, пригибаясь, похожие на хищных зверей, окутанные ужасом и тайной.

– Fire![11] – тихо скомандовал Коруэн.

Грянул залп.

Когда пороховой дым рассеялся, трое абенаков в агонии корчились на земле; четвертый убегал.

Затем началась атака. Дикари выкатывались из лощины, словно прилив, они нападали со всех сторон, их смуглых тел становилось все больше, и их крики смешивались с грохотом выстрелов.

Осажденные стреляли, передавая оружие женщинам, хватая перезаряженные мушкеты, пока женщины быстро прочищали горячие стволы. Их руки с лихорадочной быстротой сыпали в дула порох, щелчком опускали замки мушкетов, и эти щелчки перемежались с громом выстрелов и несущимся снаружи ревом. Дым щипал их пересохшие глотки, пот, струящийся по их лицам, имел горький привкус, когда они слизывали его с уголков полуоткрытых губ, из которых вырывалось хриплое дыхание.

Анжелика отбросила мушкет в сторону. Кончились пули! Она схватила с пояса свои пистолеты, зарядила их, насыпала в карманы пули более мелкого калибра, потом набила ими рот, чтобы быстрее перезаряжать, прикрепила к поясу рожок с порохом и коробку с запалами, чтобы не делать лишних движений при перезарядке.

С крыши донесся треск, и сверху в комнату соскочил индеец. Он приземлился рядом с пастором Пэтриджем, и тот немедля уложил его на месте ударом приклада. Но за первым дикарем последовал второй и томагавком ударил пастора по голове. Череп у преподобного был крепкий, и все же колени его подогнулись. Дикарь схватил его за волосы и ножом полоснул его по лбу, но тут же получил пулю в грудь из пистолета Анжелики.

Индейцы посыпались с крыши один за другим, и англичане отступили в угол между стеной и очагом. Анжелика перевернула массивный стол и загородила им угол, так что получилась оборонительная стена, за которой укрылись все. Откуда у нее взялись силы, чтобы это сделать? Позже она задаст себе этот вопрос. А сейчас в пылу битвы она ощущала в себе невероятную энергию, объяснявшуюся той яростью, которую она испытывала при мысли, что так глупо попалась в ловушку в этой деревне, где жили иностранцы и где она вполне может умереть.

Из-за своего укрепления крестьяне стреляли в двух направлениях: в глубину комнаты, куда индейцы прыгали с крыши, и в дверь, которая уже поддавалась под ударами топоров.

Это была настоящая бойня, и благодаря сосредоточенному огню победа чуть было не досталась белым, упрямым и обладающим огнестрельным оружием.

Но поселенцы уже тратили свои последние пули. Брошенный индейцем топор угодил Коруэну в плечо, и он с криком упал.

Извиваясь как змея, один из индейцев проскользнул между стеной и столом и, схватив кого-то из женщин за юбку, потянул ее к себе. Отчаянно сопротивляясь, она уронила пороховницу, которую держала в руке.

Возвышаясь над столешницей, старый Картер сокрушал всех вокруг себя ударами приклада. Когда он в очередной раз поднял мушкет, один из нападавших коварно вонзил ему в бок острый охотничий нож. Картер зашатался, потом согнулся вдвое, став похожим на набитую опилками куклу с болтающимися руками.

Вдруг, словно бродячий акробат, совершающий трюк, из глубины комнаты в воздух взвился один из индейцев и, расставив ноги, как танцор, пролетел над головами, приземлился с другой стороны стола среди англичан и даже позади их.

Это был сагамор Пиксарет, вождь патсуикетов и Великий Воин Акадии.

Анжелика услышала за спиной его смешок, и на ее затылок опустилась его сильная рука.

– Ты моя пленница, – послышался торжествующий голос патсуикета.

Анжелика выронила теперь уже бесполезные пистолеты и обеими руками вцепилась в его длинные косы с вплетенными в них лисьими лапками.

Поскольку она его знала, поскольку его похожее на морду ласки лицо было ей знакомо, страх покинул ее, и она даже перестала смотреть на него и на его шайку как на врагов. Это были абенаки, ей был знаком их язык, и она могла легко предугадать ход их мыслей, примитивный и вместе с тем изощренный. Она быстро отвернулась, чтобы выплюнуть две пули, оставшиеся у нее во рту.

– Стало быть, вы напали на деревню лишь для того, чтобы взять в плен меня? – крикнула она дикарю, продолжая держать его за волосы. – Это вам приказал Черный Человек?..

Ее глаза метали молнии, и индеец замер. Это была не первая встреча женщины с верховьев Кеннебека и сагамора Пиксарета.

Черный Человек указал ему на нее как на врага! Никогда ни одна женщина не осмеливалась так вот схватить его за косы, знак его достоинства, и смотреть на него так дерзко, хотя над нею витала смерть.

Когда-то она смотрела на него так же, когда встала между ним и ирокезом Уттаке. Ей был неведом страх.

– Ты моя пленница, – свирепо повторил он.

– Я охотно буду твоей пленницей, но ты не убьешь меня и не выдашь меня Черному Человеку, потому что я француженка и я отдала тебе свой плащ, чтобы ты завернул в него кости твоих предков.

Вокруг них продолжался бой, теперь врукопашную. Но очень скоро все было кончено, и крики ярости и ужаса мало-помалу смолкли, уступив место тишине, в которой слышались только тяжелое дыхание и стоны тех, кто был ранен.

С Картера сняли скальп, но остальные европейцы остались живы, потому что абенаков больше всего интересовал выкуп, который они за них получат. Преподобного Пэтриджа вытащили из-под горы трупов. Шатаясь, с залитым кровью лицом, он стоял между двух воинов.

Раздался отчаянный вопль:

– На помощь, сударыня, убивают!

Это был Адемар, которого извлекли из-под какой-то мебели.

– Не убивайте его! – закричала Анжелика. – Разве вы не видите, что это французский солдат?

Однако это было вовсе не очевидно.

Анжелика была вне себя, в голове ее крутилась только одна мысль: надо вырваться из этого осиного гнезда, из этой ловушки, в которую она так глупо попалась. Трагическая абсурдность ситуации вызвала у нее приступ гнева, от которого ее защитные рефлексы только обострились.

Ей пришла в голову новая мысль: она знает индейцев и благодаря этому сумеет выбраться из расставленной западни. Ибо это были хищники, а хищников можно укротить. В пустыне Магриба Колен Патюрель разговаривал со львами и сумел сделать их своими сообщниками…

Она отдавала себе отчет в том, что банда Пиксарета действовала обособленно и появилась с другой стороны. Так что сражение на овцеводческой ферме было никак не связано с основной битвой.

