книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Питер Кэри

Вдали от дома

От автора

За одним или двумя исключениями я всю жизнь писал о своем австралийском наследии, исследуя наше колониальное прошлое, наше возможное будущее, представляя 1878, 1975, 1932 годы, или, порой, как в «Необычной жизни Тристана Смита», я смотрел на нашу историю через искривляющие линзы, в соответствии с которыми, «мы скажем тебе, что сейчас 426 год, а ты должен все устроить». Действие романа, который вы сейчас держите в руках, происходит в далеком 1954 году, о котором я знаю чуть больше многих.

В прошлом я придумывал толстяков и графинь, воров и художников, мошенников, наследниц, врачей, выполнявших аборты, взломщиков, китайских травников, и, хотя всегда старался признать необычные обстоятельства вторжения, колонизации и иммиграции, которые сделали нас теми, кто мы есть, я – по причинам, которые этот роман вскоре драматически изобразит, – избегал прямой конфронтации с расовым вопросом: с тем, что значит быть белым австралийцем.

Это роман, который я замышлял всю жизнь, не зная, как его написать. Надеюсь, он окажется лучшим моим трудом, но даже если он мне не удался, я рад, что прожил достаточно долго, чтобы не испугаться трудностей.

Мне было бы стыдно, окажись все иначе.

Бахус-Марш, в 33 милях от Мельбурна

1

Девушке нелегко одолеть одного отца, а между мной и предметом моих желаний их стояло двое, и желала я – чтобы не тянуть кота за хвост – славного паренька по имени Коротышка Бобс.

Первый отец был мой собственный. Когда он узнал, что я, его крошка Айрин, его мышонок, его миниатюрная мадемуазель, сама предложила пожениться мужчине ростом в пять футов три дюйма[1], он поперхнулся хлопьями «Пшеничные».

Отец Коротышки был вторым. Он выскочил с порога, пытаясь всячески угодить. Я была красоткой, бобби-дэззлой[2], пока в коридоре возле вешалки он не дал мне повод съездить ему по лицу.

Сестра была старше меня и «опытнее». Она не могла понять, зачем мне такой маленький муж. Я планирую вывести стайку мышей? Ха и еще раз ха. Беверли сама была пять футов и два с половиной дюйма ростом и вечно расторгала помолвки, то с долговязым Лёрчем, то с великаном Дино, то со знаменитым футболистом, чье имя мне хватит соображения не называть. Я бы побоялась пожать ему руку, не говоря уж о всяком прочем.

Беверли сама постелила себе постель и получила то, чего можно было ожидать: тридцатичасовые схватки и головы с тыкву. Мои детишки были крошечные и хорошенькие, в папочку, безупречные в смысле пропорций, ладных ручек-ножек, розовых щечек, унаследованных от Коротышки, улыбчивые в меня. Сестра не могла вынести моего счастья. Она годами искала доказательства «липы». Когда ее первый муж сбежал в Новую Зеландию, она написала мне злобное письмо, дескать, я больше интересуюсь своим мужем, чем детишками. Она говорила, что ее мальчики для нее – всё. Она-то знала, писала она, что я вышла замуж за Коротышку только из-за денег. Она была расстроена, конечно. Как же иначе? Она вышла замуж за мерзавца. Развод оставил ее «без гроша», так что теперь она просила разрешения вернуться в отчий дом, который мы обе унаследовали и продаже которого ей всегда удавалось помешать. Возможно, нам с Коротышкой пригодились бы эти деньги? Она не спрашивала. Изменили бы они нашу жизнь? Конечно. Я согласилась на номинальную ренту и оставила свои чувства при себе.

Беверли любила говорить, что я своенравна, эту мысль она переняла у мамы. Но маме нравилось мое своенравие. Она приходила в восторг, когда я добивалась своего. Конечно, она была почти такой же, мама-то, а еще у нее были уж такие ровные зубы и красивые скулы – за ее улыбку можно было отдать все на свете, даже купить ей стиральную машинку. Она убедила папу приобрести «форд», и именно так Коротышка оказался у нашей двери в Джилонге, в штате Виктория, в Австралии. В Европе праздновали День Победы, 8 мая 1945 года.

Никто никогда не узнает, как мама планировала использовать «форд». Ездить в Колак к сестре после церкви? Даже отец не мог в это поверить. Не важно. Он все равно выписал чек продавцу, Дэну Бобсту, который, как я обнаружила, когда открыла дверь в День Победы, приложил к машине «бесплатные» уроки вождения от своего сыночка. О боже, ну и видок был у этого сыночка, стоявшего на нашем крыльце с картонным чемоданом тем воскресным утром. Оказалось, он будет жить у нас.

Увы, бедная мама, ей так и не довелось вставить ключ в зажигание; все были так опечалены и заняты похоронами, и потому никто не сказал молодому человеку, что он должен уехать. Ему негде было остановиться, и он распаковал свое «портманто» и «ожидал указаний», как он позже любил вспоминать. «Форд» был припаркован возле дома, без всяких признаков, что он – часть наследства.

Маму похоронили на кладбище Маунт-Данид, и наш новый жилец был единственным, кто помог мне разобрать ее вещи. Он не напоминал о машине или уроках, которые собирался давать усопшей. Он спросил меня, умею ли я водить. Я ответила, что, если бы он пришел домой в шесть вечера, мы бы напоили его чаем. Посреди всей этой тоски ладный краснощекий мужчина был большим утешением, от которого я не могла отказаться. Я затаила дыхание. Состряпала ему ужин, а он дочиста все подъел на своей тарелке и помог мне вытереть посуду. Он был опрятным. Когда я плакала, он меня утешал. Он рассыпал тальк на полу в ванной.

Ночами на Вестерн-Бич, когда слышался скрип сиротливых якорных цепей старых военных судов в заливе Корио, он рассказывал мне истории о своем отце, представлявшиеся ему смешными. Они оказались важней, чем я думала. Как бы то ни было, у меня глаза пылали огнем, когда я слушала, что славный паренек сломал руку, крутя винт чертова отцовского моноплана, и что старый лиходей научил его приземляться, сидя за ним в кресле штурмана и колотя по хрупкой сыновней спине кулаком, пока тот не выжимал штурвал вниз, как следовало; что он бросил его у пары старых холостяков-ирландцев в Булленгаруке, пока те учились водить купленную у него машину. Сынка прозвали Коротышкой, хотя порой он бывал Заком, как называют в Австралии шестипенсовик, то есть полшиллинга, или пол-«боба», раз отец его Бобст. Забудьте. Он всегда был Коротышкой, боже правый, и меня, похоже, отправили на землю любить твое измученное тело и бесовски веселую душу.

Как я могла предсказать, милая Беверли, куда приведет меня желание моего сердца? Когда я впервые увидела Коротышку, наш папа был еще жив. Мои малыши еще не родились. Я не умела водить машину. Эра борьбы «холдена» против «форда» еще не наступила. Не начались еще даже заезды «Вокруг Австралии» – испытания надежности «Редекс»[3], величайшие австралийские ралли века, до которых я еще доберусь.

Я вышла замуж в тот же день, как получила водительские права. Сама довезла нас до Уоррагэла, проехав сотню миль. После мы переехали в Сейл, потом в Бэрнсдейл, и Коротышка продавал «форды» для своего отца, который всегда обсчитывал его на комиссионных. Мой муж был идеален почти во всем, и я поняла это прежде, чем узнала про его дар, а это последнее, чего ждешь от продавца автомобилей: он не умел лгать – или так казалось. Он никогда не преувеличивал, разве что ради шутки. Был смешным, дерзким. Поведал мне, что развил в себе навык не получать по морде, а это очень кстати, учитывая, в каких барах он обтяпывал дела.

Мы жили в пансионах, снимали комнаты и поедали стада баранины, но были невероятно счастливы, даже когда его отец обитал в соседней комнате. Порой мы смеялись до колик, катаясь по ковру воскресными вечерами. Этого с лихвой бы хватило любому.

Мой свекор вечно меня подлавливал. Я не говорила Коротышке о папашиных омерзительных предложениях. Он никогда не слышал о них, слава богу. Не замечал муж и его оскорблений в свой адрес. Дэн Бобс не был красавцем, но так злоупотреблял расческой, что в итоге растерял всю шевелюру. Коротышке было чуждо тщеславие. Он до бесконечности выслушивал, как негодяй хвастается своими похождениями. Я выносила это на протяжении многих лет, пока старик не нашел в Мельбурне женщину, способную его вытерпеть. Когда он объявил в «Уоррагэл экспресс» об уходе на пенсию, я не осмеливалась в это поверить.

Дэн всю жизнь клеил вырезки в памятный альбом. Он первым в Австралии получил летную лицензию. Летал на самолетах, и о нем писали, когда он их разбивал. Участвовал в гонках на «фордах» из Мельбурна в Сидней. Продавал машины от фермы к ферме в затхлом коровьем округе Гиппсленд и на вулканических равнинах Санбери, где работал по старинке: оставлял сына давать уроки вождения. Неужели он махнул на все рукой? Или его «пенсия» была лишь очередным поводом для заметки?

Эдит было уже семь. Ронни только родился. Я уложила малыша в коляску, чтобы помочь его деду перенести пожитки в трейлер. Ронни проснулся мокрым и голодным, но я не подошла к нему, пока не накрыла брезентом замасленное барахло Дэна. И даже тогда ямедлила, глядя, как красный свет габаритных огней исчезает за углом дома.

Вскоре мы получили открытку от «Миссис Доналдсон», которая представилась «домоправительницей» старика. Потом пришел конверт, в котором содержалась вырезка из «Рекламы Мордиаллока». Папаша стал продавать утиль. Миссис Доналдсон сообщила, что у них «грандиозный» задний двор. «Дэнни» повесил табличку на ворота: «СТАРЕЙШИЙ АВИАТОР В МИРЕ». Продавал списанное военное снаряжение и, по случаю, подержанные автомобили. Он сделал еще одну табличку: «ЕСЛИ НЕ МОЖЕТЕ НАЙТИ ЧТО-ТО ЗДЕСЬ, ЭТОГО НЕ СУЩЕСТВУЕТ НА СВЕТЕ». Нам доставили фотографию: мы увидели, что он «усовершенствовал» переднюю веранду, и теперь ее поддерживали пропеллеры аэропланов.

ОТСТАВНОЙ АВИАТОР ПОСЕЛИЛСЯ НА УОТТЛ-СТРИТ.

Дэн никогда бы не попросил у нас денег впрямую. Вместо этого он появился с водяным насосом для «форда» 1946 года. Коротышке он был не нужен, но мне никогда не удавалось убедить его отказать отцу.

Беверли говорила, что я всегда настаиваю на своем, но в действительности своего добивалась Беверли, отказываясь устроиться на работу или отступиться от нашего дома в Джилонге. Денег за него хватило бы, чтобы открыть автосалон, но Коротышка никогда не задавал мне вопросов, никогда не спорил, никогда не настаивал.

Когда Дэн оставил нас, чтобы изводить миссис Доналдсон, я обнаружила, что сдается дом в Бахус-Марше – это городишко в сельской местности, с которой Коротышка был хорошо знаком. Коротышка надеялся открыть свое дело – торговать подержанными автомобилями, чтобы мы наконец-то стали дилерами «Форда». Я выбрала дом, имея это в виду. Там были большой двор и сарай вдоль всего забора. Коротышка был по уши доволен.

Можно сказать, что с этого и начинается история: на месте нашего предполагаемого автосалона, под чутким наблюдением соседа – светловолосого холостяка с мощной пастью и отсутствующим задом в обвисших штанах, с помятым лицом и глубокими морщинами на лбу. Он застиг меня в комбинезоне и с гаечным ключом в руке. Сам он держал дуршлаг, своего рода приветственный дар, и, глядя, с какой печальной нежностью он общается с детьми, я думала, что, возможно, мне бы не стоило быть с ним доброй, ибо все в этой жизни начинается с доброты.

Садиться ему на шею в наши планы не входило.

2

Миссис Бобс ничего обо мне не знала, например, что я был учителишкой и недавно меня отстранили за то, что я чуть не выкинул из окна класса озорного ученика. Она не знала, что меня разыскивали судебные приставы, что я был постоянным участником «Радиовикторины Дизи» и о моих победах во всеуслышание сообщали каждую неделю. Она не знала, что во мне боролись плотское желание и раскаяние, а мой домишко из вагонки формально представлял опасность пожара, ибо его пол и столы были завалены книгами и газетами. Предполагаемому посетителю пришлось бы боком протискиваться по коридору между незаконно подвешенными книжными полками, растянувшимися от входной двери до раковины. Кухонный стол являл собой катастрофу: на нем громоздилось сырое белье и научные журналы вперемешку с заплесневелыми бульварными романами, главным героем которых был следователь Наполеон Бонапарт («Бони») из полиции Квинсленда.

«О, книжный червь», – скажет она потом.

Всю жизнь я прожил в Австралии с убеждением, что это ошибка, что мое место не здесь, а в части глобуса с немецкими названиями. Я жил в ожидании, что со мной случится что-то великолепное или что-то возникнет, как бог из машины[4], и я был в этом смысле, как пассажир на пустынной платформе, готовый запрыгнуть в пролетающий мимо поезд. Я сбежал из Аделаиды, когда следовало оставаться дома, в пасторате. Я женился, хотя был бы счастливей один. Я бежал от неверной жены, оставил единственную работу, которая мне подходила, и приехал в Бахус-Марш преподавать в хулиганистом втором классе. И как пасторский сын, я все еще ожидал спасения с нетерпением, от которого сводило пальцы в тесных ботинках. Я определенно ждал новых соседей, хотя и не воображал ничего подобного.

Ночь перед их приездом была отмечена жутким знамением. Фургон для перевозки лошадей проплыл мимо окна моей спальни, и появились две человеческие фигуры. Я перевернулся на бок, ожидая увидеть лошадиную морду, но, когда двери открылись, я не увидел ничего, кроме кухонных стульев.

Я вновь провалился в сон. В том мире я увидел двери фургона, стеганые, с кнопками, словно банкетка. Они медленно открылись, и я увидел мужчину и мальчика, выносящих матрас. Пошатываясь, они спускались по трапу, и я не сразу понял, что их неустойчивость была вызвана не ношей, а смехом. Я крепко спал. Я улыбнулся, когда они провальсировали во двор. Они миновали уборную и сбросили свой комичный груз под грецким орехом. Только тогда я понял шутку: матрас не был матрасом. Это был громадный толстый змей, усатый, как сом, аккуратно сложенный для переноски, свернутый вокруг себя улиткой. Мужчина и мальчик размотали змея, словно добровольцы-пожарные, прокладывавшие брезентовый шланг по Мэйн-стрит.

Затем мужчина рванул в дом, держа безмятежную змеиную голову под мышкой. Хотя это был не мистер Дизи, ведущий радиовикторины, у него были похожие офицерские усы. Мальчик беспомощно семенил позади, придерживая, что мог, пока не рухнул на пол и завертелся, будто его щекотали.

Последние несколько лет я внимательно относился к снам, а потому решил, что этот весьма важный. Еще во сне я подумал: было время, когда у змей были перья.

Я проснулся, исполненный света и счастья, которые не исчезли, когда я услышал недовольное квохтанье кур, собравшихся под дверью. Я сожалел, что их специально выводят столь глупыми. Сожалел, что заставлял бедных тварей ждать. Я загладил вину, собрав особое угощение: муку, отруби, рыбий жир, и добавил коровьего молока на два шиллинга, размешав все в ведре рукой. Помылся. Открыв заднюю дверь, обнаружил на пороге петуха. Кур нужно покормить первыми. Петух это знал. Он шел на принцип и знал, почему я гонял его по двору. Пол нагонит тебя везде, особенно если пытаешься от него бежать.

Я смотрел, как клюют несушки, и вдруг услышал возню по соседству: настоящие, живые дети бегали по заброшенному дому. Я был в пижаме. Босиком, а земля была холодной. Фургон с лошадьми исчез. Удивительная машина была припаркована под просторным навесом.

Я не бросился к соседям как сумасшедший. Оделся как следует, в клетчатый твидовый костюм для сада и резиновые сапоги. Убрал тележку с передней веранды и выкатил ее на улицу подобрать коровьи лепешки, оставленные животиной по дороге на ярмарку. Вернулся домой, срезал цветную капусту. Собрал яйца, которые снесли для меня куры. Пробил новую дырку в ремне. Помыл яйца и сложил их в то, что осталось от моего брака – в облупившийся эмалированный дуршлаг. Я не преподнес этот дар, как чужак, с главного входа. Вместо этого я воспользовался увитой плющом калиткой в боковом заборе – памятнике старой дружбы между парикмахером (чьим наследникам принадлежал мой дом) и жестянщиком, который сдавал жилье по соседству.

Я вздрогнул, обнаружив маленького мальчика и девочку, игравших в зарослях дикой мяты. Они нашли свежеснесенное куриное яйцо, подтверждавшее, что мои клуши имели привычку нарушать границы. Возможно, я заговорил с ними, а может, и нет. Я повернулся к навесу, скорее даже павильону, простиравшемуся вдоль всего заднего двора, раньше принадлежавшему жестянщику. Там, в тени, стоял автомобиль: двухцветный «форд-кастомлайн». Конечно, тогда я еще не знал марку, но он был такой новенький и сверкающий, что вобрал все небо – горы белых кучевых облаков – в свои выпуклые крылья.

Я слышал голоса мужчины и женщины, а еще песню остывающего металла.

– Держи.

– Нет, другой.

Должно быть, они мыли посуду: она мыла, он вытирал, стоя у раковины.

Меня неотвратимо тянуло к автомобилю. Сначала я сказал «доброе утро», а затем «куу-и»[5]. А потом оказался под навесом, который стал приютом шумнокрылых голубей. Затем я услышал другой неприятный звук, словно канцелярский шкаф волокли по цементному полу, и вот они уже кричали из-под «форда», удивительная пара в выцветших рабочих комбинезонах, лежа на тележках автослесаря, идолы со сверкающими серебряными гаечными ключами в руках.