Пиксарет колебался. Слова Анжелики «Я француженка!» поставили его в тупик, потому что его учили сражаться с англичанами. К тому же он не мог забыть, что она подарила ему великолепный плащ, чтобы он завернул в него кости своих предков.

– Ты крещеная? – спросил он.

– Конечно! – раздраженно крикнула она.

И несколько раз перекрестилась, взывая к Деве Марии.

В проеме выломанной двери она увидела фигуру, которая показалась ей знакомой. Она бросилась вперед и, узнав канадского траппера, взволнованно крикнула:

– Господин Л’Обиньер!

Это был Трехпалый из Труа-Ривьер. Услышав ее крик, он повернулся и направился к ней. Воюя, он не пользовался оружием белых и сейчас в одной руке держал томагавк с отполированной рукояткой, а в другой – индейский топорик с красным от крови лезвием. На его потемневшем от порохового дыма и крови лице сверкали голубые глаза. Кровь пропитала также его замшевую одежду и тонкими алыми струйками стекала со скальпов, которые он торопливо засунул за свой яркий пестрый пояс.

Как найти общий язык с этим человеком, как его перехитрить?.. Ведь это неподкупный рыцарь, воин Господа, одержимый, как и Модрей, Ломени и Арребу, мыслью о мщении, рае и спасении души.

Однако он ее узнал.

– Эге! Да ведь это госпожа де Пейрак!.. Что вы делаете среди этих проклятых еретиков?.. Да, не повезло вам!

Он вошел в разгромленную комнату, где абенаки, собрав всех своих пленников в одном месте, занимались грабежом.

Анжелика схватила его за лацканы куртки.

– Черный Человек! – закричала она. – Я уверена, что видела на лугу Черного Человека и его штандарт… Это отец д’Оржеваль вел вас в бой, разве не так? Он знал, что найдет меня в этой деревне!..

Она не спрашивала, а утверждала. Трехпалый смотрел на нее, открыв рот; он был немного ошарашен. Он попытался найти ответ, оправдание.

– Вы убили Пон-Бриана, – сказал он. – И вы с мужем, заключив союз с ирокезами, перевернули вверх дном всю Акадию. Вас необходимо остановить…

Так вот в чем разгадка!

Жоффрей! Жоффрей!

Они собирались захватить в плен жену опасного дворянина из Вапассу, влияние которого уже распространилось на всю Акадию.

Ее доставят в Квебек и таким образом вынудят Жоффрея отступить. Она никогда его больше не увидит.

– А что с Мопертюи? – спросила она, все еще тяжело дыша.

– Мы их задержали, его и его сына. Они канадцы из Новой Франции и в такой день, как нынче, должны быть со своими братьями.

– Они участвовали в нападении на нас?

– Нет! Их дело будет рассмотрено в Квебеке, ведь они служили врагам Новой Франции…

Как же привлечь его на свою сторону? Л’Обиньер был честен, непреклонен, легковерен, хитер, жаден и переменчив, он верил в святых, в чудеса, в дело Господа и короля Франции и в то, что главные в Новой Франции – это иезуиты. Он был воплощением архангела Михаила. Она его не интересовала. У него был приказ. И ему надо было искупить свои грехи в глазах всемогущих святых отцов.

– Неужели вы думаете, будто после этого мой муж, граф де Пейрак, будет помогать вам продавать в Новой Англии ваши бобровые шкуры? – сквозь зубы процедила она. – Не забывайте, что он ссудил вам тысячу ливров и пообещал ссудить вдвое больше, если получит с этих денег барыш…

– Тише! – Трехпалый побледнел и огляделся вокруг.

– Помогите мне выбраться отсюда, иначе в Квебеке я расскажу о вас все.

– Давайте не будем ссориться, – тихо сказал он. – Все еще можно уладить. Мы здесь на отшибе. Я вас не видел…

Он повернулся к Пиксарету.

– Отпусти ее, сагамор! Она не англичанка, и ее пленение принесет нам несчастье.

Пиксарет поднял смуглую руку, намазанную медвежьим жиром, и положил ее на плечо Анжелики.

– Она моя пленница, – безапелляционным тоном проговорил он.

– Пусть будет так, – возбужденно сказала Анжелика. – Я твоя пленница, не отрицаю. Ты можешь вести меня куда захочешь, я не буду противиться… Но ты не станешь вести меня в Квебек… На что я тебе там? Выкупа за меня ты все равно не получишь, ведь я крещеная. Отведи меня в Голдсборо, и мой муж заплатит тебе за меня хороший выкуп – такой, какой ты пожелаешь.

Это было как игра в карты, ужасная, леденящая кровь. Надо смутить хищников, уговорить их и укротить. Она хорошо их знала. На ум ей приходили самые нелепые аргументы, но именно такие и могли подействовать на них, скрытных и темных, только так она могла их уговорить. Не могло быть и речи о том, чтобы отрицать права, которые имел на нее Пиксарет. Для подтверждения их он мог даже убить ее ударом томагавка, но она знала: он свободен в своих решениях, своенравен и совершенно независим от своих союзников-канадцев. Поскольку она была крещеная, а стало быть, он не мог в ее лице спасти еще одну душу и привести ее в рай своих друзей-французов, он начал колебаться и сомневаться в том, что пленить ее так уж важно. Необходимо заставить его принять решение прежде, чем из-за поворота дороги появятся другие французы, знающие, что они хотят получить, захватив госпожу де Пейрак, и, быть может, даже сам этот ужасный иезуит. Хорошо, что Л’Обиньер на ее стороне.

С крыши стали падать горящие головешки: пока они беседовали, абенаки Пиксарета, ища, что бы еще украсть, лезли со своими факелами во все щели и в конце концов подожгли дом.

– Идемте! Идемте! – подгоняла Анжелика англичан, выталкивая их наружу после того, как помогла раненым и оглушенным встать.

– О боже мой, дети!

Она бросилась назад, подняла крышку котла, и оттуда выбрались онемевшие от страха малыши. Вид этого необычного тайника вызвал у индейцев взрыв смеха. Они хохотали до упаду, хлопали себя по ляжкам и показывали пальцами на детей.

Между тем в доме стало невыносимо жарко.

Одна из балок затрещала и обрушилась, подняв сноп искр.

Все, перешагивая трупы и обломки, ринулись вон и выбежали во двор.

При виде деревьев и тенистой лощины Анжелику охватило неодолимое желание бежать. Счет шел на секунды.