Мистер был где-то пяти футов двух дюймов росту, а она еще меньше. Ее волосы столь взъерошены и кучерявы, что ее можно принять за мальчика, если бы не другие признаки, свидетельствующие об обратном. Цвет лица у ее мужа ровный, сияющий, как у девушки. Но речь не об этом. Новоприбывшие уставились на меня, и я каким-то образом понял, что им, как видениям, не требовалось говорить.

«Я Вилли Баххубер», – сказал я, ибо война закончилась чуть меньше десяти лет назад и лучше всего сразу покончить с немецкой темой.

3

«Я Вилли Баххубер», – говорит незнакомец, благослови его бог. Почему я почувствовала благодарность? Потому что он не назвался Уильямом Бахом или Билли Хьюбертом. То есть он был совсем не как мой свекор герр Даниель Бобст, который проживал свои дни в страхе, что его сочтут кислокапустником[6]. Дэн изменил фамилию «Бобст» на «Бобс», а затем притворился авиатором, словно и впрямь служил королю Англии. Когда он вышел на пенсию и занялся утилем, то еще больше поддерживал это фальшивое представление, бахвалясь оболочками снарядов и другой обезвреженной техникой.

Но Дэн уже исчез из нашей жизни вместе со своим убеждением, будто его сын родился на свет, чтобы действовать по его указке. Я не пила обезболивающие уже месяц и знала почему. Нет Дэна. Всё. Коротышка наконец-то был сам себе хозяин, деловито мерил шагами гараж и понимал помаленьку, что я сказала ему правду: мы сможем поставить здесь три автомобиля. Мне так нравилось видеть его счастливым.

Осенний воздух был сладок от прелой листвы. Белая курочка искала червячков. Я даже не удивилась, как она сюда попала. Белая курочка, зеленая трава, голубое небо. Моя Эдит попрощалась с пансионной едой. Она нашла одичавшую цветущую канну позади прачечной. Ронни выкопал мокрый, скользкий теннисный мячик, которым случайно попал в соседа. Мистер Баххубер держал в правой руке дуршлаг, но поймал мячик, отбив его грудью. В дуршлаге лежала цветная капуста и перекатывались яйца, но он мягко отбросил мячик в сторону моего сына, который уже сбежал и преследовал рыжую курицу в нескошенной траве. Я положила гаечный ключ в карман. Эдит прыгнула на наседку Ронни, и та вспорхнула. Кто слыхал про такое? Белая курица с орлиными крыльями. Она уселась на жестяную крышу нашего дома. Нельзя было не рассмеяться.

– Простите, – сказал сосед, и я поняла, что это его наседка.

– Баххубер, – повторил он, напомнив, что я еще не представилась.

– Мы Бобсы, – сообщила я, кивнув на мужа, который смахивал с нашей машины пыль бельгийской метелкой из перьев.

– Его занимают только автомобили, – сказала я.

Он не мог сдержаться, милый Коротышка. Его машины должны быть чистыми. Он мог ездить по самым пыльным дорогам на самые отдаленные фермы, но всегда до прибытия находил ручей, брал замшу, ведро и закатывал рукава. Он показывал свои автомобили в наигрязнейших условиях, но они всегда сияли, как и он сам.

Сосед был высоким и гибким, с худыми руками. Он еще ничего не сказал про дуршлаг, и я не хотела спешить с выводом, что это для нас, но он был приятным на вид, с тонкими светлыми волосами, которые приходилось отбрасывать назад. Когда он хмурился, все лицо собиралось вокруг шнобеля. Его сразу хотелось как-то утешить.

Он сказал:

– Может, я внесу это в дом?

Он имел в виду дуршлаг, и я последовала за ним внутрь, пытаясь вспомнить, куда упаковала крафтовский чеддер. Воскресенье. Все магазины закрыты.

В доме был кавардак и свинарник, грузчики оставили гидроподъемник в коридоре, а кухонный стол – в гостиной. В спальне обвалилась штукатурка – я не заметила это, когда покупала дом. Теперь только я увидела, что печь покрыта вонючим жиром. Я включила газ, но он не зажегся. Я истратила с десяток спичек и последней обожгла палец, пока не признала, что газ не подключен.

Между тем сосед исчез. Возможно, ему стало стыдно за меня, но мы бы наладили быт. Гидроподъемник был шести футов в длину, весил тонну, но я выкатила его в заднюю дверь, через порог и дальше по садовой дорожке. Наконец его остановил гравий.

Ронни реквизировал соседский дуршлаг и собирал яйца среди канны. Сам сосед вновь стоял у забора. Он поднял брови, возможно, указывая на кухонное полотенце на своем плече. Склонен к комическим выходкам – лишь бы не чересчур.

Мне не на чем было готовить, но у нас имелся хлеб, где-то завалялись сыр и яблоки. Я ощущала легкость и счастье, оттого что нас всего четверо. Затем я услышала шорох шин по гравию и увидела, как к нашему хозяйству подъезжает «плимут» 1926 года, снабженный печью для производства древесного газа, которые использовались в военное время ради экономии бензина. Такая большая цилиндрическая топка. Из нее через крышу к двигателю змеилась труба. Кто ездит на таком в 1953 году?

Стекло со стороны водителя медленно опустилось, а машина резко остановилась передо мной, окутывая двор белым чадом.

Мой свекор разменял седьмой десяток – одной ногой в могиле, но он шагнул в наш двор в своем привычном хлопковом плаще, пахшем мочой и уксусом. Как он нас нашел? Он выпустил хрупкую цыпочку в мехах и на высоких каблуках. Должно быть, миссис Доналдсон. «Дурная», – думала я, глядя, как она раздает детишкам ячменный сахар.

Никто не звал мистера Баххубера, но он уже стоял на подножке «плимута», исследуя хлам на крыше, среди которого, похоже, обнаружил старый воздушный винт. «Уэстленд Уоллес»[7], – объявил он, словно ждал от меня аплодисментов.

Детки взяли меня за руки, милые малыши.

Сосед закрыл глаза и заговорил без приглашения: «Мистер Дэн Бобст, обнаружив поломку двигателя в своем “Уэстленд Уоллесе”, находчиво совершил посадку возле станции Джаррамонд, затем пересел на велосипед “малверн-стар”, на котором проехал пятнадцать миль до Орбоста за необходимыми вещами для починки». Словно умный деточка, читающий стишок.

Тень лукавства скользнула по лицу свекра. Он сунул руку в карман штанов, чтобы вынуть визитку, которую заберет назад, когда та сослужит свою службу. Визитка зеленая и выцветшая. На ней подобие «Уэстленд Уоллеса», как на Британской имперской выставке в Буэнос-Айресе. А над этой картинкой в полинявшем небе стоит усатый авиатор в кожаном шлеме и очках.

Опасный Дэн Бобс, старейший авиатор в мире.

– Спасибо, мистер Бобс, – сказал мистер Баххубер. Я огорчилась, увидев, с каким благоговением он держал визитку. – Но я точно знаю, кто вы.

Кто бы мог вообразить, до каких пределов доходит самовлюбленность Дэна Бобса? Настроение у меня совсем испортилось.

«Находчиво совершил посадку возле станции Джаррамонд, затем пересел на велосипед “малверн-стар”, на котором проехал пятнадцать миль до Орбоста, где…» – Ронни сжал мою руку и взглянул на меня, обеспокоенно улыбаясь, выставив напоказ зубы и распялив глаза, – «купил кусок мыла, который требовался, чтобы восстановить протекший бензопровод».

Вы могли подумать, что Дэна озадачит, как совершенно чужой человек смог воспроизвести эту статейку наизусть, но любопытство не было его сильной чертой. Он раздулся, как кобра, триумфально оглядев тех, чьи бумажники намеревался облегчить.

– Я хочу представить вам свою коллегу, миссис Доналдсон, – сказал он.

Когда домоправительница шагнула вперед, Коротышка убрал коробку с багажника «форда» и ретировался в направлении дома. Дэн и его «коллега» едва это заметили. Они наседали на Баххубера, словно тот был лакомым куском пудинга с говядиной и почками.

– Вы в моторном бизнесе? – спросил Дэн.

– Нет, нет, ничем таким интересным не занимаюсь.

Я прервала их, но он взглянул на меня так, словно это собака заговорила.

– Винт – настоящий красавец, – сказала я.

– Поговори с мужем, – ответил он, но я должна была отказаться от «подарка».

Я улыбнулась, залебезила и завиляла хвостом. Сказала, что мы не можем себе это позволить, что у нас нет даже места, где его хранить. Меня тошнило от самой себя.

– Было бы преступлением, – заявила я, – предоставить его воздействию стихий.

Дэн отвернулся к Баххуберу:

– А у вас какая машина?

– Всего лишь велосипед, – сказал Баххубер. – «Малверн-стар».

Опасный Дэн затем объявил, что он лично знавал сэра Губерта Оппермана. «Оппи» выиграл знаменитый заезд Париж – Брест – Париж на «малверн-стар».

– В 1931 году, – добавил сосед.

Это взбудоражило Дэна:

– Я был знаком с Томом Финниганом. Когда-нибудь о нем слышали?

– Надо же, – сказал Баххубер. – Сам мистер «Малверн-стар».

– Открыл свое дело на Гленферри-роуд.

– Да, дом 58.

Дэн тревожно стал рыться в бумажнике. Затем передумал:

– Выкатывайте свой велосипед, – приказал он. – Посмотрим.

– Это старая рухлядь.

– Вы не пожалеете, Баххубер.

И простофиля ушел все с тем же кухонным полотенцем на плече, вышагивая по палой осенней листве с дорожки на улицу. Чертовы клуши выстроились на границе его дома.

– Папа, – сказала я.

– Не выпрыгивай из штанов. Боже.

– Мы без денег, папа.

Миссис Доналдсон срочно вынула еще конфет, модных шоколадок от «Даррел Ли». Мне пришлось их принять.

– Вы не открываете здесь дело? – спросил Дэн. Он стоял на подножке, спиной ко мне, доставая свой никчемный подарок. – У вас нет подъемника. Нет даже бензоколонки. Надо было мне сказать.

– Мы бы не стали просить у тебя денег, – ответила я. – У тебя своих бед навалом.

Это его насторожило:

– Каких бед? – Он качнулся ко мне. – Нет у меня никаких бед. Я не такой, как некоторые. Я не начинаю дела, не имея опыта. Не ускользаю, чтобы состязаться с родным отцом.

– Ты же сказал, что ушел от дел.

– Не нужно было так таиться, – настаивал он.

– У нас не было твоего телефона.

– Парень воображает, что может стать дилером «Форда»? С таким-то домом? С пятью фунтами в банке? Думали, никто не проведает? Думали, я уже не общаюсь с парнями из «Форда»?

– Они оценивают его заявление. Мы заполнили бланк.

– Они от вас офигели, только и делов, – выдал Дэн. – «Отзови своего пса, Дэн», – сказали они.

– Не называй своего сына псом.

Не следовало так говорить с Дэном, но, к счастью, вернулся Баххубер с велосипедом, и весь его интерес переметнулся туда.

– Люблю велосипеды, – объявил он, скручивая веревку в руке. – Ей-богу, да. У самого был велосипед.

– Да, – сообщил бедолага, – вы брали «малверн-стар» в самолет.

– Нет, слушай.

Сосед покладисто улыбнулся.

– Я дам тебе сорок фунтов за велосипед. Могу продать тебе «форд-кастомлайн», прямо как этот. Идет? Я не так далеко живу. Любая проблема – и я мигом тут.

– Да, но я принес кое-что для вас, мистер Бобс.

У соседа в корзине лежала прекрасная старая книга. На обложке блистала золотая картинка старого самолета, а называлась она вроде бы «Аэронавтика», только на каком-то иностранном языке. Конечно, Дэн ее хотел, но он отпрянул, вскинув руки:

– Больше пятидесяти за велик не дам, – заявил он.

Сосед прижимал книгу к груди, словно Библию.

– Я не умею водить.

– Я вас научу.

– Мне не нужно.

– Правда? – спросил Дэн, и я распознала неприятные нотки. – Чем вы зарабатываете на жизнь?

– Я школьный учитель.

Тогда-то Дэн и потерял интерес. Я видала это раньше уже много раз. Он взобрался на подножку и развязал последнюю веревку. Поднял пропеллер и, крутанув его, буркнул, заставив бедолагу признать это:

– Кто-кто?

– Школьный учитель.

Мистер Баххубер был вынужден встать на колени, чтобы поставить пропеллер на землю. Он заметил, что кок[8] обшит медью, которую когда-то закрепили либо винтами, либо заклепками, их головки были тщательно зашлифованы.

– Чудная работа.

Дэн прикрыл рукой улыбку, оскорбительный жест, чтобы все видели.

– Учителишка.

– Верно.

– А это твои клуши на крыше?

– Боюсь, что так.

– Нельзя позволять им тут гадить, тут детки. Их мать подтвердит, верно, мамочка? Это негигиенично. Вы раньше держали кур? Нет? Хитрость в том, приятель, что нужно подрезать им крылья.

– Да, все никак не соберусь.

– Любой дурак это сможет. Нужны только ножницы, и вообще-то они у меня есть.

Когда я возразила, он обрушил свой гнев на меня:

– Ты мать или кто?

Я услышала, как хлопнула дверь. Коротышка вернулся, не зная, что я разожгла пожар. Я обещала, что больше никогда не буду спорить с Дэном, но сейчас мне было плевать.

– Если мистеру Баххуберу нужна помощь с курами, я готова подсобить.

– Можешь подрезать крылья?

Я улыбнулась этому наглецу в лицо.

– Папа, – сказал Коротышка, – прости, но нам не нужен пропеллер.

Это он в первый раз. Я чуть не расплакалась.

– Тебе нужна реклама, сынок. Можешь быть дилером «Форда» сколько влезет, никто не заметит. Пропеллер – это, как говорят, продвижение товара.

– Не могу себе позволить, – повторил Коротышка.

– Пятнадцать фунтов? Конечно, можешь. Ты ведь хочешь, чтобы люди знали про твой бизнес? Ты хочешь, чтобы в городе о тебе говорили? Даже если местный совет заставит тебя его убрать. Вырой яму в газоне.

– Папа говорит, его друзья в «Форде» отклонили твое заявление.

– Не стоило идти в «Форд» втайне от меня, – сказал Дэн. – Мне за тебя стыдно. Думаешь, тебе дадут представительство? В такой-то дыре?

Коротышка покраснел, но улыбнулся бодро и ясно:

– Мы поможем тебе снова его привязать. – Затем он поднял винт, и я подумала: «Какой красавец».

Дэн кивнул миссис Д. Та моментально развернулась и с извиняющейся улыбкой в мою сторону засеменила по гравию к машине. Мгновение спустя «плимут» выехал на дорогу.

Пропеллер согнул моего мужа и, казалось, одолеет его, но нет, он поднял его, как штангу. И швырнул к забору:

– Пятнадцать фунтов, – крикнул он.

Сосед разинул рот.

– Слава богу, что я не родился сильным, – заявил муж, – а то бы уже кого-нибудь убил.

4

Малышом в пэйнхемском пасторате я вскарабкался на кухонную раковину и вывалился в окно, по счастливому стечению обстоятельств, соскреб кусок мяса под лопаткой и не задел головушку. Порой в последующие годы, в душе например, я исследовал кратер в своей плоти и развлекал себя вопросом, что он пророчил: жизнь в бегах от собственной скучной натуры в поиске острых ощущений – я так и буду прыгать, когда нужно оставаться в безопасности и покое? Именно такое желание, теперь я уверен, меня физически тянуло к Аделине Кёниг, высокой темноволосой красавице, с которой я прогуливал уроки в старших классах и исследовал забродившую грязь и травы у реки Торренс, где она текла мрачно и неторопливо у местечка, которое тогда еще звалось Пэйнхемом. Я был пасторским сынком, и меня не интересовали деньги. Меня не впечатляло богатство Кёнигов или их статус в «Дойче-Клабе», но рядом с Аделиной меня словно подключали к электросети: ее подданному так же была важна связь с ней, как электрическому фену или дрели.

Миссис Боббсик была такой же.

У ее мужа розовые щеки, черные как смоль волосы, всегда ненормально весел, словно ребенок в цирке. Как я завидовал его жизни.

Миссис Боббсик зажигала спички, и ее неудачи меня смешили. Я мог предложить тушеное мясо на неделю вперед, семь ужинов для одного на каждый неминуемый вечер, – оно ждало в холодильнике. Мои мысли, очевидно, были безумны.

Дома я поставил обед на плиту, убрал книги с обеденного стола, заменил их другими. Я сомневался, что моя личная библиотека заинтересует эту семью, но также знал, что тут были тома, которые полюбятся всякому: в основном на французском, но иллюстрированные изящными гравюрами – красота механического века, вязальные машины, автоматы, аэропланы с перьями на крыльях. Мне на руку, что в моей монолингвистичной стране нет рынка для этого языка.

Миссис Боббсик не нравился ее свекор. Я мог слушать его весь день. Если он и пытался продать мне автомобиль, что тут такого? Будь у меня возможность, я бы заплатил ему за пропеллер. Я бы подвесил его к потолку по диагонали за рояльную струну. В то же время я поразился, когда крошечный ясноликий мистер Боббсик ШВЫРНУЛ ценный предмет к забору. Насколько иной жизнью жили они, подрезая клушам крылья, чиня аэропланы мылом, решая быть дилерами «Форда», не прося ни у кого разрешения, одни, как канатоходцы, не прячась от судебных повесток.

Что бы Опасный Дэн сделал с повестками? Он бы заплатил алименты на ребенка, рожденного не от него? Он бы выдержал двойное оскорбление: подвергся бы насмешкам как рогоносец и вдобавок понес бы постоянное наказание – платить за плод измены? Я не жалел, что ушел из мира Аделины, но мне было стыдно, что я уполз, как червяк. Я удрал из Государственной библиотеки Виктории (где чувствовал себя прекрасно, как дома) и скрылся в Бахус-Марше, где старшая школа поспешно сплавила мне свой худший класс.

Юристы искали меня через викторину мистера Дизи, но Дизи много в меня вложил, и по этой причине мы всегда делали запись заранее и непредсказуемо. Приставы прибывали, когда шоу выходило в эфир, а я уже был далеко. Когда вы поймете обманчивую природу викторинных призов, этих огромных чеков размером с дверь, которые Дизи дарил на публике, вы будете готовы биться об заклад, что он сам раз или два убегал от приставов.

Пользуясь простой уверткой: не читая почту и не подходя к двери, – я оставался в безопасности, пока не подвесил за щиколотки из окна класса юного Беннетта Эша.

Что будет теперь? Дисциплинарный трибунал потребует от меня, как в церкви моего отца требовали от беременных девушек – предстать перед конгрегацией?

Признаешь ли ты, Аделина Кёниг, что открыто грешила перед богом и оскорбила его паству?

Молишь ли ты бога, ради спасения Христа, чтобы он простил твой грех, и просишь ли прихожан простить тебя?

Намерена ли ты изменить свою жизнь и с помощью Святого Духа жить в соответствии с божьей волей?

Или ты просто сбежишь и не скажешь никому о своей беде?

Старшая школа Бахус-Марша была двухэтажным зданием из красного кирпича предположительно в эдвардианском стиле, отделенная от овала[9] Мэддингли двухрядной дорогой, по которой ездили пятитонные грузовики с углем, рассыпая понемногу из своего груза на железнодорожном переезде, ускоряясь по пути неизвестно куда. Я уже разбил благородное сердце своего отца. Если бы он встал на той стороне оживленной дороги как-то после полудня ранней осенью 1953 года, он был бы сокрушен, узнав, что именно я, его любимый сын, вывесил тринадцатилетку из окна второго этажа.

Я сожалел. Я вечно сожалел. Я прибыл в Бахус-Марш за четыре года и три месяца до этого. У меня будто бы не было ни жены, ни даже девушки. Имя у меня было очевидно немецкое, но я не был, как любой мог убедиться, трусом. В первый год я играл крайним нападающим за Бахус-Марш, и в «Экспрессе» написали, что я был «быстр и скользок, как угорь».

Потом Батч Дэли назвал меня кислокапустником.

Меня звали Баххубер. «Прими это как шутку», – сказали они.

Я улыбнулся, и меня неверно поняли, как я и добивался. Вскоре я повредил ахиллово сухожилие. Это казалось единственным безопасным решением. И именно таким существом я стремился стать всю свою жизнь. Я стал таким мастером по части избегания конфликтов, что до сих пор кажется невероятным, что меня победил ребенок.

Второй класс старшей школы был до моего приезда печально известным средоточием буйства и гама, медленно закипавшим котлом, им заправляли мальчишки, которым ежегодно отказывалось в переходе в третий класс и которые пребывали теперь в чистилище, ожидая дня, когда смогут законно положить конец своему образованию. «Мне уже четырнадцать, хрена с два вы теперь меня тронете».

У меня была степень, но не было педагогической подготовки. К моему удивлению, я оказался успешным учителем неприкасаемых. Директор был благодарен, но что втайне думали обо мне дружелюбные коллеги, я никогда не смогу узнать. Инспекторы департамента образования, однако, меня любили: Очень хороший учитель, работающий честно и усердно в сложной среде.

Поэтому я не ожидал, что меня погубит Беннетт Эш, которого я давно укротил. У Беннетта грязь въелась в худые запястья, а под сломанными ногтями, уверен, скопились гниды. Именно Беннетт, сидя в первом ряду, куда я его поместил, обвинил меня в том, что я держу «балтов» в классе.

С чего бы вы начали?

Я спросил его, кто такие, по его мнению, балты.

Он думал, что это побегайцы, сэр. Он имел в виду беженцев, людей, которых выгнала из дома война.

Я мог бы проводить его к карте мира, с розовой Британской империей и другими лоскутками. Мог бы показать ему, что балт – это краткое название балтийца, человека из стран Балтии. Но смог бы он хотя бы найти Балтийское море?

Как я мог «научить» его, что австралийское правительство умышленно обозначило перемещенных лиц «балтами»? Именно так слово проникло в его лексикон. Сколько недель потребовалось бы, пока он понял бы, что австралийское правительство отбирало светлокожих «нордических типов» как будущих граждан и что они были названы балтами, чтобы сбить всех с толку?

Конечно, у меня были свои старые шрамы и страхи, мое глубокое чувство неприкаянности: я не отсюда, это не мой пейзаж, меня лишили моей родной земли, которую так тщательно изображал Каспар Давид Фридрих[10].

Я спросил Беннетта, знает ли он, что такое «нордический тип».

– Вы никогда нас этому не учили, сэр.

– Хорошо, сядь. Верни носовой платок в карман.

Тогда Сьюзи Уинспир, чей отец был дантистом с медленной старомодной дрелью, сказала, что Сиппе ван Ханраад – нордический тип.

Сиппе, во втором ряду, был вообще-то голландцем. Он был высоким, с тонкими светлыми волосами и быстро схватывал уроки.

– Да, – сказал Беннетт Эш, подняв бородавчатую руку, – Сиппе – балт, сэр. И ваш любимчик.

Он намекал, что волосы Сиппе почти совсем как мои.

– Да, Беннетт, что такое балт?

– А как насчет вас, сэр? Почему вас впустили?

Я спокойный человек, был таким всю жизнь. Я схватился за каблук подбитого гвоздями ботинка мальчишки, лишил парня равновесия и вытолкнул его тело из окна, держа его там, пока он рыдал и вопил.

Он был некрупным, но тяжелым. Он извивался и раскачивался, и я ощутил ужас своих неотступных кошмаров, населенных не только змеями, но и существами вроде поссумов[11], которые бы родились детьми, если бы я их не убил. Реки в моих снах были полны рыбы, которая рвалась, словно влажный картон. Я часто ходил во сне, но в классе, вывесив ученика из окна, я бодрствовал. Ничего подобного ранее не случалось, если не считать неожиданного припадка, который вынудил меня разорвать свой брак.

Позднее утверждали, что я отказывался втащить Беннетта Эша назад в класс, пока он не пообещал не размножаться. Это неправда. Как только я вернул его назад, я дал диктант, просто чтобы всех успокоить. Любой теперь может сказать, что я упустил ценный момент, когда мог преподать урок, но Беннетт жил в мире, где правда сдохла бы от жажды.

Я рос мирным, горячо любимым ребенком, с большой страстью к атласам, но о них не слыхивали, даже о заплесневелой дешевой разновидности, в тени завода по производству сгущенки, где жил Беннетт Эш. И никто не стал бы обсуждать в этом невежественном городке высоким либо низким стилем мысли правительства о небританской миграции в монокультурную Австралию. Никого не заботило, что значит нордический или балтийский, никто не видел параллелей между правительственным отбором «нордических типов» и привычкой забирать более светлых детей у аборигенок и отдавать их в белые семьи с полной уверенностью, что полукровки никогда не родят «черных» – самообман расизма, который никак не опирается на генетику.

Директор пришел ко мне, только когда отзвенел последний звонок, и я обнаружил, что он закрывает мне выход, позируя, подумал я, водя крупным указательным пальцем вдоль пульсирующей вены на бледной яичной скорлупе головы, которую я увижу снова гораздо позже в работе Георга Гросса[12].

– Знаешь, сколько идиотов будут рады узнать, что ты сделал?

Должно быть, я вздохнул. Или задел его как-то иначе.

– Ты ведь сам знаешь, Вилли? Весь Марш будет теперь об этом говорить.

– Да.

– Им это понравится, – сказал Гарри Хатнэнс, выплевывая слова и продолжая улыбаться. – Они скажут, что парень это заслужил. Но все они не на моей должности.

– Прости, Гарри.

– С семьей Эшей занимается социальный работник. Ты это знал? Она захочет защитить своего клиента.

– Клиента?

– Это не смешно. Да, Беннетт – ее клиент. Она захочет обратиться в наш дисциплинарный трибунал.

– Гарри, не делай этого.

– Вилли, у меня нет выбора. Ты мне его не дал.

– Может, я поболтаю с его отцом.

– Ты и близко не подойдешь к этой семье. К счастью, я могу слегка воздействовать на трибунал.

Я никак не мог проверить, правда ли это. Но Хатнэнс определенно не хотел бы терять учителя, который мог справиться с мальчиками из второго класса. Мой предшественник ударил его в нос перед отъездом.

– Мне придется тебя отстранить, Вилл. Прошу, не хмурься так.

– С оплатой?

Он остро глянул на меня, и я знал, о чем он думает. Баххубер богач. Он получает крупные призы за викторины.

– Ты не поверишь, сколько бумажек нужно заполнить для трибунала.

– Какого рода отстранение?

– Может, подумаешь над учебным планом по шерсти, пока не работаешь?

Ну конечно же, он хотел поторговаться со мной. Шерстяное расписание было его обязанностью, не моей. Это была бюрократия, не педагогика. Ему было вменено искоренить полное невежество школьников старших классов в вопросах шерсти и ее ключевой роли в истории штата. Источником указаний был департамент образования штата в Мельбурне, но какие политические силы стояли за этой чехардой? Кто бы знал?

– Это ерунда, – заявил я ему. – Ты сам так сказал. Это скорее твой конек, Гарри.

– Если остаешься на зарплате, должен что-то делать. Что-нибудь придумаешь. Я уверен. Ты можешь разработать лучший план, чем кто-либо еще в школе, определенно лучше, чем я.

– Все равно ты его потом перепишешь.

– У меня не будет времени. Клянусь. Ты дашь мне время заниматься трибуналом. Ну же, пойди мне навстречу. С полной оплатой, ладно?

Его тошнило от моей воображаемой жадности. Я не мог его винить. Он не знал цену всех этих фальшивых чеков Дизи. Директор выпрямился и застегнул свой блестящий костюм, протянул влажную руку.

– Я могу спасти твою шкуру. Обещаю.

Он был слаб, и его слово ничего не стоило, я не верил ему ни секунды. Так почему я поехал домой в таком странном приподнятом настроении? Ощутил ли я наконец то состояние, о котором говорил Себастьян Ласки? Был ли я теперь пуст внутри, бесформен, как вода? Возможно ли, что я был счастлив, оттого что вновь разрушил подмостки и висел теперь из другого окна, дрожащий от головокружения, на волоске от своей настоящей жизни?

5

Я сдала наших детей в очередную чужую школу, но думать могла только о проклятом пропеллере. Очевидно, я не была нормальной матерью. И все же пропеллер представлял опасность для всех нас, не в последнюю очередь потому, что кто-то проснулся среди ночи и втащил чертову штуковину под навес. Я должна была решить, что он сам туда пришел? Что его перенесли эльфы? Или что мой муж все еще оставался рабом своего отца?

– От непогоды, – сказал Коротышка.

И взглянул на меня, расхлябав ртом.

От чертовой непогоды? Зачем мы утащили детей за сотню миль от всего, что им было знакомо? Не для того же, чтобы они смотрели, как их отец таскает пропеллер Дэна, словно крест господень. Я любила Коротышку, конечно же, любила, но мы не собирались возвращаться к былому холопству.

– Хочу сбросить его на свалку, – сказала я.

В ответ он поцеловал мою руку, и я увидела, что он бы пустил мой гнев на самотек. Как травяной пожар вдоль дороги, сказал бы он. Чертовски смешно. Ха-ха. Но не всякий травяной пожар остается на обочинах, как это всем известно. Он может бушевать на протяжении миль, акров, от Марша до Мордиаллока, уничтожая заборы на своем пути, и сжечь некий двор, принимающий утиль, дотла.

Мой свекор владел конюшней и службой такси и, возможно, продал много «фордов», но он никогда и близко не подобрался к франшизе. Его приятели в «Форде» пили с ним, слушали его байки о полетах, но он был искусный ловкач и сошел бы в могилу, так и не став официальным дилером чего бы то ни было. В семьдесят пять лет он все еще состязался с родным сыном.

Дэн боготворил Генри Форда донельзя. Коротышка страдал той же болезнью. Поэтому он был рад позволить «Форд Мотор Компани» ковыряться в нашем банковском счете, наших долгах, кредитной истории, а теперь, пока они решали, достаточно ли мы хороши, чтобы стать их официальным дилером, пока нам не давали новых автомобилей, Коротышка ездил на поезде до Балларата и покупал там подержанные машины у Джо Тэкера. Вы бы испугались за Коротышку, увидев, как он входит в паб, который Джо Тэкер называл «своим кабинетом»: все эти обветренные лица, владельцы молочных ферм, спекулянты со скачек, букмекеры, тараканы, выживающие на запахе разлитого пива и бычков сигарет. Я видела это только раз и решила, что его там пришлепнут, моего Коротышку. Он был слишком мал, слишком аккуратен, а его ботинки слишком элегантны, но меня убедили принять и понять, что он был свой в отеле «У Крэйга». Он был странным и непредсказуемым существом, вы и представить не можете: сдержанный и хорошо одетый, он становился безумным зверьком, когда выключали свет. Никто бы не поверил, если бы когда-нибудь узнал или услышал, силы небесные. Его рот.

Итак, я подвезла его на станцию, и припарковала машину, и вышла с ним за руку на платформу, и обернула клетчатый шарф вокруг его шеи, и застегнула его пальто из верблюжьей шерсти. Я поцеловала его. Он поцеловал меня. Возможно, это был не лучший момент говорить то, что я сказала, но я все же сказала это. Мы не должны ждать одобрения «Форда». Мы обойдемся без них. Мы перешли в эру «Настоящего австралийского автомобиля», «Дженерал Моторс Холден». Шла борьба «холдена» против «форда», и «форд» был обречен проиграть. Нужно сказать «Форду», чтобы он заткнулся, добыть дилерство «Холдена» в Бахус-Марше, пока оно еще было доступно.

Коротышка выслушал мое богохульство. Он не спросил, почему я так уверена в получении франшизы «Холдена». Он сказал, что подумает об этом, но, очевидно, ему не терпелось сбежать от моих речей. Он поцеловал меня в глаза и сказал, что любит, но его задело, что я назвала его «нервной Нелли».

Он сел на поезд. Я сначала заехала в кооператив, а затем к мяснику, где люди пытались разузнать, кто я. Они очень хотели доставить товар домой, но я не дала им адрес. Все хотят знать о твоих личных делах.

Я приехала домой, сразу встала под навес. А там пропеллер медным коком отбрасывал блики, словно какой-нибудь мерзкий католический святой. Вообще-то я не собиралась выбрасывать его на свалку, сегодня или когда-то еще, но теперь я забежала внутрь и сорвала пуховое одеяло с нашей брачной постели, и вернулась под навес, где накинула его на крышу «кастомлайна», прикрутив бечевкой через открытые окна. Мой отец продавал овец и скот, и все детство я провела в разъездах от фермы к ферме в сезон урожая. Я привязала одеяло крепко, словно тюк сена.

Вид розового стеганого одеяла сильнее бы огорчил Коротышку, чем грязь на покрышках, но это останется моим женушкиным секретом.

Пропеллер оказался тяжелее, чем я ожидала после того, как муж подкинул его в воздух. Но я бы передвинула его, дюйм за дюймом, по бетонному полу. Конечно, я понятия не имела, как подниму его на крышу. Но если бы меня было так легко привести в уныние, я бы еще оставалась девственницей-невестой. Я так дела не делала – не принимала поражение на старте. Менее чем через полчаса пропеллер уже аккуратно опирался на машину.

В действительности я не надеялась застать мистера Баххубера дома – он был учителем, будний день, – но я вошла в садовые ворота, встала у задней двери и постучала. Никто не ответил. Более воспитанная женщина сдалась бы, но я проскользнула сбоку и – каким потрясением для меня было обнаружить его, глядящего из окна своей спальни.

Мне никогда не приходило в голову, что такой вежливый, приятный человек скрывается от закона. Я подумала только: слава богу.

Он встретил меня у кухонной двери, выбритый и сверкающий, а я так спешила заполучить его помощь, что ему, должно быть, почудилось, будто произошел несчастный случай. Я дала ему бечевку и, как он после мне сказал, он так понял, что это для жгута, и даже когда я привела его под навес, не смотрел в сторону пропеллера.

– Вы не поднимете его? – спросила я.

– Это?

«Что же еще?» – подумала я.

– Вы не могли бы уложить его на крышу?

Он сказал, что может, но не двинулся.

Я спросила, не нужна ли ему помощь.

Нет, не нужна. Он обнял пропеллер, поднял горизонтально и уложил на одеяло, и я увидела, что винт оставил масляное пятно на его одежде, и мне стало стыдно, так что я промолчала об этом.

– Это все, что вы хотели?

– Я сама смогу привязать.

Но он провел длинными пальцами по пропеллеру, словно сам его чистил:

– Знаете, что это за древесина, миссис Бобс?

– Понятия не имею, – сказала я.

– Это клееный белый дуб. Видите, как тесно сжато волокно?

Я взглянула в эти странные немецкие глаза:

– Откуда вы знаете? – спросила я.

Конечно, я была совершенно не в курсе, что мой сосед прославился благодаря викторине. Он знал все, как оказалось: историю Египта и вулканов – и когда он увидел, что я хочу привязать пропеллер, то отверг мою бечевку, и я позволила ему взять собственную веревку – почему нет? – и узнала, что веревки делают из пеньки, хлопка, кокосового волокна, джута или соломы. И признаюсь, это было мило – с какой нежной простотой мы говорили о веревке. Я отошла в сторону и позволила ему закрепить винт.

Когда он закончил, я спросила, не сможет ли он сказать, где находится свалка.

– Свалка? – Он поднял брови. Уставился на меня. У меня покраснели щеки.