– Отведи меня к морю, сагамор, – обратилась она к Пиксарету, – иначе твои предки рассердятся на тебя за твое неуважение к той, которая отдала им свой плащ. Они знают, что недооценивать охраняющих меня духов-покровителей или оказывать им пренебрежение опасно. Ты совершишь большую ошибку, если отведешь меня в Квебек. И наоборот – ты не пожалеешь, если пойдешь со мной.

Лицо великого абенака сморщилось, свидетельствуя о том, что его душу раздирают противоречивые чувства, но Анжелика не дала ему времени на раздумья.

– Позаботьтесь о том, чтобы нас не преследовали. Подтвердите, что меня не было в деревне, – сказала она Трехпалому, тоже ошеломленному быстротой, с которой развивались события, и непререкаемым тоном Анжелики. – Мы с мужем сумеем вас отблагодарить. Кстати, вы знаете, где сейчас мой сын Кантор?

– Клянусь Святым причастием, мы его не видали.

– Тогда вперед! – сказала она. – Я ухожу. Come on! Come on![12]

– Эй, эй! – вскричал Пиксарет, видя, что она собирает вокруг себя выживших англичан. – Эти пленники принадлежат моим воинам…

– Хорошо! Пусть они идут с нами. Но только те, кто захватил этих людей в плен.

Вперед с гневными криками бросились трое высоченных, украшенных перьями детин, но резкий окрик Пиксарета охладил их пыл.

Тем временем Анжелика взяла на руки ребенка, подтащила к себе одну из женщин и подтолкнула огромного Томаса Пэтриджа, который шатался, ослепленный кровью, сочащейся из разреза на лбу.

– Адемар, иди сюда! Возьми этого мальчика за руку. И смотри не отпускай его. Смелее, мисс Пиджент!

Она спустилась по склону, оставив за спиной разрушенную, пылающую деревню, увлекая их за собой к свободе, как когда-то в Ла-Рошели, как в Пуату и даже раньше, в детстве, когда она бежала во главе стайки обездоленных, которых она вырвала из лап смерти.

В этот вечер, чувствуя, что в нее вселилась душа старой Сары Уильямс, она углубилась в лес, и в его сумрак за нею последовали уцелевшие англичане из Брансуик-Фолз.

За ними устремились Пиксарет и трое индейцев, которые считали англичан своей собственностью. Они следовали за ними быстро, но не пытаясь догнать и держась на некотором отдалении.

Это не было погоней.

Анжелика это знала и, по мере того как они удалялись от проклятой деревни, боялась индейцев все меньше, понимая, что их истерическая воинственность уже ослабевает.

Ее поведение было для англичан загадкой, они то и дело оборачивались и жаловались, что их преследуют дикари.

– Ничего не бойтесь, – отвечала им Анжелика. – Ведь сейчас их только четверо, а не сто. И с вами я. Они больше не причинят вам вреда. Я их знаю. Ничего не бойтесь. Просто идите! Идите вперед.

Ход мыслей Пиксарета был ей так ясен, словно она сформулировала их сама.

Он, как ребенок, любил все оригинальное, новое и необычное.

Он был суеверен, и мысль о духах-покровителях Анжелики одновременно забавляла и пугала его.

Заинтригованный, он шел за ней, сдерживая своих нетерпеливых воинов и желая поскорее узнать, что произойдет теперь и какова природа тех хитрых неукротимых легкокрылых духов, которые зелеными искрами плясали в глазах этой белой женщины.

Далеко внизу среди ветвей засверкала спокойная гладь реки Андроскоггин. Каноэ ожидали на берегу.

Они сели в них и поплыли по течению реки к морю.

Глава VIII

Ночь… У подножия водопада, в жаркой темноте, в которой вспыхивали и гасли светлячки, квакали лягушки и пахло пожарищем, европейцы пытались отдохнуть. Прижавшись друг к другу рядом с вытащенными на берег каноэ из коры, дрожа от холода, несмотря на теплую погоду, одни молились, другие тихо стонали.

Они ждали рассвета.

Среди тех, кого Анжелике удалось вывести из горящей фермы и избавить от участи пленников, были землепашец Стоутон, его жена и их грудной ребенок и все семейство Коруэн. Хвала Господу! Что может быть ужаснее, чем остаться в живых, зная, что те, кого ты любил, спастись не смогли?.. Двое слуг и служанка Коруэна последовали за ними.

Роз-Анн прижалась к Анжелике. Сидящий с другой стороны Адемар с удовольствием сделал бы то же самое; во всяком случае, он старался быть к ней как можно ближе и не отходил от нее ни на шаг.

– Они там, – прошептал он. – Как только я оказался в этом краю, полном дикарей, я понял, что в один прекрасный день с меня снимут скальп!

Хрупкая мисс Пиджент не получила ни одной царапины, и именно она вела преподобного Пэтриджа, который практически стал телом без головы, так как он не только был ослеплен своей собственной кровью, но, будучи почти без сознания, держался на ногах только в силу привычки и еще потому, что такие крупные мужчины падают на землю лишь тогда, когда они мертвы. Как только это стало возможно, добрая учительница вымыла ему лицо и обвязала вокруг его лба свою шаль. Только в каноэ Анжелика смогла открыть свою сумку, достать из нее пакетик с желтым порошком соли железа, который ей дал Жоффрей и который останавливал кровь, и унять кровотечение.

Нож индейца, пытавшегося снять скальп с преподобного, видимо, оставит на лбу пастора безобразный шрам, который, разумеется, сделает его лицо еще страшнее.

Он забылся тяжелым сном, и его затрудненное дыхание время от времени переходило в мучительный хрип. Из-под повязки было видно, что одна сторона его лица распухла и стала черно-фиолетовой. Хорошо, что было темно, поскольку он, и без того непривлекательный от природы, выглядел сейчас совсем жутко.

Рядом, стоя и вытянувшись как струнка, плакала девочка, и ее личико казалось в темноте светлым пятном.

– Надо спать, Мэри, попытайся заснуть, – ласково сказала Анжелика по-английски. – You must try to sleep…[13]

– Я не могу, – всхлипнула та. – Язычники смотрят на меня.

Они все сидели вверху над водопадом, четверо индейцев, четверо абенаков, в том числе великий Пиксарет, и смотрели вниз, в темноту, где копошились их несчастные пленники.

Они продолжали следовать за белыми, но не пытались на них напасть, они были безмятежно спокойны, переговаривались и курили. Что же будет дальше? Что еще придумают неведомые духи, обитающие в белой женщине из Вапассу? Что прикажут ей ее духи-покровители?.. Индейцы переглядывались, сидя над журчащим водопадом.