Я сказала, что он посадил пятно на красивую белую рубашку. Извинилась.

Он даже не взглянул на пятно.

– Нельзя везти винт на свалку, – сказал он.

Он был не виноват, что не знал мой характер. Я объяснила, что должна это выбросить. Без вариантов.

– Я присмотрю за ним, – ответил он. – Буду рад.

– Нет. Я должна от него избавиться.

Он сложил руки на груди и восхищался пропеллером, будто это была статуя Девы Марии. Я повторила, что мне жаль. Но так обстояли дела.

– А что думает мистер Бобс?

Я спросила его, где свалка.

– Кто-нибудь его подберет, – заметил он.

Я поняла, к чему он клонит. Нашла ножовку в большом зеленом ящике. Положила ее в кузов:

– Вы скажете, где свалка?

– Вы ведь не собираетесь его резать?

Теперь он улыбался, едва-едва. Его нос был чуть широковат, но в идеальной пропорции к челюсти. Его голова склонилась набок, он наконец начал понимать, кто я.

– Как вы снимете его с крыши?

– Я справлюсь.

Он явно думал, что я не смогу, поэтому залез на пассажирское сиденье. Не знаю, почему я ему поверила. Просто поверила. Я выехала со двора и остановилась на улице:

– Налево или направо?

– Налево.

Повернула в направлении католической школы, потом направо на Гисборн-роуд, где оставила шинный след. Он хорошо это принял.

– Мистеру Бобсу не нужна машина?

Наш сосед ничего про нас не знал, поэтому я сказала ему, как Коротышка с двенадцати лет продавал машины Генри Форда. Как он был лучшим сельским продавцом в штате. Именно он уговорил «Форд Мотор Ко» предложить весьма надежный дифференциал, который помогал фермеру одолевать грязную горку. Коротышка приехал в Марш, уверенный, что «Форд» назначит его дилером. Я не волновалась. Если этого не случится, «Форд» был не единственным камешком на пляже.

Сосед направил меня к краю овала Дарли, и я съехала на гравий, переключила передачу и выжала газ, чтобы посмотреть, что он скажет. Вскоре мы уже поднимались по голому холму с пыльной вырубкой. Открывался великолепный вид от коричневой травы на роскошные огороды и извилистые берега реки Лердердерг.

В самом центре находилась обнесенная забором яма, приют для ворон, мясных мух и двух мужчин.

– Приехали, – сказал он.

6

Когда миссис Бобс нашла меня, заглянув в окно моей спальни, на ней был комбинезон, который невероятно ей шел. Еще я заметил белую фуфайку, в какие одевают малышей, обвязанную кружевом вокруг горловины.

Кто бы захотел стать мужчиной, запертым в своей коже, вместо компании – молитва да грязные мысли? Это и есть божий план, чтобы хорошие мужчины покупали срамные фотографии на верхних этажах модных магазинов по Литтл-Бурк-стрит?

Она ждала у задней двери и объяснила, чего хотела от меня. Поразительно, как комбинезон подчеркивает тело, хотя намерение как раз обратное. Я никогда не был любителем флирта или адюльтера. Сказал, что должен идти на работу. Она даже не услышала мою ложь. Она хотела, чтобы я уничтожил прекрасный пропеллер, который хороший человек сохранил бы как память. Он должен стоять в витрине Мельбурнского музея. Я мог бы сам написать табличку: Пропеллер «Уэстленд Уоллес». В 1933 году это был первый самолет, пролетевший над Эверестом в составе экспедиции Хьюстона. Это великолепно – разрезать воздух так высоко над миром.

Я был прав, но я бы сделал все, о чем бы она меня ни попросила: сжег бы лопасти «Эола» Адера[13], к которым маньяк Адер присобачил перья.

Я забрался в ее машину, как она предложила. Знакомый запах мыла «Пирс»[14]. А потом, боже правый, она опустила свою ножку – пятого или даже четвертого размера, и гравий градом полетел в забор. Я вывесил ребенка из окна класса. Не зная этого, она мне улыбнулась.

Я редко оказывался пассажиром автомобиля, так что мне было не с кем ее сравнивать. Миссис Бобс управляла весьма ловко, хотя нос ее висел почти вровень с рулем, проверяла зеркала: справа, слева, по центру. Мне это напоминало воробьиный клев.

– Придержите шляпу, – сказала она и завизжала шинами по Гисборн-роуд. Поезд ее мужа уже покинул Бэллан, сказала она. Она подчеркивала наличие мужа. Сморщила милый носик, вдавила педаль, как говорят, и обогнала пятитонный грузовик, направлявшийся к кирпичному заводу в Дарли. Она сказала мне доверительно, что лучше бы ее муж продавал «холдены», а не «форды». Американская фирма «Дженерал Моторс» недавно начала производить «холден», который, как она утверждала, был «Настоящей австралийской машиной». Коротышка Боббсик, как я узнал, всю жизнь служил делу Форда. Миссис Боббсик только что получила информацию, которая могла заставить его передумать.

– Я бы назвал вас парочкой электростанций.

– Нас не отличишь от куска мыла, – сказала она (очень довольная), и мы подъехали к свалке Дарли. Это было печальное зрелище, место для совершения преступлений: ворота и сразу внутри маленькая хижина, не больше уборной. Дымящийся сорокачетырехгаллонный барабан крутили двое мужчин: Келвин, управляющий (чей мощный живот был скрыт кожаным фартуком), и жилистый мужичок в помятой шляпе, севшей безрукавке и шнуровом ремне. Он щеголял в пыльных ботинках-говноступах.

Миссис Бобс не остановилась попросить разрешения, но проехала прямо и решительно встала на ручном тормозе. Она тут же выскочила из машины и начала подпрыгивать, чтобы развязать веревки, до которых не могла дотянуться. Если это должно быть сделано, лучше сделать это быстро.

Я поднял приговоренный пропеллер с одеяла и позволил миссис Бобс направить меня к его последнему пристанищу: среди спутанной ржавой проволоки, битой керамической плитки, свежих обрезков досок.

«Готово», – подумал я. Отвернулся, скрутил свою веревку, распутал ее бечевку и одеяло, прежде чем аккуратно уложить все на заднем сиденье. Раньше я считал свалку оптимистичным местом, одним из великих демократических институтов Марша. Не нужно платить за вход, можно забрать, что хочешь. В любые выходные можно было наблюдать четыре поколения одного семейства, избавлявшегося от бутылок, или свежескошенной травы, или последней коляски, или устраивающего частную охоту за сокровищами в открытой яме, где можно найти маслобойки, или сепараторы Лаваля[15] и другие штуковины (мама, мама, что это?) неизвестного происхождения и назначения. Деревенский инженер угощал своих модных гостей на сервизе со свалки Дарли. Его происхождение не было тайной. Он восхищался этой добычей не меньше, чем восьмидюймовыми колесами от коляски, которые привели его сына к победе в детских гонках на самодельных каталках.

Я повернулся и увидел, что она держит в руке ножовку. Келвин и его сподручный жарили сосиски и не интересовались происходящим. Я был свидетелем попытки миссис Бобс снять кок с пропеллера. Она нашла уязвимое место, где заканчивалась медная обшивка.

У нее был не тот инструмент для работы. Мне ничего не оставалось, кроме как смотреть и смахивать мясных мух с лица, а она прорезала винт до середины и только тогда отказалась от ножовки. Затем она выбрала кирпич, чтобы атаковать пропеллер, ее шея и щеки горели от задора. Когда она достигла убийственного разделения частей, я вспомнил, что утверждалось, будто Лавуазье[16], когда его голову отрезало гильотиной, моргнул двадцать раз, чтобы дать сигнал слуге. Я молился, чтобы это оказалось неправдой.

– Вы не знаете моего свекра, – сказала она. – Иначе бы вы так на меня не смотрели.

Я был слишком взволнован, чтобы говорить о Лавуазье, так что не огорчился, когда нас прервали ответственный за санитарную утилизацию и его напарник. Келвин подобрал ампутированный кок, и на секунду я подумал, что тот спасен, но затем он бросил его в бездну.

Когда миссис Боббсик вернула ножовку в машину, я заметил на себе враждебный взгляд приятеля Келвина и принял его за осуждение. Я поспешил присоединиться к сообщнице, не сознавая, что он следит за мной.

– Дерьмократ, – сказал он, явно радуясь, что застал меня врасплох. – Не знаешь, кто я, верно?

– Не думаю, что имел честь.

– Никакой чести, – подхватил он, и я узнал по таким же злым глазкам отца Беннетта Эша.

Миссис Бобс завела двигатель.

– Я знаю, где ты живешь, – пригрозил Эш, открывая пассажирскую дверь. – Залезай, – скомандовал он, и я услышал, как жестоко жизнь срезала с него мясо и оставила со шнуровым ремнем и в севшей безрукавке.

– Я вывешу тебя из окна, хренов балт.

Миссис Бобс включила первую передачу. Я захлопнул дверь. «Форд» яростно прошелся по лужам, проехал по перерытой бульдозером земле и выскочил в ворота.

– Что это было? – спросила она.

Я не решался подать голос для ответа.

– Боже, ну и ублюдок.

Миссис Боббсик ехала аккуратней, чем раньше. Она замедлилась, затем замедлилась еще. Обогнув овал Дарли, съехала на обочину.

– Вот, – сказала она.

Подала мне платок.

Если она думала, что я плакал, это было не так, но я не мог взглянуть на нее прямо. Наконец я признался ей в том, что обещал никогда не упоминать.

– Он такой же родитель, как и вы, – сказал я. – Если бы он поступил, как я, то сел бы в тюрьму.

– Полагаю, у него мерзкий сын.

– Он всего лишь мальчик.

Я бережно свернул платок и отдал ей. Она взяла меня за руку, и в жесте, который удивил нас обоих, поднесла ее к губам.

7

Однажды я поцеловала отца Слокома в его лысое темечко.

В другой раз я поцеловала мальчика-телеграфиста, потому что мне сделали предложение. Из этого ничего не вышло. Я поцеловала мороженщика. Еще я проехала от Джилонга до Барвон-Хэдс в запасном колесе «модели Т» и получила предупреждение. Я могла выпасть и погибнуть, но после эту историю рассказывали всякий раз, как к нам приходили гости. Когда отец работал овцеводческим агентом, мы часто бывали в Киппенроссе, которым владели Робинсоны. Как-то во время сбора урожая миссис Робинсон отправила меня на выгул с эвкалиптовым чаем и сконами[17] для мужчин. Я обнаружила их в центре ста акров пастбища, среди стогов сена. Было так жарко, что я спряталась от солнца в стог. Папа с трудом нашел меня спящей – в какой-то момент моя нога высунулась из сена. Меня искали несколько часов.

Моя мать была поцелуйщицей. Она целовала меня в маковку, когда я молилась.

В любом случае я поцеловала не руку, а запястье. Мои губы лишь слегка коснулись тонких светлых волос, и я заметила морщинистые костяшки, словно его пальцы тоже хмурились. Рука была худой, очень изящной и темной у костяшек и под ногтями, но мне не требовалась исповедь на Гисборн-роуд, чтобы ощутить к нему жалость. Я видела, как он пялился своими голубыми глазами из окна спальни. Именно об этом я думала, когда поцеловала его несчастную печальную руку. Я хотела сказать этим: вы хороший человек, что бы вы ни сделали. Мне никогда не разрешали завести лошадь, но я подумала, что он похож на лошадь, которая прижимает к голове уши, запертая в стойле.

Когда я вернулась со свалки, мне нужно было распаковать груду картонных коробок, а еще были двое детей, которым требовалась своя доля любви, милым солнышкам. У Эдит все хорошо, но у Ронни день не задался. Я поняла это прежде, чем увидела, что его класс отпустили и он вышел из ворот в шортах и одном гольфе. Как можно потерять гольф и сохранить ботинок?

Эдит стояла за ним, качая головой.

Я спросила Ронни, не дразнил ли его кто.

В ответ он исполнил глупый танец, посреди улицы, перед всеми. Он выглядел безумным, тыча пальцем то в свою голову, то в попу, высовывая язык. Непозволительно беспокоиться о том, что думают о вас люди, но я взяла его за руку и потащила домой, а Эдит поспевала за нами, повторяя: «Что ты собираешься делать?»

Конечно, я должна была усадить их обоих, и испечь им печенье, и налить по стакану молока, но мне нужно было позвонить знакомому в «Дженерал Моторс Холден», пока Коротышка не вернулся домой. Если бы он меня застукал, я бы заработала алую букву или дурацкий колпак.

Трудно представить, будто громадная компания вроде «ДМХ» знала всех людей, которые продавали автомобили конкурентов, но они знали моего Коротышку благодаря его репутации. «Они» – в смысле, мистер Данстен. Данстен сказал, мой муж был «классным», как лучший стригаль, который может постричь четыреста овец в день. (Число мериносов совсем другое, конечно.) Откуда-то мистер Данстен знал всю бухгалтерию Коротышки, словно счет в крикете: столько-то продаж в Уоррагэле, столько-то в Сейле. Я была рада слышать, когда только начала общаться с мистером Данстеном, что тот хотел взять Коротышку «на борт». Как и я, он верил в будущее с «холденом».

Он был весьма прям со мной, или мне так казалось. Он не скрывал вопрос денег. Если вы хотите быть дилером, у вас должны быть дом, мастерская, механики, запасные детали. Он поделился примерами их «программы кредитования», по которой они бы финансировали наш товар в шоу-рум.

Коротышка уже имел похожий разговор с «Фордом», и в результате мы уселись за стол: заполняли формы, собирали банковские счета и налоговые декларации. Он ни разу не усомнился, что мы получим франшизу «Форда». Кто откажет продавцу с его репутацией?

Я опасалась его уверенности: ему будет больно, если откажут. Мне пришло в голову, что я улучшу наш счет, если вынужу Беверли наконец-то продать общее наследство. Она долго им пользовалась, и я сказала об этом Коротышке, но, возможно, он подумал, что не станет брать деньги у женщины. В любом случае иметь дело с Беверли – невелика радость. И я оставила затею.

Но когда я сообщила об этом имуществе мистеру Данстену, он очень обрадовался. Очевидно, он поручил оценить наш старый дом, потому что, когда я позвонила в другой раз, он уже знал, что тот находится прямо в заливе Корио и от него открывается «мощный» вид. Забавно, залив Корио всегда вызывал у меня меланхолию.

Я никогда не видела, какая у Данстена дверь в кабинет, но он подчеркивал, что она всегда открыта. Мы могли получить кредит на девяносто дней в акцептной компании «Дженерал Моторс». «Форд» между тем хотел знать о нас все больше и больше. Пришла пора ввести Данстена в курс дела, и я усадила Ронни слушать сериал «Супермэн», а Эдит должна была нарисовать картинку для школы, так что я закрылась в кухне.

– Да? – сказал оператор.

Я сообщила ей, что мне нужен междугородный звонок в Мельбурн. Он начинался с букв «ХП». Хамбаг-Пойнт.

– У вас Бахус-Марш, 29?

Я подтвердила.

– Должно быть, вы миссис Бобс.

Я не знала еще мисс Хоар, но в каждом городке есть такой персонаж, который подслушивает всех день напролет. Я слышала ее дыхание на линии, когда телефон звонил в кабинете Данстена в «ДМХ». Коротышка убил бы меня, если б узнал.

– Слушаю? – проговорил Данстен.

Мисс Хоар сказала:

– У меня для вас междугородный звонок.

Я повесила трубку.

Мы ели омлет с тостом и гороховый суп, мы трое, все вместе.

Газовая плита теперь работала, но мне не нравилось тратить газ, я уложила детей спать и рассказала им сказки о плутовском вомбате, которые придумал их отец. У плутовского вомбата была огромная задница, и дети над этим очень смеялись. Она правда была большой? Насколько большой? Плутовской вомбат всегда засыпал в опасных местах. Он всегда был голоден. Плутовской вомбат проснулся однажды утром и услышал запах жарящегося бекона. Или было Рождество, и плутовской вомбат сидел на трубе и думал, как достать печенье, оставленное Санта-Клаусу.

Я не думала о поцелуе. Меня беспокоил пропеллер. Мне не стоило его пилить. Вот что значит быть пьяной? Ты просыпаешься и думаешь: «Боже правый, что я наделала? Что обо мне подумают люди? Заслуживаю ли я еще любви?»

Я сидела и ждала мужа. Это ужасно, когда женщина ждет коммивояжера в ночи, не ведая, где он. Конечно, пабы закрываются в шесть часов, но есть бары, которые еще работают при своего рода военном затемнении. Будь вы мотыльком, вы бы их не заметили. Вы бы проехали через Бэллиэнг или Мирнийонг и никогда бы не догадались о незаконной деятельности, которая в них процветает. И удачи, если вам потребуется полицейский, потому что копы прячутся в пабе со всеми остальными. Были и другие очевидные опасности, о которых я и думать боялась. Я включила радио, но не могла слушать. Шла викторина, но кто хочет чувствовать себя глупее, чем он уже есть?

Потом вошла Эдит и объявила:

– Плутовской вомбат только что описался.

Что ж, по крайней мере это меня заняло: отмыть бедного малыша, и найти сухое белье, и прочесть ему «Дом на Пуховой опушке»[18], пока его сестра не прекратила жаловаться, и они оба уснули.

Я отнесла грязное белье в прачечную, и сполоснула его, и положила в котел. Настало девять вечера, потом десять. Провернула белье через гладильный каток, нашла прищепки и повесила простыни на веревку.

Включила неоновые огни под навесом, и вернулась в кухню, и сидела там, глядя в окно. Свет заливал пустой двор, а человек по радио вел «Кросби[19] по заявкам». Я нашла свое пальто и сидела, дрожа, за кухонным столом.

Мне не следовало делать это с пропеллером. Сама напросилась на неприятности.

8

Есть много разумных причин, почему мужчину могут привлекать женщины, неуравновешенные по своей природе. За их лицами интереснее наблюдать, их взгляд столь непредсказуем. Они всегда сложнее, динамичнее, опасней. Если смотреть с этой стороны, моя личная история обладает определенной логикой.

Я лежу в постели один со страницами «Океании», № 3, март 1953 года, но от индекса (Берндт[20], Элкин[21], проч.) меня отвлекли мысли о Кловердейл, моей сопернице в викторине Дизи. Мистер Дизи звал ее мисс Кловер.

– Слушатели, на арене Кловер.

«На арене» было оскорблением, которое всегда разжигало дремлющий огонь в ее глазах, но ни она, ни я не могли противостоять мощи мистера Дизи, который задолго до викторины был коммивояжером – продавал сигареты «Ротманс»[22]. Он по-разному держал нас на крючке.

Кловер была примерно моего возраста, высокая и грациозная, как зонтичный эвкалипт, ее кожа на длинных ровных ногах, не затянутая в чулки, сильно блестела – как у довольного теленка. Порой в студии она снимала туфли, и мне было дозволено разглядывать ее ногти на ногах, словно морские ракушки на пляже.

Каждую неделю мы стояли с ней за большими пушистыми микрофонами, и Дизи сообщал аудитории, что она вот-вот «заберет корону» или «уделает короля». Я знал, что он не мог этого допустить. Кловер, с другой стороны, как и слушатели, верила, что я каждый месяц уносил домой тысячи.

Кловер видела, как мне дарили чек. Она понятия не имела, что меня заставляли его рвать, что большие деньги были наживкой для растущей аудитории и, наконец, – постучим по дереву – крупного спонсора, который сможет включить в свой рекламный бюджет настоящие призовые деньги. Сейчас мы рекламировали автодилера христианских израилитов, сеть уцененной одежды для мужчин и химчистку с точками в семи пригородах. Дизи рассчитывал вскоре от них избавиться. Он подписался на службу рейтинга Нильсена[23] и следил, как медленно растут наши показатели. А пока тратил «начальные инвестиции», развлекая рекламных менеджеров «Колгейта», «Дженерал Моторс», «Данлопа» и Австралийского совета по молочным продуктам.

Придет время, обещал он, когда причалит и мой корабль. Я был на «первом этаже», то есть, как я предполагал, пока еще не спущен на воду.

– Они не дадут выиграть женщине, – сказала Кловер на прошлой неделе, когда Дизи ушел отлить. – Я на шоу, только чтобы проиграть.

Мы всегда были, так или иначе, «в эфире». То есть Малышка Дизи никогда не снимала свои наушники, и я не мог пригласить Кловер в кино так, чтобы отказ не был ею услышан. Но даже в самой безопасной среде я бы никогда не осмелился признаться, что завидовал ее еженедельным чекам в двадцать фунтов, которые в итоге все-таки оказывались на ее банковском счете.

– Думаю, вы не правы, – сказал я.

– Вы хороший человек, Вилли, но ваше мнение в действительности ничего не значит.

Эти слова едва ли покажутся привлекательными, но истинный ответ весь ушел в голос, чистый голос. Ее лицо почти не шевельнулось. Почему эта неподвижность столь соблазнительна?

– Так хочет публика, – сказала она мне, произнося слова как обычно: словно она очень устала, всю ночь читая Спинозу.

– Дайте мне выиграть один раунд, – просила она. – Это изменит мою жизнь.

Это бы не изменило ее жизнь вовсе, но она была чрезвычайно привлекательна, маленькая битница с короткой и пушистой стрижкой: волны, мягкие локоны, как у Джины Лоллобриджиды в «Ночных красавицах». Проблемы страсти, том ХХI.

– Если бы я вам действительно нравилась, – сказала она, – вы бы дали мне выиграть раунд.

Я желал ее, безмерно. Она была столь стройной, что могла перекрутить юбку задом наперед и обратно. Порой она совершала это: победоносно, с насмешкой и размахом, возможными только на радио – одновременно на публике и тайно. Пять очков мисс Кловер. И она вырывается вперед.

– Если вы победите в следующем раунде, – спросил я, – вы пойдете со мной на танцы?

– Если я выиграю раунд, я буду вытворять разные вещи.

Малышка Дизи, должно быть, это услышала. Я скоро это узнаю. А теперь, лежа в постели с «Океанией», я вызвал образ этого зовущего рта. «Я буду вытворять разные вещи», – обещала она.

«Кто бы захотел быть холостяком?» – думал я. Фары осветили потолок моей спальни, и я увидел мотылька, и услышал хриплый двигатель мощной машины. Она медленно проехала мимо, а затем застучала и забулькала под навесом, где ей было дозволено продолжать.

Ночь разорвал крик измученной женщины.

Тогда, простите меня, я стал подглядывать из темной кухни, а волосы на моих руках и шее зашевелились. Соседний двор был омыт неоновыми огнями. Воздух зелен, как трава. И там, под навесом, стоял, как я позже узнаю, «ягуар-икс-кей 120»: длинный, утонченный, жемчужно-белый, с округлыми крыльями, увенчанными сигнальными лампочками, сливавшимися с передними фарами, и длинным капотом. Он был столь прекрасен, будто возник из космоса. Водитель появился, как на ладони, и я подумал, что он, должно быть, замерз, пока ехал с откинутым верхом. Конечно, он был в пальто из верблюжьей шерсти и желтом шарфе, но этого было бы мало на Пентлендских холмах. Была машина продана или куплена, этот вопрос даже не пришел мне в голову. Ход моей мысли был продиктован душераздирающим воплем.

Миссис Боббсик вошла под навес на освещенную сцену, метнулась, молотя руками, ее пеньюар развивался позади, словно хвост кометы. О господи! Она его била. По голове. В грудь. Он пытался ухватить ее за запястья.

«Не лезь не в свое дело». Да, так я и подумал и выдохнул, когда мистер Боббсик достал до выключателя и сцена потухла.

– Ты кретин, – кричала она.

Их можно было услышать в торговых дворах, аж у католической церкви через дорогу от государственной школы № 28.

Я уткнулся в «Океанию» № 3 от марта 1953 года. Где нашел план исследования археологической структуры Восточного Мелтона, всего в десяти милях от Бахус-Марша.

Сова прокричала «мопок»[24].

Я мог представить себе археологию в Греции или Месопотамии, но никак не на пастбищах тоскливого Мелтона. Однако тут предполагалось, что исследование общинной земли или сада ручья Короройт (который я завтра пересеку на поезде) откроет «в избытке реликвии местного населения». Это удивило образованного человека, учителя.

Я вернулся в кухню за стаканом молока. И оттуда случайно увидел весьма щеголеватого мистера Боббсика, актера в свете фонаря на заднем крыльце, входящего в дом, дабы возлечь со своей женой.

Чтение было моим обезболивающим.

Из «Океании» я узнал, что археолог предлагал раскапывать знаменитые поместья Рокбэнк и Динсайд, которые когда-то были огромными пастбищами У. Дж. Т. Кларка, богатейшего человека в Австралии. На землях Кларка в Мелтоне двадцать тысяч овец стригли каждый год. Поблизости, за сегодняшними пороховыми заводами, «Океания» предсказывала обнаружение древних аборигенских захоронений, артефактов, мусорных куч, изрубленных эвкалиптов, из которых туземцы вырезали каноэ и щиты.

– Болван, – услышал я.

Я сел в своей односпальной кровати и увидел, сам того не желая, Боббсиков в их кухонном окне, сцепившихся в битве, как казалось. Потом стало темно. Потом сетчатая дверь Боббсиков хлопнула, и я увидел, как мне представилось, женщину верхом на мужской спине, то ли смеющуюся, то ли плачущую, бьющую мужа по голове. Это было совсем не эротично, но света хватало, чтобы увидеть их на лужайке, спотыкавшихся, во весь рост. Затем они гонялись по кругу внутри яркого параллелограмма освещенного гаража, и теперь мужчина ухал, насмешничал, дурачился, дурачился, дурачился, а женщина, без сомнения, смеялась. «Океания» не могла с этим состязаться.

Из дома напротив послышались крики очевидного страдания, и затем сетчатая дверь хлопнула снова и снова, и на свет выбежали двое детей, сначала мальчик, за ним девочка в белой сорочке, волочащейся, как у Эль Греко, плачущая и умоляющая, ищущая родителей, которые вскоре упали на залитую луной траву под гнетом детской нужды в них, а я, один в ночном воздухе, в пижаме и ночных носках, был непомерно напуган.

Того, что было сказано, я не услышал. Что было понято, я не мог угадать. Теперь отец катал на спине высокую светловолосую девочку, чьи ноги едва касались земли, а маленький мальчик разъезжал на маминых плечах, и я тревожился, пока мне не пришло в голову, что, возможно, Боббсики были счастливы.

– Ты дурак, – кричала Айрин Бобс.

И целовала мужнины руку и рот.

Дети визжали от смеха и вошли в святилище с цементным полом, шлепая тапками. Коротышка взялся за одну гаражную дверь, а жена за другую, вместе они медленно заслонили яркий свет.

Всю ночь я читал. Это меня успокаивало. Я все еще был увлечен этим, когда ассенизатор прошел под моим окном забрать свое еженедельное «ведерко меда».

Я спал: я вновь был внутри отцовской церкви в Аделаиде. Моя мать была сильно опечалена, так как полиция обнаружила странные провода под скамьями.

Я проснулся, услышав, как спортивная машина бормотала на дорожке у дома, увидел, как миссис Боббсик резвится возле нее в пеньюаре.

Петух со своими девушками ждал у задней двери. Я сделал сэндвич с яйцом с собой в поезд.

9

Милый Коротышечка был честным, хотя его правда управлялась бурными эмоциями, а объяснения его действий могли быть слегка неточными, как в случае приобретения «ягуара-икс-кей 120».

Он заявил, что сначала увидел «ягуар» припаркованным на Лидиард-стрит возле станции Балларат. Сказал, что просто «наткнулся» на него. Ладно. Но он отказывался признать, что «икс-кей 120» сразу его зацепил. Тут он походил на мужа, признающего, что пялился на женские ноги, но настаивающего, что делал это без особого интереса.

Мой муж просто прошел мимо самого быстрого серийного автомобиля в мире?

Извините, нет. Он таращился, как и все остальные. И его маленький хитрый мозг рассуждал так: какая сволочь из Балларата импортировала «икс-кей 120» и припарковала здесь, чтобы другие бесправные водители, продавцы из магазинчиков и разносчики из мясных лавок истекали слюной? За «яг» можно было умереть. Он был брошен нагим, незащищенным, с откинутой крышей, так что любой подмастерье сантехника мог прикоснуться к обивке из красной кожи, открыть ящик для перчаток из орехового дерева и заглянуть внутрь. Конечно, мой муж желал его, как желал дилерства «Форда», не важно, было ли это мудро или даже возможно. Кто бы не захотел иметь все, что сердце пожелает? Кто сейчас был занят уговорами сестры, что их совместное наследство должно быть продано, дабы Коротышка мог стать дилером?

Очевидно, Джо Тэкер выставил «яг» как приманку, чтобы Коротышка прошел мимо него по дороге от поезда до гостиницы «У Крейга». Так я сказала, чтобы оправдать его глупый поступок.

Но нет, о нет. Мужа оскорбили мои оправдания. И если я думала, что он пал жертвой мерзавца Тэкера, сказал он, я понятия не имею, кто он и что.

Ладно. Я была «У Крейга» всего раз, в ресторане, не в баре, куда женщинам вход воспрещен, чтобы мужчины могли ругаться и говорить сальности без помех. Там я встретила знаменитого Мерзавца Тэкера, с бритым подбородком – что скобленая картофелина, в неряшливом пальто. Он сказал, что посадит меня в карман, гадкий любезник. Он сказал, что принял нас с Коротышкой за Малышей из Страны игрушек[25], и, возможно, мы именно такими ему и представлялись. Но по сравнению с чумазыми ирландскими фермерами и ипподромными спекулянтами мы сверкали, как искусные жокеи на пути к кубку.

Коротышка учился плавать в грязных водах, с детства надышался затхлым спертым воздухом. В этом отравленном озере его ждал Джо Тэкер.

Тэкер был отморозком с большими и проворными кулаками. Коротышка был самым успешным продавцом «фордов» в сельской Виктории. Он пересек замызганный ковер к дальнему углу Джо Тэкера. У Коротышки был пронзительный взгляд, он был собран, розовощек, набриолинен и в элегантных ботинках. Мы оба договорились, что он купит «форд-кастомлайн» у этого мошенника в углу.

Собутыльником Тэкера оказался букмекер, но видок у него был, сказал Коротышка, как у богача, способного нанимать громил для своих разборок. Он был крупней Тэкера, уткнулся в барную стойку животом, выпиравшим из жилета, настоящая золотая цепь держала часы. На нем был серый шелковый галстук и белая рубашка – чуть свободней, чем требовала его шея.

Он, мистер Грин, сокрушал чужие пальцы при рукопожатии.

Джо пил пиво, по неизвестным причинам смешанное с томатным соком. Он объявил, что у него для посетителя есть три машины на выбор, все «форды-кастомлайны», все припаркованы в двух шагах. Один из них двухцветный. Мы бы не стали брать двухцветный, сказал Коротышка. Обсуждая этот вопрос, Коротышка ощутил себя объектом неучтивого внимания букмекера.

– Ты Бобс, верно? По прозвищу Коротышка?

Этот мистер Грин был большеголовым, лысеющим, с грубым красным ртом. Он поднял бровь столь изящную – можно подумать, цирюльник час над ней бился.

– Сынок знаменитого Опасного Дэна? Маленький проныра, который выиграл суд против собственного отца.

Даже я была в курсе, какой позор он имеет в виду. Я сознавала, сколько боли это до сих пор вызывало, и, если хотите знать мое мнение на этот счет, могу сказать, что для Дэна было типично винить сына за то, в чем тот не был виноват. Даже грубиян Грин понимал, что ситуация была смехотворной. Они попросили паренька быть свидетелем на защите и не объяснили, какую ложь ему требуется произнести.

Много лет назад Дэн обязался доставить на самолете этого самого мистера Грина на скачки в Балларат. Коротышка хорошо это помнил. Он стоял на летном поле в Хамбаг-Пойнт, когда увидел Грина, забиравшегося в «Морис Фарман»[26]. Именно объемы пассажира делали событие столь знаменательным: огромный живот в одежде, сшитой на заказ, большие красные губы, шестнадцать стоунов[27], не меньше. Коротышка смотрел, как самолет пытается преодолеть забор в конце взлетной полосы. Менее отчаянный пилот повернул бы назад, но Дэн получил свои деньги, и ничто не вынудило бы его сдаться.

Авиатор и букмекер пробирались сквозь моросящий дождь и неожиданный холод. Медленно набирали они высоту, преодолевая расстояние между шпилями Мельбурна и Балларата. Пролетели две тысячи футов, но поднялись лишь чуть выше крыш. Конечно, букмекер пропустил скачки. Опоздал на два часа.

Грин предъявил Дэну иск за потерю дохода.

В суде адвокат Дэна вызвал Коротышку как свидетеля и спросил его: «Ваш отец не мог ожидать такого затруднения?»

Но конечно, Коротышка сказал, что он должен был его ожидать. Как только увидел пассажира, его размеры.

– Ты сказал правду, – произнес Грин годы спустя в гостинице «У Крейга», все еще не веря, что кто-то мог быть на такое способен.

Отчетливый запах рынка в Алфредтоне вмешался в разговор. Это Джо Тэкер шаркал ботинками. Кто мог ожидать, что это дикое существо закончит свою жизнь богачом с огромным домом на озере Вендури, и «бентли», и всеми картинами, которые когда-то висели в кофейном дворце «У Рейда»?[28] (Кто бы мог представить, что Грин погибнет от огнестрельных ранений?)

– Что возвращает меня к моему вопросу, – сказал Джо. – Поэтому я и хотел, чтобы Коротышка встретился с вами, мистер Грин.

Коротышка сказал, он собирался только взглянуть на «кастомлайны». Именно он был человек «Форда» и пришел, чтобы купить «форд». Он думал: «Почему Джо мне подмигивает?»

– У мистера Грина, – сказал Джо, – есть автомобиль, который он хочет продать сегодня.

У Коротышки был список потенциальных клиентов в кармане. Его целью было заключить сделку до вечера. Он повторил, что его интересует только «форд-кастомлайн» с малым пробегом.

Мистер Грин рассмеялся. Коротышка не связал его с «ягуаром». Грин проверял свой виндзорский узел[29], расстегивал и застегивал шикарный костюм. Он был крайне собой доволен.

– Но у вас ведь не «кастомлайн»? – настаивал Коротышка.

Грин подтвердил: все верно.

– Я парень «Форда», – заявил Коротышка.

– Похоже, вы упускаете возможность, – сказал Грин.

– Как угодно.

– Конечно.

– Нет-нет, вы не понимаете, – вскричал Джо Тэкер. – Это Коротышка. Он ваша единственная надежда.

– Это ваш «икс-кей 120»? – спросил Коротышка.

Конечно, он был его.

Я знаю своего мужа. Знаю, что он думал. У него не было права купить «ягуар». Он хотел только поводить его. Это была его мечта. Он никогда не смог бы продать этот автомобиль в Марше. Джо был из школы продавцов автомобилей, которая называлась «Давай!». Давай, попробуй разок. Давай, сядь за руль. «Давай, приятель, ты сможешь». И тут он бросил тяжелый медный ключ на стойку бара. Коротышка не притронулся к нему. Никогда не знаешь, глядя на него, как колотится его сердце.

– Назовите сумму, – сказал он Грину, и подбородок букмекера выдался вперед, почувствовав крючок.

Грин сказал: вы знаете справочную цену, мистер Бобс, но Коротышка был уже в той зоне, когда он не сознавал, что эти люди были на двенадцать дюймов его выше. Справочная цена была ему известна лишь приблизительно, и какой восторг – вовсе не беспокоиться о ней.