Анжелика попыталась успокоить своих подопечных.

– Они более не причинят нам зла. Надо довести их до моря, а там мой муж, граф де Пейрак, поговорит с ними, улестит их и преподнесет им богатые дары в обмен на нашу жизнь и свободу.

Они смотрели на нее, изумляясь; эти холодные фанатичные пуритане видели в ней существо другой породы, она их немного пугала и даже отталкивала. Эта белая женщина, чересчур красивая и говорящая с индейцами на их языке, казалось, была способна проникать в ужасные мысли этих темных язычников, чтобы укротить их и подчинить себе.

Англичане воспринимали ее как какое-то необычное существо, она внушала им страх и презрение, примерно так же, как старый Шепли, но вместе с тем они понимали, что обязаны ей жизнью и относительной свободой.

Именно ее неслыханной непринужденности в общении с этими дикарями, ее говорливости, ее бурным спорам с ними на их ненавистном языке, слова которого с легкостью слетали с ее красивых губ, они были обязаны изменением настроения индейцев, которые оставили им жизнь и позволили бежать в лес, подальше от места кровавой бойни.

Сознавая, что это чудо и что необходимо оставаться под ее крылом, успокаиваясь от одного уже звука ее голоса, англичане пытались оправдать странность ее поведения, говоря себе, что, в конце концов, она же француженка…

В середине ночи Анжелика поднялась к сидящим над водопадом дикарям, чтобы спросить, не найдется ли у них немного медвежьего или тюленьего жира, так как она хочет смазать ожоги девятилетнего Сэмми Коруэна, которому очень больно.

Засуетившись, индейцы вручили ей мочевой пузырь лося с драгоценным тюленьим жиром, дурно пахнущим, но весьма целебным.

– Эй, женщина, не забудь, что этот мальчик принадлежит мне, – сказал ей один из воинов. – Лечи его хорошо, потому что я заберу его с собой в свое племя.

– Этот мальчик принадлежит отцу и матери, – возразила Анжелика. – Его у тебя выкупят.

– Но я захватил его в бою… и хочу, чтобы белый ребенок жил в моем вигваме.

– Я не дам тебе его увести, – спокойно и непреклонно молвила Анжелика. И чтобы унять гнев дикаря, добавила: – Я дам тебе множество других вещей, так что ты получишь свою часть добычи сполна… Завтра мы все обсудим.

Если не считать этого инцидента, ночь прошла спокойно. Отголоски резни сюда не доносились. Убегая, они видели за поворотом реки далекое красное зарево. Приграничная деревня Брансуик-Фолз догорала.

И теперь они сидели, скорчившись, не думая ни о чем, прячась в темноте.

В серых предрассветных сумерках Анжелика увидела, как вниз по склону мчится какой-то зверь, раздвигая заросли и траву, и вот перед нею уже стояла Вольверина, росомаха Кантора. Она обнажила клыки в оскале, который на этот раз показался Анжелике чем-то вроде приветственной улыбки. Вслед за росомахой появился и Кантор, неся на руках спящего английского ребенка, маленького мальчика лет трех, который сосал свой пальчик.

– Я нашел его возле его оскальпированной матери, – объяснил он. – Она все повторяла: «Не бойся. Они ничего тебе не сделают, я обещаю». Когда она увидела, что я его подобрал, она наконец закрыла глаза и умерла.

– Это сын Ребекки Тернер, – сказала Джейн Стоутон. – Бедный малыш! Его отца убили в прошлом году.

Они замолчали, увидев, что приближаются индейцы. Они не выглядели агрессивными. Сейчас, когда они были далеко от своей орды, их сильно озадачивало поведение этих странных пленников, которые так и не дали им себя схватить, и их настроение стало более миролюбивым.

Тот, который предъявлял права на сына Коруэнов, подошел к Кантору и протянул руки к ребенку.

– Отдай его мне, – сказал он. – Отдай. Я так мечтал иметь белого ребенка в своем вигваме, а твоя мать не хочет отдавать мне того, которого я захватил в Ньюхэвенике. Отдай мне того, у которого больше нет ни отца, ни матери, ни семьи, ни деревни. На что он тебе? Я заберу его с собой, сделаю из него охотника и воина, и он будет счастливым. Дети, живущие в наших вигвамах, счастливы.

Вид у него был умоляющий, почти жалобный.

Должно быть, ночью Пиксарет, прибегнув к хитрости, убедил его, что Анжелика никогда не позволит ему увести маленького Сэмми и что, если он будет упорствовать, она превратит его в лося и он останется лосем до конца своих дней.

Раздираемый между страхом перед столь печальной участью и желанием осуществить свое законное право, он счел, что можно прийти к взаимовыгодному решению, если он возьмет маленького сироту, которого спас Кантор.

Анжелика вопросительно взглянула на сына:

– А что думаешь ты, Кантор?

Она не знала, как быть. Мысль о том, что этого английского ребенка, белого малыша уведут в лесную глушь, разрывала ей сердце. Но с другой стороны, чувство справедливости и голос благоразумия говорили ей, что надо удовлетворить просьбу абенакского воина, тем более что он высказал ее так смиренно. Вчера вечером она уже довольно поводила индейцев за нос, и, если она будет слишком упорствовать, споря с ними из-за их законной добычи, их терпение может лопнуть.

Ее терзали сомнения.

– Я все-таки не могу с этим согласиться… А что думаешь ты, Кантор?

Тот покачал головой:

– Известно, что белые дети вовсе не чувствуют себя несчастными, живя у индейцев. Лучше отдать им этого, у которого больше нет семьи, чем рисковать, что они всем нам раскроят черепа.

Его устами говорил голос благоразумия.

Анжелика вспомнила, как отчаянно кричал маленький канадец, племянник Л’Обиньера, когда при обмене его забирали у его воспитателей-ирокезов[14]. И правда, белые дети вовсе не чувствуют себя несчастными, живя у индейцев.

Она вопросительно посмотрела на англичан. Миссис Коруэн крепко прижимала к себе своего сына, понимая, что на карту поставлена его судьба, остальные всем своим видом показывали, что при сложившихся обстоятельствах участь маленького Тернера им, в общем-то, безразлична. Если бы преподобный Пэтридж был в сознании, он бы, вероятно, запротестовал, говоря, что речь идет о спасении души малыша, но он по-прежнему находился в прострации.

Лучше отдать индейцу сироту, чем отнимать сына у семьи Коруэн, которые, к счастью, уцелели все.

– Отдай ему ребенка, – шепнула Анжелика сыну.

Поняв, что ему удалось одержать верх, индеец несколько раз подпрыгнул, всем своим видом выражая глубокую признательность.