– Если хотите наличными сегодня, мистер Грин, сумма должна быть разумной.

Грин сказал, что возьмет восемьсот, но уже не улыбался.

Коротышка бывал весьма беспечным в вопросах денег, когда речь шла о финансовых потоках и наличном капитале в анкете будущего дилера, но в деле он – калькулятор. Он не знал точных цифр, но знал, что в Австралии очень мало «икс-кей 120». И если бы ему удалось заполучить его за семь сотен, он смог бы наварить в три раза больше, чем за один «форд-кастомлайн». Конечно, он рубил сук не по себе, но даже в приступе головокружения его подсчеты были просты.

– Займете мне? – спросил он Джо Тэкера.

– Сколько при тебе наличных, Коротышка?

Он еще даже не прокатился на «икс-кей 120», но при нем было сто пятьдесят фунтов, которые дала ему я, и он выложил их все. Джо предложил занять ему еще пятьсот пятьдесят до завтрашнего вечера. Если «ягуар» к тому времени не продастся, Коротышка вернет машину и заплатит процент за кредит. Они обсудили процент и подсчитали все на папиросной бумаге.

Это была азартная игра, а мы условились, что никогда не пойдем на такое.

Это была не игра, настаивал Коротышка позднее. Посреди переговоров он видел мысленным оком перспективы для этой машины: Хэллорен, строитель, которого он мог найти ближе к вечеру в бэлленской гостинице «У Долана», в дамской комнате отдыха с лицензиатом, миссис Морин Хэггерти. Хэллорен был дамский угодник и ездил на «ситроене-лайт 15», милом инженерном чуде, но без шика, как «яг».

– Откуда ты мог это знать? – вопила я той ночью.

– Это дар, – заявил он. – Я был рожден с ним.

В другой день это могло оказаться правдой. На этот раз это могло обернуться катастрофой. Он приехал в Бэллен поздно. Припарковал «икс-кей» с откинутым верхом напротив трансформаторной будки, которая, хоть и была уродливой, давала выгодное освещение. Как в шоу-рум, думал он.

Оказалось, что он ошибался, очень ошибался, но меня не было в гостинице «У Крейга», чтобы спасти нас. Муж наслаждался собой. Он видел, как Тэкер и Грин на него смотрели. Он принял жадность за восхищение. Они тоже его не поняли, а я могла объяснить им, если бы мне было дозволено присутствовать. Суть была в том, что Коротышка Бобс, житель Бахус-Марша из штата Виктория, оседлал прыгучую кошку и погнал на ней по Пентлендским холмам, держась на самоубийственных поворотах «как дерьмо на простыне», как он порой выражался. Это была единственная ошибка Коротышки: верить, что он может иметь все, что пожелает. Именно так птицы влетают в оконное стекло, а женщины беременеют. В этом нет смысла – хотеть того, чего вам не дозволяется иметь.

10

Когда я проходил мимо старшей школы, директор выскочил, словно кукушка из часов: махал мне, бежал среди своих роз, вылетел на дорогу, где ездят грузовики с углем.

Я подумал, что теперь он меня уволит. Спросил:

– Как там трибунал?

Он выдохся, его высокий лоб покрылся испариной, как дыня в холодильнике.

– Ты составил программу?

– Я еду в город.

– Мог бы составить в поезде, – предложил он. – Час в один конец. Легкотня.

Знал ли он уже мою судьбу? Пил ли он мою кровь, пока меня не порубили на отбивные? Я мог бы понять его расчет, но ведь он в руки не возьмет программу, написанную мной. Я сообщил ему это.

– Разумеется, учить будешь ты, – заявил он.

И я осмелился почувствовать надежду. Спросил о дате трибунала.

– Вилли, поверь мне, – сказал он, и я подумал: «Нет, он прохвост». – Они напишут тебе, когда придет время, – продолжил он. – Просто займись программой, а я займусь тобой.

– Как они пришлют мне письмо? У меня даже нет почтового ящика.

Хатнэнс поднял бледно-имбирные брови, и да, конечно, я молол чушь. Почтальон бросит конверт на веранду вместе с остальными угрозами, где он постареет и скукожится среди палой листвы.

– Ты обещаешь мне составить курс?

Я уже слышал поезд возле кладбища Роусли. Дал ему слово и вновь вскочил на велосипед.

В поезде я подумал: «Зачем я пообещал?» Я был пасторским сынком и всегда держал слово, и вот я уже думал об овцах-мериносах, гадал, не украли ли первое австралийское стадо у короля Испании. Нет, как оказалось, а ведь это была бы основа для интересной программы.

Из-за вечно менявшегося времени записи викторины (удобство, которое перестанут предлагать, когда Дизи получит национального рекламодателя) я приезжал в город в разные часы, но вне зависимости от времени, освещения, погоды, коричневого засушливого лета, влажной зеленой зимы ландшафт вдоль железнодорожных путей всегда был безотрадным и голым: кроличьи норы, эрозия, плантации ветрозащитных хвойных полос в виде буквы «Г» по углам одиноких пастбищ, желтые гравийные дороги, разрезавшие красную землю, – мышиного цвета овечья деревня постепенно сменялась непримечательным дальним пригородом Западного Мельбурна.

Обложка «Океании» № 3, насколько я помню, была благонадежно скучна, без намека на ее взрывную суть. Когда я начал изучать предлагаемое исследование археологической структуры Восточного Мелтона, я ни о чем не догадывался, но вскоре увидел тот самый ландшафт за окном таким, каков он был всегда: забытое поле колониальной битвы, пропитанная кровью земля, место жестокого «контакта» между черными туземцами и белыми империалистами. Если это не было государственной тайной, то вполне могло бы быть.

Сто двадцать один год назад, до прибытия овец, до фабрик, эти вулканические равнины – я узнал об этом только сейчас – были покрыты «буйной растительностью» и «колыхавшейся багрянисто-коричневой кенгуриной травой»[30], «высотой человеку по плечо, и растущей плотно, как овес». Темнокожие охотники-собиратели не знали, что белые планируют остаться здесь навсегда. Никто из них не мог поверить, что человеческое существо может «владеть» животным, особенно таким вкусным, как овца. Или что овцы съедят все, что привлекает кенгуру и валлаби[31]. И так далее.

«Очень хорошо, – думал я, – я составлю тебе чертов план о шерстяной промышленности. Буду рад сдержать слово».

Охотники-собиратели убивали овец белых людей и ели их. Какой подарок для департамента образования Виктории.

Беннетт Эш, слушай внимательно.

И здесь, прямо возле железной дороги, рядом с тракторным заводом Мэсси Хэрриса, силоса для муки Дарлинга, пыльной камнедробилкой и угрожающим созвездием фабрик по производству взрывчатки, начались убийства.

Олений парк, так называли это место.

Сэр, сэр, я был там, сэр.

Да, гостиница «Олений парк». Где олени?

Не знаю, сэр.

Там никогда не было оленей. «Олени» – это был милый синоним убийства. Гостиница «Олений парк» служила теперь «водопоем» для коммивояжеров на берегу ручья Короройт.

Моя запланированная классная экскурсия прошла бы вдоль ручья позади порохового завода и там внимательно изучила бы (Рис. 1) эвкалипт мелкоплодный с держателями для ног, врезанными в ствол. Юный кандидат наук предполагал, что они использовались для сбора меда. Где же сейчас мед?

На уроке про шерсть можно изучать археологию, не только Рис. 1, но и Рис. 3, соседний эвкалипт камальдульский, с высоким шрамом в форме каноэ. Бородавчатыми пальцами Беннетт Эш смог бы прочувствовать раны, оставленные шерстью.

Когда поезд миновал станцию Солнечная, я, должно быть, выглядел усердным занудой. Я взял карандаш и бумагу и начертил решетку из тринадцати квадратов, в каждом – урок истории продолжительностью час десять минут. Кто мог догадаться, что я не более уравновешен, чем мясная муха, бьющаяся о стекло? Винить ли в этом мисс Кловер?

Несбыточные надежды Кловер – использовать чек Дизи, чтобы отправиться во Флоренцию и проводить там по три часа в день в Уффици или Палаццо Питти. Несбыточные? Но разве мужчины не летают по небу и не водят автомобили со скоростью сто тридцать миль в час? Почему женщине не делать то же? Может ведь Дизи заполучить наконец своего спонсора? Возможно, уже на днях мне будет разрешено обналичить чек? Может, Кловер поедет со мной в Италию, чтобы поселиться там вместе? В любом случае была Кловер, и был Палаццо Питти, когда я въезжал в чайное кафе радио 3UZ.

Я обнаружил ее уже в студии, лицо обрамлено черным воротом водолазки и волнистыми волосами Феллини. Вермеер бы добавил окно, чтобы придать света ее глазам. Она сузила их, и ее рот сдвинулся на миллиметр по краям, и я дал бы ей все, о чем бы она попросила.

Еще я подумал: «Ты полный кретин. Ты полностью ее придумал. Вечно ты так делаешь».

Тем не менее мне было очень уютно, пока она меня изучала. Я испытал волнующее чувство, будто расческа прошлась по волосам.

Я спросил ее, что она читает, а она задала мне тот же вопрос, и я рассказал ей про «Океанию», но все время думал: «Это тот день, когда я наконец-то решусь?» Я понятия не имел, что сделаю.

Дизи и Малышка Дизи сидели в аппаратной. Что из того, пусть слышат, как я говорю то, что должен? Разве я от этого умру? Я сказал:

– Возможно, нам с вами пора отправиться на танцы.

Глаза Кловер блеснули и наполнились энергией (это можно было бы принять за отражение прожекторов в будке). Она кивнула Дизи, вопросы у него были записаны на желтых карточках. Смотрела, как он перемешивает их привычным жестом. Он вышел из аппаратной. Кловер улыбнулась мне, и я подумал, что мог бы смотреть в это лицо вечно: в Уффици, в Питти или «У грека Джорджа» в Бахус-Марше. Дизи вошел с криком: «Все выше и выше!» Это не требовало отклика. Это «Все выше и выше» было его торговой маркой, его позывным, им самим, и, когда он выкладывал вопросы надписью вниз на зеленый войлок стола, он знал свое дело. По знаку его тяжелого окольцованного пальца Малышка Дизи начала запись.

Дизи пропел свои позывные, и представился и, восьмую неделю подряд пышно приветствовал мисс Кловер, которая, возможно, на этот раз уделает короля. В тот момент это казалось жестоким, но кто знал, что случится потом?

– Играйте или уходите, – прокричал он. – Сначала дамы.

Он закатал рукава и выбрал карточку «наугад», и я бы никогда не узнал, был вопрос случайным или нет. Конечно, он вел двойную игру, но он всегда полагался на то, что я знаю ответ, и у нас никогда не было мошенничества такого рода.

– Первый вопрос для Кловер, претендентки: кто изобрел первую циркулярную пилу?

Она изобразила «напряженное размышление», хотя это – она никогда не могла понять – не производило никакого звука. Дизи говорил слушателям, что она хмурится «как ищейка», хотя ее лоб был гладок, как мрамор. Он держал шумный кухонный таймер у микрофона. «Первую… циркулярную пилу». Он говорил тем же «задушевным» голосом, как когда вел «Кросби по заявкам». Затем он начал обратный отсчет, и Кловер, без предупреждения, опустила плечи и провела пальцем по своей боттичеллиевской шее.

«Ну конечно, она знает», – подумал я. Должна знать. Циркулярная пила была изобретена женщиной. Можно положиться на нее в таких вопросах, и было непростительно в данной ситуации обойти ее. Но меня с крючка не спустят. Я был сам себе злейшим врагом, но я рабочая лошадка, а потому дал первый ответ по частям, так, как меня учили.

– Она была изобретена Шейкер, – сказал я.

– Боже правый, – вскричал Дизи.

– Женщиной.

– И он выходит вперед.

Глаза моей соперницы теперь блистали чувствами. Она кивала мне, улыбалась, подбадривала. Но к чему это приведет, когда шоу закончится? Она понятия не имела, как я хотел проиграть.

Что понял Дизи, я не знаю. Он хлопнул себя по голове. «Н-но!» – крикнул он.

Все мои мысли были теперь только о Кловер. Что происходило за тем пушистым микрофоном? Я не мог разобрать.

Дизи был мной озадачен, без сомнения. «Все выше и выше!» – кричал он.

Он задал вопрос о копировальной бумаге. Я взглянул на Кловер, и мне показалось, что она кивнула. Копировальная бумага была создана, чтобы помочь слепым людям писать.

– Он выходит вперед.

Но я не хотел быть победителем.

– Что так мрачен, гений?

Когда шоу закончилось, я получил фальшивый чек, а Кловер – настоящий и попросилась в туалет.

До меня медленно дошло, что я не смогу пригласить ее в кино сегодня. Она оставила ключ в двери туалета и сбежала вниз по лестнице на улицу. Затем меня, конечно, позвали угоститься сэндвичами в «Виндзоре» с мистером Дизи, который в странном припадке однажды поцеловал меня в рот.

Мы оба были подавлены. Мистер Дизи удержался от обычных докладов, но я предположил, что «Кока-Кола» прекратила клевать и «сорвалась с крючка вместе с наживкой». Даже когда он признался, что его старший сын прошел предварительный отбор в кандидаты на парламентских выборах, он оставался жалок.

Я набросился на второй сэндвич с яйцом за день и вновь сел в людный поезд в 4:58 вечера, прибыв в Марш в так называемый «Валкий час».

11

Валкий час начинался ровно в шесть вечера – после в пабах нельзя продать ни бокала пива. Парламент полагал, что этот закон вынудит пьяниц вернуться домой к обеду в лоно семьи. Случайным последствием стало «лакание в шесть часов», когда все пенные бокалы, заказанные еще до запретного мгновения, выстраивались в ряд и выпивались один за другим в так называемый срок благодати. Грех не должен над вами господствовать, ибо вы не под законом, а под благодатью[32].

Когда «срок благодати» заканчивался, начинался Валкий час. Как мне мог объяснить Беннетт Эш: «Я не успел этого сделать, сэр, отец пришел после Валкого часа».

В Валкий час я ехал на велосипеде по темным улицам домой. Палая листва лежала в кучах и горела, и под накрапывавшим дождем возникали печальные запахи влажной угольной пыли, и пепла, и плесени. Грозные фары жгли мне спину, и я горбился в мороси. Пересек мост над рекой Уерриби, проехал мимо холодного бесцветного бассейна, все еще размышляя над страницами «Океании».

Исключая некоторые гравюры и почтовую марку, на которой изображен Джимми-Фунт[33], я никогда не видел аборигена. Все они были далеко, в пыльной истории или в жарких землях – бросали камни в проезжающие мимо машины. Но если они когда-то жили вдоль ручья Короройт, то возле Уерриби тоже, прямо здесь, за раздевалками этого пустого хлорированного бассейна. Там, где я сейчас ехал на велосипеде, они бродили в пору, когда Иисус висел на кресте.

Возле отдаленной парикмахерской Эрика Редропа я ускользнул от бампера летящего грузовика, затем незаконно проехал по пешеходной дорожке до лавки Саймона, где уличный фонарь освещал одинокого мальчика, как мне вообразилось, прятавшегося под крышей веранды мясницкой лавки. Еще одна жертва Валкого часа?

– Мистер Баххубер.

Слава богу, это был мистер Бобс. Я пересек главную улицу, когда на меня обрушился полуприцеп: пневматический тормоз харкнул, переключилась передача – и он помчался вниз по Стэмфордскому холму. Когда я оказался в безопасности, высокий луч фар выхватил Боббсика с набриолиненными волосами, вставшими дыбом, как в книжке комиксов. Что же с ним случилось?

– Я человек без машины, – плакал он.

– Тогда мы оба в одной лодке, – произнес я беспечно, но унюхал выпивку и подумал: «Боже правый, это же Икар, упавший в море».

– Это невозможно, мистер Баххубер. Так говорят эксперты.

– Запрыгивайте. – Я указал на переднее колесо, тем самым давая понять, что могу подвезти его до дома.

Слишком поздно я увидел, что при нем был мешок, который он прихватил с собой, когда залез на раму. Он чуть не опрокинул нас в сточную канаву.

– Держитесь ровно, мистер Бобс.

Он не мог быть тяжелым, но то, что он вез в мешке, мешало держать равновесие. Однако я все равно поехал.

– В стране картофельных фермеров никогда не продашь «икс-кей яг». – Он повернулся, чтобы обращаться ко мне напрямую. – Но спросите меня, где «яг»?

Он был взрослый человек, отец семейства. Было бы грубо приказать ему сидеть тихо.

– Спросите меня, он в рукаве? Нет. Но должна быть встречная продажа. Куда я припарковал встречную продажу?

– Держитесь, мистер Бобс. Позади машина.

– Нет встречной продажи, – кричал он. – Но это невозможно.

Я слышал, как завизжали шины, застучали дворники. Затем, когда машина проехала мимо, он пнул в ее сторону ногой:

– Видите тут встречную продажу? Если найдете ее, именно на ней я потерял деньги от сделки.

Мы были напротив апартаментов, возле людной дорожки перед гостиницей «Королевская». Я накренился влево, вихляя, свернул на Янг-стрит, благополучно добрался до Беннетт-стрит, где он высоко поднял свой мешок.

– Я совершил невозможное, – сказал он, вероятно, собираясь продемонстрировать фокус, хотя в результате «малверн-стар» ударился о глубокий цементный сток, и мы все полетели – люди и железо, и приземлились жестко, спутавшись вместе.

Сточные воды наполнили мои ботинки. Я еще не знал, что порвал новые брюки от «Флетчера Джонса», но чувствовал, что ободрал голень и ладонь. Сосед полз дальше вдоль стока, волоча за собой мешок. Там он сел, скрестив ноги под фонарем, и кровь капала с его бриолина.

– Ну же, – сказал я. – Я доведу вас до дома.

– Никакого дома, – ответил он. – Слушайте. Сначала я думал, что продам его Хэллорену. Это было прошлым вечером.

Он бы не сдвинулся, что бы я ни делал. Наконец мы уселись вместе, скрестили ноги в стоке. Дождь все шел. Я узнал, что Хэллорен был идеальной перспективой во всех смыслах: обладал не только доходом, но и известной страстью к последним моделям. Однако строитель-пижон был выше шести футов росту, и в результате, когда он втиснулся на сиденье водителя, его «крупная башка» торчала над лобовым стеклом.

Приятели немилосердно освистали его из темного пролета паба.

– Втяни голову, – кричали они. И: – Втяни локоть.

Но ни голову, ни локоть нельзя было втянуть в автомобиль, а колени клиента согнулись под приборной панелью и терлись о руль. («Я вам не акробат», – сказал он.) Он не умел с легкостью переключать передачи, но в то же время любил читать «Вилз» и «Модерн Мотор»[34] и не мог отказать себе в шансе дать легендарному двигателю волю на дороге.

Увы, на настоящем испытании ему не хватало слуха и чуткости вести без синхронизатора, и приятели-выпивохи подбадривали его всякий раз, как он вымучивал стон из коробки передач. Ни сделки, ни продажи, ни удачи, и Бобс должен был ехать домой к своей миссус на автомобиле, который он не мог с легкостью объяснить.

– Прошлой ночью, – сказал он, – я разбился и сгорел.

По глупости я попросил его объяснить. И он продолжил рассказ о том дне, пока даже я не потерял терпение и не подпер его дворовым забором. Дал ему свой платок стереть кровь.

Потом он занялся сбором того, что высыпалось у него из мешка:

– Сосновые шишки, – объяснил он. – Ими лучше всего разжигать огонь.

Я выровнял переднее колесо, и вместе мы пошли, оба промокшие до нитки: я вел велосипед, а он позади тащил свои шишки.

Миссис Бобс, должно быть, услышала, как заскрипели ворота. Она встретила нас красноглазая, заплаканная, в домашнем халате. Дети были перепуганы, мальчик выл в тоске, а бледная дочь утешала мать, которая, похоже, уверилась, несмотря на все доказательства, что она теперь мать двоих сирот.

Мое присутствие не уняло вдовье горе. Она усадила мужа на кухонный стул.

– Невозможно, – сказал он.

– Да. – Она омыла его рану и помазала ее красным бальзамом и желтой настойкой и встала перед ним на колени. – Мой милый маленький Коротышка, что они сделали? Что случилось с машиной?

Только потом она увидела мешок и пнула его своей тапочкой.

– Что это?

– Сосновые шишки, – сказал он. – Для камина. Если я могу это, то смогу делать все.

– У нас газовая плита, – ответила она.

Я ощутил, что пора покинуть слишком личную сцену, но меня призвал мальчик, который закатал свои пижамные штаны, чтобы я мог нанести на его кожу тот бальзам, каким пользовали отца.

Девочка заварила чай.

Волосы продавца теперь лежали гладко на идеальной голове. Его лоб и брови были выкрашены в красный и желтый. Внезапно он уселся на линолеумный пол, усадил сопливого малыша на колени и вытер ему лицо. Малыш хотел сосновых шишек, но отец вынул толстый белый конверт из внутреннего кармана.

– Пусть сестренка поможет тебе посчитать.

Я оставался за столом между мальчиком и девочкой, пока они считали самую большую стопку наличных, что я когда-либо видел. Десятифунтовые банкноты, огромные пятерки, все на кухонном столе.

– Я бы никогда не продал его, – сказал Коротышка, все еще сидя на полу. – Невозможно.

Миссис Боббсик села на колени возле мистера Боббсика, то гладя его по голове, то целуя его руку.

– Я думала, ты разбился в этой жуткой машине.

– А разве я не сказал, что сделаю это? Утром?

– Ты сказал, что вернешь ее назад и заплатишь процент. И поговоришь с «Фордом» о нашей франшизе.

– А что я вместо этого сделал?

– Заключил великолепную сделку, конечно.

– Это сделка? – спросил мальчик, и хотя он продолжал повторять вопрос, никто ему не ответил.

– Но кто? – спросила жена. – Не Хэллорен, тогда кто?

Несмотря на очевидное обожание семьи, вернувшийся герой не хотел, как я постепенно понял, говорить, кто дал ему эти купюры, теперь собранные в три кучки в соответствии с достоинством.

Миссис Боббсик пихнула его в плечо:

– Кто?

– Можно мне чашку чая?

– Это была миссис Маркус?

– Сначала чай.

Но лицо миссис Боббсик посуровело.

– Что она попросила вместе с машиной? Она хоть умеет водить такой автомобиль?

Муж пожал плечами.

– Полагаю, она снова захочет уроки вождения.

– У нее есть права.

– В прошлый раз права тоже были.

– Айрин, – взмолился он.

– Ты там пил? С ней? В Маунт-Эгертоне? Сосновые шишки, – кричала она. – У нас газовая плита.

– Я продавец.

– Ты оставил машину у нее? А как же регистрация и страховка? Она не подвезла тебя в Марш?

Что-то случилось. Все изменилось. Внезапно детям было пора в постель. Миссус выпроводила их вон, закрыла за собой дверь, снова открыла.

– Ты ублюдок, – сказала она. – Это она дала тебе сосновые шишки для камина? Ты должен был позвонить «Форду».

«Не лезь не в свое дело», – подумал я.

12

Приезд Боббсиков поставил под вопрос мои нормальные и ненормальные привычки. Например, никакой стук или шум автомобиля раньше не убедили бы меня высунуться навстречу приставам, затаившимся на моей передней веранде. Теперь меня вытащил из укрытия сыночек Боббсиков, играющий деревянным грузовичком.

– Бобби, – вскричал я.

Он спрыгнул с веранды и задумался, добежит ли до ворот. Я показался в полный рост, с сухими лепестками гортензии на штанах.

– У меня гонки, – выговорил он наконец.

– С кем?

– С сотней грузовиков. – Он нахмурился. – Вокруг этого стула. Я Ронни.

– Можно мне поиграть?

Он решил, что это возможно, и я пополз по веранде, пачкая вторые лучшие штаны.

Несколько дней спустя я услышал очень слабый стук в дверь – скорее даже царапанье. Явно не пристав. Скорее, мальчик с грузовиком приглашает на гонки. Когда я увидел, как под дверь проталкивают почту, я улыбнулся.

Я потянулся, но полинявший конверт ускользнул. Ронни выуживал меня, словно ябби[35], которого можно выманить из ручья куском бараньего жира на веревочке. «Маленький шельмец», – подумал я. Подождал, пока конверт появится снова, и схватил его.

– Поймал, – вскричал я, открыв настежь дверь.

Боже правый. Это была мисс Кловердейл, голыми коленками стоявшая на экземпляре мельбурнской «Сан»[36].

В высшей степени немыслимо, чтобы она вдруг здесь очутилась. Она должна была быть в тридцати трех милях отсюда, преподавать историю в Женском методистском колледже. Но теперь она смотрела на меня, стоявшего в дурацких шлепанцах, в этом доме, на этой улице.

– Вы не читаете почту?

На передовице «Сан» было изображено облако-гриб. ИСПЫТАНИЕ ЯДЕРНОЙ БОМБЫ В ВУМЕРЕ. Чудовищные испытания в Маралинге, но мне было абсолютно неинтересно. Мой позвоночник звенел от возбуждения.

Затем она, Кловер, в моем коридоре, а потом в гостиной, выбирала книги, как посетитель аукциона. Ее лодыжки сверкали в сумраке.

– Итак, – объявила она. Ее глаза были дики и черны. – Чего вы от меня хотите? – задала она вопрос. Она взяла мой экземпляр Мориса Бассе «En Avion Vols et Combats»[37] и изучала обложку, прежде чем отложить том в сторону.

Она выбрала другую книгу и отложила ее тоже, и я увидел, что она была невероятно зла или, возможно, напугана. Нам была внове эта интимная ярость.

– Что с вашими чертовыми танцами?

– Вы сбежали, – сказал я.

– Я ждала.

– Нет.

– Да, вы вылетели из «Виндзора» и посмотрели прямо на меня. А потом притворились, что не увидели.

– Ради бога, было темно.

Она положила прохладную руку на мою щеку и тут же ее отдернула. Вернулась к книгам. Я увидел, что моя гостиная была крысиным гнездом, а пол не слишком-то чистым.

В этом убогом доме я мечтал сжать руками ее гибкое тело, воображал, что ее юбка соскользнет, как лепесток, на мой родной пол. Я представлял, как скажу: «Я люблю тебя», и вот она тут, а я уже не уверен, что люблю ее, и я ощутил не близость любимой, но скорлупу непохожести. Она перемещалась от стола к полкам, отбросив «Сан» с облаком-грибом, изучала мои книги, возможно, представляла их одинокого владельца в дырявых носках возле уличных развалов и в аукционных домах, понимала, что я не тот, за кого она меня принимала, а жалкий мшелоимец, глядящий в бездну бесплодной жизни.

– Вам стоит открыть книжный магазин.

– Может, и открою.

– Это из Государственной библиотеки Виктории.

В самом деле. Это был «подарок» из отдела картографии.

– Так вы вор? – Она сняла туфли, как часто делала в студии, и я был поражен, увидев ее великолепные ноги на моем грязном полу.

– Я правда не видел вас возле «Виндзора». Думал, вы сбежали.

– Покажите мне дом, – решила она и понесла туфли по коридору.

– Не входите в кухню.

Разумеется, она прошла прямо в кухню, где линолеум был липким, как мухоловка.

– Сахар, – объяснил я.

И она отлепляла безукоризненные ноги от моего клейкого пола, соединяясь с ним и вновь прерывая связь, глядя при этом на мой садик.

– Им следует подрезать крылья.

У меня был облупившийся эмалированный таз, в котором я смывал землю с картофелин, и теперь я наполнил его теплой водой из-под крана. Обошел по краю засохшую сахарную лужу, поставил таз на стол и принес полотенце с куском мыла.

– О, Вилли, – сказала она, и ее верхняя губа чуть набухла. – Ты собираешься меня искупать?

Она смеялась надо мной, а мне кровь ударила в голову, и я едва мог ее разглядеть. Она села на самый крепкий из моих кухонных стульев. Я смело поставил таз с водой у ее ног, а она с любопытством взглянула вниз. Она передала мне мыло, и я не мог понять ее взгляд, но она не отворачивалась, даже когда ставила голые ноги в воду.

Хотел бы я, чтобы это был новый кусок, а не старый обмылок. Я встал на колени. Поднял ее левую ногу. Она позволила мне эту близость. Я омыл ее розовые подошвы и мягкие тени между пальцами. Намылил круглую легкую пятку, а затем лодыжку, и когда наконец взглянул вверх, то увидел ее вдумчивый взгляд. Она потянулась и коснулась моей щеки, и тогда я встал, и она встала, и я взял ее сухую руку в мою влажную, и пропал из этого мира.

– Ты меня видишь, Вилли?

Я повел ее назад в коридор.

– Мы танцуем?

– Здесь пол чище.

Она выказывала исключительно любопытство к тому, куда я ее вел, – к незастеленной холостяцкой кровати двух футов шести дюймов шириной с книгами среди простыней.

– Почитай мне, – сказала она, и по практическим причинам я почувствовал облегчение, и обнаружил персидского поэта, и мы легли вместе на измятую постель, и она положила голову мне на грудь, и я гладил ее волосы левой рукой, держа чуть набрякший от воды том – правой. Это были двенадцать газелей персидского поэта Хафиза.

Я читал, а она целовала меня в щеку, и мое тело сводило откровенное желание.

– Продолжай, – сказала она.

И я продолжил.

Когда стремлюсь за ней вослед – бежит, как от огня,

Когда же от нее иду – то злится на меня.

И если у дороги я, желанием влеком,

Как пыль, прильну к ее ногам, – промчится ветерком.

Полпоцелуя был сорвать я с уст ее готов,

В итоге же досталась мне лишь сотня сладких слов[38].

– Сахар, – сказала она.

Когда Хафиз закончился, я должен был читать Неруду, потом Кристину Россетти, потом э.э. каммингса, потом Уолта Уитмена, потом Джона Донна, потом Шекспира, и мы вставали, чтобы поесть тостов с маслом, пока не закончилось масло и не начало темнеть. Наши желудки урчали. Я ушел покормить кур и вернулся с яйцами, но она выросла на птичьей ферме и не выносила их вкус. В сумерках мы втайне дошли до Гелл-стрит, мимо забегаловки горбуна с рыбой и чипсами, а оттуда вышли на главную улицу. Я не навязывался ей, но я был мужчиной, а потому меня переполняли расчеты: я надеялся вопреки всему, что Фрэнк Бенеллэк не закрыл дверь своей аптеки. Слишком поздно. Мы медленно прошли по главной улице, не касаясь друг друга. Кловер сложила руки на груди и вспоминала истории про Джотто. Мы с восторгом обнаружили, что оба мы обожали необузданную автобиографию Бенвенуто Челлини. Возле здания суда ее локоть наткнулся на мою руку. Она пребывала в восхитительном бешенстве из-за того, как покровительственно Вазари писал об Уччелло[39].

Стемнело, но кузнец еще работал. Звон его молота всегда на мой слух звучал как песни ворон-свистунов[40], малюровых и флейтовых птиц и дарил городу обманчивое чувство покоя. Единственная машина медленно проехала мимо нас. Вторая аптека была закрыта. Для меня это в любом случае стало бы испытанием – просить то, чего я хочу, у людей, которым я известен как холостяк. После аптеки был жестокий дантист, а после дантиста – карамельная лавка миссис Хэлловелл, затем автозаправка Саймона с лесом бензонасосов разных видов: некоторые со стеклянными резервуарами и ручными помпами – «Нептун», «Калтекс», «Голден Флис», «Плюм», «Эмпол»[41], печальные и выцветшие, затасканное имущество на продажу или на съем.

На другом углу находилось старое кафе «Мерриму», считавшееся греческим, хотя владел им Бен Калво, еврей, выживший после захвата Салоников немецкой армией. Стрижка Бена благодаря Эрику Редропу не льстила его ушам и не пыталась скрыть глубокие борозды на шее и черепе. Когда мы вошли в кафе, стало ясно, что он нас ждал. Улыбка завладела его загорелым лицом, морщины сбегали вниз, к ухабу мощного носа. Я смутился еще до того, как он потребовал представить его даме. Дальше стало еще хуже.

Когда Кловер поздоровалась, Бен вскричал: «Голос!» Взял ее за руку безо всякого разрешения и повел показывать фотографии местных легенд в рамках: Карр, знаменитый местный велосипедист, Джексон, который выиграл «Стэвелл Гифт»[42], крушение Опасного Дэна на ипподроме Бахус-Марша, затопленная главная улица, гостиница «Тюк шерсти», где дилижансы «Кобб энд Ко» меняли лошадей, и тут он указал на место моего фото – бледный лоскут на стене.

– Попросите, чтобы он разрешил мне снова его повесить, – сказал он Кловер. – Почему нам не восхищаться им?

– Думаю, он в бегах, – сказала она кокетливо.

Я подумал: «Прошу, не поощряй его. Он захочет к нам присоединиться», – но он был вежливым человеком. Он знал, что я не пью, но, возможно, чтобы помочь в моих ухаживаниях, подал нам запретного вина в чайных чашках. Мы сидели за отгороженным диванами столом возле окна на Грант-стрит и пытались поверить, что домашняя бормотуха – кьянти, а мы во Флоренции и смотрим на Дуомо, а не на автозаправку Саймона и что наши профили в раме окна над дорогой – великолепные портреты герцога и герцогини Урбино, Федериго да Монтефельтро и его жены Баттисты Сфорцы[43].

Мы легко обошли наше прошлое. Мы не обсуждали еретические лютеранские церкви Аделаиды или птичьи фермы в Данденонге, но мы, как мне кажется, были очень счастливы друг с другом и потому не увидели, как миссис Боббсик припарковала машину напротив. Я был потрясен, когда заметил свет на верхнем этаже лавки Саймона и увидел совсем иную картину, обрамленную ярким окном: миссис Боббсик в объятиях незнакомца.

13

Уже в первом браке моя сестра начала врать о домашних расходах и открыла банковские счета «на черный день» не только в Джилонге, но и в Колаке и Уинчелси. Она хранила кольца с предыдущих помолвок и знала их стоимость при перепродаже. Она всегда была замужем, а потом брошенной. Она бы оскорбилась, скажи я ей, что она сама виновата, ведь за мужа держатся, поскольку он сокровище, и чем верней это, тем больше за ним будут охотиться другие женщины. Нужно «обойти» других женщин, так бы я сказала.

Так что я собиралась дать миссис Маркус урок вождения и вернуть ей сосновые шишки. Я ей так и сказала, прямо в лицо: мне не составит труда разжечь огонь в собственном доме.

Я вернулась домой к обеду и обнаружила, что звонит наш тяжелый черный телефон. Под ним лежали все бумаги Коротышки – ни у кого больше не было такого почерка: в финансовых расчетах и именах предполагаемых покупателей строчные и прописные буквы перепутаны и составляют особый язык.

Это был мистер Данстен.

– Ваш муж никогда не станет дилером «Форда» в Бахус-Марше.

Я подумала: «Что я наделала?»

– Франшизу перенесли в другое место. – Он так ликовал, что меня тошнило.

– Откуда вам знать?

– Если он хочет играть, то должен играть с «ДМХ». Вы ведь этого и хотели, миссис Бобс. Все, как мы надеялись. Само собой. QED[44]. Сегодня он человек «Холдена».

Я подумала: «Бедный милый Коротышка. Предан собственным ужасным отцом, а теперь и женой тоже».

– Мы поймали лучшего сельского продавца в штате. Поймали шельмеца.

– Не называйте его так.

– Я с уважением.

– И вы его не поймали. Ему даже не нравится «Холден». Вы его не знаете.