Затем протянул свои огромные ручищи и осторожно взял ребенка у Кантора. Малыш без страха смотрел в склоненное над ним размалеванное лицо.

Очень довольный тем, что получил то, чего хотел больше всего на свете, и в его вигваме теперь будет белый ребенок, воин отошел.

Обменявшись несколькими словами со своими товарищами, он удалился, любовно прижимая к груди с красующимися на ней ожерельями из медвежьих зубов и золотым крестиком ребенка еретиков, которого он вырвал из рук этих варваров и которому покажет, как живут настоящие мужчины.

Кантор рассказал, что, отправившись в лес в поисках лошадей и Мопертюи, он заметил среди деревьев крадущиеся фигуры.

Преследуемый индейскими воинами, он вынужден был увести их очень далеко, до самого плато. Только там ему удалось от них скрыться. Вернувшись кружным путем, он успел услышать отголоски битвы и приблизился к деревне очень осторожно, так как ему совсем не хотелось стать заложником, попав в руки канадцев.

Так он и увидел, как пленных англичан повели на север и, не заметив среди них своей матери, заключил, что она спаслась.

– А ты не думал, что меня, быть может, зарезали или сняли с меня скальп?

– Нет, – сказал Кантор, словно это разумелось само собой.

Он вошел в горящий Брансуик-Фолз, встретил там Трехпалого из Труа-Ривьер, и тот сказал ему, что госпожа де Пейрак, целая и невредимая, направляется сейчас к бухте Сабадахок с горсткой уцелевших англичан.

Инцидент с ребенком продемонстрировал, что вплоть до нового приказа индейцы предоставили Анжелике известную свободу, когда речь шла о принятии решений, касающихся их всех. Каким бы странным ни казалось подобное положение вещей всего через несколько часов после того, как они напали на английскую деревню, оно вполне соответствовало переменчивому мышлению дикарей.

Сила характера Анжелики заставила их пойти туда, куда они идти не собирались, и они почти забыли, зачем сражались вчера вечером и что они тут делают с ней и горсткой глупых англичан. Теперь их интересовало только одно: какие плоды будет иметь приключение, в которое она их вовлекла.

Однако Пиксарет все-таки счел нужным напомнить ей о главном.

– Не забывай, что ты моя пленница, – повторил он, тыча указательным пальцем в грудь Анжелики.

– Да знаю я, знаю, я же тебе уже говорила, что охотно это признаю. Разве я как-то мешаю тебе быть рядом? Спроси у своих товарищей, похожа ли я на пленницу, которая хочет убежать?..

Озадаченный изощренностью ее рассуждений, в которых он увидел некую двусмысленность и вместе с тем комизм, Пиксарет склонил голову набок, чтобы поразмыслить, и его глаза заблестели от удовольствия, в то время как двое его товарищей громко советовали ему, как быть.

– В Голдсборо ты сможешь продать меня моему мужу, – объясняла Анжелика. – Он очень богат, и я уверена, что он будет с вами щедр. Во всяком случае, я на это надеюсь, – добавила она, напустив на себя мрачный вид, к вящему веселью индейцев.

При мысли о том, что супругу белой женщины придется выкупать свою жену, они знатно посмеялись.

Положительно, можно было изрядно поразвлечься, следуя за белой женщиной с верховьев Кеннебека и англичанами, которых она тащила за собой.

Всем известно, что йенгли – самые неуклюжие животные на земле, а эти йенгли, ставшие еще более неловкими из-за страха и ран, ступали особенно тяжело, спотыкаясь и падая на каждом шагу, и переворачивали каноэ, если те попадали хоть в малейший водоворот.

«Ох уж эти йенгли!.. Глядя на них, можно умереть со смеху», – повторяли индейцы, держась за животы. Затем, чтобы показать, что хозяева здесь они, командовали:

– Идите, идите! Прибавьте шагу, англичане! Вы убивали наших миссионеров, жгли наши хижины, глумились над нашей верой. Покуда вас не окрестят, вы для нас ничто, даже не существа с белой кожей, хотя ваши праотцы-язычники и были богами.

Так, слушая болтовню краснокожих, несчастные пленники добрались к вечеру до бухты Сабадахок, где сливались устья рек Кеннебек и Андроскоггин.

Горизонт застилала дымка, и к этому морскому туману примешивался запах пожарища.

Анжелика проворно взобралась на невысокий холм.

В серой дымке не белел ни единый парус.

Бухта был пуста. В море не курсировало ни одно судно, на котором высматривали бы появление людей на берегу, чтобы подойти и взять их на борт.

Нигде не было видно «Ларошельца», небольшой яхты, на борту которой ее бы встретил Ле Галь, а может быть, даже сам Жоффрей!

На месте встречи не было никого! Никого!..

Начал накрапывать мелкий дождик. Анжелика прислонилась к стволу сосны. Окружающая ее местность дышала смертью и запустением. Слева в небо черным грибом поднимался дым. Там находился Шипскот, английское поселение в устье Андроскоггина, о котором ей говорили и в котором она рассчитывала оставить спасшихся англичан перед тем, как взойти на борт «Ларошельца».

Очевидно, Шипскот догорал. Его больше не существовало.

Анжеликой овладела безграничная тоска, и она почувствовала, как ее покидают силы. Она оглянулась и увидела наблюдающего за нею Пиксарета. Нельзя показывать ему свой страх. Но она ничего не могла с собой поделать.

– Их здесь нет, – почти в отчаянии сказала она.

– А кого ты ждала?

Она объяснила, что ее муж, владетель Голдсборо и Вапассу, должен был прибыть сюда и здесь же должен был находиться корабль, который бы отвез их всех в Голдсборо, где он, Пиксарет, получил бы самый красивый в мире бисер и смог бы выпить самой лучшей водки…

Дикарь с огорченным видом качал головой и, похоже, искренне разделял ее разочарование и досаду. Он тревожно огляделся по сторонам.

Тем временем Кантор и англичане медленно поднимались на холм в сопровождении остальных индейцев.

Обессиленные, они уныло сели на землю под соснами, чтобы укрыться от дождя. Между тремя индейцами разгорелся спор.

– Они говорят, что индейцы племени шипскот – их злейшие враги, – объяснила англичанам Анжелика. – Сами они с севера, из племени вонолансетов…

Она не удивилась, так как знала, что различные племена индейцев вечно воюют между собой. Это означало, что, немного отойдя от дома, они могли оказаться на территории врагов, где их жизнь была под угрозой, если у них не было численного перевеса и они не были вооружены.

– It makes no difference[15], — уныло сказал Стоутон, – шипскоты они или вонолансеты, для нас все едино. Рано или поздно они все равно снимут с нас скальпы. И зачем было тащиться сюда?.. Наш час уже близок.

Тихий береговой пейзаж, казалось, таил в себе смертельную угрозу. Из-за каждой купы деревьев, из-за каждого мыса в любой момент могли появиться индейцы с поднятыми томагавками, так что у Пиксарета и его воинов было не меньше причин для беспокойства, чем у их пленников.

Анжелика сделала усилие, чтобы овладеть собой.

«Нет! Нет! На этот раз я не сдамся!» – сказала она себе, сжав кулаки, хотя сама не очень-то понимала, к кому обращен ее вызов.

Перво-наперво, решила она, нужно поскорее покинуть этот берег, где индейцы встали на тропу войны, и постараться любой ценой добраться до Голдсборо. Возможно, дальше на их пути будут еще деревни, и, быть может, они смогут попасть на корабль.

Голдсборо! Земля Жоффрея де Пейрака. Их владения. Их убежище. Но как же далеко отсюда до Голдсборо!

Ни одного паруса в дельте…

Совсем недавно, менее суток назад, старая Сара Уильямс обхватила лицо Анжелики ладонями и сказала: «Спасите землю Америки от погибели!»

Это были ее последние слова, быть может немного шальные, потому что ее смерть была уже рядом, она готова была обрушиться на нее, таясь в кустах.

Может быть, она чувствовала в тот момент такую же тоску, какую в этот безотрадный вечер испытывала Анжелика, вдыхая запах водорослей, соленого тумана и резни?

– Гляди! – вдруг сказал Пиксарет, положив руку на ее плечо.

Он указывал пальцем на две человеческие фигуры, поднимающиеся по идущей по склону тропе.

У нее было мелькнула надежда, но она тут же узнала старого знахаря Джона Шепли и его индейца.

Они все бросились к старику, чтобы узнать новости. Он сказал, что идет с берега моря и что индейцы-шипскоты все пожгли. Корабль? Видел ли он здесь корабль? Нет.

Спасшиеся жители, с которых не сняли скальпы и которых не увели в плен, сели в лодки и укрылись на островах.

В конце концов, видя отчаяние несчастных обитателей Брансуик-Фолз, а также потому, что Анжелика попросила у него совета, он, немного поколебавшись и скорчив несколько гримас, предложил отвести их в свою хижину, которая находилась в десяти милях отсюда на берегу залива Каско. Там они смогут отдохнуть и подлечиться… Но, несмотря на то что им совсем не улыбалось провести ночь под открытым небом в такой туман, большинство и в первую очередь Анжелика отказались покинуть место, куда мог прийти корабль. Возможно, корабль, посланный из Голдсборо, просто опаздывает. Кто знает, может быть, он появится через несколько часов или завтра на рассвете?

Вопрос был решен внезапным появлением из леса небольшого отряда индейцев-шипскотов.

Пиксарет и его воины тут же бросились прочь и мгновенно исчезли из виду.

К счастью, Шепли и его спутник были в хороших отношениях с вновь прибывшими. Старый Шепли, знахарь, ни в чем не уступавший их лучшим шаманам, пользовался большим уважением в округе, где он практиковал уже более тридцати лет. Его влияние на индейцев позволило ему взять под свою защиту и Анжелику, и ее спутников. Шипскоты были так любезны, что даже предложили понаблюдать за взморьем, где, возможно, появится корабль. Они внимательно выслушали описание примет «Ларошельца» и обещали, что если увидят его, то немедля пошлют кого-нибудь на косу Маквойт, где находилась хижина старого Шепли.

Глава IX

Жоффрей де Пейрак вздрогнул:

– Что? Что вы сказали?

Он только что узнал, что госпожа де Пейрак с сыном отправились в деревню Брансуик-Фолз, чтобы отвести туда маленькую англичанку Роз-Анн.

Об этом вскользь упомянул Жак Виньо, который встретил его на мысе Смол в окрестностях Попхэма, куда граф с бароном де Сен-Кастином приехал два дня назад.

Ящики с товаром для обмена, которые не были доставлены раньше, поскольку под рукой не оказалось ни одного корабля, наконец прибыли в сопровождении плотника и одного солдата.

– А когда госпожа графиня приняла это странное решение?

– Через несколько часов после вашего отъезда, господин граф, в тот же день…

– Разве ей не передали мою записку, в которой я сообщал ей, что меня, вероятно, не будет несколько дней, и просил подождать в фактории голландца?

Мужчины ничего об этом не знали. «Какое безрассудство! – подумал Пейрак. – Ведь ходят слухи, что скоро начнется война. Фактория голландца хорошо укреплена. Там ей ничего бы не угрожало. Но отправиться прочь от побережья, почти без охраны…»

– С кем они пошли?

– С обоими Мопертюи.

– Что это взбрело ей в голову? Да она с ума сошла! – в гневе воскликнул он.

Мысленно он обругал жену, чувствуя, что ничего не может поделать с охватившей его тревогой.

Какая все-таки глупость! Просто уму непостижимо! Эта женщина все время поступает, как ей заблагорассудится! Когда они встретятся, он как следует ее отругает, чтобы заставить ее понять, что, хотя их положение и прочно, эта местность, особенно к западу от Кеннебека, еще долго будет небезопасной.

Он подсчитал – три дня прошло с тех пор, как он сам уехал к побережью, а Анжелика примерно в то же время отправилась к приграничной английской деревне… Но где же она сейчас?

Шел дождь, над заливом висел туман, слышался шум прибоя, и быстрые приливные течения вихрились вокруг островов, наполовину скрытых под водой.

Из-за этих равноденственных приливов многие европейцы и индейцы, которые должны были прибыть сюда по морю, опаздывали.

Великий вождь тарратинов Матеконандо хотел, чтобы на его встрече с графом де Пейраком присутствовали все его люди. А пока велись предварительные переговоры. В воскресенье капеллан барона де Сен-Кастина, монах-францисканец с густой бородой и лицом, загорелым, как у пирата, отслужил мессу.

Во вторник утром все население того, что среди бесчисленных извилин побережья называлось Малым заливом Мэн, наконец собралось. Только что прибыли последние ящики с дарами, и церемония должна была начаться с минуты на минуту.

Тогда Пейрак и узнал о выходке Анжелики.

Где же она может быть? Что, если она вернулась в Хоуснок? Или, следуя плану, который они обсудили заранее, по реке Андроскоггин добралась до находящейся в дельте Кеннебека бухты Мерримитинг, где Корентен Ле Галь должен ждать их на маленькой яхте «Ларошелец»?