– Ничего личного, миссис Бобс, но именно это называется «шах и мат». Вы были важным игроком в команде.

Именно в этот момент я разрушила нашу жизнь. Данстен сам играл важную роль, как и Тэкер и мистер Грин, но именно я открыла им дверь.

Ко всему прочему, у меня был капитал. Я ожесточила свое сердце против собственной сестры, потому что сочла это правильным, потому что полдома были моими, потому что она злоупотребляла моей щедростью и каталась в Мельбурн, тратя деньги в «Майер» и в «Джорджис»[45].

– Вы знаете, что будущее вашей семьи с «Холденом», – сказал Данстен. Он говорил медленно, глубоким голосом. Успокоил бы этим тявкающего пса. – Мы ближе с каждым днем, Айрин, – продолжил он. Он никогда не называл меня раньше «Айрин», но я не возражала. Он сказал, что собирается в Балларат сегодня и проедет через Марш в шесть вечера. – Вы не угадаете, что я вам покажу, – заявил он. – Все сходится.

«Ух», – подумала я.

– Андерсон – моя кузина, – сказал он.

Андерсоны – большое семейство в Бахус-Марше. Конечно, я знала это имя.

– Она замужем за Джорджем Хэллореном.

Конечно, я знала Хэллорена. Он построил скандальную «пристройку» для миссис Маркус.

– Хэллорен собирается ремонтировать автозаправку Саймона.

Он сказал, что автозаправка Саймона – идеальная площадка для дилерства: магазинчик на углу, бензиновые баки уже установлены, подъемник на месте, и неудачная фабрика велосипедов так и ждет, что из нее сделают мастерскую. К тому же там был чердак, который, по словам кузины, можно превратить в уютную квартирку для «собственника и семьи».

– Аренда не будет стоит ни пенни, пока вы не войдете во владение.

– Мы не можем себе это позволить.

– Можете. У вас будут деньги от дилерства и акцептной компании «Дженерал Моторс», которая будет вас финансировать.

В мою защиту: об этом мы и говорили с Коротышкой, когда еще жили в пансионе в Бэрнсдейле. Наш собственный «Бобс Моторс» с выставочным залом на четыре автомобиля, в котором всю ночь напролет горит свет.

– Мой муж сойдет с ума, – сказала я. – Он не выдержит долгов.

– Нет, нет. Не волнуйтесь. Приходите и взгляните.

– Не нужно его недооценивать, мистер Данстен. Он не робкого десятка, поверьте мне.

– Я буду в Марше сегодня в шесть. Приходите. Когда вы увидите, то поймете.

«О боже», – подумала я. Я не знала, где Коротышка. Он должен был говорить с «Фордом» утром, но еще не вернулся.

– Не думаю, что «Форд» сообщил мужу.

– Сообщил.

Тогда почему его нет? В каком он пабе?

– Миссис Бобс, – сказал Данстен, – будь вы моей женой, я был бы очень, очень вам благодарен. Я знал бы, что вы спасли мне жизнь.

Я условилась встретиться с Данстеном ранним вечером, предполагая, что Коротышка вернется к тому времени и поедет со мной. На закате его все еще не было дома. Миссис Уилсон через дорогу была не слишком-то дружелюбна, но сказала, что дети могут посидеть у нее за столом на кухне. И я поехала к Данстену одна.

Его голос предполагал высокого неторопливого мужчину, но в темноте дверного проема у Саймона он пах мятой и виски и оказался жилистым лысым парнем с двухдюймовыми усищами. Он топал ногами, и хлопал руками, и испугал меня.

Луч фонаря скользнул по тяжелым стальным стропилам и бетонным полам. Что я должна была думать? Я могла разглядеть темную гору стульев, составленных друг на друга до потолка. Включился свет. Я увидела чайные ящики и верстак, где кто-то вытачивал подставки для книг на токарном станке. Я сказала Данстену, что решать не мне. Я бы могла лучше судить о корове.

Он сказал, что я пойму ценность этого здания, если поднимусь наверх, и там он наконец повернулся ко мне лицом. Боже правый. Он собирался сделать мне предложение? Он протягивал мне бархатную коробочку.

– Мы хотим поблагодарить вас, – сказал он.

Я подумала, что это жемчуг, но то была дорогая ручка с гравировкой – моим именем.

– Нет, я не могу.

– Вы должны.

– Никто никогда не должен узнать, – сказала я, и это была правда.

– Никому и не нужно знать, – согласился он и схватил меня за руку, и я велела ему прекратить, но его рот выглядел таким распущенным и темным под густотой усов.

Он был женатый человек. Он носил кольцо. Он целовал меня, пихал меня в живот своей штукой, болван, оставлял гадкий привкус во рту.

Я оттолкнула его, но, не обращая внимания на это, он обслюнявил мою щеку, и я посмотрела вниз на Грант-стрит и увидела в окне грека мистера Баххубера, глядящего прямо на меня.

– Мы немедленно поедем домой, – сказала я. – Вы расскажете об этом моему мужу.

Данстен шагнул назад, словно оценивая меня, кто я такая, что он сделает со мной или я с ним. У меня порвался чулок. Пусть пялится.

– Вы думали, что я обманщица, – сказала я. – Вы думали, я обманываю супруга, доверяясь вам. Я ошибалась. Мне не следовало это делать.

– О нет, это всего лишь перьевая ручка, от всех нас в «ДМХ».

Я не удосужилась назвать его лжецом или сделать большим врагом, чем он уже был. Сказала ему ехать за мной на своей машине, но когда мы повернули за угол на Гисборн-роуд, подумала: «А вдруг Коротышки еще нет дома? Или он пьян?»

Я съехала на обочину и подождала извращенца, пусть подъедет и заговорит со мной.

– Вы должны вернуться позже, – сказала я. – Я должна сказать ему, что сделала с сестрой.

Он стоял там в темноте и смотрел на меня. Таков был Данстен. С самого начала он думал, что я наказание.

14

Я ждала мужа. Глупая викторина закончилась, а затем «Кросби по заявкам», а затем пара фар осветила проезд, и я встала у задней двери и увидела, что мой Коротышечка жив. В ярком свете гаража я смотрела, как он проводит привычный осмотр шин и «Дуко»[46].

Он встретил меня у двери, и я обняла его, зная, как болезнен отказ.

– Никакого «Форда», – вот и все, что он сказал.

– Ну и хорошо, – сказала я. – Найдем что получше.

Я ткнулась носом за его прекрасное ухо, и он даже не успел снять пальто, как я поведала ему, что сделала с родительским домом. Моя доля целиком для него, сказала я.

Он сказал, что я удивительная женщина. Я полностью поменяла расстановку сил.

Было приятно видеть, что передо мной не сломленный человек, как я боялась, а тот, за кого я вышла замуж, кого я любила. Он сорвал крышку с бутылки. Оскалился. Он дразнил меня. Он нашел денежку, и я позволила ему расслабиться.

Мы допили пиво, я помыла бокалы, и мы были мужем и женой, в теплой постели, пока ветер свирепствовал вокруг, но он не сказал бы, что я изменилась. Я не очень беспокоилась об этом. Он думал, я рассчитываю, что он купит больше подержанных автомобилей у Джо Тэкера. Так он думал.

Ранним утром зазвонил телефон, и я решила, что это, должно быть, Тэкер. Но это был Данстен, он просил мистера Бобса, будто не знал меня.

Ронни уже встал, и я выпроводила его в гараж помочь мне вощить шины. Наконец вышел Коротышка в полосатой пижаме. Я отослала Ронни обратно в дом.

– Это был «ДМХ», – сказал он.

– Что они хотели?

– Странное время выбрали, не думаешь? На следующий день после «Форда»? – Он смотрел на меня с подозрением. – Откуда-то он это знал.

Я ждала, нервничая.

– Его зовут Данстен.

– Это твоя революционная идея? Ты переходишь в «ДМХ»?

– Айрин, – сказал он, – я подписал бумаги на Испытание «Редекс».

За Испытание не давали денег. Это все было для хвастунов и позеров, людей, которые упивались типографской краской и заголовками, народных героев, которые могли себе позволить роскошь славы. Это было для любителей саморекламы как Опасный Дэн. Это было так называемое испытание надежности, которое изнашивало обычные массовые автомобили и заставляло их делать то, к чему они никогда не были предназначены.

Конечно, это весьма привлекательно для Широкой Аудитории. Двести безумцев колесят по континенту Австралии, более десяти тысяч миль по глухим дорогам, столь ухабистым, что можно разломить шасси надвое. Я высказала мужу свое мнение.

– Я знала, что ты так скажешь, – ответил он. – Но мы заработаем себе имя.

– У нас есть имя. Мы Бобсы. Пора перейти к «Холдену».

– Но у нас есть деньги от родительского дома.

Я подумала: «Теперь он испортит все, что я сделала».

– Я забрал вчера заявку. Ушел из «Форда» и поехал в Мельбурн. Ради бога, послушай. «Форд» подрезал мои продажи. Я должен к чему-то стремиться.

– Мне жаль, что не вышло с «Фордом», – сказала я. – Но мы не играем. Таков был уговор. Нам нужно зарабатывать.

– Успокойся.

– Нет, это мои деньги.

– Ты сказала, они для меня.

– У нас двое детей. Это вокруг Австралии, восемнадцать дней. Ты останешься ни с чем.

– Не понимаешь? Это может нас прославить. Это ценно. Парень решил, что это хорошая идея.

– Какой парень?

– Данстен. Он понял, что дело хорошее. Если мы станем дилерами «Холдена».

– Ни за что.

А он смеялся:

– Оно у нас в кармане, – произнес он, поднял меня в воздух и понес, ступая по гравию босиком. – Скажи, что это невозможно. Франшиза «Холдена». Испытание «Редекс». Ты ж моя красавица, Айрин. Ты спасла нашу шкуру.

И он целовал меня, и все мои чувства спутались из-за всего, что я знала и чего не знала. Как мы можем отправиться в поездку и оставить детей? С чего он взял, что мы победим?

– Поговори с Данстеном, – сказал он. – Послушай его.

– Мы не можем открыть дилерство и сбежать.

– Это займет несколько месяцев подготовки. Как раз здание будет готово. Мы вернемся с испытания к новой шоу-рум.

Я не спросила его, какое «здание», ведь, конечно, я знала.

– Так этот мистер Данстен. Он присмотрит за Ронни и Эдит? Он будет укладывать их в постельку и выслушивать их молитвы?

– Я разберусь. У нас впереди месяцы, чтобы все уладить.

– Ты уедешь и оставишь меня.

– Мы будем сменять друг друга за рулем, – сказал он, глядя глубоко и ясно, и сквозь тонкую пижаму я чувствовала, как он меня хотел. – Увидишь, – сказал он. – Мы прославимся.

Кто бы мог подумать, какое впечатление произведет наш образ, эта личная сценка, на стороннего наблюдателя?

Кто мог вообразить, что образованный школьный учитель сочтет это смятение идеальным примером современной жизни?

15

Так я в первый раз увидел Данстена. Я не знал его имени, конечно, но предпочел бы никогда не видеть миссис Боббсик в объятиях этого мерзавца. Меня мутило от мысли: «Коротышка – рогоносец». И я, который прежде жаждал его жену, теперь мечтал совершить некий акт неожиданной доброты, помыть его машину, например, – что угодно.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Примерно 1,6 метра. – Здесь и далее прим. перевод.

2

Bobby-dazzler (австрал.) – крупный самородок, а также великолепный, сногсшибательный человек или вещь.

3

Первые испытания надежности присадки к топливу REDeX проводились в штате Новый Южный Уэльс в 1952–1953 годах. Это были не гонки, однако опоздавшим присуждались штрафные очки. Первое ралли Вокруг Австралии в 1953 году захватывало только восток и центр (Элис Спрингз), однако в следующем году маршрут был проложен через весь материк: Сидней, Брисбен, Рокгемптон, Маккей, Таунсвилл, Маунт-Айза, Дарвин, Брум, Микатарра, Мадьюра, Мельбурн, Сидней.

4

Бог из машины (лат. deus ex machina) – счастливая развязка, неожиданное спасение.

5

Куу-и – оклик, возглас австралийских аборигенов, также употребляемый и англо-австралийцами.

6

Kraut (от нем. Sauerkraut) – кислая капуста, так англичане презрительно называли немцев во время Первой и Второй мировых войн.

7

«Уэстленд Уоллес» – британский двухместный биплан общего назначения, использовался в армии Великобритании вплоть до 1943 года как буксировщик мишеней.

8

Кок – обтекатель воздушного винта, необходимый для уменьшения воздушного сопротивления движителя. Как правило, имеет коническую или полусферическую форму.

9

Овал – лужайка овальной формы, на которой обычно занимаются спортом, окруженная треком для бегунов и/или велосипедистов.

10

Фридрих, Каспар Давид (1774–1840) – немецкий художник, представитель романтического направления.

11

Поссум – сумчатое млекопитающее семейства кускусовых, обитает в Австралии, Тасмании, Новой Гвинее и ряде других островов.

12

Георг Гросс (1893–1959) – немецкий живописец, график и карикатурист.

13

«Эол» – названный в честь греческого бога ветра летательный аппарат на паровом двигателе французского инженера Клемана Адера. В 1880—1890-е годы были созданы Эол I, II и III.

14

«Pears Transparent Soap» – одна из старейших компаний по производству мыла, была основана Эндрю Пирсом в Лондоне в 1798 году, первая начала выпускать прозрачное мыло.

15

Сепаратор – аппарат, производящий разделение продуктов на фракции с различными характеристиками (например, отделить моторное масло от воды или вино от осадка). Центробежный сепаратор был изобретен шведским ученым Густавом де Лавалем, который получил патент в 1878 году. Используется в молочной промышленности при производстве сливок, обезжиренного молока и других молочных продуктов, когда нужно разделить белки, жиры и жидкие компоненты молока; а также при производстве спирта, пива и проч.

16

Антуан Лоран Лавуазье (1743–1794) – французский естествоиспытатель, основатель современной химии. Во время Великой французской революции выступал как сторонник конституционной монархии, за что был казнен. По легенде, он договорился с Лагранжем, что если останется в сознании после отсечения головы, то будет моргать, и моргал 30 секунд.

17

Сладкие булочки, традиционно выпекавшиеся в Шотландии и на юго-западе Англии, но очень любимые и австралийцами. Их часто едят с маслом, сливками и джемом.

18

Милн А. А. Винни-Пух. Дом на Пуховой опушке.

19

Гарри «Бинг» Кросби-мл. (1903–1977) – американский певец и актер.

20

Рональд (1916–1990) и Кэтрин (1918–1994) Берндт – австралийские антропологи.

21

Адольфус Питер Элкин (1891–1979) – англиканский священник, австралийский антрополог и сторонник ассимиляции аборигенов.

22

Сигареты марки «Ротманс» производились в Лондоне с 1890 года, экспортировались в Австралию с 1902 года.

23

Рейтинг радиопрограмм был придуман американцем Артуром Нильсеном в 1947 году. Позже этот рейтинг стал использоваться и для телепередач.

24

Мопок – австралийское и новозеландское название кукушечьей иглоногой совы, Ninox novaeseelandiae, прозванной так за ее крик.

25

«Малыши в Стране игрушек» (1934) – фильм о крошечных человечках, которые живут в ботинке и платят за него ренту. Они пытаются победить злого владельца, который выдвигает непомерные требования.

26

«Морис Фарман» – один из самолетов, выпускавшихся фирмой «Фарман Авиэйшн Воркс» Мориса Фармана (1877–1964), авиаконструктора, авиатора и гонщика.

27

Стоун – мера веса, равная 14 английским фунтам (6,35 кг). Соответственно, Грин весил чуть больше 100 кг.

28

Местная достопримечательность Балларата. «Кофейные дворцы» в Австралии представляли собой гостиницы, в которых не продавался алкоголь, построенные примерно в 1880-х годах в ответ на Движение трезвенников.

29

Узел на галстуке.

30

Научное название – темеда австралийская (Themeda australis).

31

Валлаби – группа видов сумчатых млекопитающих из семейства кенгуровых, меньшего размера, чем кенгуру.

32

Послание к римлянам, 6:14.

33

Джимми-Фунт – абориген по имени Гвойя Джунгарей, родившийся предположительно в 1890-х годах в Северной Территории. Первый обычный человек, попавший на марку Австралии (в 1950 г.) – прежде на них изображались лишь королевские персоны. Почему его прозвали Джимми-Фунтом, доподлинно не известно.

34

Австралийский журнал для автолюбителей «Колеса» («Wheels») был основан в 1953 году, а «Современный мотор» («Modern Motor») – в 1954-м.

35

Синий пресноводный австралийский рак.

36

Газета «Sun News-Pictorial», также известная как «Sun», была ежеутренним таблоидом и выходила в Мельбурне с 1922 по 1990 год совместно с газетой «Herald».

37

«Самолет в полетах и в битвах». Издание 1919 года.

38

Здесь и далее стихотворный перевод Михаила Шерба.

39

Джорджо Вазари (1511–1574) – итальянский живописец, архитектор и писатель, автор «Жизнеописаний», в частности биографии Паоло Уччелло (1397–1475), итальянского художника и математика, одного из создателей теории научной перспективы.

40

Ворона-свистун или черноспинная певчая ворона – австралийская птица с черно-белым оперением.

41

Марки бензина.

42

Старейшая и самая крупная премия в Австралии за бег на короткие дистанции. Ее учредили в 1878 году во времена «Золотой лихорадки».

43

Знаменитый «Урбинский диптих» – парный портрет эпохи Возрождения Пьеро делла Франческа, 1465–1472 годы.

44

QED, Quod Erat Demonstrandum (лат.) – что и требовалось доказать.

45

Дорогие магазины одежды и косметики в Австралии. «Джорджис» («Georges») открылся в 1880 году в Мельбурне, существовал до 1995 года. «Майер» («Myer») существует до сих пор.

46

Автомобильное лаковое покрытие «Дуко» было разработано в 1925 году.