Все было очень неопределенно. И граф решил послать за своим оруженосцем, бретонцем Жаном Ле Куеннеком.

Он приказал ему прежде всего хорошо подкрепиться, затем проверить оружие и обувь и как можно скорее собраться в дорогу.

Затем он сел в сторонке и написал несколько слов, в то время как один из его испанских солдат почтительно держал рожок с чернилами.

Когда бретонец вернулся, уже готовый пуститься в путь, граф вручил ему послание и добавил особые указания на словах.

Если Жан найдет госпожу де Пейрак в фактории голландца, они должны собрать ее багаж и ехать сюда. Если же она еще не возвратилась из Брансуик-Фолз, Жан должен будет отправиться туда и сделать все, чтобы любой ценой отыскать ее, где бы она ни находилась… а затем вернуться с нею в Голдсборо… причем самым коротким путем.

Снабженный этими строгими инструкциями, бретонец удалился. Пейраку пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы выкинуть из головы тревожные мысли об Анжелике и сосредоточить все внимание на предстоящей встрече.

По призыву барона де Сен-Кастина все эти люди пришли издалека, чтобы встретиться с ним, причем многим из них в пути грозила опасность.

К индейцам из наиболее крупных племен при этом добавились и некоторые из живущих там и сям немногочисленных белых, которые, позабыв о том, что они принадлежат к разным нациям, и не обращая внимания на разногласия своих королевств, решили собраться вокруг француза – владетеля Голдсборо и устроить совет.

Это были английские торговцы из Пемакуида, Кротона, с берегов Ойстер-ривер, то есть реки Устриц, из Уикассета, Томастона, Вулвича, Сент-Джорджа и Невагана – всего двадцать англичан, а также торговцы из небольших факторий, разбросанных по берегам фиордов бухты Масконгус, по берегам реки Дамарискотты или устью Кеннебека. Пришли также их соседи-враги, с которыми они, когда не убивали друг друга, торговали домашней утварью и молоком своих немногочисленных коров: французы из Акадии, поселенцы или рыбаки, некто Дюмареск и некто Галатен с Лебединого острова, где они выращивали овец и картофель. Французы жили бок о бок с англичанами, прямыми потомками Адама Уинтропа из Бостона, голландцами, присланными Кэмпденом, и даже со старым, убеленным сединами шотландцем Мак-Грегором с острова Монеган, с его гранитными утесами, самого изолированного острова в заливе. Мак-Грегор явился со своими тремя сыновьями, и их пестрые клетчатые пледы развевались на ветру на другой стороне мыса.

Правительство колонии Массачусетс недвусмысленно рекомендовало англичанам и голландцам обращаться к графу де Пейраку, если им будет нужна защита в их далеких поселениях на этой дикой земле, в Мэне, где полно французов и кровожадных индейцев и где селятся только те, кто немного сошел с ума.

Акадийцы во всем следовали указаниям барона де Сен-Кастина.

Шотландцы же поступали, как им заблагорассудится.

Словом, здесь собрались все.

Снова подумав об Анжелике, Пейрак проклял всех женщин, чьи капризы, иногда очаровательные, но чаще неуместные, расстраивают и осложняют дела мужчин.

Затем, взяв себя в руки, он появился перед гостями, окруженный охраной из своих испанцев в стальных кирасах и шлемах.

Рядом с ним шел барон де Сен-Кастин. Великий вождь Матеконандо вышел им навстречу, одетый в свое самое великолепное одеяние из замши, расшитое ракушками и иглами дикобраза. Его длинные, смазанные тюленьим жиром волосы были покрыты круглой плоской шляпой из черного атласа, с узкими полями и белым страусовым пером, которой было по меньшей мере сто лет.

Один из его предков получил ее от самого Веррацано. Этот флорентийский мореплаватель, состоявший на службе у французского короля Франциска I и проплывавший здесь на своем корабле водоизмещением в сто пятьдесят тонн, назвал этот край Аркадией из-за красоты деревьев. Это название, немного искаженное, закрепилось.

Лилейно-белый цвет пера на этой шляпе дворянина XVI века, лишь едва тронутый желтизной, свидетельствовал о бережности, с которой индейцы, такие грязные и неаккуратные, сохранили эту реликвию.

Самый великий из вождей носил ее на голове только в торжественных случаях.

Жоффрей де Пейрак подарил вождю тарратинов шпагу, инкрустированную золотом и серебром, несколько изукрашенных футляров с бритвами, ножницами и ножами, а также десять шестифутовых нитей голубого бисера.

В ответ индеец вручил ему несколько раковин с перламутром и пригоршню аметистов.

Это был жест, символизирующий дружбу.

– Ибо я знаю, что ты жаждешь не мехов, а нашего союза.

«Понимаете, – как-то сказал Пейраку Сен-Кастин, – я хочу избавить своих индейцев от войн, иначе через несколько десятилетий они исчезнут».

Великий вождь тарратинов дружески положил руку на плечо барона де Сен-Кастина и посмотрел на него с восхищением.

Среднего и даже небольшого роста, но невероятно сильный, а также проворный, находчивый и мягкосердечный, Сен-Кастин завоевал любовь всех прибрежных племен.

– Я сделаю его своим зятем, – несколько позже доверительно сообщил Матеконандо Пейраку, – и позже он займет мое место во главе эчеминов и микмаков.

Глава X

«Анжелика!.. Только бы с ней ничего не произошло! Мне следовало взять ее с собой… Сен-Кастин застал меня врасплох. Мне вообще не следовало с нею расставаться – ни на один день, ни на одну ночь, ни на одну секунду… Моя драгоценная, моя дорогая… Она слишком долго вела свободную жизнь. И теперь, если остается одна, снова чувствует себя независимой… Я должен заставить ее понять, какие опасности нас окружают. На этот раз я буду строг… А сейчас надо выбросить из головы это беспокойство. Надо собраться с мыслями… Нельзя разочаровывать этих людей, которые пришли, чтобы встретиться со мной. Я понимаю, чего от их имени у меня хочет попросить Сен-Кастин… Какой замечательный молодой человек!.. Он видит вещи такими, какие они есть… Но он понимает, что его собственные силы ограниченны… Чего он у меня просит?.. Осуществить неосуществимое… ступить на путь, на котором меня ждет множество западней…»

Граф де Пейрак размышлял, сидя на густой траве перед сооруженным для него шалашом из бересты.

После торжественной церемонии, пиршества и курения трубки мира он удалился к себе, сказав, что хочет побыть один. Он курил, глядя на оконечность высокого мыса, где время от времени неистовые удары волн о скалы вздымали белые султаны пены.

* * *

Океанский прибой с силой ударял о берег, окатывая пеной сосны, кедры, дубы и гигантские медные буки, и иногда, когда ветер менял направление, из подлеска доносилось благоухание гиацинтов и земляники.

Жоффрей де Пейрак знаком подозвал дона Хуана Альвареса, высокого идальго, возглавляющего его охрану, и попросил его найти барона де Сен-Кастина. Лучше побеседовать с восторженным гасконцем на интересующую его тему, чем оставаться одному, потому что мысль об Анжелике не дает ему покоя, и это не может кончиться ничем хорошим.

Барон де Сен-Кастин с готовностью присоединился к Пейраку, уселся рядом и, в соответствии с американским обычаем достав свою трубку, тоже закурил. Затем барон заговорил. Это был монолог, барон делился своими мечтами и планами и рассказывал о грозящих ему опасностях.

Дождь перестал, но в воздухе продолжал висеть туман, и светящие сквозь него огни лагерных костров походили на огромные распустившиеся красные орхидеи, тянущиеся по берегу вдаль. Их пламя казалось еще больше из-за окружавшего их ореола.

С наступлением сумерек рев моря сделался более тихим, смешиваясь с криками птиц, стаями вившихся над дельтой.

То были поморники с длинными коричневыми крыльями, похожими на крылья ласточек, и хищными клювами.

– В море сейчас буря, – сказал барон, следя за полетом птиц. – Эти маленькие разбойники ищут приюта на земле, только когда слишком большое волнение не позволяет им садиться на воду.

Почувствовав благоухание, идущее из леса, он глубоко вздохнул. Начиналось лето, а с ним в эти земли всегда приходили и неприятности, причем самого худшего толка.

– Пришла пора, когда к нашим берегам со всей Европы приплывают рыбаки, ловящие треску, – сказал он, – а вместе с ними и пираты из Санто-Доминго. Черт бы побрал этих грабителей! Нападая на несчастные корабли, которые доставляют припасы в наши поселения в Акадии, они рискуют куда меньше, чем атакуя испанские галеоны. А ведь, Бог свидетель, этих кораблей и без того немного! И их к тому же захватывают прямо у нас под носом. Какое же гнусное отродье эти пираты с Ямайки!

– Вы имеете в виду Золотую Бороду?

– Об этом пирате я еще ничего не знаю.

– Кажется, я слышал разговоры о нем, когда плавал по Карибскому морю, – молвил Пейрак и нахмурил брови, напрягая память. – Как раз во время моего последнего плавания в тех краях. Пираты говорили о нем как о хорошем моряке, умеющем повести за собой людей… Лучше бы он остался в Вест-Индии.

– Здесь ходят слухи, что он французский корсар, который недавно получил во Франции каперское свидетельство от какого-то богатого общества, основанного для борьбы с французскими гугенотами, где бы они ни находились. Это объясняет его нападение на ваших людей в Голдсборо. Вполне в духе нашей парижской администрации. Когда я был в Париже в последний раз, я понял, что продвижение по карьерной лестнице там все больше и больше зависит от религиозного рвения, что весьма затрудняет выполнение задач, которые стоят перед нами в Акадии…

– Вы хотите сказать, что надо помнить, что основателями французских колоний в Америке были гугеноты?

– И что ревностный католик Шамплейн был вначале лишь картографом Пьера де Гуаса, сеньора Монса, известного гугенота.

Они улыбнулись, довольные тем, что понимают друг друга с полуслова.

– Это было давно, – сказал Сен-Кастин.

– И это время уходит все дальше в прошлое… То, что вы сейчас сказали, барон, мне весьма интересно, и я начинаю понимать, почему этот пират был так решительно настроен напасть именно на Голдсборо, несмотря на то что это поселение отнюдь не находится на виду. Если речь идет о какой-то священной миссии, то как он мог узнать о его местонахождении?

– Новости распространяются быстро. Здесь на сто лье едва наберется три француза, но среди них непременно есть шпион короля… или иезуитов.

– Будьте осторожны, мой мальчик.

– Вы смеетесь? А мне не до смеха. Я с моими эчеминами и микмаками хотел бы жить в мире. Эти парижане и их корсары не должны здесь появляться, они не имеют никакого отношения к нашему заливу.

Я вовсе не против китобоев-басков или рыбаков из Сен-Мало, хотя из-за них наши берега смердят печенью трески, из которой они вытапливают жир. У них хотя бы есть право находиться в Акадии, поскольку они бороздят эти воды уже пятьсот лет… Но эта их водка и распутство с индианками!.. О-ля-ля, какое свинство!.. По правде говоря, мне еще больше по душе корабли из Бостона, которые в обмен на наши меха привозят нам скобяные изделия и ткани… Но кораблей здесь, пожалуй, слишком много.

Он сделал широкий взмах рукой, как бы объемля весь горизонт.

– Сотни… сотни английских судов, они повсюду, повсюду! Хорошо оснащенные, хорошо вооруженные. И на юге – Салем, где сосредоточены их сушильни, а еще оттуда в Европу везут смолу, деготь, скипидар, сыромятную кожу, китовый ус, китовый и тюлений жир. Они добывают от восьмидесяти до ста тысяч центнеров жира в год… Он воняет, но какой барыш… А мне предлагают держать в руках французскую Акадию, сохранять ее для короля, и это с четырьмя пушками, деревянным замком размерами двадцать футов на шестьдесят и тридцатью жителями, да еще конкурировать с англичанами в рыбной ловле, имея всего пятнадцать баркасов…

– Вы не так уж бедны, – сказал Пейрак. – Говорят, ваша торговля пушниной идет весьма успешно.

– О да, я уже богат, не отрицаю. Но это мои дела. И если я хочу быть богатым, то только ради моих индейцев, чтобы упрочить их положение и добиться, чтобы они процветали. Наиболее крупное из моих племен – это эчемины, но у меня есть также микмаки из племени тарратинов. Есть еще канадские сурикезы на берегах залива Каско, они родственны могиканам. Я говорю на всех их диалектах, всего их пять или шесть… Эчемины, вавеноки, пенобскоты, каниба, тарратины – все это мои люди, самые лучшие из абенаков. Ради них я и хочу быть богатым, чтобы заботиться о них, цивилизовать их, защитить… Да, именно защитить их, этих великолепных воинов, так безрассудно храбрых.

Он сделал несколько затяжек и снова простер руку к западу, где царила окаймленная белой пеной тьма.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания