Читать онлайн книгу «Музыка ночи» автора Джон Коннолли

Давайте начнем вот с чего: тем, кто смотрит на жизнь со стороны, могло бы показаться, что мистер Бергер существование влачит довольно утлое. В сущности, он и сам вписывался в данную, с позволения сказать, парадигму. Работал он в жилотделе мелкого муниципалитета, где занимал должность регистратора закрытых учетных записей. Из года в год перечень его задач не менялся: сиди, скрипи перышком и составляй список лиц, отказавшихся или самовольно съехавших из предоставленного муниципального жилья (последнее подразумевало некую задолженность). И неважно, равнялась ли задолженность плате за неделю, за месяц или даже за год (вопрос выселения – вообще штука сложная, все тянется и тянется, подчас оставляя за собой такой хвост, что отношения между мэрией и съемщиком начинают напоминать стояние войска под стенами осажденного города). Итак, мистеру Бергеру надлежало скрупулезно вносить означенную сумму в пухлый ледериновый гроссбух, именуемый «Реестром закрытых счетов». В конце года мистер Бергер должен был сводить баланс между платой внесенной и причитающейся. При надлежащем выполнении работы разница между двумя суммами и составляла итог, вносимый в ведомость.

Однако суть своей работы мистер Бергер не смог бы и внятно растолковать. Редко доходило до того, чтобы ее описание выслушали таксист или попутчик в поезде или автобусе – им не хватало ни сил, ни интереса. Но мистер Бергер не обижался. Иллюзий насчет себя или своей работы он не питал. Зато он легко уживался с коллегами и накануне выходных запросто составлял им компанию за пинтой пива (одной, не больше). Исправно вносил он лепту и на подарки к проводам на пенсию, и на юбилеи со свадьбами, и на похоронные венки. Однажды он и сам едва не стал причиной для такой складчины – когда решился осторожно флиртовать с молоденькой служащей из счетного отдела. Его скромные ухаживания, казалось, встретили взаимность, и парочка на протяжении года совершала несмелое кружение, однако на ковер ступил некто более фатоватый, чем мистер Бергер. Вскоре его зазноба, вероятно, устав ждать, когда ее первый избранник наконец прорвет вокруг нее зону неприступности, ушла к его сопернику. А мистер Бергер поучаствовал в складчине на их свадьбу, причем без всякого оттенка горечи (согласитесь, это говорит о многом).

Должность регистратора приносила доход не сказать чтобы весомый, но в целом мистеру Бергеру хватало на еду, одежду и на крышу над головой. А остаток он тратил на книги. Мистер Бергер вел жизнь, если можно так выразиться, пропитанную духом воображения, и вдохновляли его всяческие истории. Вдоль стен квартиры мистера Бергера тянулись стеллажи, уставленные его любимыми книгами. Четкого порядка среди них не было. Нет-нет, вы не подумайте: по авторам мистер Бергер книги, разумеется, группировал, но ни алфавиту, ни тематике не уделял должного внимания. Он знал, куда именно следует протянуть руку за нужным названием – только и всего. Порядок – для скудных умов, а мистер Бергер был весьма развит, хотя сперва можно было предположить обратное. Те, кто в душе несчастлив, умиротворенность других ошибочно принимают иной раз за скуку. Мистер Бергер иногда ощущал нечто похожее на одиночество, но не скучал никогда. В общем, он не был подвержен душевной хандре, а ход своих дней помечал прочитанными книгами.

Подозреваю, что в данном повествовании мистер Бергер предстает эдаким стариканом. Но он им не был. В свои тридцать пять мистер Бергер хотя и не являлся предметом обожания юных дев и впечатлительных домохозяек, но все же был по-своему приятен и даже притягателен. Правда, несмотря на эти качества, в нем проглядывало нечто если не откровенно асексуальное, то, во всяком случае, отмежеванное от реальности отношений с противоположным полом (впечатление, усиленное коллективной памятью о том, как все сложилось – или, наоборот, не сложилось – с той девицей из счетного отдела). Вероятно, именно поэтому мистер Бергер очутился в пыльных рядах холостяков и старых дев муниципалитета. Он пополнил контингент отвергнутых, заброшенных и печальных, даром что не принадлежал ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим. Ну, быть может, чуточку к последним – хотя мистер Бергер ни о чем подобном никогда не заговаривал вслух и даже не до конца себе в этом сознавался. Втайне он сожалел, что ему не удалось должным образом выказать свои чувства к той девушке из счетного отдела. Но в глубине души он уже смирился, что возможность разделить с кем-либо свой кров не предначертана ему звездами. Постепенно мистер Бергер стал обретать статичность, а книги, которые он читал, можно сказать, помогали ему в этом. Он не причислял себя ни к пылким возлюбленным, ни к трагическим героям. Скорее он смахивал на романных повествователей, которые отстраненно наблюдают за окружающими и ближе к финалу выносят свое резюме. Такие персонажи уподобляются штырькам вешалок, которые ломятся под тяжестью разнообразных сюжетов (ну а сюжеты, по аналогии, можно сравнить с пальто и плащами, в нужное время надеваемыми истинными актерами).

Кстати, несмотря на свою читательскую ненасытность, мистер Бергер никогда не замечал, что жизнь, за которой он наблюдает, в сущности, является его собственной.

Осенью тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, как раз в день тридцатишестилетия мистера Бергера, муниципалитет объявил о переезде. Прежде его отделы были разбросаны по городу подобно аванпостам, но теперь показалось благоразумным собрать их воедино – в одном специализированном месте, а периферийные здания пустить с молотка. Такое развитие событий мистера Бергера опечалило. Жилотдел занимал этаж в обветшалом краснокирпичном особняке, где раньше размешалась частная школа, и была некая трогательная несуразность в том, что эти стены дали приют столь не соответствующему по духу учреждению. Новое же вместилище представляло собой брутальную коробку, спроектированную приспешниками Ле Корбюзье[1], которых заботила очистка помещения от всего индивидуального и эксцентричного в пользу единообразия стали, стекла и бетона. Короб вырос на площадке, где некогда красовался возвышенный образец викторианской архитектуры – городской вокзал (его успешно заменили невзрачным бункером, примыкающим к территории торгового центра).

Населению, конечно, стало понятно, что скоро в прах обратятся и другие драгоценности города, а людям придется изнывать при виде уродливой искусственной среды обитания – но иначе, увы, не бывает.

Мистера Бергера проинформировали, что должность регистратора учетных записей упразднится за ненадобностью, а ему поручат иные обязанности. На его место внедрят весьма эффективную систему (что, как продемонстрировало множество подобных инноваций, в итоге вело лишь к снижению качества и росту расходов – по сравнению с предыдущими годами).

Эта новость совпала с известием о кончине пожилой матери мистера Бергера (а больше близких у него и не было – по крайней мере, из числа живых). В тот же день мистера Бергера уведомили о том, что ему причитается скромное, но очень неплохое наследство: дом матушки, кое-какие акции и денежная сумма (не миллионная, но при разумном вложении сулящая перспективу комфортного существования). Надо сказать, что над мистером Бергером издавна довлел писательский зуд – и теперь у него появлялся идеальный шанс дать выход своему литературному пылу.

Поэтому мистер Бергер в кои-то веки удостоился сбора средств в свою честь, устроив на работе скромные посиделки с прощальными тостами, а затем – как в воду канул. Бывшие сослуживцы его более не видели.

Матушка мистера Бергера провела свои закатные годы в коттедже на окраине Глоссома – опрятного английского городка на лоне цивилизации. Глоссом как раз пригоден для тех, чей срок на земле постепенно истекает, и тех, кто желает, чтобы окружающая обстановка не вызывала лишних эмоций, которые, как известно, без нужды ускоряют конец. Население Глоссома составляли преимущественно набожные англиканцы с соответствующей приверженностью своему церковному приходу – редкий вечер в Глоссоме проходил без собрания паствы, наполняющей зал часовни. Здесь можно было встретить доморощенных драматургов, местных краеведов или неброско преданных своему делу фабианцев[2].

Мать мистера Бергера жила довольно уединенно, а потому мало кто в Глоссоме удивился, когда ее сын взялся копировать стиль жизни недавно усопшей. Дни он проводил в выстраивании канвы своего будущего литературного труда – романа о безответной любви с приглушенным социальным подтекстом. Действие разворачивалось в девятнадцатом веке, среди кудрявых холмов Ланкашира… Однако мистер Бергер быстро уяснил, что его произведение может прийтись по нраву фабианцам, что парадоксальным образом послужило тормозом к процессу написания. Поэтому мистер Бергер начал забавляться сочинением рассказов, но когда и с ними дело не заладилось, он вернулся к рифмоплетству – последнему прибежищу литературного негодяя. Складывалось тоже не ахти. Наконец, дабы занять себя хоть чем-то, он начал строчить письма в газеты по вопросам национальной и международной политики. Один такой опус, на тему барсуков, оказался опубликован в «Телеграф», но в сильном сокращении – в итоге складывалось впечатление, будто автор письма одержим барсучьей тематикой, хотя этой страсти за мистером Бергером, конечно, не наблюдалось.

Постепенно до мистера Бергера стало доходить, что, вероятно, для писательства он не создан, равно как и для светских мероприятий или еще чего-нибудь в этом роде. Но ведь есть и люди, удел которых – просто читать! Когда мистер Бергер пришел к данному выводу, у него буквально тяжкий груз с плеч свалился. Он выложил из карманов дорогие блокноты, купленные в «Смитсоне» на Браун-стрит, и углубился в чтение последнего roman-fleuve[3] Энтони Пауэлла – «Танец под музыку времени».

По заведенной привычке вечерами мистер Бергер прогуливался вдоль железнодорожного полотна. Заросшая дорожка, что вилась неподалеку от задних ворот его коттеджа, вела через лесок к возвышенности, по которой тянулись рельсы. До недавних пор поезда останавливались в Глоссоме ежесуточно четыре раза, но отсоединение береговой зоны привело к закрытию станции. Поезда по рельсам все еще с шумом проносились, напоминая об утраченном прошлом, но неумолимая реорганизация маршрутов должна была заставить их умолкнуть.

Увы, рельсы в Глоссоме тоже порастут травой, а станция впадет в запустение! Кое-кто в Глоссоме предлагал выкупить ее у железнодорожного ведомства и превратить в музей, хотя было неясно, что именно можно выставить в таком учреждении на всеобщее обозрение. История Глоссома не изобиловала ни сражениями, ни визитами именитых особ, ни именами великих изобретателей.

Впрочем, все это мистера Бергера не занимало. Ему хватало того, что у него есть приятный маршрут для прогулок. А если еще и располагала погода, то можно было присесть за чтением возле железнодорожного полотна. Рядом со станцией находился турникет, и мистеру Бергеру нравилось ждать там последнего поезда, мчащегося на юг. Состав налетал с грохотом и ветром, а в его мелькающих бледно-синими квадратами окнах виднелись коммивояжеры в костюмах, отчего душу мистера Бергера охватывал трепет благодарности за то, что его трудовая стезя преждевременно подошла к отрадному концу.

С приближением зимы он по-прежнему совершал ежевечерний моцион, хотя ранние сумерки и крепчающий холод лишали его возможности присаживаться с книжкой у дороги. Однако очередной томик был неразлучно при нем: мистер Бергер завел себе привычку проводить час над книгой в «Пятнистой Лягушке» за бокалом вина или пинтой портера.

В тот вечер, о котором пойдет речь, мистер Бергер, как обычно, приостановился в ожидании поезда. Он обнаружил, что состав запаздывает (а в последнее время такое происходило все чаще, и в его душу закралось сомнение, на пользу ли вся эта рационализация железнодорожного расписания). Мистер Бергер закурил трубку и посмотрел на запад, где над лесом догорал красноватый клок неба, высвечивая на гаснущем фоне обнаженные ветви деревьев.

Именно в этот момент он и завидел женщину, идущую тропкой среди разросшегося кустарника. О существовании укромной тропинки мистер Бергер знал, но для своих прогулок считал ее непригодной: не хватало еще порвать о колючие ветки одежду, а то и расцарапать кожу. На женщине было темное приталенное платье, но взгляд мистера Бергера привлекало не оно, а красная сумочка, которую незнакомка несла в руке. Аксессуар резко контрастировал с нарядом женщины. Мистер Бергер попробовал разглядеть ее лицо, но поворот ее головы препятствовал этому.

Внезапно до его слуха донесся сипловатый свисток, и перрон завибрировал. Приближался тот самый экспресс, который идет ввечеру последним. Сквозь ветви деревьев уже виднелось отдаленное мелькание огней. Мистер Бергер снова посмотрел направо. Женщина замерла, вероятно, тоже заслышав свисток. Мистер Бергер ожидал, что она дождется, когда поезд пролетит мимо, но та повела себя иначе. Вопреки ожиданию, она сорвалась с места и ускорила шаг. Быть может, она рассчитывала пересечь пути до прихода экспресса, но это было откровенно рискованно. Легко спутать дистанцию – кроме того, каждому известны жуткие истории о том, как люди, зацепившись ногой о шпалу или о рельс, запросто лишаются жизни из-за своей нелепой спешки.

– Эй! – выкрикнул мистер Бергер. – Стойте! Погодите!

Он машинально отошел от турникета и быстро двинулся в сторону женщины. Она обернулась на звук его голоса. Даже на расстоянии было видно, что она красива. Ее чернобровое лицо с высокими скулами оказалось бледно, но не искажено тревогой. Однако в этом изысканном спокойствии сквозило нечто странное, почти зловещее.

– Не идите через рельсы! – прокричал мистер Бергер. – Пусть поезд проедет!

Женщина вынырнула из кустарника. Подобрав юбки, отчего снизу обнажились изящные шнурованные сапожки, она начала взбираться на насыпь. Мистер Бергер теперь бежал, окликая ее, пока его вопли не заглушил экспресс, смяв и опрокинув своим гулом вечернюю тишину. Блистая цепью окон, поезд со все возрастающим грохотом рванулся мимо него. Жарко ударил дух машинного масла. Женщина, отбросив сумочку, втянула голову в плечи и, раскинув руки, бросилась перед поездом на колени.

Мистер Бергер съежился. Из-за изгиба полотна он не мог видеть момента столкновения, а звуки чудовищного происшествия утонули в реве тепловоза. Когда мистер Бергер открыл глаза, женщины на рельсах уже не было, а экспресс продолжал свой путь, уносясь вдаль.

Мистер Бергер подбежал к тому месту, где в последний момент находилась незнакомка. Весь в напряжении, он ожидал увидеть худшее – рельсы в пятнах крови и кусках разорванной плоти, – но там ничего не было. Впрочем, опытом в подобных делах он не обладал, а потому и понятия не имел, что происходит, когда поезд на запредельной скорости сшибает человека: остается ли на земле лужа кровавых ошметков или вообще ничего. Возможно, сила удара раскидала останки женщины во всех направлениях, а может, и отволокла ее изувеченный труп дальше по рельсам. Обыскав кустарник, мистер Бергер прошел по путям, но не обнаружил ни крови, ни обрывков одежды. Не нашлась даже красная сумочка. Но он же видел женщину! Она не могла оказаться плодом его воображения.

Мистер Бергер задумался. В Глоссоме даже не было полицейского участка, зато он имелся в Морхэме, милях в пяти отсюда. Мистер Бергер, не мешкая, направился к будке с телефоном, находящейся в станционном здании, и позвонил в полицию, рассказав о происшествии, свидетелем которого он явился. Ему дали указание сесть на скамейке снаружи и дожидаться прибытия патрульной машины.

III

Полиция проделала, в сущности, то же, что и мистер Бергер, – правда, прибегнув к бо́льшим затратам (естественно, включая и оплату сверхурочных). «Бобби» оглядели кусты и рельсы и навели по Глоссому справки, не пропадала ли какая-нибудь из его жительниц. Затем полисмены поговорили с машинистом поезда (состав уже продержали целый час на платформе в Плимуте, поскольку в это время шел осмотр тепловоза и вагонов на предмет следов человеческих останков).

Мистер Бергер, который послушно оставался на перроне, был повторно опрошен инспектором из Морхэма. Инспектора звали Карсуэлл, и теперь его манеры были гораздо холодней, чем поначалу. Вскоре после поисков тела стал накрапывать дождик, и Карсуэлл со своими людьми основательно промокли. Намок и мистер Бергер, к тому же он почувствовал, что его потряхивает мелкий, но стойкий озноб. Видимо, от шока. Быть свидетелем человеческой смерти ему еще не доводилось. Безусловно, это глубоко на него повлияло. Инспектор Карсуэлл стоял в сгущающихся сумерках, шляпа на нем была примята, а руки засунуты в карманы пальто. Его коллеги готовились к отъезду, а двух собак-ищеек увели обратно в фургон, на котором прибыла полиция. Расходились и горожане, собравшиеся поглазеть на происшествие: кое-кто из них бросал на мистера Бергера любопытные взгляды.

– Давайте-ка прогуляемся напоследок и побеседуем, – сказал Карсуэлл.

Мистер Бергер изложил ему историю повторно. Детали не изменились. Он был уверен в том, что лицезрел.

– Должен вам сказать, – устало перебил Карсуэлл, и мистер Бергер сразу же смолк, – что машинист поезда ничего не видел и ни о каком столкновении не подозревал. Как вы, вероятно, представляете, для него было потрясением услышать, что под колеса бросилась женщина. С осмотром поезда он помогал нам лично. Выяснилось, он приобрел некоторый негативный опыт. Прежде чем его произвели в машинисты, он был пожарным на дрезине, которая у Колфордского переезда сбила пешехода. Водитель, когда заметил человека на рельсах, не успел притормозить. Говорит, дрезина того парня расплющила в лепешку. Мало не показалось. Он склонен считать, что если б он невзначай сбил женщину, то найти ее останки нам бы не составило труда.

Карсуэлл закурил сигарету. Предложил и мистеру Бергеру, но тот отказался, предпочтя трубку, которая, кстати, уже погасла.

– Вы живете один, сэр? – полюбопытствовал Карсуэлл.

– Насколько я понимаю, в Глоссоме вы обосновались сравнительно недавно?

– Верно. У меня умерла мать, и мне достался ее коттедж.

– С переменным успехом. Если честно, я сомневаюсь, что гожусь для данного поприща.

– Тоже нет, – ответил мистер Бергер и стеснительно добавил: – Пока.

Ему не хотелось, чтобы инспектор Карсуэлл усмотрел в его холостяцком существовании что-нибудь подозрительное или неладное.

– Угу, – Мистер Карсуэлл глубоко затянулся. – Вы по ней скучаете?

Вопрос прозвучал довольно странно, однако требовал ответа.

– Конечно, – сказал мистер Бергер. – Я по возможности навещал ее, а раз в неделю мы общались по телефону.

Карсуэлл кивнул, как будто это многое объясняло.

– Должно быть, диковинное это ощущение – переезжать в новый город и жить в том месте, где скончалась твоя мать. Она, кажется, была в тот момент дома?

Инспектор Карсуэлл, похоже, знал о покойной предостаточно. Ясно, что, находясь в Глоссоме, справки он наводил не только о пропавшей женщине.

– Да, дома, – подтвердил мистер Бергер. – Простите, инспектор, но какое это имеет отношение к происшествию на железной дороге?

Карсуэлл вынул изо рта сигарету и изучающе оглядел ее тлеющий кончик, словно в нем крылся ответ на вопрос.

– Я начинаю задумываться, а не померещилась ли вам та женщина, – тихо, но уверенно произнес он.

– А ведь тела-то нет, сэр. И крови нет, и тряпья. Ничего нет. Даже упомянутую вами красную сумочку мы не нашли. Нет решительно никаких следов того, что на путях произошло нечто ужасное. Поэтому…

Карсуэлл сделал последнюю затяжку и, бросив окурок на перрон, с силой притоптал его каблуком ботинка.

– Давайте просто предположим, что вы ошиблись, ладно? Быть может, вам стоит занять ваши вечера чем-нибудь другим? Да и зима на пороге. Вступите в бридж-клуб или присоединитесь к церковному хору. Или заведите себе для совместных прогулок какую-нибудь особу помоложе. Спро́сите, к чему я клоню? Я вам объясню. По-моему, вы страдаете от серьезной душевной травмы. И было бы на пользу, если б вы проводили меньше времени в одиночестве. Тем самым избежите повторных ошибок такого свойства. Вы меня, надеюсь, понимаете, сэр?

Намек был ясен. Ошибаться – не преступление, зато транжирить время полиции – безусловно, да.

– Я знаю, что я видел, инспектор, – выдавил он, превозмогая в своем голосе сомнение.

В свой коттедж он возвращался внутренне взъерошенный.

Стоит ли удивляться, что ночь мистер Бергер провел почти без сна. Сцена ухода незнакомки разворачивалась перед его внутренним взором вновь и вновь, и хотя самого момента столкновения он не наблюдал, он и видел, и слышал его в тиши своей спальни. Чтобы успокоиться, он выпил бокал бренди (алкоголь принадлежал его усопшей матери), ну а поскольку к крепкому спиртному мистер Бергер был непривычен, то оно пошло ему не на пользу, а во вред. Его пробрала тошнотворно-вязкая истома, в которой сцена гибели женщины повторялась столь часто, что он уверился, будто присутствует при ее смерти не в первый раз. Им овладело дежавю, стряхнуть которое было невозможно. Раньше, в разгар болезни или жара, с ним бывало такое. В такие часы в его мозгу селилась назойливая мелодия или песня, пускающая свои корни так глубоко, что мешала заснуть и не давала изгнать себя до той секунды, пока температура не спадала. Теперь то же самое происходило с видением смерти незнакомки, и мутное кружение приводило к мысли, что он уже был свидетелем трагедии – причем несколько раз.

Наконец – слава тебе господи! – усталость взяла свое, и он впал в тяжелое забытье. С пробуждением поутру, однако, нудящее ощущение вновь появилось на поверхности его сознания. Мистер Бергер надел пальто и сбивчивым шагом возвратился к месту предполагаемого происшествия. Он брел по заросшей тропе, надеясь отыскать хоть что-нибудь не попавшееся на глаза полиции – какой-нибудь признак того, что он не стал жертвой неуемного воображения – лоскуток черной ткани, каблук от сапожка или красную сумочку. Он не обнаружил ровным счетом ничего.

Почему-то сильнее всего его будоражила именно сумочка. Да, она была гвоздем всему. Пары алкоголя уже выветрились из его организма (хотя, чего скрывать, похмелье оказалось мучительной штукой), и теперь мистер Бергер задумался. Постепенно он проникся уверенностью, что самоубийство молодой женщины напоминает ему сцену из книги – точнее, самую знаменитую сцену в мировой литературе, связанную с поездом.

Это вселяло соблазн поступиться физическим поиском в пользу поиска литературного.

Свои книги в коттедже мистер Бергер давно распаковал, но еще не распределил их по полкам. Матушка не была столь завзятой читательницей, как ее сын, а потому обширные пространства незанятых стен у нее занимали дешевые репродукции пейзажей, в основном морских. Места под книги здесь было куда больше, чем в прежнем жилище мистера Бергера, – в значительной мере потому, что коттедж оказался гораздо просторней его съемной квартирки, а для истинного библиофила ничто не представляет ценности большей, чем свободная квадратура, которая, естественно, отводится под хранение коллекционных залежей.

Том «Анны Карениной» мистер Бергер обнаружил на обеденном столе, причем роман, словно сэндвич, обжимали с двух сторон «Война и мир» и «Хозяин и работник. Повести и рассказы» (последний – красивое эврименовское издание сорок шестого года, из-за которого мистер Бергер чуть не поступился «Анной Карениной», поскольку повести классика показались ему занимательней, чем романы). Здравый смысл быстро возобладал, хотя мистер Бергер все же не убирал со стола «Хозяина» – для более вдумчивого знакомства в подходящее время.

Надо сказать, что вскоре «Хозяин» прирос еще дюжиной столь же благословенных томов, из которых каждый ждал дни, а то и недели, чтобы настал его час.

Мистер Бергер сел в кресло и раскрыл «Анну Каренину» («Клубное лимитированное издание», Кембридж, 1951, подписан Барнеттом Фридманом; найден случайно на толкучке в Глостере и куплен за такую смехотворную цену, что мистер Бергер, усовестившись, сделал потом взнос на благотворительность). Он принялся листать страницы и добрался до XXXI главы, начинающейся словами: «Раздался звонок…» Отсюда он начал читать бегло, но кропотливо, проходя вместе с Анной через залу мимо Петра в его ливрее и высоких сапогах, мимо нагловатого кондуктора и уродливой дамы с турнюром, мимо испачканного неприглядного мужика в картузе, пока наконец не наткнулся на отрывок:

«Она хотела упасть под поравнявшийся с ней серединою первый вагон. Но красный мешочек, который она стала снимать с руки, задержал ее, и было уже поздно: середина миновала ее. Надо было ждать следующего вагона. Чувство, подобное тому, которое она испытывала, когда, купаясь, готовилась войти в воду, охватило ее, и она перекрестилась. Привычный жест крестного знамения вызвал в душе ее целый ряд девичьих и детских воспоминаний, и вдруг мрак, покрывавший для нее все, разорвался, и жизнь предстала ей. Но она не спускала глаз с колес подходящего второго вагона. И ровно в ту минуту, как середина между колесами поравнялась с нею, она откинула красный мешочек и, вжав в плечи голову, упала под вагон на руки и легким движением, как бы готовясь тотчас же встать, опустилась на колени. И в то же мгновение она ужаснулась тому, что делала. «Где я? Что я делаю? Зачем?» Она хотела подняться, откинуться; но что-то огромное, неумолимое толкнуло ее в голову и потащило за спину. «Господи, прости мне все!» – проговорила она, чувствуя невозможность борьбы. Мужичок, приговаривая что-то, работал над железом. И свеча, при которой она читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула более ярким, чем когда-нибудь, светом, осветила ей все то, что прежде было во мраке, затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла».

* * *

Мистер Бергер прочел фрагмент дважды, после чего откинулся в кресле и прикрыл глаза. Все это наличествовало там, вплоть даже до пресловутой красной сумочки, которую женщина на рельсах отбросила перед тем, как ее сшиб экспресс, – в точности так же, как Анна отбросила свой мешочек перед тем, как пасть под поезд. Жесты незнакомки перед кончиной и те совпадали с движениями Анны: и она втянула голову в плечи и раскинула руки, как будто смерть явилась к ней в образе распятия, а не железных колес.

Да и память мистера Бергера насчет того происшествия слагалась в аналогичные фразы.

– Боже мой, – пробормотал мистер Бергер, оглядевшись по сторонам. – Может, инспектор действительно прав, и я провожу слишком много времени в компании романов. Иначе как может человек видеть сцену из «Анны Карениной», которая точь-в-точь воспроизводится на железнодорожном участке Эксетер – Плимут!

Положив книгу на подлокотник кресла, он прошествовал на кухню. Мелькнул соблазн приложиться к бренди, однако недавний опыт показывал, что это не сулит ничего хорошего, и мистер Бергер остановил свой выбор на пузатом чайнике. Заняв место за кухонным столом, кружка за кружкой он опустошил чайник до дна. В кои-то веки мистер Бергер не утыкался в книгу и даже не отвлекся на свежий кроссворд в «Таймс» (неслыханное дело для этого времени суток!). Он лишь сидел и глазел на облака, слушал птичье щебетание и размышлял, а не тронулся ли он чуточку умом.

* * *

В тот день мистер Бергер ничего более не прочел, за исключением, разумеется, XXXI главы «Анны Карениной», которая стала его единственным за сегодняшний день причащением к миру литературы. Сложно было припомнить, когда он прочел так мало. А ведь он жил для книг. Они поглощали все его свободное время, начиная с детского откровения, когда ему явилось, что он способен совладать с книжкой один, без материнского присутствия. Вспоминались первые, с запинками, столкновения с джонсовскими историями о Бигглзе[4]. В те времена он, Бергер, совсем еще мальчонка, боролся с длинными словами и разламывал их на слоги, так что из одного трудного словечка получалось два попроще. С той самой поры книги сделались его неразлучными спутниками. И он с готовностью пожертвовал настоящей дружбой ради этих симулякров реальности. К примеру, он чурался приятелей, возвращаясь домой из школы окольным путем. Он никогда не приглашал их в гости, не открывал им дверь, если они маячили на крыльце, и держался подальше от окон. Он уже тогда не хотел, чтобы его заметили одноклассники: не дай бог, еще позовут играть или гулять, отрывая от очередного захватывающего повествования.

Книги были по-своему виновны и в его фатальном осторожном поведении с девушкой из счетного отдела. Похоже, она тоже почитывала (он заставал ее то с романом Джорджетт Хейер[5], то иногда и с детективом Агаты Кристи, взятым в библиотеке). Однако было подозрение, что чтение для нее – не всеохватывающая страсть. Что, если она начнет настаивать, чтобы они проводили вечера в театре или смотрели балет или разгуливали по магазинам исключительно ради того, чтобы «быть вместе»? Разве не на данное пустое времяпрепровождение обречены все супружеские пары?

Но чтение – пристрастие одиноких. Можно, конечно, читать, сидя в гостиной на диване, возле своего супруга, и вечерами в кровати, но это подразумевает достигнутый на сей счет консенсус, а пара состоит из двух единомышленников. С другой стороны, будет доподлинной трагедией связать себя с человеком, который пробежит глазами несколько страниц, а затем начнет мурлыкать мотивчик, барабанить пальцами по обложке или, чего доброго, примется крутить настройку транзистора. Не успеешь опомниться, как твоя спутница начнет вслух высказываться о твоей любимой повести – и тогда уже миру между вами точно не бывать.

Поэтому однажды, когда мистер Бергер сидел на кухне своей покойной матушки, его осенило. Он понял, что никогда не удосуживался поинтересоваться мнением той барышни насчет литературы или хотя бы балета – и вот к чему это привело. Правда, мистер Бергер сознательно не желал тревожить свой устоявшийся уклад – свой уютный мирок, в котором ему редко когда приходилось принимать решение более сложное, чем выбор очередной захватывающей книги…

Он жил своею жизнью, равноудаленной от всех аспектов действительности, и теперь расплачивался за это безумием.

Последующие дни мистер Бергер держался преимущественно на газетах и журналах целительного свойства. Он почти убедил себя, что увиденное им – банальная психическая аномалия, некая форма запоздалой реакции на боль утраты, вызванной смертью матери. Но когда он выбирался из своего убежища по делам, он ловил на себе плохо скрытые или, наоборот, бесстыдные взгляды прохожих – хотя такой реакции, в общем-то, стоило ожидать! Мистер Бергер надеялся, что память города о бесплодных поисках полиции в конце концов растворится, исчезнет и канет в небытие.

Он вовсе не желал превращаться в эдакого безумного эксцентрика местного масштаба.

Однако с течением времени началось что-то странное. Как правило, людям вроде мистера Бергера свойственно, по мере отдаления от той или иной ситуации, постепенно утрачивать о ней память. То есть по логике вещей, подчиняясь ежедневному распорядку, мистер Бергер должен был воспринимать ту незнакомку, похожую на Анну Каренину, как галлюцинацию и попросту забыть о ней. Однако с ним происходило обратное. Он все сильнее убеждался в истинности происшествия на рельсах. Он видел женщину, и она была реальна, предположительно допуская некий иной диапазон (частоту, если хотите) в умозрительном определении реальности.

Он опять погрузился в чтение – сперва с оглядкой, но уже скоро с прежним пылом. Возобновились и прогулки вдоль железнодорожных путей, и сидение возле турникета в ожидании поездов. Каждый вечер, с приближением экспресса «Эксетер – Плимут», он откладывал книгу и всматривался в заросшую тропу к югу. Дни становились короче, рано темнело, и тропинка едва просматривалась, но глаза у мистера Бергера не утратили своей остроты, кроме того, он навострился различать в окрестном пейзаже все переливы сумрачных красок промозглой зимы.

Однако до наступления февраля тропа оставалась безлюдной. А затем женщина возвратилась.

Вечер выдался холодным, но бодрящим. В воздухе не было сырости, и мистер Бергер отрадно подметил, как в ходе моциона изо рта вылетают белые завитки пара. Нынче вечером в «Пятнистой Лягушке» будет музыка – что-то вроде ретро-фолка, к которому мистер Бергер испытывал робкую симпатию. После проводов поезда он думал посидеть там часок-другой. Вахта на перроне стала для мистера Бергера чем-то вроде ритуала, и хотя он внушал себе, что к женщине с красной сумочкой она отношения вовсе не имеет, втайне он сознавал, что дело обстоит как раз наоборот. Ее образ неизъяснимо тревожил, преследовал его.

Мистер Бергер уселся невдалеке от турникета и раскурил трубку. Откуда-то с востока донесся свисток, возвещающий приближение поезда. Ого, что-то рано, подумал он. И просто неслыханно! Имей он по-прежнему привычку слать письма в «Телеграф», он бы, наверное, настрочил анонс в духе энтузиастов натуралистики, которые возвещают народу появление первой весенней кукушки.

Он уже мысленно прибрасывал содержание такого письмеца, как вдруг его внимание отвлекла какая-то сумятица. Мистер Бергер повернул голову – по тропе кто-то двигался, причем явно торопясь. Мистер Бергер вскочил и направился к тропинке. Небо было ясным, и подлесок уже серебрила взошедшая луна, но даже без ее помощи взгляд улавливал очертания женщины, спешащей навстречу поезду. С руки у нее свисала красная сумочка.

Мистер Бергер уронил трубку, но сумел поднять, не сводя глаз с незнакомки (трубку было бы жаль потерять).

Хотя мистер Бергер был в некотором смысле одержим той женщиной, но увидеть ее воочию, если честно, не ожидал. Согласитесь, люди, как правило, не заводят себе привычки кидаться под поезда повторно. Если так и случается, то лишь единожды или не происходит и вовсе. Первое исключается мощностью мчащегося на стальных колесах болида, ну а в случае маловероятного выживания отвергается памятью о болезненности злосчастной попытки, которая фактически сводит мысль о ее повторе на ноль. Но, без тени всякого сомнения, это была та самая молодая особа с той же красной сумочкой – и она точно так же спешила навстречу своему самоуничтожению, которое уже довелось лицезреть мистеру Бергеру.

Наверное, привидение. Другого объяснения нет. Дух некой бедной женщины, давным-давно погибшей (ведь даже одежда на ней не из прошлого века), но обреченной повторять все снова и снова, пока…

Пока что? Попробуй ответь. Мистер Бергер вдоволь начитался Монтегю Джеймса, Уильяма Джейкобса, Оливера Онионса и Уильяма Хоупа Ходжсона[6], но в их рассказах он ни с чем подобным не сталкивался. В уме всплыл смутный отсыл к Джейкобсу, что иной раз что-то налаживается, если выкопать безвестный труп и перезахоронить его в ином, более подобающем месте. Джеймс, правда, ратовал за другое: облегчению способствует возврат древних мощей и реликвий на их прежние места, что ведет к успокоению связанных с этим духов. Но мистер Бергер понятия не имел, где могла быть погребена молодая женщина, к тому же в ходе своих прогулок – да и вообще всей жизни – он не то что мухи не обидел, а и цветка при дороге не сорвал, не говоря уж о выкапывании каких-то трупов или вскрытии гробниц. Ладно, с этим разберемся позже. А пока есть дела поважнее.

Раннее прибытие поезда, вероятно, застигло женщину (уж призрачную или нет, решайте сами) врасплох, а ветки кустарника словно сговорились удержать ее от встречи с погибелью. Они цеплялись ей за платье, а в какой-то момент она запнулась и, выставив перед собой руки, рухнула на колени. Но, несмотря на препятствия, было очевидно, что до путей она доберется и успеет испробовать на прочность стремглав летящий поезд.

Мистер Бергер бросился бежать. Он вопил во всю глотку и мчался так, как еще никогда прежде. И надо отдать ему должное – незнакомка замерла, явно изумленная тем, что здесь кто-то есть. Вероятно, она была столь сосредоточена на акте самоуничтожения, что пропустила его крики мимо ушей, и лишь теперь осознала, что видит мистера Бергера.

Она оказалась моложе его, тени ветвей скользили по ее лицу с точеными скулами. Бледность была поистине необычайная, схожая с рассеянным лунным светом.

Зато ее волосы были иссиня-черными, чернее воронова крыла.

Женщина решила обогнуть мистера Бергера и попыталась нырнуть вправо, затем влево, но кустарник был слишком густ, и она принялась беспомощно озираться по сторонам. Земля под ногами задрожала, и в сознание мистера Бергера ворвался оглушительный стук колес. Секунду спустя его слух резанул свисток – вероятно, людей, стоящих около путей, заметил машинист. Мистер Бергер помахал рукой – дескать, мы в порядке. Женщина прошмыгнуть мимо не могла, а у мистера Бергера не было намерения бросаться под поезд. При виде проносящегося мимо экспресса женщина в отчаянии сжала кулаки. Мистер Бергер вполоборота посматривал на вагоны, а кое-кто из пассажиров тоже с любопытством глазел на него и на женщину с сумочкой. Лишь когда грохот поезда пошел на убыль, мистер Бергер расслышал шорох кустов, а когда обернулся, то женщины рядом уже не оказалось. Судя по всему, она направлялась к холму. Мистер Бергер пустился за ней следом, но ветви, которые только что помешали женщине развить скорость, преградили ему дорогу. Он порвал пиджак, потерял трубку и даже подвихнул лодыжку, ударившись о корень. Но мистер Бергер не сдавался. К дороге он выбрался как раз в тот момент, когда беглянка скользнула в проулок, идущий параллельно центральной улице Глоссома. По одну сторону там были задние дворы коттеджей, а с другой тянулась глухая стена бывшей пивоварни (теперь это было заброшенное место, правда, до сих пор пропитанное хмелем). В конце проулок раздваивался, левой своей частью примыкая к главной улице, в то время как правая, петляя, уползала во тьму.

Слева мистер Бергер никого не заметил (главная улица оказалась хорошо освещена, и женщина там бы не спряталась). Поэтому он решил пойти направо и вскоре очутился на задворках глоссомского индустриального прошлого. Здесь главенствовали старые склады, лишь отчасти пребывающие в рабочем состоянии. Мистер Бергер увидел вывеску «Бочарные и скобяные изделия» (судя по износу постройки, отсюда давно уже не выносили ни бочек, ни железяк) и уставился на краснокирпичное двухэтажное здание с темными окнами и поросшим травой крыльцом. Дом упирался в тупик. На подходе к строению мистер Бергер готов был поспорить, что слышал, как стукнула, закрываясь, дверь. Он начал пристально изучать фасад. Света внутри не было, а окна заросли коркой грязи – поэтому разглядеть комнаты не представлялось никакой возможности.

Между тем на двери имелась какая-то надпись. Мистер Бергер напряг зрение в попытке ее прочесть, что оказалось непросто: лунный свет не очень-то ему помогал. Наконец мистер Бергер разобрал слова: «ЧАСТНАЯ БИБЛИОТЕКА КЭКСТОНА».

Мистер Бергер нахмурился. Он ведь спрашивал, есть ли в городе библиотека, но ему сказали, что такого учреждения нет. Ближайший храм литературы находился в Морхэме, как, собственно, и многое другое, чего недоставало Глоссому. Был здесь, правда, киоскер, который помимо газет приторговывал еще и второсортными детективами и дамскими романами, а к ним мистера Бергера, несмотря на страсть к литературе, не слишком тянуло. Разумеется, была вероятность, что библиотека Кэкстона давно прекратила свое существование, но если и так, то почему, спрашивается, трава возле крыльца примята? Получается, кто-то сюда до сих пор наведывался, включая, если верить происходящему, незнакомку с манерами Анны Карениной.

Мистер Бергер вынул из кармана коробок и чиркнул спичкой. Справа от двери за стеклышком обнаружился пожелтелый листок. «По всем вопросам просьба звонить в звонок», – вещал он.

Еще три спички мистер Бергер извел, тщетно выискивая звонок. Не было ничего – ни кнопки, ни колокольчика, ни ящика или хотя бы щели для писем. Мистер Бергер свернул за правый угол здания, потому как слева проход преграждался стеной. Здесь открывался проулок поуже, который утыкался в очередную кирпичную стену, а у здания с этой стороны не имелось ни окон, ни дверей. За стеной был, кажется, пустырь.

Мистер Бергер вернулся к двери и стукнул в нее разок кулаком, больше для очистки совести, чем в ожидании ответа, которого, конечно, не последовало. Тогда он оглядел единственную замочную скважину. Она была не заржавлена, а поднесенный к носу, осторожно обнюханный палец на поверку оказался смазан солидолом. Странно, даже как-то боязно. Впрочем, делать нечего! Было уже поздно, похолодало, а мистер Бергер еще и не ужинал. Глоссом – спокойный городишко, однако это не повод, чтобы всю ночь напролет топтаться на крыльце библиотеки в ожидании, что дверь распахнется и ему навстречу выйдет женщина-призрак. Он что – спросит ее, чего ради она как угорелая бросается под поезд? Вдобавок у него руки расцарапаны, надо будет обработать антисептиком.

И, оглянувшись напоследок на Кэкстонскую библиотеку, мистер Бергер – снова в растрепанных чувствах – воротился в свой коттедж, а «Пятнистая Лягушка» в тот вечер квакала без него.

VII

Повторно к Кэкстонской библиотеке мистер Бергер наведался утром в начале одиннадцатого, из соображений, что это вполне пристойное время для открытия заведений. Логично предположить, что если библиотека функционирует, то сейчас в ней кто-нибудь да есть. Однако здание встретило его такой же тишиной и неприступностью, что и вчера вечером.

Мистер Бергер взялся наводить о библиотеке справки, но тоже без особых подвижек. И киоскер, и местная бакалея, и ранние посетители «Пятнистой Лягушки» отделывались дежурными, слегка растерянными фразами. Да, конечно, о существовании Кэкстонской библиотеки народ знал, но не мог вспомнить, ни когда она работала, ни кто являлся владельцем здания. Местные даже не знали, остались ли там вообще книги. В итоге мистеру Бергеру посоветовали обратиться в мэрию Морхэма, где велись учетные записи об окрестных селениях.

Мистер Бергер сел в машину и отправился в Морхэм. В пути он недоуменно размышлял, отчего жители Глоссома не проявляли никакого интереса к Кэкстонской библиотеке. Дело даже не в том, что его собеседники, похоже, напрочь забыли о ее существовании, пока мистер Бергер не напоминал им о библиотеке (тогда в них недолго брезжила некая атавистическая память, которая, впрочем, вскоре снова затухала, но это, по крайней мере, можно понять, учитывая, что библиотека уже давно вроде бы не работала). Примечательным было то, что горожане игнорировали наличие библиотеки и не очень-то и хотели беседовать о ней, хотя они любили почесать языком. Кстати, в плане сплетен Глоссом ничем не отличался от других городков – это мистер Бергер уже выяснил на собственной шкуре (местные шептались у него за спиной и судачили про галлюцинации и вызов полиции на станцию). Глоссом жил двумя вещами: общими пересудами и частными пересудами (последние, разумеется, всегда становились достоянием общественности – и большую роль здесь играла неуемная болтливость горожан). Что касается старожилов, то каждый из них знал историю города вплоть до шестнадцатого века и мог, хлебом не корми, пересказать ее любопытному слушателю.

Любой дом, будь то старый или вновь отстроенный, имел свои корни.

В общем, исторические отпечатки имелись повсюду. Не было истории только у Кэкстонской библиотеки.

* * *

Морхэмская мэрия пролила на животрепещущий вопрос лишь скупую струйку света. Здание библиотеки принадлежало Кэкстонскому тресту с юридическим адресом в Лондоне. Трест оплачивал счета за объект собственности, включая коммуналку и электричество, этим сведения и исчерпывались. Аналогичные вопросы, заданные в библиотеке Морхэма, вызвали пустые недоуменные взгляды, а часы, проведенные за листанием подшивок «Вестника Морхэма и Глоссома» аж от начала века, не увенчались ни единым упоминанием о Кэкстонской библиотеке.

Домой мистер Бергер вернулся затемно. Приготовил омлет, попробовал читать, но мысли отвлекались странным одновременным существованием и небытием пресловутой библиотеки.

Она определенно была и занимала в Глоссоме конкретное место. Да и здание представительное. Почему тогда, спрашивается, ее присутствие на протяжении столь долгого времени оставалось незамеченным?

Следующий день удовлетворения тоже не принес. Звонки по книготорговцам и библиотекам, включая почтенную Лондонскую, а также Крэнстонскую библиотеку в Рейгейте (старейшее заведение, которое первым начало давать книги навынос), ни к чему не привели.

Но мистер Бергер не останавливался. Он дозвонился до британской представительницы Ассоциации специализированных библиотек – организации, о существовании которой он и не подозревал. Сотрудница пообещала свериться с записями в справочниках, хотя и оговорилась, что ни о какой Кэкстонской библиотеке никогда и ведать не ведала. Она была явно озадачена. Учитывая ее поистине энциклопедические познания (мистер Бергер выслушал часовую лекцию об истории библиотек в Англии), сомневаться в ее словах не приходилось.

Мистер Бергер задумался. Может, он просто заблуждается насчет места исчезновения таинственной особы с красной сумочкой? Ведь в той части города есть и другие строения, где можно укрыться от преследования. Впрочем, библиотека являлась самым вероятным прибежищем, кроме того, мистер Бергер был уверен, что слышал звук хлопнувшей двери. Где еще, как не в библиотеке, могла облюбовать себе укрытие женщина, фанатично воплощающая последние минуты жизни Анны Карениной?

Поэтому вечером, отходя ко сну, мистер Бергер решил на время стать детективом и выследить, какие секреты скрывает частная библиотека Кэкстона.

VIII

Как вскоре выяснилось, быть детективом-наблюдателем не так-то просто. Хорошо лишь парням в книжках: они посиживают себе в машинах или ресторанах и наблюдают за происходящим из зоны сравнительного комфорта, особенно если сюжет разворачивается в Лос-Анджелесе или в любом другом местечке со сравнительно теплым и солнечным климатом. Однако совсем иное дело – ошиваться среди запущенных построек мелкого английского городишки и ежиться от февральского холода, который пронизывает до костей. И не хватало еще попасться кому-то из знакомых на глаза! А ведь тебя может заприметить и любопытный доброхот, который способен позвонить в полицию и доложить, что там-то и там-то шляется подозрительный тип.

Мистеру Бергеру невольно представлялся инспектор Карсуэлл, закуривающий сигарету и делающий вывод, что мистер Бергер – точно законченный психопат.

К счастью, мистер Бергер нашел укрытие на бочарно-скобяном складе, откуда через осыпавшийся участок стены открывался отличный вид на проулок. Сюда мистер Бергер притащил одеяло, подушку, термос с чаем, сэндвичи, плитку шоколада и пару книг: роман Джона Диксона Карра под названием «Ведьмино логово», как раз для введения в атмосферу, и «Нашего общего друга» Чарльза Диккенса – единственного Диккенса, которого ему еще оставалось прочесть. «Ведьмино логово» оказалось вещицей что надо, хотя и с налетом вымысла. Впрочем, если вдуматься, то вряд ли историю о ведовстве и фантомах можно счесть более нелепой, чем попытку изловить призрачную даму, дважды пытавшуюся на твоих глазах совершить самоубийство – один раз успешно, а второй – несколько смазанно.

День прошел без происшествий. Помимо изредка шуршащих крыс, никого в проулке не наблюдалось. Мистер Бергер закончил Диксона Карра и взялся за «Нашего общего друга», который, будучи последним завершенным романом Диккенса, символизировал его творческую зрелость и был сложней для восприятия, чем, скажем, «Оливер Твист» или «Записки Пиквикского клуба», а значит, требовал терпения и внимания.

Когда дневной свет начал угасать, мистер Бергер роман отложил (он не хотел воспользоваться фонариком и выставить себя на посмешище) и прождал еще час в надежде, что темнота вызовет к жизни хоть какую-то деятельность в Кэкстонской библиотеке. Однако электричество в старом здании никто не включил, и мистер Бергер был вынужден оставить пост. С чувством выполненного долга он отправился в «Пятнистую Лягушку», где ему подали горячий ужин и живительный бокал вина.

Наутро он свое бдение возобновил, только теперь для разнообразия решил чередовать Диккенса с Вудхаусом. День снова прошел без эксцессов, если не считать появления невдалеке мелкого, но вредного терьера. Собачонка принялась звонко тявкать, а мистер Бергер – безуспешно шикать на нее из своего укрытия, пока хозяин резким посвистом из-за угла не унял псину, послушно засеменившую к нему. День, к счастью, выдался потеплее, чем вчера, а то нынче утром мистер Бергер проснулся с затекшими конечностями и решил, что без двойной поддевки он нынче никуда – а погода вот взяла и смилостивилась.

Параллельно с угасанием дня у мистера Бергера стали появляться сомнения в благоразумности его нынешнего занятия. Вечно так прогуливаться по проулку нельзя: негоже. Мистер Бергер припал спиной к углу и незаметно для себя задремал. Снились ему огни Кэкстонской библиотеки. А еще несущийся по проулку поезд, в котором сидели исключительно белолицые брюнетки с красными сумочками, все как одна решительно настроенные на самоуничтожение. В конце концов ему приснился таинственный шорох шагов по гравию, проснувшись, мистер Бергер продолжал этот звук слышать. Кто-то явно приближался. Мистер Бергер приподнялся и осторожно выглянул наружу. На крыльце библиотеки стоял человек. В руке он держал что-то вроде саквояжа и позвякивал ключами. Мистер Бергер был уже на ногах. Он пролез через брешь в стене и оказался в проулке. Перед дверью Кэкстонской библиотеки стоял пожилой мужчина и поворачивал в скважине ключ. Роста он был небольшого, в длинном сером пальто и фетровой шляпе с белым перышком. Над верхней губой у него щеголевато завивались седые усы. На мистера Бергера он поглядел с опаской и поспешно открыл дверь, думая юркнуть внутрь.

– Постойте! – подал голос мистер Бергер. – Мне нужно с вами поговорить.

Разговаривать пожилой господин был явно не в настроении. Он уже наполовину вошел в распахнутую дверь, когда вспомнил про свой саквояж, оставленный снаружи у входа. Он нагнулся в попытке его подхватить, однако то же самое успел сделать и мистер Бергер. Началась молчаливая перетяжка саквояжа за разные ручки.

– Отдайте мою вещь! – отдуваясь, требовал пожилой мужчина.

– Не отдам, – упрямился мистер Бергер. – У меня есть к вам кое-какие вопросы.

– Запишитесь на прием. И заранее телефонируйте о вашем визите.

– У меня нет вашего номера, а в реестрах библиотека не значится.

– Тогда приходите завтра и позвоните в звонок.

– Здесь и звонка нет! – выкрикнул мистер Бергер, выдавая свою отчаянность скачком голоса. Он еще раз дернул саквояж к себе и одержал верх; в руке у пожилого незнакомца осталась одна ручка.

– Господи! – обреченно воскликнул пожилой господин, видя, как непрошеный визитер прижимает отобранный саквояж к груди. – Ладно, ладно, входите, но только ненадолго. Я жутко занят.

Незнакомец посторонился, жестом приглашая мистера Бергера войти внутрь. Теперь, когда путь в библиотеку был открыт, в мистере Бергере шевельнулось беспокойство. В здании стояла непроглядная темень, и как знать, что там подкарауливает внутри? Ведь может статься, он вверяет себя на милость какому-нибудь маньяку, из оружия имея при себе лишь трофейный саквояж. Но расследование уже находится в зрелой фазе, и разуму для умиротворения требуется какой-никакой ответ на то, что здесь все же происходит. А потому, по-прежнему держа перед собою саквояж, как держат спеленатого младенца, мистер Бергер ступил в помещение.

Зажегся свет – хилый, желтушный, – осветив разбег книжных полок, распространяющих легкий запах плесени, характерный для помещений, где, подобно элитным винам, стареют книги. Слева находился дубовый прилавок, а за ним – ячейки с бумагами, к которым, по всей видимости, долгие годы никто не притрагивался. Все бумаги были припорошены тонким слоем пыли. Позади прилавка была открытая дверь, через которую виднелось небольшое жилое помещение с телевизором, а также краешек кровати в смежной комнате.

Пожилой господин снял шляпу, пальто и шарф, поочередно вешая их на рогатую вешалку возле двери. Под пальто оказался темный, довольно архаичный костюм с белой рубашкой и широченным галстуком в серо-белую полоску. Вообще вид у господина был довольно франтоватый, но при этом несколько старомодный. Он терпеливо ждал, что скажет его непрошеный гость, и мистер Бергер не стал рассусоливать.

– Послушайте, – решительно начал он, – так дело не пойдет. Можно сказать, ни в какие ворота не лезет.

– Как что? А женщины, которые бросаются под поезда, а затем возвращаются и пытаются снова это повторить? Так дело не пойдет! Я ясно выражаюсь?

Пожилой господин нахмурился. Пощипав себе ус, он скрипуче крякнул, а затем спросил:

Мистер Бергер передал ему свой трофей. И незнакомец вместе с саквояжем прошел за прилавок, а оттуда в жилую комнату. Пока его не было, мистер Бергер поступил так, как везде и всюду поступают библиофилы. Он начал изучать содержимое ближнего стеллажа. Полки располагались в алфавитном порядке, и вышло так, что рука легла на букву «Д». Здесь стояло не совсем полное собрание Чарльза Диккенса, рассчитанное, по всей видимости, на широкого читателя. Подозрительно отсутствовал «Наш общий друг», но «Оливер Твист» был на месте, а с ним «Дэвид Копперфилд», «Повесть о двух городах», «Записки Пиквикского клуба» и ряд других. Все издания на вид очень старые. Мистер Бергер снял с полки «Оливера Твиста» и изучил выходные данные. Переплет – бурая ткань с золотым тиснением, логотип издательства внизу корешка. Автором на титульном листе значится «Боз», а не Чарльз Диккенс[7] – то есть речь идет об издании очень раннем, поистине реликтовом, что подтверждается именем издателя и годом выпуска: «Ричард Бентли, Лондон, 1838». В руках у мистера Бергера было уникальное издание, фактически первый тираж романа.

– Прошу вас, осторожней, – послышался голос пожилого господина, бдительно дежурящего рядом.

Но мистер Бергер уже вернул «Оливера Твиста» на полку, а сейчас рассматривал «Повесть о двух городах»; его, пожалуй, самый любимый роман. Ого! «Чепмени Холл», 1859, суконная красная обложка. Еще одно первое издание. Самым удивительным открытием стал том «Записок Пиквикского клуба» – нестандартно большой, он представлял собой не печатный экземпляр, а манускрипт. Мистеру Бергеру было известно, что рукописи Диккенса хранятся по большей части в музее Виктории и Альберта[8], входя в Форстерскую коллекцию (он успел их посмотреть как раз перед закрытием экспозиции). Остальное хранилось в Британской библиотеке, Висбечском музее и библиотеке Моргана в Нью-Йорке. Фрагменты «Записок Пиквикского клуба» составляли часть коллекции Нью-Йоркской публичной библиотеки, но, насколько известно, полной рукописи книги не значилось нигде. За исключением, получается, частной библиотеки Кэкстона в Глоссоме, Англия.

– Так ведь это… – сорвалось с губ у мистера Бергера. – Я думаю, что…

Он не успел договорить: пожилой господин нежным движением вынул том у гостя из рук и вернул на полку.

– А то вы не видите, – сказал он с легким укором.

На мистера Бергера он взирал более задумчиво, чем прежде, как будто очевидная любовь визитера к книгам вызывала в нем переоценку психологического портрета гостя.

– И компания у него, смею сказать, вполне достойная.

Господин широким жестом обвел ряды полок. Они тянулись, уходя в полутьму, поскольку чахлый желтоватый свет до конца помещения не дотягивался. Помимо полок, справа и слева в стенах библиотеки виднелись еще и двери. Похоже, они были во внешних стенах, хотя при осмотре здания снаружи мистер Бергер их не замечал. Возможно, проемы заложили кирпичами, хотя сделать это, не оставив следов, было бы сложно. А впрочем, кто его знает.

– Это все первоиздания? – спросил мистер Бергер.

– Да, верно… или беловые рукописи. Первоиздания для наших целей вполне годятся, а манускрипты – так сказать, призовые.

– Я, с вашего позволения, взгляну? – робко попросил мистер Бергер. – Трогать даже и не буду. Я просто полюбуюсь.

– Возможно, позже, – уклонился пожилой господин. – Вы мне еще не сказали, зачем вы здесь.

Мистер Бергер сглотнул. О происшествии на рельсах он после бесплодного разбирательства с инспектором Карсуэллом до сих пор помалкивал.

– Гм, – вымолвил он после паузы. – В общем, на моих глазах под поезд бросилась некая женщина. Совершила самоубийство – казалось бы. А через какое-то время я увидел, как она же пытается проделать это снова, но я остановил ее. И мне подумалось, что она могла прийти сюда. И я практически в этом уверен.

– Оригинально, – пустым голосом заметил господин.

– Я тоже так подумал, – признался мистер Бергер.

– У вас нет никаких соображений, кем могла быть женщина?

– Да как-то теряюсь, – пожал плечами мистер Бергер.

– А если поразмыслить? Пофантазировать, если хотите?

– Любезный мой друг, мы с вами едва знакомы. Выносить подобное суждение, не состоя с человеком в более тесном знакомстве, я бы не осмелился.

Мистер Бергер приободрился. Путь проделан неблизкий; не мешало бы и закончить утомительное странствие.

– По-моему, это могла быть… Анна Каренина. – На всякий случай, чтобы не выглядеть нелепо, мистер Бергер поспешно добавил: – Или призрак, хотя для привидения она смотрелась слишком материально.

– Вы правы. И она выглядела так… реально. Хотя у вас наверняка готов ответ, что она конечно же не Анна Каренина.

Пожилой господин снова пощипал себе ус. Взгляд отдаленно-глубоких глаз выказывал внутреннюю борьбу.

– Положа руку на сердце, не стану отрицать, что это и есть Анна Каренина, – вымолвил он.

Мистер Бергер, подавшись к своему визави, значаще понизил голос:

– Речь идет о какой-то сумасбродке? О психически больной женщине, считающей себя Анной Карениной?

– Нет. Вы вот думаете, что она Анна Каренина. А она знает, что она Анна Каренина.

– Что? – ошеломленно переспросил мистер Бергер. – Вы имеете в виду, что она и есть Анна Каренина? Но позвольте: ведь Анна Каренина – персонаж из книги Льва Толстого. В действительности ее не существует.

– Неужели? Но вы только что заявили, что не усомнились в ее подлинности.

– Нет. Я лишь сказал, что та женщина казалась реальной.

– Да. Я… Понимаете ли, одно дело – тешить себя иллюзией или представлять такую возможность. Но даже такие мысли подразумевают особый подтекст, и я смею надеяться, что рано или поздно всему этому отыщется рациональное объяснение.

– Но где-то же оно есть, – развел руками мистер Бергер. – Просто пока не приходит на ум.

– Как насчет чашки чаю? – неожиданно спросил пожилой господин.

– Пожалуй, не откажусь, – рассудительно ответил мистер Бергер.

За разговором они сидели в комнате пожилого господина и пили чай из фарфоровых чашек – на оловянном блюде лежали ломтики фруктового пирога. Горел камин, а в углу уютно светила лампа. Стены были украшены изысканными и явно старинными полотнами. Стиль некоторых из них был мистеру Бергеру знаком. Биться об заклад он не рисковал, однако готов был поспорить, что как минимум одно из них принадлежит кисти Тернера, одно – Констеблю, и еще две – Ромни (портрет и пейзаж)[9]. Пожилой джентльмен представился как мистер Гедеон, библиотекарь Кэкстона вот уже более сорока лет. Должность эта, пояснил он, вменяет ему содержать, а по мере надобности и пополнять коллекцию, при необходимости осуществлять реставрационную работу и, разумеется, присматривать за персонажами.

– Так, – буднично кивнул мистер Гедеон. – Я присматриваю за персонажами.

Теперь мистер Бергер начинал сомневаться не только в своей вменяемости, но и во вменяемости мистера Гедеона. Налицо был странный библиофильский кошмар. Оставалось надеяться, что, очнувшись, он окажется дома. Вероятно, он задремал над книжкой, которая и навеяла ему сюрреалистическую мишуру насчет библиотеки и пожилого господина.

– Одного из них вы сами видели, – напомнил мистер Гедеон. – Вернее, одну.

– Да, – согласился мистер Бергер. – И не только ее. К примеру, на вечеринках я иной раз вижу субъектов, ряженных под Наполеона. Однако я не считаю, что видел Наполеона Бонапарта.

– Наполеона у нас нет, – уточнил мистер Гедеон.

– У нас здесь персонажи – только вымышленные. С Шекспиром, надо признать, дело обстоит слегка запутанно, и поэтому у нас иной раз случаются проблемки. Но правила не являются четкими и жесткими. Будь оно иначе, все шло бы весьма гладко. Но литература не является набором устоявшихся канонов, верно? Представьте, как стало бы серо, уныло и скучно, не так ли?

Мистер Бергер уставился в свою чашку, как будто в расположении чаинок на донышке ему могла раскрыться суть вещей. Когда этого не произошло, он сцепил перед собой ладони и покорился грядущему.

– Ладно, – дрогнул он губами. – Расскажите мне о ваших персонажах…

По словам мистера Гедеона, огромное значение в этом отводилось широкой публике.

В какой-то момент персонажи становятся столь хорошо знакомы читателям – да и нечитающим людям тоже, – что обретают плотность существования без привязки к странице.

– Возьмем, например, Оливера Твиста, – развивал мысль мистер Гедеон. – Многие о нем наслышаны, знают его по имени, даже не потрудившись почитать текст, которому Твист обязан своим существованием. То же самое Ромео и Джульетта, Робинзон Крузо, Дон Кихот. Назовите имена героев любому мало-мальски грамотному человеку с улицы, и вне зависимости от того, знаком ли он с текстом, он без запинки охарактеризует вам Ромео с Джульеттой как несчастных влюбленных, Робинзона Крузо как сидельца на необитаемом острове, а Дон Кихота как сумасброда, воюющего с ветряными мельницами. По аналогии, насчет Гамлета скажут, что ему являлся призрак отца, что капитан Немо плавал в подводной лодке, а Атос, Портос, Арамис и д’Артаньян – дружная четверка мушкетеров.

Предположительно, числу тех, кто достигает такой известности, имеется предел. Занятно, правда? И конечно же рано или поздно прославленные персонажи находят свое пристанище здесь. Но вы удивитесь, какое количество народа может вам поведать что-нибудь о Тристраме Шенди, Томе Джонсе или о Гэтсби[10]. Признаюсь вам, что я и не представляю, где конкретно находится точка этого перехода. Известно лишь, что в какой-то момент те или иные персонажи становятся настолько знамениты, что буквально впрыгивают в наш мир, после чего материализуются внутри или вблизи нашего заведения. Так было всегда, с той поры, как родоначальник библиотеки мистер Кэкстон, незадолго до своей смерти в тысяча четыреста девяносто втором году, основал здесь первое книжное хранилище. Согласно хронике, он сделал это после того, как в тысяча четыреста семьдесят седьмом году к нему на порог явились некоторые из чосеровских паломников[11].

– Насчет всех сказано не было, – сдержанно ответил мистер Гедеон. – Но у себя на дворе Кэкстон обнаружил Мельника, Судью, Рыцаря, Аббатису и Ткачиху, которые оживленно меж собою спорили. Убедившись, что они не лицедеи и не умалишенные, Кэкстон понял, что им нужно найти место для постоя, причем подальше от любопытных глаз обывателей. Ему не хотелось быть обвиненным в колдовстве или еще и в ереси. У него были враги: там, где есть книги, всегда, наряду с любителями, будут и их ненавистники.

Кэкстон подыскал им сельское поместье, где заодно и обосновал хранилище для своего книжного собрания. Он позаботился и о притоке средств на нужды библиотеки, написав завещание. Как видите, система действует до сих пор. В основном мы оприходуем то, что нужно списывать, и списываем то, что полагается оприходовать, ну а разница помещается в трест.

– Я как-то не вполне понимаю, – признался мистер Бергер.

– Все элементарно, – махнул рукой мистер Гедеон. – Суммы с виду пустяшные: где полпенни, где четвертушка цента, лиры или другой валюты. Если автору причитался гонорар в девять фунтов десять шиллингов и шесть с половиной пенсов, то с него снимается полпенни, которые переходят к нам. Точно так же если компания должна издателю семнадцать фунтов восемь шиллингов и семь с половиной пенсов, с них взимается восемь пенсов. И так по всей отрасли, вплоть до каждой отдельной книги, проданной в розницу. Иногда мы оперируем буквально частицами пенсов, но когда крохи стекаются со всего мира и складываются, то на фондирование треста, содержание библиотеки и проживание персонажей набирается кругленькая сумма. Нынче это уже встроено в систему книгоиздания и идет, можно сказать, самотеком.

Мистер Бергер напрягся. Подобного финансового крючкотворства ему не снилось даже при работе с «Реестром закрытых счетов». Хотя зерно в этом определенно было.

– Трест – всего лишь название, удобства ради. В организационном плане его давно уже нет, как и попечительского совета. Все сосредоточено в одних руках. Трест – это я. А когда я уйду, Трестом станет мой преемник на посту библиотекаря. Работа не бей лежачего. Мне даже редко когда приходится подписывать счета.

Рассказ о финансовой подоплеке оказался, безусловно, любопытен, однако воображение мистера Бергера захватили именно персонажи.

– Возвращаясь к литературным героям: они у вас и впрямь живут?

– А вы как думали? В нашем мире они материализуются только тогда, когда наступает нужное время. Некоторые из них оказываются явно не в своей тарелке, но по прошествии дней постепенно осваиваются. А как раз к их прибытию в библиотеке появляется первое издание соответствующей книги, в оберточной бумаге и перевязанное бечевкой. Томик мы ставим на стеллаж и держим ее в целости и сохранности. Ведь это биография персонажа, и ее необходимо блюсти и беречь. На страницах книги зафиксирована истинная история…

– А как дело обстоит с серийными героями? – осведомился мистер Бергер. – У вас есть Шерлок Холмс? Он здесь тоже проживает?

– А как же, – не без гордости ответил мистер Гедеон. – Ему отведен целый номер, 221 Б. Мистер Холмс чувствует себя вольготно. Доктор Ватсон находится на соседнем стеллаже. В случае с ними, насколько помнится, библиотека получила все собрание сочинений целиком. Каноническое первоиздание.

– Да. Причем то, что было издано после смерти автора в тысяча девятьсот тридцатом году, сюда не входит. То же самое можно сказать и об остальных персонажах классики. Когда завершается жизненный пусть писателя, литературная биография персонажей подходит к финалу. Произведения других авторов, берущихся за этих персонажей, в счет уже не идут. Иначе б нам не управиться. В общем, герои не появляются здесь до определенного момента. Сами понимаете, раз жив их создатель, то и они еще подвержены переменам, а значит, их облик не завершен.

– Мне крайне сложно это осмыслить, – вздохнул мистер Бергер.

– Любезный мой друг, – вымолвил мистер Гедеон, подавшись вперед и ободрительно похлопав гостя по руке, – даже не берите в голову. Не вы первый, не вы последний. Когда сюда впервые пришел я, то тоже ощущал себя примерно так же.

– На остановке сорок восьмого автобуса я случайно столкнулся с Гамлетом, – сообщил мистер Гедеон. – Бедняга торчал там несколько часов. Мимо прошло как минимум восемь автобусов, а он все околачивался на остановке. Но это в его натуре!

– Я с ним заговорил, хотя у него есть склонность к монологам. Я запасся терпением. Откровенно говоря, я и не знаю, что мне мешало позвонить в полицию и сказать, что на автобусной остановке безвылазно торчит отчаявшийся человек, смахивающий на принца Гамлета. Но я всегда любил Шекспира, и Гамлет меня по-своему очаровал. К тому времени как он закончил свой монолог, я убедился в отсутствии подвоха, а потому привез его сюда и сдал под попечительство старика Хедли, тогдашнего библиотекаря и моего предшественника. Мы с ним почаевничали, как вот сейчас мы с вами, и это было началом. Когда Хедли ушел на покой, его место занял я. Все просто.

Мистер Бергер не мог согласиться с библиотекарем.

Перед ним разверзлась целая вселенная… или бездна.

Собственная просьба показалась ему столь невероятной, что он не решился произнести ее вслух.

– Вы хотите их увидеть? – сообразил мистер Гедеон. – Милости прошу! Но захватите с собою пальто. Там прохладно.

Мистер Бергер поспешил внять совету и вслед за мистером Гедеоном двинулся мимо полок, жадно читая названия книг. Ему хотелось прикоснуться к корешкам, погладить их, как котят, но он сдерживал этот позыв. Ведь если верить мистеру Гедеону, впереди его ждала куда более необычная и волнующая встреча.

В итоге зрелище оказалось несколько более невзрачным, чем того ожидал мистер Бергер. Каждому из персонажей были отведены небольшие, но опрятные апартаменты, состоящие из двух смежных комнаток с интерьером, сообразным времени и нраву литературного героя. Мистер Гедеон пояснил, что жилые зоны здесь не разделены по периодам истории, и тут не найдешь анфилад, посвященных Викторианской или шекспировской эпохе.

– Раньше мы пробовали, но у нас ничего не получилось, – поведал мистер Гедеон. – Хуже того, это оборачивалось проблемами, а иногда и безобразными драками. У персонажей на такие вещи очень тонкое чутье, и я всегда предоставлял им право выбора того или иного антуража.

Они миновали номер 221 Б, где на диване в полной прострации валялся Шерлок Холмс, а через номер от него Том Джонс выделывал нечто немыслимое с Фанни Хилл. Угрюмо вышагивал по своей комнате Хитклифф, а Фейгин неподвижно сидел с ожогами от веревки на шее[12].

Многие персонажи пребывали в дреме, как животные в зоосаде.

– Так они себя в основном и ведут, – вздохнул мистер Гедеон. – Некоторые спят годами, а то и десятилетиями. Голод им не свойствен: если они и едят, то только для того, чтобы внести в свое существование разнообразие. Но их можно понять. А от вина мы их удерживаем. Они от алкоголя впадают в буйство.

– А они сами сознают, что являются вымышленными персонажами? – спросил мистер Бергер.

– Безусловно. Кто-то, бывает, ерепенится, но в целом они свыкаются с мыслью, что их жизнь написана кем-то другим, а их память – продукт литературных изысков, хотя с историческими персонажами иногда бывает сложновато.

– Но вы же говорили, что здесь находят приют только вымышленные, а не реальные персонажи, – кольнул мистер Бергер.

– В основном. Но случается и такое, что отдельные исторические фигуры становятся для нас реальней именно в своей вымышленной форме. Взять, например, Ричарда Третьего: для людей он стал героем шекспировской пьесы и тюдоровских мифов, поэтому в каком-то смысле его можно назвать вымышленным персонажем. Наш Ричард вполне сознает, что он – не настоящий король Ричард, а как бы Ричард Третий. Зато в глазах публики он и есть король Ричард Третий. Восприятие – великая вещь, друг мой, и никакое историческое переосмысление здесь не поможет. Но он скорее исключение, чем правило: очень немногим историческим персонажам удается совершить переход в реальность. Что, собственно, и к лучшему, иначе бы нас завалило ими по самые стропила.

Вопрос о размещении такого обилия гостей мистера Бергера тоже занимал, и сейчас как раз подвернулся удобный момент об этом спросить.

– Я обратил внимание, что библиотека кажется значительно просторней, чем снаружи, – осторожно заметил он.

– Забавно, да? – улыбнулся мистер Гедеон. – Я тут подумал, что неважно, как выглядит здание снаружи. Ощущение такое, что персонажи, вселяясь, привносят с собой и свое личное пространство. Я нередко задавался мыслью, как такое возможно, и однажды получил ответ. И он меня порадовал. Судите сами: ведь любой книжный магазин вмещает в себе целые вселенные, втиснутые в переплеты, верно? Поэтому даже захудалая лавка букиниста на поверку оказывается безбрежным океаном. Ну и наша Кэкстонская библиотека является логическим воплощением этой гипотезы.

Они миновали пышно обставленный и нарочито мрачный будуар, в котором за книгой восседал человек с синюшно-бескровным лицом. Мужчина вкрадчиво прикасался к страницам старинного фолианта пальцами с необычайно длинными ногтями. При виде библиотекаря и его гостя он едва разлепил губы, и взгляду стали видны сточенные удлиненные клыки.

– Граф Дракула, – сказал мистер Гедеон и с ноткой беспокойства добавил: – Рекомендую ускорить шаг.

– Вы имеете в виду графа Дракулу из романа Брэма Стокера? – изумился мистер Бергер.

Мистер Бергер непроизвольно уставился на вампира. Тяжелые веки Дракулы были воспалены, а в голодной томительности глаз чувствовался неодолимый магнетизм – такой, что ноги мистера Бергера, замедлившись, повернули в сторону будуара. Граф Дракула между тем отложил книгу и поглядел на гостя сбоку испытующе, уже с явным интересом.

Мистер Гедеон ухватил своего спутника за руку и властно дернул, веля идти без остановки.

– Я же сказал: ускорить шаг, – повторил он с нажимом. – Очень не советую задерживаться возле графа. Он весьма непредсказуем. На словах утверждает, что приверженность к вампиризму из себя изжил, но я бы не рискнул приближаться к нему на расстояние вытянутой руки.

– Но ведь выйти наружу он не может? – спросил мистер Бергер, втайне переосмысливая свою страсть к вечерним прогулкам.

– Нет. Он у нас – из числа особенных. Книги о нем и ему подобных мы держим за специальной решеткой, что замысловатым образом сказывается и на положении персонажей.

– Но ведь некоторые из них бродят на воле, – возразил мистер Бергер. – Вы встречали Гамлета, а я – Анну Каренину.

– Да, но они являются исключением из правил. В основном наши персонажи пребывают в состоянии своеобразной закупорки. Подозреваю, что многие из них просто закрывают глаза и постоянно проживают из начала в конец свои литературные жизни. Хотя бывают у нас и жаркие турниры в настольные игры, в бридж, и развеселые карнавалы под Рождество.

– А те, кто бродит на свободе, как они вырываются?

– Увы, не знаю. У меня это место надежно заперто, а сам я редко когда отсюда отлучаюсь. Недавно я лишь на пару дней отъезжал в Бутл к своему брату… Думаю, что за все свои библиотекарские годы я отлучался максимум на месяц… Да и зачем, спрашивается? Но у меня есть и книги для чтения, и живые персонажи, чтобы общаться. Я открываю для себя целые миры, которые я могу исследовать вдоль и поперек.

Они приблизились к закрытой двери, в которую мистер Гедеон вежливо постучал.

– Madame, vous avez un visiteur, – произнес мистер Гедеон.

Мистер Гедеон открыл дверь, и мистер Бергер с замиранием сердца увидел женщину, которая на его глазах бросилась под поезд и чью жизнь он впоследствии вроде как спас. На ней было простое черное платье, которое в романе столь очаровывало Кити, волнистые волосы растрепаны, на шее поблескивали жемчуга. Судя по мелькнувшему в глазах замешательству, лицо мистера Бергера запомнилось героине романа Льва Толстого.

Французский у мистера Бергера оставлял желать лучшего, но кое-что в памяти все же оставалось.

– Madame, – обратился он, – je m’appelle monsieur Berger, et je suis enchanté de vous rencontrer.

– Non, – после небольшой паузы ответила Анна. – Tout le plaisir est pour moi, monsieur Berger. Vous vous assiérez, s’il vous plaît[14].

Он присел, и завязалась учтивая беседа. Мистер Бергер со всей возможной деликатностью объяснил, что стал невольным свидетелем ее «столкновения» с поездом и сия сцена до сих пор бередит его воображение. Анна забеспокоилась и стала бурно извиняться за свою неловкость, на что мистер Бергер с радушной снисходительностью махнул рукой. Он заверил Анну, что все это пустяки, да и волновался он больше за нее, чем за себя. Разумеется, когда он застиг ее за второй попыткой (если «попытка» – уместный термин для такого рода деяния, вполне, кстати, удавшегося в первый раз), он почувствовал себя просто обязанным вмешаться, добавил мистер Бергер.

Вскоре беседа сделалась непринужденной и набрала обороты. В какой-то момент прибыл мистер Гедеон с чаем и ломтиками пирога, но увлеченные собеседники едва обратили на него внимание. В ходе разговора мистер Бергер основательно освежил свой французский, а Анна за свое долгое пребывание в библиотеке поднаторела в английском, поэтому проблем в общении не было.

Время летело незаметно. Случайно глянув на часы, мистер Бергер спохватился и стал извиняться перед Анной за то, что долго злоупотреблял ее вниманием. Анна ответила «отнюдь» и заверила, что его компания пришлась ей по душе, а спит она всегда лишь несколько часов. Галантно поцеловав ей руку, мистер Бергер испросил разрешения навестить ее завтра. Анна охотно согласилась.

И мистер Бергер покинул жилище Анны Каренины. На обратном пути все прошло совершенно благополучно, не считая попытки Фейгина, старого проходимца, подрезать у него портмоне – не по злобе, а в силу привычки.

Заглянув в апартаменты хозяина библиотеки, гость застал его дремлющим в кресле.

Мистер Бергер тактично окликнул мистера Гедеона. Тот проснулся и проводил его до двери.

– Если вы не возражаете, – стеснительно обратился к нему мистер Бергер напоследок, – я бы хотел возвратиться сюда завтра и возобновить разговор с вами и с Анной, если вы, конечно, не возражаете.

– Я буду счастлив увидеться с вами, – добродушно уверил его мистер Гедеон. – Просто постучите в окошко.

Дверь затворилась, и мистер Бергер побрел домой, ощущая в душе смятение и небывалый духовный подъем. Возвратившись домой, он провалился в омут сна без сновидений.

XII

На следующее утро, приняв душ и позавтракав, мистер Бергер снова отправился в Кэкстонскую библиотеку. По дороге в местной пекарне он купил бисквитов, чтобы как-то пополнить запасы мистера Гедеона. А еще он прихватил с собой переводной томик русской поэзии – особенно ему дорогой – с целью презентовать его Анне. Чтобы наверняка не быть замеченным, к библиотеке мистер Бергер приблизился очень осторожно, а затем тихонько постучал в окошко. Смутно мелькнула опасливая мысль, как бы мистер Гедеон за ночь (из опасения, что визитер, прознавший тайну библиотеки, может навлечь на заведение какие-нибудь беды) не развеял свои волшебные чары в виде персонажей и книг. Однако пожилой хранитель как ни в чем не бывало открыл на стук дверь и с очевидным радушием предложил мистеру Бергеру войти.

– Может, чайку с дороги? – спросил он, и мистер Бергер с радостью согласился, даром что за завтраком уже почаевничал. Ему не терпелось снова увидеться с Анной, но у него имелись вопросы и к мистеру Гедеону, причем насчет нее же.

– Зачем она это делает? – спросил он, когда они с мистером Гедеоном угощались свежими бисквитами.

– Делает что? – не понял Гедеон, но быстро сообразил: – А, в смысле, зачем она бросается под поезда? – Он поднял с жилета упавший кусочек бисквита и возвратил его к себе на тарелку. – Прежде всего хочу сказать, что такой привычки у нее не водится. За все те годы, что я здесь, она проделала это не больше десяти раз. Но именно в последнее время эти инциденты участились, и потому я поговорил с Анной, думая разобраться, не могу ли я здесь чем-нибудь помочь. Но она, похоже, сама не знает, что именно побуждает ее заново проживать те финальные сцены в книге. Есть у нас и другие герои, тяготеющие к возвращению к своей участи – например, почти все персонажи Томаса Харди[15], – но Анна единственная, кто всякий раз заново проживает ту фатальную для себя сцену. Могу высказать лишь предположение, но мне кажется, что ключ здесь в возвышенности ее особы и в том, что ее жизнь настолько трагична, а судьба столь ужасна, что она буквально врезается в сознание читателя. А также имеет место ее собственное представление о себе, впечатанное на редкость глубоко и резонансно. Все это заложено в фактуре самой книги. Ведь книги обладают недюжинной силой. Нередко они довлеют над рассудком – уж теперь вам это должно быть известно. Вот почему мы столь бережно храним у себя все первоиздания. В сих томах решаются судьбы героев. Существует связь между теми изданиями и персонажами, прибывшими сюда вместе с ними.

– Я поделюсь с вами, мистер Бергер, кое-чем из того, что я никому еще не разглашал, – доверительно сообщил мистер Гедеон. – Несколько лет назад у нас случилось протекание крыши – небольшое, но этого бывает вполне достаточно, верно? Вода, пусть и несильная, протачиваясь на протяжении многих часов, способна натворить бед – я же заметил происшедшее лишь тогда, когда возвратился из Морхэмского кинотеатра. Однажды перед уходом я отложил рукописные копии «Алисы в Стране Чудес» и «Моби Дика»[16].

– «Моби Дик»? – подивился мистер Бергер. – Я и не знал, что рукопись этого произведения дошла до наших дней.

– Случай, надо сказать, необычный, – сказал мистер Гедеон. – Каким-то образом он обусловлен нестыковкой между американским и британским первоизданиями. Американское, «Харпер и Коллинз», печаталось с рукописи, а британское, «Бентлиз», отталкивалось от американских гранок. Выяснилось, что в этих двух версиях позже насчитали около шестисот различий. Ну а в тысяча восемьсот пятьдесят первом году, когда Мелвилл работал над британским изданием, основанном на корректуре, которую он сам заказал и отпечатал перед тем, как американский издатель подписал контракт, он все еще дописывал заключительные главы книги. Вдобавок он улучил возможность наново переписать отрывки, уже посланные в Америку. И какое, по-вашему, издание полагалось взять на хранение нашей библиотеке – американское, основанное на исходной рукописи, или британское, основанное на последующей скорректированной версии? Решением Треста было приобрести британское издание, а на всякий случай еще и манускрипт. И когда к нам явился капитан Ахав, с ним прибыли и оба издания.

– А рукопись «Алисы в Стране Чудес»? Лично я считал, что она должна храниться в собрании Британского музея.

– Налицо некоторая ловкость рук, – лукаво улыбнулся мистер Гедеон. – Вы, должно быть, в курсе, что преподобный Доджсон[17] отдал изначальную девяностостраничную рукопись Элис Лидделл[18], но та была вынуждена ее продать для оплаты долгов, открывшихся в тысяча девятьсот двадцатом году со смертью ее мужа. Аукционщики «Сотбис», действующие от ее имени, выставили отправную цену в четыре тысячи фунтов. Разумеется, за нее было выложено вчетверо больше, и рукопись ушла к покупателю из Америки. Но в дело тотчас вмешался Трест, и в Штаты оказалась отослана подмененная, хотя тоже рукописная копия.

– Значит, в Британском музее хранится фальшивка?

– Не фальшивка, а более поздняя копия, к которой приложил руку Доджсон – по наущению агента Треста. В те дни Трест всегда мыслил с опережением, и я тоже стараюсь не прерывать нить преемственности: заранее вынюхиваю и высматриваю книги, персонажи которых норовят всплыть наяву.

В общем, Трест приложил максимум усилий к тому, дабы завладеть первоначальной «Алисой» Доджсона: все это множество канонических персонажей, да еще и иллюстрации. Манускрипт, что и говорить, мощный. Однако было и еще кое-что… Обе рукописи нуждались в подчистке – снятии пыли и непрошеных примесей полиэфирной пленкой. Вдобавок по возвращении в библиотеку я едва не расплакался. К сожалению, из-за сырости вода попала на манускрипты – немного, считаные капли, но достаточно для того, чтобы чернила с «Моби Дика» испачкали страницу рукописи «Алисы».

– И что случилось? – пролепетал мистер Бергер.

– Вы не поверите! Во всех существующих экземплярах «Алисы» на чаепитии у Безумного Шляпника среди гостей появился кит, – с мрачной торжественностью изрек мистер Гедеон. – Правда, продолжалось это не слишком долго – всего лишь сутки, но я по-настоящему запаниковал.

– А ведь так и было. Я тщательно вычистил соответствующий абзац и таким образом убрал следы чужих чернил. «Алиса» обрела свой первоначальный облик, но именно в тот злополучный день каждый экземпляр книги, включая и комментарии, трансформировался. На чаепитии Безумного Шляпника присутствовал огромный белый кит.

– Только те экземпляры, что содержатся в собрании нашей библиотеки, правда, они в свою очередь воздействуют на остальные. Можно сказать, что это – прабиблиотека, мистер Бергер. Она напрямую соотносится с редкими книжными изданиями, собранными в ее стенах, и косвенно – да и впрямую – она влияет на персонажей. Вот почему с коллекцией надо обращаться крайне бережно. Иначе и нельзя. Ни одна из книг сама по себе не является застывшим объектом. Каждый из читателей прочитывает ее на свой лад. Любой роман, рассказ или повесть воздействуют на читателя по-разному. Но книги у нас – нечто особенное. От них ведут свое «происхождение» и все последующие экземпляры. Повторяю, мистер Бергер: не проходит и дня, который не сулил бы мне новое удивительное открытие! Я черпаю вдохновение из самых разных источников, и это великое, ни с чем не сравнимое блаженство.

Мистер Бергер уже его не слушал. Он снова размышлял об Анне и о чудовищности последних моментов ее жизни, когда приближается поезд, а она обречена повторно проживать свой страх и боль. Мощь повествования, носящего ее имя, обернулась для Анны злым роком. Ну и что с того, что она – персонаж?..

Но содержимое книг, оказывается, не фиксировано намертво. Они открыты не только для разной трактовки, но и для фактической трансформации.

XIII

Мистер Бергер действовал без спешки – и не рубил сплеча. Человеком коварным он себя никогда не считал. Себе же он внушал, что стремление войти к мистеру Гедеону в доверие обусловлено не чем иным, как упоением находиться в его компании, а вовсе не желанием оградить Анну Каренину от дальнейших фатальных стычек с поездами.

Во всем этом, кстати, была немалая доля правды. Мистер Бергер действительно получал удовольствие от общения с мистером Гедеоном и был очарован библиотекой. Пожилой хранитель являлся длинным кладезем информации насчет библиотеки, кроме того, он знал назубок истории каждого из своих предшественников. Да и любой библиофил придет в трепет, лишь увидев здешние книжные полки! Даже несколько часов, проведенных среди стеллажей, станут для библиофила откровением. Он будет извлекать на свет новые и новые сокровища, из которых некоторые драгоценны уже сами по себе, безо всякой привязки к сюжету.

Здесь имелись манускрипты с примечаниями, восходящими к рождению печатного слова: поэзия Донна, Марвелла и Спенсера[19], два фолианта первого тома произведений Шекспира, из которых один принадлежал лично Эдварду Найту – хроникеру «Слуг лорда-камергера»[20] и предполагаемому редактору оригинальной рукописи фолианта. Здесь были его сделанные от руки замечания насчет неточностей, вкравшихся конкретно в это издание (во время печатания книги манускрипт все еще вычитывался, и между отдельными экземплярами имелись заметные различия). В другой раз мистер Бергер наткнулся на рукописные пометки (есть подозрение, что лично Диккенса) в более поздних, неоконченных главах «Тайны Эдвина Друда» – последнего неоконченного романа великого классика.

Последним артефактом, выявленным мистером Бергером в архивной картотеке, стала брошенная автором версия заключительных глав «Великого Гэтсби». В ней Фицджеральд усадил за руль машины, насмерть сбившей Миртл, не Дэйзи, а Гэтсби. Мистер Бергер, кстати, мельком видел его, когда направлялся к Анне Карениной. Библиотека сослужила хорошую службу главному герою: жилище Гэтсби смахивало на особняк возле бассейна, однако сам бассейн сильно портило присутствие сдутого матраса в пятнах крови.

Вид Гэтсби – благообразного, но отягощенного раздумьями, а также обнаружение альтернативного конца романа, названного в честь главного персонажа, заставило мистера Бергера задуматься. Как бы все могло обернуться, если б Фицджеральд опубликовал не ту вышедшую книгу, где за рулем в роковую ночь сидит Дэйзи, а ее кэкстонскую версию? Изменил бы иной финал судьбу Гэтсби? Наверное, нет: окровавленный матрас у бассейна никуда бы не делся, так что смерти бы Гэтсби не избежал. Правда, вероятно, его кончина была бы не слишком трагичной и не столь возвышенной, как уже известно читателям…

Спонтанная мысль о возможности изменить судьбу Анны увенчалась тем, что мистер Бергер начал коротать время в разделе, посвященном творчеству Льва Толстого, тщательно изучая историю создания «Анны Карениной».

Исследования показали, что роман, вышедший в тысяча восемьсот семьдесят третьем году, который Достоевский и Набоков называли «безупречным», был воспринят неоднозначно. Он публиковался частями в «Русском вестнике», а его заключительные главы вызвали в литературных кругах ожесточенную полемику, из чего напрашивается вывод, что до первой публикации в виде книги в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году завершенного произведения никто не видел. В библиотеке хранились оба печатных оригинала, но поскольку познания мистера Бергера в русском языке были весьма скромными, он понял, что корпеть над романом со словарем – значит увязнуть по гроб жизни. Поэтому для своих целей он решил обойтись первым англоязычным изданием романа («Томас Кроуэлл и партнеры», Нью-Йорк, 1886).

Недели слагались в месяцы, но к активным действиям мистер Бергер пока что не приступал. И дело было не только в боязни поднять руку на одно из величайших произведений мировой литературы, но и в постоянном присутствии в библиотеке мистера Гедеона. Он все еще медлил в выдаче мистеру Бергеру отдельной связки ключей, к тому же порой поглядывал на гостя-завсегдатая пытливым взором. Между тем мистер Бергер начал замечать, что Анна становится очень взвинченной и тревожной. Внезапно она прерывала их дружескую беседу или же отвлекалась от партии в вист или покер – взгляд ее туманился, а губы безотчетно шептали имена детей или любовника. Одновременно у нее стал развиваться нездоровый интерес к расписаниям поездов.

А затем судьба предоставила мистеру Бергеру вожделенный шанс. В Бутле всерьез занедужил старший брат мистера Гедеона – настолько, что его уход в мир иной стал неминуем. Мистер Гедеон оказался перед необходимостью спешного отъезда, иначе брата в живых он уже мог и не застать. А потому хранитель книг, слегка поколебавшись, вверил заботу о Кэкстонской частной библиотеке мистеру Бергеру. Он отдал ему ключи, на всякий случай дал номер телефона своей свояченицы в Бутле и умчался на последний поезд, отбывающий в северном направлении.

И вот, впервые оставшись в библиотеке наедине с персонажами, мистер Бергер собрался с духом. Он открыл чемоданчик, собранный после вызова мистера Гедеона, и извлек из него – помимо всего прочего – бутылку бренди и свою любимую авторучку.

Наполнив объемистый бокал почти до краев (пожалуй, с количеством алкоголя он перестарался, как выяснилось позднее), мистер Бергер взял с полки «Анну Каренину». Положив книгу на стол мистера Гедеона, он открыл ее на соответствующей странице. Прихлебнул бренди раз, другой и третий. Как-никак речь шла о внесении корректив в один из литературных шедевров, так что мистеру Бергеру нужно было просто позарез глотнуть для храбрости чего-нибудь крепкого.

Мистер Бергер поглядел на почти пустой бокал и вдохнул. Наполнив его снова, он сделал добрый глоток бренди и снял с ручки колпачок. Вслед за молчаливой молитвой богу беллетристики мистер Бергер быстрым размашистым росчерком вымарал из книги один абзац. Тот самый.

Мистер Бергер опять наполнил бокал. Все оказалось легче, чем он предполагал. Когда чернила подсохли, он возвратил на полку «Анну Каренину». Чувствовалось, как в голове уже клубится хмель. На обратном пути к столу взгляд мистера Бергера упал на корешок еще одной книги: «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» Томаса Харди («Осгуд, Макильвейн и компания», Лондон, 1891).

Мистер Бергер сунул «Тэсс» под мышку и углубился в работу. Вскоре он увлеченно правил главы LVIII и LIX.

Творил мистер Бергер целую ночь напролет, а когда его сморил сон, бутылка бренди была пуста, а вокруг беспорядочно громоздились книги.

Если честно, мистер Бергер слегка переусердствовал.

XIV

Тот короткий период, что последовал за «исправлением» мистером Бергером великих романов и пьес, в хронике Кэкстонской частной библиотеки значится как «Смятение». Нынче это – хрестоматийный урок того, почему подобных экспериментов следует по возможности избегать.

Первый сигнал о том, что случилось нечто ужасное, мистер Гедеон уловил, проходя мимо афиши ливерпульского «Плейхауса» на пути к вокзалу, где собирался сесть на полуденный экспресс. Брату чудесным образом полегчало настолько, что он взбеленился и стал грозиться подать на врачей в суд. Как известно, в таком состоянии не умирают, и потому мистер Гедеон с легкой душой отправился в обратный путь и вдруг обнаружил, что в театре поставлена «Комедия Макбет». Мистер Гедеон даже не сразу понял, о чем идет речь, а затем бросился в ближайший книжный магазин. Здесь он нашел экземпляр «Комедии Макбет» заодно с критическим комментарием, где пьеса характеризовалась как «одна из самых противоречивых произведений позднего Шекспира из-за странного смешения насилия и низкопробного юмора, граничащего с будуарным фарсом».

– Боже правый! – воскликнул мистер Гедеон. – Что он натворил? Похоже, он все перелопатил!

С минуту он напряженно размышлял, припоминая, какие романы и пьесы вызывали у мистера Бергера сомнения или оговорки. Кажется, мистер Бергер сетовал, что концовка ««Повести о двух городах» неизменно вызывала у него слезы. Беглый просмотр книги показал, что в конце Сидни Картона спасает от гильотины аэростат, пилотируемый Алым Первоцветом, а сноска внизу гласила, что впоследствии данное произведение вдохновило баронессу Орци на целый сиквел с одноименным персонажем[21].

«Тэсс из рода д’Эрбервиллей» увенчивалась побегом главной героини из тюрьмы (его устроил Энджел Клэр с артелью подрывников). Майкл Хенчардиз из «Мэра Кэстербриджа» жил теперь в увитом плющом и розами коттедже рядом со своей вышедшей замуж падчерицей и разводил певчих птиц. «Джуд Незаметный» заканчивался тем, что Джуд Фоули избег хищных объятий Арабеллы и в своем последнем отчаянном визите к Сью лютой зимой все-таки выжил, после чего они вместе бежали и зажили спокойно и счастливо в Истборне.

– Ну и кошмар, – пробормотал мистер Гедеон, хотя в душе ему и самому милей были концовки мистера Бергера, чем угрюмого Томаса Харди.

Наконец он добрался до «Анны Карениной». Изменение он отыскал не сразу, так как оно было тоньше остальных: удаление вместо дилетантского переписывания. При всей неправомерности деяния мотивацию мистера Бергера можно было понять. Возможно, если бы мистер Гедеон испытывал к кому-нибудь из вверенных ему персонажей аналогичные чувства, он бы и сам дерзнул вмешаться подобным образом. Сложно и счесть, страдания скольких героев, вызванные жестокосердием их авторов, ему приходилось наблюдать (Харди среди них – лишь мелкий эпизод), но первейший свой долг мистер Гедеон и ныне, и присно усматривал в верности книгам.

В общем, какими бы праведными ни считал свои действия мистер Бергер, следовало вернуть все на свои места.

С этой мыслью мистер Гедеон выбежал из книжного магазина и кинулся на вокзал.

Проснулся мистер Бергер в состоянии жесточайшего похмелья. Он не сразу припомнил, где находится, не говоря уж о том, чем он занимался. Во рту пересохло, в голове тяжко пульсировало, а шея и спина немилосердно затекли (сон накрыл его за столом мистера Гедеона). Кое-как заварив чаю, он позавтракал сэндвичем, сжевав от силы четвертушку. Затем в молчаливом ужасе уставился на груду первоизданий, которые истязал накануне. В душе шевельнулась надежда, что он бы не сумел исчиркать все тома, которые попадались ему на глаза: некоторые он вроде бы ставил обратно на полку, беспечно напевая. Но, поди разбери, какие именно он исковеркал, а какие нет.

Тошнотворная слабость не позволяла стоять на ногах, и мистер Бергер, подтянув колени к подбородку, улегся на кушетку и зажмурился. Он уповал, что когда он снова откроет глаза, мир литературы восстановится, а голова перестанет болеть. Не раскаивался он только в том исправлении, которое внес в «Анну Каренину». В данном случае то был истинно труд любви, а не бросовая писанина.

Мистер Бергер задремал. А когда он очнулся, то увидел мистера Гедеона.

Хранитель смотрел на него с гневом и разочарованием. Никакой жалости в его взгляде мистер Бергер, похоже, не заметил.

– Нам нужно объясниться, мистер Бергер, – сурово произнес мистер Гедеон. – Но прежде чем мы приступим к работе, я настоятельно рекомендую вам освежиться.

Мистер Бергер потащился в ванную и умылся холодной водой. Он почистил зубы, причесался и постарался выглядеть презентабельно. Ощущение было как у приговоренного, который старается произвести хорошее впечатление на палача. На обратном пути в гостиную он почуял запах крепкого кофе.

Разумеется, чай бы ему не помог, требовалось что-то покрепче. Мистер Бергер сел напротив мистера Гедеона, который изучал измаранные первоиздания – и надо сказать, что хранитель не разбавлял свою ярость другими эмоциями.

– Это вандализм чистой воды! – неистовствовал он. – Вы хоть понимаете, что вы натворили? Вы не только осквернили мир литературы, изменив истории вверенных вам персонажей, но и нанесли урон собранию библиотеки! Как мог человек, считающий себя библиофилом, поступить таким образом?

– Я хотел помочь Анне, – промямлил мистер Бергер, потупившись. – Видеть ее страдания было невыносимо.

– А остальные? – с желчностью в голосе спросил мистер Гедеон. – Джуд, Тэсс или тот же Сидни Картон? Бог ты мой, а Макбет?

– Мне их тоже очень жалко, – сокрушенно признался мистер Бергер. – Если бы авторы знали, что когда-нибудь в будущем их персонажи примут физическое обличие – причем со всей полнотой памяти и вызванных ею ощущений, то неужто они бы не задумались об их участи? Полагаю, задумались бы крепко и наверняка – они же не садисты, в конце концов!

– Но творчество зиждется на иных принципах, – возразил мистер Гедеон. – У литературы – свои законы. Книги пишутся. И ни вы, ни я не вольны изменять сюжет. Кроме того, персонажи имеют такую силу как раз из-за того, что их создатели провели их по всем тернистым путям. Изменив финалы произведений, вы поставили под вопрос их нахождение в литературном пантеоне – да что там, само их присутствие в нашем мире! Я не удивлюсь: если мы сейчас с вами проверим апартаменты персонажей, то обнаружим, что дюжина героев исчезла, как будто они и не появлялись в библиотеке!

– Извините, – шепотом выдавил он. – Я безумно сожалею о своем поступке. А можно что-нибудь исправить?

Мистер Гедеон молча встал из-за стола и направился к большому комоду в углу комнаты. Из него он вынул ящик с инвентарем реставратора. Мистер Бергер увидел несколько видов клея, катушки с нитками, прозрачную пленку, различные гирьки, рулончики клеенки, иглы, кисточки и шильца. Мистер Гедеон принес ящик на стол, прибавил к набору несколько пузырьков с какими-то жидкостями, после чего закатал рукава, включил лампу и поманил мистера Бергера.

– Вот кислоты: соляная, лимонная, щавелевая и винная, – пояснил он, смешивая три последние в чашке.

Мистеру Бергеру он приказал промазать получившей смесью изменения в «Тэсс из рода д’Эрбервиллей».

– Раствор удалит чернильные пятна, а типографский шрифт оставит, – заявил мистер Гедеон. – Будьте аккуратны и не допускайте спешки. Прикладывайте, прижимайте прессом, затем подождите до полного высыхания раствора. А потом повторите все опять – пока наконец не сойдут следы чернил. У нас впереди, я подозреваю, долгие часы работы.

На рассвете их на пару сморила усталость. Наскоро перекусив, они снова впряглись в работу. К позднему вечеру урон был более-менее устранен. Мистер Бергер вспомнил даже про те книги, которые, будучи подшофе, он вернул на полку нетронутыми.

Но он кое-что упустил из вида. Мистер Бергер чуток укоротил «Гамлета», но не зашел дальше четвертой и пятой сцен, из которых он вырезал пару монологов принца Датского. В результате четвертая сцена начиналась теперь со слов Гамлета о том, что пробила полночь, и появления тени его отца. А ближе к середине пятой, после обмена репликами, уже наступало утро.

(Впоследствии, спустя несколько десятилетий, эти «усекновения» обнаружила последовательница мистера Бергера. Удивительно, но она решила их оставить. «Гамлет» и без того оказался самой длинной пьесой Шекспира.)

Ну а мистер Гедеон и мистер Бергер наведались в апартаменты персонажей.

Герои оказались на месте и вели себя подобающе, только Макбет слишком повеселел.

Невосстановленной осталась лишь одна книга – «Анна Каренина».

– Давайте рассудим, а надо ли это? – выразил свое сомнение мистер Бергер. – Если вы скажете «да», я не буду возражать, но, по-моему, Анна отличается от остальных героев. Ее участь меня ужасает. Ни один из персонажей не одержим своим отчаянием настолько, что вынужден искать избавления таким способом. Кстати, мои поправки не меняют ни хода, ни кульминации произведения, но лишь придают ему легкую двусмысленность, а может статься, это и есть то самое, в чем нуждается наша героиня.

Мистер Гедеон нахмурился. Да, он библиотекарь и хранитель Кэкстонской частной библиотеки, однако он является и опекуном персонажей. И долг у него не только перед книгами, но и перед ними. Как быть? Он вдумался в слова мистера Бергера: знай Толстой, что своим литературным даром он обрекает героиню на такую судьбу, разве не изыскал бы автор какой-нибудь способ хотя бы немного скорректировать драматичность своей прозы, чтобы дать героине шанс обрести покой?

Да и финал романа получился неудачным… Вместо того чтобы оставить читателя в пространных размышлениях о смерти Анны, Толстой сосредоточился на возврате Левина в религию, поддержке Кознышевым сербов и тем, что Вронский проникся идеями панславизма. Он даже дал возможность мегере-матери Вронского позлословить насчет смерти Анны: «Самая смерть ее – смерть гадкой женщины без религии».

Неужели Анна не заслуживала памяти более достойной, чем этот плевок?

В конце XXXI главы мистер Бергер вымарал всего один нехитрый абзац: «Мужичок прекратил свои причитания и упал на колени возле изломанного тела. Он нашептывал молитву по ее душе, но если падение случилось непредумышленно, то тогда в молитве не было никакой нужды, и она теперь пребывала с Богом. Если же иначе, то и в молитве не было никакого проку. Однако он молился все равно».

«И свеча, при которой она читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула более ярким, чем когда-нибудь, светом, осветило ей все то, что прежде было во мраке, затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла».

А ведь глава могла с успехом закончиться здесь и означать, что Анна и впрямь обрела покой.

Мистер Гедеон закрыл книгу, оставляя исправление мистера Бергера в его прежнем виде.

– Ладно, – миролюбиво произнес он. – Верните-ка книгу на место.

Мистер Бергер с благоговением принял старинный том и поставил «Анну Каренину» на стеллаж. У него мелькнула мысль еще раз проведать Анну напоследок, но мистеру Бергеру стало как-то неловко испрашивать разрешения у мистера Гедеона.

Он и так сделал все, что мог. Теперь он робко надеялся, что этого достаточно.

Мистер Бергер и хранитель возвратились в гостиную.

Мистер Бергер положил на стол ключи от Кэкстонской библиотеки.

– Всего доброго, – сказал он, – и спасибо вам. Прощайте.

Мистер Гедеон кивнул, и мистер Бергер, не оглядываясь, направился к выходу.

XVI

Следующие несколько месяцев мистер Бергер часто раздумывал о Кэкстонской библиотеке, о мистере Гедеоне, а еще больше – об Анне Карениной, но в тот узкий проулок он уже не возвращался. Он вообще сознательно избегал появляться в той части городка. Мистер Бергер читал книги и даже возобновил прогулки вдоль железнодорожных путей. Каждый вечер он ждал, когда мимо станции, слившись в одну золотистую полосу освещенных окон, промчится экспресс, но теперь все обходилось без происшествий. Вероятно, теперь Анну ничего не тревожило.

Как-то под вечер, на исходе лета, в дверь его коттеджа постучали. На пороге – вот так сюрприз – стоял мистер Гедеон, по бокам от него – два чемодана, а сзади у обочины пассажира поджидало такси. Изумленный, мистер Бергер пригласил его войти, но мистер Гедеон от приглашения отказался.

– Я уезжаю, – сообщил он. – Устал, и нет во мне былой энергии. Пора мне на покой, а заботу о Кэкстоне надо препоручить кому-то другому. Помните, как мы с вами познакомились? Тогда я тайком подумал: вот он, мой будущий преемник. Библиотека всегда сама отыскивает нового хранителя и подводит его к своей двери. Но когда вы намудрили с книжными поправками, я решил, что глубоко в вас ошибся. Однако постепенно я изменил свое мнение о вас. Единственной вашей провинностью, мистер Бергер, стала чрезмерная любовь к персонажам, что побуждало вас к неблаговидным поступкам, хотя намерения у вас были самые благородные. Я считаю, что то происшествие в библиотеке стало для нас хорошим уроком. Я уверен, что именно вы сумеете позаботиться о персонажах, которые нашли приют в стенах Кэкстона. Позвольте мне объявить вас опекуном литературных героев. И вы будете им вплоть до прихода нового хранителя. Я оставил для вас письмо. Вы найдете его в библиотечной гостиной, на столе, – там подробно расписано все, что вам необходимо знать. Конечно, я указал и номер телефона, по которому вы сможете связываться со мной по любым вопросам. Но я полагаю, что вы прекрасно справитесь и без меня.

И он протянул мистеру Бергеру увесистую связку ключей. После недолгого колебания мистер Бергер ее принял. По щеке мистера Гедеона покатилась одинокая слезинка: ему не хотелось расставаться с обитателями Кэкстонской библиотеки.

– Как я буду по ним скучать, – пробормотал мистер Гедеон.

– Вы всегда сможете нас навещать, – успокоил его мистер Бергер.

– Возможно, – произнес мистер Гедеон пылко, но без особой уверенности.

Они обменялись рукопожатием, и мистер Гедеон поплелся к такси.

XVII

Кэкстонской частной библиотеки в Глоссоме уже нет. В начале двадцать первого столетия городок открыли для себя застройщики, и земля возле библиотеки вскоре была размечена под дома и современный молл. Насчет укромного здания стали поступать всяческие нелицеприятные вопросы, а однажды вечером в проулок приехала плотоядно урчащая армада из однотипных грузовиков, пригнанных однотипными людьми. Все прошло очень быстро: буквально за одну ночь.

Книжное собрание, персонажей, мебель и остальной скарб отвезли в домик, расположенный на окраине приморской деревушки, вдали от городов и, кстати, железных дорог. Библиотекарь, теперь уже в изрядных летах и слегка согбенный, облюбовал себе для прогулок прибрежную полосу. Он с удовольствием прохаживается там вечерами в сопровождении собачонки-терьера и красивой, изысканно-бледной женщины с длинными, темными волосами.

Как-то раз в сумерках, когда лето уже остывало и близилась осень, в дверь частной библиотеки Кэкстона постучали.

Хранитель приоткрыл дверь и увидел на пороге молодую женщину. Под мышкой у нее была зажата «Ярмарка тщеславия» Уильяма Теккерея.

– Извините, – произнесла она. – Понимаю, звучит немного странно, но я абсолютно уверена, что видела на берегу человека, похожего на Робинзона Крузо. Он собирал раковины, но, заметив меня, убежал и, я готова поспорить, скрылся именно здесь…

Женщина вгляделась в медную табличку на фасаде.

Мистер Бергер широко распахнул дверь, жестом приглашая гостью войти.

– Милости прошу, – вымолвил он. – А я скажу вам нечто забавное: у меня ощущение, что я вас давно ждал…

Кровь агнца

Она покосилась на мужа, который только что поставил чайную кружку на обеденный стол. Она битый час доводила стол до глянцевитого блеска, а благоверный даже не удосужился подложить под посудину кружочек-подставку – и как тут не прийти в отчаяние? Иногда в голову невольно закрадывался вопрос: а может, он умом тронулся?

– Боже ты мой, что ты, вообще, делаешь? – простонала она.

– Я? Чай пью. Имеет право человек выпить в своем доме кружку чая, не спрашивая на это соизволения?

Она рывком схватила предмет своего негодования и сердито переставила его на каминную полку.

– И зачем я только стол драила? А ты его пачкаешь!

Присев на корточки, она зорко, с прищуром посмотрела на гладкую поверхность.

– Точно, – произнесла она, как вердикт. – Пятно отсюда видно. Можешь сам полюбоваться.

Она метнулась на кухню, достала из-под раковины губку и вновь принялась за работу.

Ее супруг обиженно сунул руки в карманы. Посередине комнаты, перед телевизором, до сих пор стояла гладильная доска. Сейчас она напоминала катафалк вроде того, на который похоронщики Клэнси водружают на панихиде гроб. Недавно жена заставила его купить новую рубашку, хотя и старые были вполне приличные. Затем она настояла на глажке, чтобы на ткани не было ни единой морщинки, несмотря на его заверения, что будет надевать поверх них пиджак или кардиган. Сам Господь не разберет, есть на них морщинки или нет!..

Пить чай почему-то расхотелось. А сейчас в комнате будет вонять полиролью.

Ему уже казалось, что их дом насквозь пропах мылом и отбеливателем. Сколько же это длится – возможно, несколько недель, а может, и несколько месяцев… или лет? Жена всегда была ревнительницей чистоты, но возвела все это в настоящий культ.

Он боялся лишний раз ступить на половицы, хотя и был в шлепанцах. Если честно, закрадывалось подозрение, что их жилище смотрится неопрятно просто потому, что в нем находится именно он.

– Все нормально, – примирительно сказал он.

– Вовсе нет, – огрызнулась она. – Я ничего нормального не вижу. Ни-че-го.

И она разрыдалась. Он вытащил руки из карманов и неуклюже, с грубоватой ласковостью принялся похлопывать ее по спине, будто она подавилась кусочком яблока. Получалось это неважно. Он преданно любил ее, правда, избегал и страстных объятий, и романтических поцелуев, а как быть, когда по щекам жены катятся слезы, он не знал.

Плакала она редко, хотя и чаще, чем, на его вкус, следовало бы.

– Ладно тебе, – неловко увещевал он. – Перестань. Незачем беспокоиться.

И она понимала, что он, в принципе, прав. Но расстроилась она не из-за стола. Причина заключалась в ином. Она не знала, как быть и что делать. Завтра они будут здесь, а более важных персон она у себя в доме никогда не принимала – она не думала, что такое может случиться. Отец Делани – еще куда ни шло, хотя и тоже неясно, но эти, остальные… Господи Иисусе, это все равно что принимать у себя с визитом Папу Римского!

Где-то в глубине фартука она нашла скомканную салфетку и вытерла ею глаза и нос.

– Ты погляди сюда, – выдавила она, прерывисто схлебывая воздух и горестно качая головой. – Мне вообще стыдно пускать сюда людей. Они увидят, какой здесь хаос.

Теперь нахохлился уже он. Он трудился как вол, чтобы приобрести этот дом, и будет вкалывать еще несколько лет. Они живут, конечно, не во дворце, но домишко принадлежит им, и ему не придется за него краснеть – в отличие от жены и дочери, стирающих ладони до кровавых мозолей.

Мысль о девочке наверху была подобна удару под дых.

– Не говори так, – выдохнул он. – Они увидят, что никогда еще не переступали порог более чистого и красивого жилища. Они сразу поймут, что люди здесь любят друг друга.

Она встала и погладила мужа по плечу, чувствуя его силу и жар. Видит Бог, она любила его, глупого, при всей его нескладности.

Однако своей руки она не убирала, впитывая силу своего мужа (надо сказать, он так же поступал и с ней, черпая силу из своей жены, хотя в том не сознавался, иначе бы она упала замертво).

– А если они подумают, что с ней что-то не так? – спросила она. – И ее увезут?

– Нет! – нахмурился он. – К тому же с ней нет ничего такого. Просто она не такая, как все. Особенная. У нее – дар Божий.

– Ох, лучше бы Он наделил даром кого-нибудь другого. Пусть бы оставил ее в покое, чтобы она была нормальной девочкой. Может, они как духовные лица смогут помочь от него избавиться. Возьмут и вознесут молитву, а он изыдет туда, откуда взялся.

– Мне кажется, ты говоришь об экзорцизме, а она в нем не нуждается.

Сейчас он был вынужден взять ее за руку. Мелкая ладошка жены буквально утонула в его мясистой ладони – если сжать, то ей станет больно.

– Не говори так, – с нежной грозностью сказал он ей. – Ты меня слышишь?

Она покорно кивнула. Снова потекли слезы. Господи Боже, ну просто как из крана. И опять они вдвоем поминают имя Божье всуе – она вслух, он про себя, – в то время как к ним держат путь особы из Ватикана. Впрочем, не то чтобы кто-нибудь это почувствовал. Не радар же у священников в головах, чтобы ощутить каждое нарушение церковных заповедей. Хотя отец Делани вполне может представлять исключение: иной раз ест тебя взглядом прямо-таки до самого нутра и знает каждый голос, что доносится из темноты исповедальни. Потому, наверное, люди и пытаются свои грешки утаивать. Исключение составляет Рождество, когда тянет облегчить душу. Но и тогда те, кто поумней, самые скверные свои деяния прячут за расхожим «в этих и всех других моих грехах я искренне раскаиваюсь». Получается, что и на исповедь сходил, и пастыря оставил довольным, хотя кое-какие грешки вроде лжи, сквернословия или похотливых мыслей утаил, не выставил напоказ.

Он поглядел на часы над камином. Начало десятого. Дочь ушла спать пораньше, сказав, что ей надо отдохнуть и приготовиться к грядущему дню. Вид у нее был вполне спокойный, правда, за ужином сидела притихшая и ела без аппетита. Он спросил, все ли в порядке, а она кивнула, хотя глаза ее были сумрачными и тоскливыми. Впрочем, с ней нередко такое бывает, с той самой поры, как в ней стал проявляться тот самый дар. Не дай бог кому-либо в этом признаться, но втайне он считал, что жена, возможно, и права: может, было бы лучше, если бы Господь наделил тем благодеянием кого-нибудь другого, – иные дары бывают хуже проклятия.

По крыше частым дробным перестуком застучал дождь, звеня по крыше так, будто монеты звонко сыпались в жестяную кружку. Слава богу, что у них есть крыша над головой. В такую непогоду хозяин собаку на улицу не выгонит.

– Я тоже об этом подумала. Ты обычно так поздно не чаевничаешь.

– Хотелось чем-то руки занять, – признался он.

Она обвила мужа за талию и, прильнув к нему, вдохнула его запах. Ее макушка касалась его груди, так что он был выше ее на целый фут. Несмотря на недавние события, она почувствовала, как внутри нее расходится трепетное тепло. Хорошо бы подняться в спальню, укрыться под его весом и забыть о треволнениях, пока он делает свое неистовое мужское дело.

– По-моему, я знаю, чем можно занять тебя в их отсутствие, – лукаво произнесла она, подмечая тревожность на его лице.

– Господи Иисусе, а ведь священники вот-вот нагрянут к нам на порог!

– Не поминай имя Божье всуе, – ластясь к нему, пробормотала она.

– А вот и да, – сказал он с улыбкой. – Ты ужас, а не женщина.

* * *

Трое мужчин на крыльце успели промокнуть еще на дорожке, ведущей к дому. Их волосы (во всяком случае, у тех, у кого они были, поскольку один оказался лыс, как колено, а у другого волосатость держалась, если так можно выразиться, на честном слове) лепились ко лбу и темени, а одежда вытянулась от влаги.

Двое стояли в наглухо застегнутых пиджаках. Третий, с окладистой рыжей бородой, был в старом джемпере, над которым выпрастывался воротник черной же рубашки с расстегнутой верхней пуговицей. Вообще, и лицом, и сложением он больше напоминал лесоруба.

«Обветренный» – такое словцо было как раз про него.

– Мистер Лэйси? – спросил бородач, и Лэйси кивнул.

И зачем только рубашку покупал, промелькнула у него шальная мысль.

– Да, – опомнившись, сказал он вслух. – А вы, стало быть…

Он не докончил фразу. В смысле, кто еще это мог быть?

– Я отец Манус, – представился бородач. – А вот мои коллеги, отец Фаралдо и отец Оскуро.

Два других священника поочередно склонили головы в такт представлению. Из всей троицы Фаралдо оказался самым старшим, а Оскуро – младшим. На затылке у него была то ли тонзура, то ли проплешина размером с блюдце. Его неулыбчивый вид вызывал недоумение. Вдобавок у него были глаза человека, мало чему доверяющего и еще меньше во что-либо верующего.

Путь наверх в иерархии священничества, похоже, дался ему нелегко.

– Мы ждали вас к утру, – растерянно сказал Лэйси. – Нас отец Делани предупредил.

Рядом с ним, возбужденно заламывая руки, топталась жена. Фартук она успела скинуть. Он почувствовал, что она находится на грани истерики… или чего похуже.

Как там, низкопоклонство? Раболепство? Вероятно. Лэйси захотелось отвести ее в сторонку и велеть успокоиться. Это же люди, а не небожители.

– Можно нам пройти в дом? – спросил отец Манус, на которого хлестала струя воды – та лилась прямо с щербатого карниза.

Надо будет попозже влезть по стремянке и глянуть, почему оттуда так хлещет.

Жена уже завладела ситуацией, оттерев мужа нажимом бедра и заставив его распахнуть дверь.

– Конечно, – угодливо заворковала она. – Милости просим, очень вам рады. Мало ли который час! Добро пожаловать в наш дом. Не желаете ли чаю или перекусить с дороги? Дорога наверняка вам утомила.

Они гуськом втянулись в холл и тщательно вытерли ноги о коврик. Лэйси выглянул в темноту, но доставившей их машины не заметил. Возможно, автомобиль припаркован где-нибудь на обочине. Хотя они что, приехали сами? Наверное, нет: учитывая важность сана, епархия позаботилась послать кого-то в аэропорт. А может, они сели в Дублине и оттуда отправились своим ходом? Хотя это долгий путь по старому шоссе и, не зная дороги, там можно легко заблудиться. Надо на всякий случай спросить, а то вдруг на улице остался кто-нибудь нуждающийся для согрева в кружке чая, а заодно и в сэндвиче.

– Вы добирались сами, святые отцы? – поинтересовался он.

– Нет, в аэропорту нас встретил шофер, – ответил отец Манус.

Его акцент был трудноразличим. Вроде бы немножко ирландский – Корк или южный Керри, – но без шероховатости, с неизъяснимой гладкостью.

– Вот и отлично, – сказал Лэйси. – А вашему шоферу что-нибудь нужно?

В расчете углядеть их машину Лэйси уставился в темень, но опять ничего не увидел и запер дверь. Его жена зазывала священников в подходящую комнату, но отец Манус настоял, что прекрасно чувствует себя на кухне.

– Мы смолоду обитали вокруг кухонного стола, – пояснил он. – Когда у нас в гостиной бывали посетители, я даже не знал, куда мне приcесть.

Лэйси проскользнул вперед, чтобы убрать гладильную доску из гостиной (вдруг гости остановят на ней свой выбор), а когда вернулся на кухню, жена уже кипятила чайник, расставляла на столе тарелки и резала сготовленный загодя фруктовый пирог. Гости сняли пиджаки, и Лэйси повесил их в сушилку. Они немного побеседовали об их пути из Рима. Говорил в основном Манус, двое его спутников молчали, если не считать благодарности Фаралдо хозяйке за чай с сахаром и молоком. Акцент у него был густой, ярко выраженный, а сам он улыбался. Ломтики пирога он уписывал, предварительно еще и намазывая их толстым слоем масла. Оскуро, напротив, изъяснялся жестами: пожатиями плеч, кивками и прочими движениями. Пирог он пожевывал вроде бы из вежливости – Лэйси сообразил, что к выпечке он, в общем-то, равнодушен. Лэйси уже вырисовался примерный портрет, как будет вести себя эта троица. Манус – эдакий свойский парень, обходительный, но сдержанный. Фаралдо умеренно-доброжелательный тихоня, кладезь знания; Оскуро холодный и бесстрастный скептик, более всего созвучный Фоме Неверующему, который не погнушается пытливо ощупать рану Христа, невзирая на боль, которую может вызвать у Спасителя такой поступок.

– Я, пожалуй, позвоню отцу Делани. Дам ему знать, что вы успешно добрались, – зашевелился Лэйси, но Манус упредительно выставил ладонь.

– Он будет очень недоволен, – возразил Лэйси.

Приход был вотчиной отца Делани, который бы не потерпел, если б его оставили в неведении. Еще бы – ведь сюда приехали особы из Ватикана!

У отца Делани был суровый нрав. Прихожане это знали.

– В нужное время я объясню ему свои резоны. Не присядете ли вы с нами, мистер Лэйси?

Лэйси подчинился. Жена поставила перед ним дымящуюся кружку. Холодный чай остался остывать на каминной полке. При таком темпе весь их дом скоро будет заставлен кружками.

– Спит наверху, святой отец, – ответила миссис Лэйси. – Хотя я уверена, сейчас она наверняка проснулась. Если позволите, я приведу ее сюда.

Признаться, ее сильно обескуражило, что Анджела до сих пор не появилась. Суету, связанную с прибытием гостей, она должна была слышать. Вероятно, она схоронилась в своей комнате и слушала их разговоры. Звуки по дому гуляли свободно, и кто ведает, чего за годы успела понаслушаться в этих стенах их дочь, случайно или нарочно.

Именно поэтому ее родители научились заниматься любовью в тишине.

– Спасибо, не нужно, – произнес вдруг молчун Оскуро. – Думаю, мы захотим видеть ее позже, через минуту-другую.

Лэйси изумился тому, что у молодого священника развязался язык. Голос его был и не лишен приятности, но в нем чувствовался столь же яркий акцент, что и у Фаралдо. Что за национальность, непонятно. Оскуро – фамилия итальянская или испанская?

– Мы прибыли рано, руководствуясь опытом, – вымолвил Манус.

Манус сделал глоток. Капельки чая бусинками застряли в его бороде, и он, не замечая, машинально смахнул их рукой.

Сказывается опыт, решил Лэйси, никогда не отращивавший бороды, – он всегда остерегался, не начнет ли в ней что-нибудь застревать.

– Конечно, ко всем подобным случаям мы должны подходить с большой осторожностью, – произнес Манус. – Мы должны быть открыты и чудесам, и деяниям десницы Божией, но остерегаться обмана. Я не хочу понапрасну сомневаться в вашей честности и искренности вашей дочери, но в прошлом у нас, к сожалению, бывали случаи.

– Случаи? – переспросила миссис Лэйси, опередив мужа.

– Несчастные, – ответил Оскуро. – Очень плохие.

Манус неуютно поерзал на стуле. Разумеется, он бы предпочел, чтобы Оскуро не брал быка за рога, но слово, как известно, не воробей. Стало быть, «несчастные, и очень плохие».

– Продолжайте, – попросил Лэйси. – Лучше, если вы будете с нами откровенны.

– В прошлом году нас послали в Падую… – начал он.

– Падуя находится в Италии, – пояснил Оскуро.

Вот черт (ой, прости Господи)! Все выходило каверзней, чем думалось изначально, но ему безумно не хотелось, чтобы троица святош сочла его за невежду. Не хватало еще, чтобы над тобой глумились в твоем же собственном доме.

– Прошу прощения, – сказал Оскуро, но по тону выходило скорей наоборот.

– Итак, – продолжил Магнус, глянув на своего спутника с выражением: «Ради любви Всевышнего, ты можешь проявить хоть толику благоразумия?», – мы отправились в Падую, поскольку у некоего ребенка, маленькой девочки, стали проявляться признаки стигматов.

– Крестные раны Господа нашего, – выпалила миссис Лэйси во избежание дальнейших конфузов, а также для того, чтобы показать: она – тоже не идиотка и прекрасно знает, где находится Падуя (надо отметить, что со святым Антонием Падуанским она была, образно говоря, на короткой ноге).

Насчет Антония она могла указать даже точное место в Житиях, потому что еще в школе написала полдюжины эссе, посвященных святому. Кроме того, имея привычку терять вещи, она всегда сулилась дать ему шиллинг, если он отыщет пропажу. Можно подумать, святой Антоний только тем и должен заниматься, что рыться под матрасами и в половиках.

– Именно, – подтвердил Манус. – Стигматы у нее открывались на руках и ногах. Они сочились кровью по воскресеньям, церковным праздникам и всякий раз, когда девочка получала причастие. Говорилось также, что они источают благоухание – Аромат Благочестия, как оно иногда именуется. Молва дошла до нас, и мы отправились ее проверить.

– Хотя у нас имелись подозрения, – вставил Оскуро. – Из-за характера тех ран.

– Раны, сквозные, появлялись у нее на ладонях и ступнях, – ответил Манус, – точно так же они изображаются на церковных распятиях. Однако в распятиях у римлян гвозди вгонялись не в ладони, а в запястья, поскольку ладони не выдерживали вес тела и их можно было высвободить. Ноги тоже свисали не так, как изображается в церкви. На римских распятиях они полусогнуты и располагаются наискось, – и он неловко изобразил на стуле позу, похожую на преклонение колен вполоборота, – а гвозди римляне вколачивали ближе к лодыжкам.

– А почему у нее кровь шла из ладоней? – пролепетала Лэйси.

– Потому что представление о распятии ее родители брали из того, что видели в церкви и на евангельских картинках, и именно эти места они своему ребенку и пронзили.

– Они что, ее пронзали? – воскликнула миссис Лэйси. – Родные отец и мать?

– Кухонным ножом, – ответил Оскуро, – а затем отверткой расширили порезы. Все сделала мать.

– Девочка была глухонемая, – пояснил Манус. – Рассказать она ни о чем не могла, в том числе из страха перед матерью. А отец оказался слабым человеком и закрывал глаза на то, что творилось дома.

– А благоухание ран? – напомнила миссис Лэйси.

– В них вливали дешевые духи, – ответил Манус. – Боль, вероятно, была адской.

– Но… зачем они истязали ребенка? – недоумевала миссис Лэйси.

– Люди они были бедные, а прихожане подносили им еду и деньги, желая заручиться заступничеством маленькой мученицы в делах, связанных со здоровьем, хозяйством и сватовством, – ответил Манус. – Помимо прочего, мать оказалась весьма честолюбива. Она хотела прославиться, а стигматы дочери как раз обеспечивали ей желанное положение среди горожан.

Супруги Лэйси переглянулись. Их Анджеле если когда и доставался шлепок или угол, то в исключительно редких случаях – и то, когда дочка в силу характера становилась несносна. Кстати, потом супруги неизменно каялись. А уж чтобы истязать свою кровиночку – об этом не могло быть и речи.

– В Падую мы прибыли за сутки до назначенной даты визита, – поведал Оскуро, – и помешали родителям подступиться к своей дочери. Мы хотели пообщаться с девочкой наедине. Отец Фаралдо осмотрел раны и понял, что они воспалились, а истинные стигматы никогда не гноятся. Он же обнаружил следы проникновения в плоть девочки посторонних предметов. Наконец, из Вигонцы нам привели женщину, владеющую языком жестов, и через нее мы смогли вызнать правду и установить факт подлога. Матери запретили мучить ребенка – иначе ее ожидал арест и тюрьма.

– Бедняжка, – пробормотала миссис Лэйси. – Надеюсь, вы не считаете, что мы можем истязать свою дочку?

– Полагаю, вам можно верить, – ласково произнес отец Манус.

Лэйси насупился. А не скрытничает ли отец Манус? Не говорил ли он точно так же родителям той малышки в Падуе, глядя на них и глумливо думая: «Знаю я, на что вы способны». Лэйси тайком прошелся взглядом по Оскуро. За столом сидел человек, однозначно высматривающий в простых смертных самое худшее. Проблема с такими типами заключается в том, что они прямо-таки жаждут, чтобы все дурное вылезло из людей наружу. Похоже, они не сомневаются в том, что ярая неприязнь к грехопадениям раздувает из искры скверны священное пламя.

– Но у Анджелы признаков стигматов нет, – уточнил Манус. – А вблизи нее кровоточат статуи. Верно?

Разговор постепенно подходил к сути. Миссис Лэйси повернулась к мужу, набожно потупив взор в согласии, и мысленно передала ему бразды правления. И Лэйси стал подробно излагать историю их дочери. Он сказал, что когда Анджеле исполнилось двенадцать, у статуи Пресвятой Девы в церкви Святой Бернадетты из очей вдруг потекли слезы как раз в тот момент, когда Анджела после причастия проходила мимо. Вначале прихожане стали сплетничать о том, что это была какая-то уловка, хотя потом выяснилось, что здесь не было даже намека на обман.

Люди недоумевали и боялись, и лишь когда отец Делани сел вблизи статуи, дав викарию осуществлять причастие в одиночку, а сам пристальным взглядом отслеживал всех прихожан, то нить вывела их к Анджеле.

А затем, на обряде ее конфирмации, у распятого над алтарем Христа закровоточили раны, а из шрама в боку брызнули кровь и вода, обдав соседнюю стену. Пятно там так и осталось, и свести его вообще не удалось. Впрочем, отец Делани и не усердствовал: человек он был хоть и сложный, но истово верующий, а если и испытывал по отношению к Анджеле какие-то сомнения, то теперь они окончательно рассеялись. Потому-то три духовных лица из Ватикана и сидели у них на кухне.

И тогда народ начал наведываться к Анджеле. Каждый просил ее благословения и упрашивал за них помолиться. Поначалу Лэйси с женой пытались отваживать гостей, но дочь наказала родителям: пускай просители приходят. Она говорила так веско и убежденно, что они не посмели запрета ослушаться.

Поначалу те чудеса (если они таковыми и являлись) выглядели незначительными: у кого-то прошла боль, у кого-то выздоровел ребенок. А затем к Анджеле прибежала Ирен Келли и привела свою младшую сестренку Кэтлин. У Кэтлин диагностировали рак, из-за чего у девочки повылезали волосы, запали глаза, а еще от нее исходил ужасный запах (как у мяса, пролежавшего на солнцепеке). Анджела притронулась к Кэтлин, поместив ей на язык указательный палец, после чего сразу заявила, что ей нехорошо и она хочет отдохнуть. Она ушла спать, а среди ночи родители услышали, как их дочь мучается от приступа рвоты. Поспешив наверх, они застали ее лежащей на кафельном полу ванной, забрызганном желчью, кровью и гнилыми почернелыми ошметками, смердящими тленом.

Отец отнес дочь в ее комнату. Когда обеспокоенные родители вызвали врача по фамилии Френч, тот застал девочку крепко спящей. Кожа ее на ощупь была суха и прохладна. Френч осмотрел Анджелу, но не обнаружил никаких тревожных симптомов. Родители предъявили ему ошметки, которые они собрали с пола ванной. Френч спрятал их в склянку и послал в Дублин на анализ, однако ко времени прихода результатов каждый в деревне знал, что это вещество не что иное, как раковая опухоль Кэтлин Келли, извлеченная из тела больной.

В ту же ночь Кэтлин Келли начала поправляться, и скоро доктора не могли найти даже следов гибельного недуга, который выедал ее внутренние органы. Ребенок был еще слаб, но у него уже начали отрастать волосы, а гнилостный запах бесследно исчез.

Были и другие исцеления, но не такие драматичные, как излечение Кэтлин. Люди продолжали прибывать к порогу их дома. Некоторые даже подкарауливали ее у ворот школы или собирались после воскресной мессы на паперти, и Анджела никогда не отказывала в прикосновении или молитве за страждущего. Но недавно отец Делани дал ясно им понять, что Анджелу необходимо оставить в покое, а по деревне пошла молва о скором прибытии духовных лиц из Ватикана, которые побеседуют с Анджелой и попытаются уяснить природу ее дара. О нем, конечно, выспрашивал и отец Делани, но Анджела ничего объяснить не сумела. У нее не было ни видений святых, ни мерцающих образов Богородицы ночной порой. Не вещали из тьмы голоса, и ангелы ее не беспокоили.

И теперь духовные представители Ватина пили чай, вкушали пирог и обдумывали рассказ. Фаралдо почесывал подбородок, на котором, точно мох на старом камне, росли седые волоски. Улыбка не покидала его лица, а глаза были безмятежны. Оскуро, напротив, выглядел немного взвинченным, и даже Манус частично утратил свою веселость.

– А вашей дочери никто не угрожал? – спросил он.

– Что? – спросил Лэйси. – С чего ей кто-то будет угрожать?

– Люди, сталкиваясь с чем-то странным, могут быть агрессивными, – пояснил Манус. – Фанатизм имеет множество проявлений.

– У нас в деревне такого нет и не будет, – произнес Лэйси. – Вреда нашей Анжделе никто не причинит. Наоборот: думаю, некоторые для ее защиты и жизни своей не пожалеют, особенно после того, как она исцелила Кэтлин.

– Если то, что вы рассказываете, правда, – подал голос Оскуро, – то слава ее уже растет, ширится. А это начнет привлекать других: отчаянных, потерянных. Найдется кто-нибудь, способный ей навредить… непреднамеренно. А еще будут и те, кто прибудет сюда единственно с этой целью на уме.

– Боже мой! – вскрикнула жена Лэйси и прижала ладонь ко рту.

Муж взял ее за другую руку и принялся нежно поглаживать ее пальцы.

– Сакатекас, – произнес Оскуро, скривился, будто от боли.

– Это город в Мексике, – объяснил Оскуро. – Однажды в деревеньке неподалеку объявился мальчик по имени Хосе Антонио.

– Нет, пускай говорит, – возразил Лэйси. – Мы имеем право знать такие вещи. Особенно если они могут как-то сказаться на Анджеле.

Оскуро поглядел на Мануса, испрашивая разрешения говорить, и получил в ответ устало-небрежный взмах руки. Тогда Оскуро продолжил рассказ:

– Хосе Антонио, по слухам, обладал даром вроде того, который сейчас приписывается вашей дочери. Излечивал больных, делал так, что из камней в бесплодной пустыне начинали бить ключи чистой воды. Имелись у него и стигматы, но только на запястьях. Местный епископ обратился в Ватикан за официальным подтверждением того, что мальчик творит чудеса, Мексика – весьма отдаленный регион, так что курия снарядила туда делегацию спустя почти год. Когда визитеры прибыли на место событий, мальчика они не обнаружили. Он был единственным ребенком у своего отца, и они жили вдвоем в маленьком домике, в котором на тот момент все оставалось нетронутым, включая даже кухонную утварь. Местная полиция терялась в догадках, а тамошний приходской священник признался, что исчезновение их обоих ввергает его в недоумение и растерянность.

Вечером, в самый канун отъезда, в дверь гостиницы, где остановились визитеры, постучали. На пороге стоял пожилой крестьянин – по виду бродяга, изгой. Был он весь в пыли, голодный и усталый. Он сказал, что прошагал сотни миль и заявил, что знает о судьбе мальчика и его отца. Наутро, едва рассвело, духовные лица отправились в пустыню. Проводник привел их к груде камней, под которыми, по его словам, покоились останки мальчика. Он стал копать, и вскоре все увидели кости, однако нельзя утверждать наверняка, сколько времени они там залегают и кому именно принадлежат.

Затем крестьянин провел их по каменистому откосу вверх, в какую-то пещеру с узким входом. Если бы проводник не посоветовал духовным лицам захватить с собой фонарики, они бы пробирались фактически вслепую, поскольку в пещере был кромешный мрак.

Тем не менее они нашли Хосе Антонио. Мальчик был мумифицирован и помещен в нишу, окруженную фетишами: статуэтками, резьбой, бижутерией, даже бутылками спиртного и сигаретами. Крестьянин указал на дыру в черепе, видимо, проделанную каким-то тяжелым предметом.

– Виноваты жители той деревеньки, где он жил, – просто сказал Манус. – Во всяком случае, так полагаем мы. Возможно, его дар внушил им животный ужас, и они решили его убить – или же они испытывали такой трепет, что их психика надломилась. И они сочли лучшим вернуть мальчика в обитель Господа. В общем, он умер, и тут история заканчивается. Надеюсь, вы понимаете, отчего мы прибыли тайно, ночью и почему в отношении Анджелы следует принимать меры предосторожности. Наступили неспокойные времена, когда даже невинные ни от чего не застрахованы.

Воцарилась тишина. А затем Манус, подавшись через стол, обхватил тяжелыми ручищами приунывших супругов за плечи.

– Извините, – проникновенно вымолвил он. – Что-то наша беседа приняла мрачноватый оттенок. Все еще может сложиться хорошо, и вам нужно просто помолиться. Сейчас нам пора, да и вам не мешает выспаться. Утро, как известно, вечера мудренее. Но сперва мы с отцом Фаралдо должны пообщаться с Анджелой.

– Она у себя в комнате, – произнес миссис Лэйси. – Думаю, она не спит. Если честно, меня удивляет, что она до сих пор не появилась. Я ее позову.

– Предпочтительней, если мы сами поднимемся к ней, – сказал Манус. – Нужно увидеть вашу дочь в естественной обстановке. Ее комната подойдет лучше всего. Практика показывает, что надо уделять внимание подобным мелочам.

– Я посмотрю, чтобы она держалась прилично, и сообщу, что вы к ней подниметесь.

Манус поблагодарил, и она удалилась. Вчетвером они сидели за столом и молча дожидались, когда к ним спуститься миссис Лэйси.

– Анджела не спит, – возвратившись, заявила она. – Вы можете ее повидать.

* * *

Если Манус и его коллеги рассчитывали увидеть наверху что-нибудь необычайное, то их ждало разочарование. Для своих тринадцати Анджела Лэйси была довольно высокой и симпатичной, но ничего экстраординарного в ней, собственно, не было. Спальня ее оказалась самой обычной – лишь на подоконнике стояла лакированная статуэтка Девы Марии. Еще здесь имелись односпальная кровать с прикроватной тумбочкой, гарнитур из шифоньера и комода, а также письменный стол у окна. На стенах – яркие желто-голубые обои, а к ним пришпилены плакаты разнокалиберных поп-звезд, известных более-менее только Манусу (его коллеги к этой музыке были равнодушны). В основном тут были плакаты с группой «АББА» и еще фото какого-то теледетектива – как бишь его? – вроде бы Дэвид Соул.

Анджела сидела на постели в халате, накинутом поверх ночной рубашки. На двоих священников, позади которых маячили ее родители, она взирала с любопытством.

Отец Манус представил себя и своего напарника, после чего попросил у супругов позволения побеседовать с их дочерью наедине. Он заверил чету Лэйси, что аудиенция с девочкой займет всего несколько минут, кроме того, дверь в комнату будет открыта настежь.

И Лэйси, тогда еще не искушенные в подобных тонкостях, дали на то свое согласие. Они разрешили клирикам оставаться в спальне дочери – и спустились вниз, чтобы составить компанию зловещему Оскуро.

* * *

Отец Фаралдо пристроился на стульчике возле стола. Манус стоял возле кровати.

– Я знала, что вы придете, – наконец нарушила молчание Анджела.

– Но я поняла, что вы придете сегодня поздно вечером, – добавила Анджела. – Я почувствовала.

Манус покосился на Фаралдо, который кивнул и слегка усмехнулся с понимающим видом. Он перебирал четки, пропуская их через большой и указательный палец, словно лущил горох.

– Твои родители многое поведали о тебе, дитя, – обратился к девочке Манус. – Судя по всему, ты очень особенная. Ты ведь не считаешь, что можно обманывать людей, проделывать всякие фокусы?

– Фокусов не было, – ответила Анджела. – Я проглотила опухоль Кэтлин Келли. Вкус у нее был как у старой печенки. Вынула язву из желудка Томми Спэнсаи, превратила ее в косточки, которые выплюнула в унитаз.

– Дети вроде тебя – большая редкость, – промолвил Манус.

Анджела проницательно посмотрела на него. И это не был взгляд испуганного подростка.

– Разницы никакой все равно не будет, – проговорила она.

– В том, что вы собираетесь сделать. Вы думаете, что у вас получится остановить меня, но у вас ничего не получится.

– Послушай, дитя, ты не имеешь представления о наших возможностях. Ты не страшишься?

Фаралдо встал со стула, и его четки в свете лампы взблеснули, словно темные глаза.

* * *

Манус и Фаралдо спустились по лестнице и вернулись на кухню. Манус был крайне серьезен, истаяла улыбка и у Фаралдо. Они попросили еще чаю и следующие полчаса вели весьма пространные разговоры. Они заявили, что это только их первый визит и им понадобится провести всестороннее исследование. Они привлекут к делу медиков, которые тщательно осмотрят людей, которых якобы исцелила Анджела. Соберется комиссия из клириков и теологов. Не исключено, что Анджеле придется посетить Ватикан. Когда миссис Лэйси призналась, что поездка в Рим им не по средствам, к Манусу частично вернулась его прежняя веселость, и он приятно-насмешливо сказал, что все расходы Ватикан возьмет на себя, а жить они там будут как у Христа за пазухой.

– А мы и с Папой сможем встретиться? – прошептала миссис Лэйси.

– Мы вас пристроим к общей аудитории, – ответил Манус, – а там посмотрим.

* * *

Священники покинули их дом в начале двенадцатого. Дождь пошел на убыль, и в конце подъездной дорожки стал виден черный «Мерседес», за рулем которого сидел шофер в строгом костюме. Лэйси предложил гостям пару зонтов, чтобы они добрались до автомобиля, но Манус вежливо отказался.

– Ничего, дистанция маленькая, в десяток метров, – успокоил он. – Мы не растаем. До скорой встречи. И благодарим за оказанное гостеприимство.

Супруги Лэйси стояли на крыльце и провожали «Мерседес» взглядом, пока тот не скрылся из виду.

Затем миссис Лэйси поднялась в спальню дочери, но Анджела уже спала, поэтому мать осенила ее крестным знамением и последовала за мужем на супружеское ложе.

* * *

Рассвет принес с собой чистую небесную синеву, хотя утро выдалось холодным и сырым. Лэйси поднялся первым, принял душ и побрился. Он надел ту самую новенькую рубашку, повязал галстук, а поверх нацепил кардиган: было прохладно.

Вскипятил чайник, слушая, как наверху ходит жена. Встали они поздновато, и накрывать на стол он начал уже в девятом часу. В наличии имелся свежий бекон, и он решил поджарить его с яйцами. Обычно они лакомились горячим завтраком только по субботам, но день предстоял хлопотный и длительный, да и дочери не мешало подкрепиться чем-то основательным.

Он как раз уложил ломтики бекона на сковороду, когда в дверь постучали. Какая досада. Сковородку пришлось убрать с конфорки, чтобы ничего не подгорело.

Он направился в холл, втайне надеясь, что увидит не троицу из Ватикана, которые решили нагрянуть к ним с утренним визитом (а может, еще и с отцом Делани в придачу).

Бекона на такую компанию явно не хватит, завтрак рассчитан только на семью.

Он открыл дверь и – вот так сюрприз! – обнаружил толстоватого отца Делани. За ним стояли двое мужчин среднего возраста, в темных костюмах и с белыми клерикальными воротничками. У каждого в руках был кожаный кейс.

– Фрэнсис, – степенно обратился отец Делани к хозяину дома, – надеюсь, мы вас не потревожили. Это отец Эванс и отец Гримальди. Наши гости – священники из Ватикана.

Сон среди зимы

Мальчуганом я ходил в школу, которая находилась возле кладбища. Сидел я за последней партой, самой ближней к окну. Получается, все те годы я проводил около кладбищенской ограды. Мне вспоминается, что когда осень близилась к концу и зима накапливала силы, я ощущал, как ветер изо всей силы дует в оконный переплет. В щель тянуло стужей, и она была словно дыхание мертвецов, от которого у меня всегда мурашки бежали по позвоночнику.

И вот как-то раз, в середине блеклого января, когда к четырем часам дня свет начинает меркнуть, я как будто ощутил на щеке синюю литую тень. Обернувшись, я увидел, как за окном на меня таращится какой-то человек. Никто его не заметил, только я. Кожа у него оказалась сероватой, как пепел на давно прогоревших поленьях, а недобрые глаза навыкате были черными, как чернила в школьной чернильнице. Припухлые десны обнажали источенные зубы, придавая его облику нечто хищно голодное. Лицо его смахивало на маску, на которой запечатлелось жадное ненасытное вожделение.

Я не испугался. Странно, но это так. Я знал, что он мертв, а мертвецы над нами не властны, или же властны лишь настолько, насколько мы сами допускаем. Тощие распяленные пальцы касались стекла, но через секунду-другую он бесследно исчез.

Шли годы, но я не забывал о нем. Я вырос, женился по любви. Стал отцом. Схоронил родителей. Состарился, и лицо мужчины за окном отчего-то сделалось мне знакомым и даже близким.

Порой мне казалось, что я вижу его в каждой стеклянной поверхности.

Однажды я заснул, а когда проснулся, то понял, что в одно мгновение преобразился.

Возле кладбища до сих пор стоит школьное здание. Зимой, под прикрытием тускнеющего света, я крадучись подбираюсь к окнам, прикладываюсь пальцами к стеклу и приникаю к нему лицом.

Иногда на меня оттуда оглядывается мальчуган за задней партой.

Ламия[22]

Самым худшим стало то, что он продолжал ей мерещиться. Он виделся ей везде и всюду: когда она выглядывала на улицу, выходила за молоком или газетой, набиралась смелости выбраться из дома на более-менее продолжительное время – почитать в кафе, успеть на киносеанс, просто прогуляться в парке, пока еще светит солнце (с некоторых пор она побаивалась сумерек). Она уже начинала подумывать, что тронулась рассудком. Не может же он ходить за ней по пятам, если только он сознательно за ней не следит. Хотя в более спокойные минуты она понимала, что городок небольшой, компактный, и это – лишь неприятное совпадение.

Но почему же человек, которого она ненавидит всеми фибрами своей души, от которого ее трясет и которого она вообще не желает видеть, пересекается с ней на путях своего следования? Да и происходит это постоянно…

Судебный процесс Кэролин едва не доконал, оставив ее такой побитой и униженной, как первоначально само изнасилование. Слов нет, полиция была к ней добра и участлива, а адвокатесса здорово ее натаскала. И как же она горела желанием упечь его за решетку! Можно сказать, больше, чем сама Кэролин (что маловероятно, если только он не изнасиловал еще и адвокатшу). И адвокатесса заверяла подзащитную, что сделает все возможное, чтобы он загремел на полную катушку! Но была здесь некая загвоздка…

Ведь после того, как это произошло (он смотрел и видел ее смятое платье, колготки в затяжках, порванные трусики – поглядывал, покуривал и спрашивал, когда они увидятся снова… как же ей было тошно!), она допустила роковую ошибку: отправилась домой и залезла под душ. Ей отчаянно хотелось избавиться от всех его следов, отмыться, отскоблиться – и изнутри, и снаружи. Да, она все еще была слегка пьяна, но не настолько, чтобы не понимать, что с ней случилось. Она безостановочно твердила «нет» и отбивалась, однако он оказался крупнее и сильней, а ее царапанье воспринимал как игру: он самодовольно улыбался и сквозь пыхтение жарко нашептывал, что ему нравятся девчонки «с задиринкой внутри».

Все было так странно для нее. Он – это было ясно – никакой вины за собой не чувствовал или же просто убеждал себя в этом, чтобы как-то уживаться со своими гнусными поступками. Сама она, впрочем, ничему не верила. И в ходе судебного разбирательства читала в его глазах и слышала в показаниях: он считал себя оклеветанным, чуть ли не потерпевшим. Он часто вставлял фразочку «по взаимному согласию», стравливая присяжным свою версию, звучащую довольно убедительно, поскольку он насыщал ее собственной верой. В конце он взял слово и адресовал ей свою речь. Его голос звучал обвиняюще, присяжные окончательно взяли его сторону. По крайней мере, Кэролин видела ситуацию именно так, хотя адвокатесса и убеждала ее в приемной, где Кэролин плакала после оглашения вердикта, что это – результат «обоснованного сомнения», а для признания его виновным попросту не нашлось достаточных доказательств.

А теперь Кэролин была практически вышвырнута из жизни, беззащитная перед приливами гнева и депрессии. На работе она значилась в отпуске, то есть вернуться она могла тогда, когда сочтет нужным. Однако офисное начальство с некоторых пор стало давить на нее: или возвращайся, или дальше догуливай за свой счет.

Но она-то надеялась, что можно будет еще осмыслить свое прежнее существование. Сеансы терапии раз в неделю помогали восстановить зыбкую реальность, но только на день-два, а затем почва снова уходила из-под ног. Ее родители умерли, за поддержкой обратиться было совершенно не к кому, ее единственная сестра жила в далекой Австралии. По скайпу они общались регулярно, но ощущение изоляции нарастало.

А ему же, наоборот, все было нипочем. Обвинение с него сняли, хотя осадок от суда и приклеился, но работу он сохранил. По слухам, обзавелся он и новой пассией. Интересно, слышала ли та о суде? Наверное, нет, а если и прижала его к стенке, то он, конечно, изобразил жертву, ложно обвиненную в непорядочности некоей безбашенной девкой (извините за грубость). Иногда Кэролин посещал соблазн позвонить той барышне и поведать ей правду. Кэролин знала ее имя и место работы.

Боже, как она его ненавидела! Просто слов не хватало.

* * *

Послание она получила первого ноября. Бумага оказалась плотная, дорогая, хорошей фактуры, да и конверт был глянцевый с твердыми краями. В общем, полиграфия, стоящая не меньше книжки.

Кэролин прочла одну-единственную фразу – «Я могу тебе помочь».

Ниже, тем же четким почерком был выведен адрес. Южный район города. Ни контактного телефона, ни е-мейла.

С минуту Кэролин пристально рассматривала карточку, после чего порвала и выбросила в корзину. Чего ей только после суда не присылали – прямо свихнуться можно! По закону ее персональные данные были конфиденциальны, но у нее иногда складывалось ощущение, будто каждая шавка на улице знает ее имя. Получала она и печатные цитаты из Библии, в основном порицающие безнравственность добрачного секса, со смутными аллюзиями, что она получила по заслугам. Справедливости ради скажем, что они были кардинально лучше открытых заявлений, где намек, что она получила по заслугам, сопровождался еще и площадной бранью. Были и несколько писем поддержки, как правило, от женщин, побывавших в аналогичной ситуации, с предложением встретиться и поболтать, если есть желание. Подобные послания Кэролин тоже рвала и швыряла в корзину вместе с остальной корреспонденцией.

О той дорогой карточке она не вспоминала ни когда ела мюсли, ни за вечерним приемом снотворного, после которого впала в желанное забытье.

* * *

Спустя неделю по почте пришла вторая карточка, идентичная первой. Она тоже полетела в корзину, хотя просмотр теперь был более длительным, да и Кэтлин порвала ее менее охотно.

Когда на коврике под дверью появилась третья карточка, Кэролин не стала ее уничтожать.

* * *

Дом был частью нарядного таунхауса, построенного в конце девятнадцатого века. Он оказался опрятным и весьма ухоженным, а припаркованные машины были новые – или сравнительно новые. Палисадником он, правда, не мог похвастаться – там были лишь узкие каменные террасы, украшенные кадками и кашпо, а то и декоративными деревьями.

Но в секции под номером шестьдесят пять подобных изысков не имелось.

Кэролин посмотрела на чистые окна с задернутыми шторами и красную входную дверь, краска на которой начала местами облупляться.

Кэролин открыла воротца, подошла по короткой дорожке и позвонила в звонок. Самого звонка она не услышала (невольно напрашивалась мысль, а не сломан ли звонок), но через пару секунд дверь открыла высокая, болезненного вида женщина с грязноватой сединой и кожей, столь туго обтягивающей череп, что сквозь нее вроде бы просвечивали кости. Похоже, ее скулы могли за минуту пропороть кожу. Двигалась она неспешно, а на ее костлявых плечах дремлющей черной кошкой лежала ее близкая кончина.

Кэролин слегка растерялась. Она вынула из кармана карточку и сбивчиво начала представляться, но женщина молча отступила на шаг, жестом предлагая гостье войти. В прихожей царил полумрак: горела только лампа с плотным желтым абажуром, больше поглощающим, чем рассеивающим свет. Красно-белые в полоску обои нынче можно было встретить разве что в старых барах, а узорчатый ковер был так толст, что полностью поглощал любые звуки.

Где-то тикали часы – вот и все, что нарушало тишину.

Кэролин ступила внутрь, и дверь за ней закрылась.

* * *

Когда Кэролин возвратилась домой, она первым делом стянула с себя одежду и сунула ее в корзину с грязным бельем. Приняв душ и хорошенько вымыв голову, она задумалась о том, где ей мог встречаться такой тошнотворный запах. И ее осенило. Однажды она вместе с родителями посетила зоопарк, где имелся террариум с варанами, змеями и аллигаторами, которые сгрудились возле буроватого водоемчика. В том террариуме был точно такой же запах, который пропитал насквозь секцию под номером шестьдесят пять. Правда, подумать об этом у Кэролин не было времени: костлявая помощница провела ее в комнатку, где основное место занимала здоровенная кровать, регулируемая на манер больничных коек.

Рядом на инвалидной коляске сидела женщин помоложе, с укрытыми клетчатым пледом ногами. В комнате было жарко натоплено, и Кэролин сразу же вспотела.

Женщина на коляске красотой не блистала, но ее внешность казалась броской.

Длинные иссиня-черные волосы с серебристой проседью сбоку. Пронзительно-зеленые глаза, а кожа – почти такая же меловая, как у ее компаньонки, но с пятнышками румянца на щеках. Не красил ее разве что крупный рот – с парадоксально узкими губами.

– Привет, Кэролин, – поздоровалась она. – Меня звать Амелия. А у тебя за спиной – моя сиделка мисс Бронстон. Молодец, что пришла: мы на это надеялись. Снимай-ка пальто и устраивайся поудобней. Насчет духоты извини: холода я терпеть не могу. Хочешь чаю или еще чего-нибудь?

Кэролин согласилась на стакан воды со льдом в расчете, что это поможет сладить с испариной (температура в комнатке, наверное, зашкаливала). Мисс Бронстон налила из стеклянного кувшина воды. Прихлебнув, Кэролин почувствовала себя лучше. Стакан она обхватила так, что к нему прилегали запястья (где-то она читала, что это помогает снизить температуру тела).

– Если честно, я даже не представляю, почему я здесь, – призналась она.

– Да потому, дорогуша, что получила записку.

– Она означает то, что в ней написано. Я могу тебе помочь.

– Я решу твою проблему, которую зовут Дэвид Риз. Да ты садись.

За спиной у Кэролин мисс Бронстон успела поставить жесткий стул, на который та опустилась. Мисс Бронстон вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

– Откуда вам про него известно? – насторожилась Кэролин.

Она вяло махнула ладонью на стопку газет, лежащих на полу. А еще возле коляски был столик, на котором Кэролин заметила пластиковую папку с вырезками. Верхняя из них была ей знакома: заметка об оправдании ее насильника. Прошли недели, прежде чем она нашла в себе силы хотя бы бегло ее пробежать.

– Такие происшествия я всегда отслеживаю, – прошелестела Амелия, и Кэролин подалась вперед, чтобы ее услышать. Голос Амелии напоминал слабую струйку шипучего газа. – Выяснить его имя, да и твое, оказалось несложно. Думаю, я – не первая, кто на тебя вышел. Народ у нас вообще изобретательный, когда хочет над кем-то поизмываться.

От Амелии не укрылся удивленно-подозрительный взгляд гостьи.

– Не волнуйся, твою переписку я не читала, – успокоила она. – Но в таких вещах есть определенная схематика, и я не единственная, кто интересуется подобными разбирательствами. Есть мужчины – да и женщины, чего уж тут, – которые буквально упиваются тем, что доканывают насмешками жертв сексуальных преступлений. Будь моя воля, я бы стирала их с лица земли в порошок. Всех без исключения.

Теперь в ее голосе зазвучали гневные нотки. У Кэролин мелькнула мысль, что перед ней сидит одна из женщин, которой тоже пришлось изрядно пострадать.

Ну и что с того? Кэролин уже жалела, что пришла. Вероятно, Амелии скучно, и она нуждается в компании, чтобы всласть поплакаться, но ей, Кэролин, хватает и своей боли.

– В записке указывалось, что ты мне можешь помочь. Чем, болтовней? – жестко произнесла она. – Кстати, терапевт у меня есть. Помощь – так себе, но другой мне не надо, ни за деньги, ни задаром.

Кэролин встала и поставила пустой стакан возле кувшина.

– За воду спасибо, – сказала она. – Мне пора.

Прозрачно-зеленые глаза впились в Кэролин, а та покорно села на стул.

– Так не годится. Этого недостаточно. Нужно все прочувствовать. Скажи-ка, как ты ненавидишь Дэвида Риза?

– Более, чем когда-либо и кого-либо в своей жизни. Я просыпаюсь с ненавистью к нему и отхожу ко сну, ненавидя. Он отнял у меня все, а сам продолжает жить в свое удовольствие. Он счастлив. У него отличная работа. Новая подружка. А со мной он как будто никогда ничего и не делал. Он надо мной надругался, осквернил и пошел себе дальше, насвистывая.

– Мы сможем его покарать. Тебе надо лишь сказать свое слово.

– Да какая разница? Ты его ненавидишь и хочешь увидеть его мучения? Мы способны это устроить.

Она осеклась на полуслове. Время, проведенное в кабинетах полиции, адвокатов, в зале суда, научило ее осторожности.

– Милая моя, полумерами мы не ограничиваемся, – произнесла Амелия, и ее глаза заблестели. – А он впредь никогда не поступит с другой женщиной так, как поступил с тобой.

Теперь, когда речь зашла о реальной возможности возмездия, Кэролин оробела.

– О нет, – усмехнулась Амелия. – Только учти: вечно это предложение открытым не будет. В мире полным-полно и таких, как Дэвид Риз, и женщин, страдающих от рук насильников. Если наше предложение не примешь ты, найдется кто-нибудь другой.

Мысли Кэролин замельтешили. В комнате как будто сделалось жарче, а запах просто ее доканывал.

– Ступай, – хмыкнула Амелия. – Тебя никто не держит.

Вставая, Кэролин покачнулась, не чувствуя под собою ног. Стоило ей обернуться, как в комнату открылась дверь и вошла мисс Бронстон, чтобы проводить гостью до порога (наушничала у скважины, что ли?).

– В ближайшие дни ты будешь много размышлять, – добавила Амелия. – У тебя может появиться желание побеседовать с адвокатом, а то и с полицией, но я тебе этого настоятельно не советую. А если ты отвергнешь наше предложение, то мы лишь просим тебя об одной услуге: дай шанс кому-то другому, хорошо, милая? Раз уж ты не согласна прибегнуть к нашему заступничеству, то пусть кто-нибудь другой будет отомщен. Кстати, если ты проболтаешься полиции о том, то видела и слышала в этих стенах, тебе никто не поверит. Тебе ведь и на суде не поверили. Такая уж у тебя теперь репутация, дорогуша.

Амелия улыбнулась, отчего губы у нее сделались еще тоньше.

– Иди, Кэролин, и обдумай то, что мы обсуждали.

Амелия обратила лицо к свету, струящемуся в окно за ее спиной. Воздух в комнате плыл удушливыми волнами, и она в нем блаженствовала. Изо рта Амелии высунулся бледный язык и облизнул сухие, в трещинках губы.

* * *

Кэролин направилась домой, и с каждой минутой ее визит к Амелии казался ей все более абсурдным и непонятным.

А сейчас, выйдя из ванной и налив себе бокал вина, она совсем замешкалась. Аудиенция с Амелией и вовсе представилась эфемерным сновидением. Тупо посидев перед телевизором (никаких дельных идей у нее не возникло), Кэролин решила отдохнуть.

Когда Кэролин собралась проглотить снотворное, она посмотрела на запотевший стакан с холодной водой – и словно вернулась в ту душную комнатенку.

Кэролин посмотрела на белый кружочек у себя на ладони и впервые за несколько месяцев отказалась от своей душевной подпорки.

Ночью ей снова снилось, что ее насилует Дэвид Риз. Очнувшись, она обнаружила, что сжимает в кулаке таблетку – причем рука ее находится возле сомкнутых губ. Чтобы отвести руку, ей потребовалась вся сила воли. Кэролин положила кругляш на прикроватный столик, но заснуть теперь не могла. Слишком велик был страх очередного ночного кошмара.

Следующий день прошел в клубящемся мороке усталости и нервозности. Из дома она не выходила, не одевалась, не принимала даже душ, а ум мучился памятью о Дэвиде Ризе и причиненной им боли, возвратившейся вдруг с небывалой силой. Вечером, лежа в кровати с упаковкой таблеток, она понимала, что проглатывать их не надо, а уж если глотать, то все разом. Временами на нее наползала дрема, но ненадолго, урывками, а как только начинались сновидения, тело испуганно вздергивалось и Кэролин широко распахивала глаза.

Наутро Кэролин приняла душ, оделась, позавтракала тостом с кофе и направилась к секции таунхауса, где жила Амелия. Мисс Бронстон открыла дверь, когда Кэролин только обиралась позвонить. Амелия на своем кресле-каталке встретила ее в той же одежде и с тем же наброшенным на ноги клетчатым пледом – и уже со знакомой Кэролин, змеящейся улыбкой.

– Да, – выпалила Кэролин с порога. – Я согласна.

* * *

Разворачиваться события должны были таким образом. Кэролин свяжется с Ризом (ей следовало самой устроить первый контакт). Амелия сказала, что лучше всего позвонить из телефона-автомата, а е-мейла надо избегать, дабы не оставлять следов.

Нужно также признать, что вся ее затея с судом была совершенно неверной и бесплодной.

Амелия лишь начинала развивать свою мысль, как Кэролин уже вскинулась.

– Нет и еще раз нет. Ни за что! Доставлять ему такое удовольствие…

– Ты сделаешь, как я велю, милая, – заявила Амелия. – Ты не только извинишься, что потащила его в суд, но еще и скажешь, что тебе все понравилось и тебе стыдно за твои обвинения против него. Ты ему предложишь заглянуть в гости. Чтобы он снова, еще разок с тобой поразвлекся.

У нее скрутило желудок, а к горлу подкатил ком. С Ризом ей и поздороваться-то будет тошно! Что, вообще, себе эта Амелия позволяет? Неужто она, Кэролин, свихнется до такой степени, что пригласит Риза к себе? Ведь он одним своим присутствием осквернил то единственное место, где она ощущала себя в безопасности. Хотя, если подумать, разве она ощущала себя в безопасности? Только таблетки и помогали ей пресекать вторжение Риза в ее сны, где он снова и снова над ней измывался.

Она оцепенело сидела на стуле. Дура, тешила себя мыслями, что кара над Ризом свершится без ее прямого участия, и позже она просто прочтет о несчастном случае с Ризом в газетах. Но это же примитивный природный инстинкт трусости: дескать, пусть всю грязную работу сделает кто-то другой. А я не хочу ни видеть, ни слышать ничего, что может меня потревожить. Не хочу чувствовать запаха крови.

Кэролин поежилась и вдруг поняла, что запах в комнате был не столь удушающим, как раньше. Но, возможно, она просто к нему привыкала. Как быстро она адаптировалась.

Кэролин с любопытством подумала, чем больна Амелия. Рак, наверное. Нынче он буквально у всех.

– Откуда ты знаешь, что он вообще согласится встретиться? – спросила Кэролин. – Он и не захочет со мной разговаривать. Будет держаться в сторонке.

– Наоборот, он на тебя накинется из спеси и одержимости, – рассудила Амелия. – Он согласится, потому что ты лишь подтвердишь его мнение о тебе. Он верит, что ложно обвинен и в суде ты лгала. Он думает, что на самом деле ты мечтаешь, как бы снова еще отведать.

Казалось невероятным, что изнасилование может быть рассмотрено в подобном ключе, но внезапно Кэролин вспомнила, как сам Риз держался в суде и в каких выражениях он описывал их, по его версии, «встречу».

Если он и впрямь ощущает себя уязвленным, тогда он заслуживает своей будущей участи.

– У него есть подруга, – заметила Кэролин, но даже для ее собственных ушей это прозвучало пустым оправданием – абы что сказать.

– Ой! – отмахнулась Амелия. – Когда баба удерживала мужика от того, чтобы получить удовольствие на стороне?

И диспут закончился. Амелия наказала Кэролин сделать дубликат ключей от подъезда и своей квартиры и что с ней на связи будет мисс Бронстон.

– Главное, пригласи его в свое гнездышко, – напутствовала она Кэролин. – А остальное мы берем на себя.

* * *

Это оказалось легче, чем ожидалось, хотя и сложнее, чем полагала Амелия. Ризу на сотовый Кэролин позвонила, воспользовавшись телефонным автоматом, который находился около туалета местного молла. Все силы убеждения ушли у нее на то, чтобы он не оборвал связь в первые десять секунд, но у нее как-то получилось подыскать нужные слова, причем без запинок и заиканий.

Правда, она уже несколько дней репетировала разговор, и все получилось гладко и убедительно. Встретиться договорились завтра в одной из убогих кафешек, которые Риз всегда избегал. Кэролин выбрала заведение как раз потому, что там их не мог застать никто из знакомых (а Ризу это было на руку, да и Кэролин подобный расклад вполне устраивал).

В кафе она пришла загодя и заказала безвкусный кофе с молоком. Ну и ладно. Сделав глоток, Кэролин испугалась. Ее пальцы тряслись так, что изрядная часть напитка выплеснулась на блюдце.

Завидев Риза, она непроизвольно подскочила на стуле (даже в спине что-то хрупнуло). Он облачился в синий костюм – чуть тесноватый, и все из-за его вечной тяги молодиться. До сих пор хочет казаться молодым парнем, хотя сам уже давно зрелый мужик. Расхоже симпатичен, вроде модели из дешевого каталога.

Кэролин недоумевала, что в нем вообще могло ее привлечь. Боже мой, он ведь даже не в ее вкусе. Дело, вероятно, было в алкоголе, хотя сваливать вину на спиртное не стоит.

– Рад тебя видеть, – ощерился он улыбкой. – В более, так сказать, радушной обстановке, чем в прошлый раз.

Хищный оскал был памятен Кэролин еще во время их первой встречи. Риз, похоже, считал, что он неотразим. Ей захотелось плеснуть ему в физиономию кофе, а затем разбить блюдце и всадить ему в глаза осколки! Она спрятала руку под стол и впилась ногтями себе в бедро.

– Да, – сделав глоток и чуть не поперхнувшись, ответила она (голос у нее стал совсем надтреснутый). – Я очень сожалею о том, что случилось. Обо всем сожалею.

И первый лед был сломан. Разговор стал клеиться – пару раз Кэролин сумела растянуть губы в улыбке, а он согласился встретиться с ней в пятницу, посидеть за бокальчиком. В голове он, кажется, прикидывал, куда вечерок может завести и чем все закончится.

На лице Риза мелькнула неприязнь – хотелось надеяться, что по отношению к самому себе (ну разумеется!).

Затем он спохватился, что хочет заплатить за ее кофе, а выходя из забегаловки, клюнул ее поцелуйчиком в щеку. Кэролин едва не сорвалась, но самоконтроля ей хватило, чтобы молча отвернуться, и Риз не заметил, как она его ненавидит. Едва он скрылся из виду, как она вытащила из сумки влажную салфетку и начала яростно тереть свою кожу на лице. За этим занятием она с кем-то столкнулась. Кэролин вскинула глаза – перед ней стояла сухощавая мисс Бронстон.

Она ничего не сказала, а лишь вопросительно подняла брови.

Мисс Бронстон протянула сухую руку, напоминающую птичью лапку. Кэролин положила на ее ладонь дубликат ключей и двинулась дальше.

* * *

Кэролин и Риз почти одновременно прибыли в бар азиатского стиля, расположенный вдалеке от их обычных мест, так сказать, «приземления».

Закуску они взяли сугубо символическую, чтобы можно было просто пощипать кусочек-другой. Риз начал усиленно подливать ей алкоголь, но она упорно держалась за единственный бокал вина. На вопрос, почему она не пьет, Кэролин ответила, что намерена сохранить ясную голову.

– Я хочу получить удовольствие, – промурлыкала она, поглаживая его ручищу. – Позже, после того как здесь посидим. Чтобы впитать все до капельки.

Риз взял ее ладонь в свою и кончиком указательного пальца лениво прочертил на ней круги. А потом, нагнувшись, приник к ее рту. Его язык елозил по ее губам, и Кэролин приоткрыла их, чтобы он проник внутрь, но не больше, чем на дюйм.

Она надеялась, что теперь у Риза точно не будет никаких подозрений на ее счет и он уже не соскочит с крючка.

К ней они поехали на такси. По дороге Риз пытался раздвинуть ее ноги. Кэролин шлепнула его по руке, возможно, сильнее, чем требовалась, и попыталась сгладить оплошность, лукаво и призывно улыбнувшись.

Когда они очутились в ее квартирке, Риз скинул пальто и начал проявлять настойчивость. Кэролин была вынуждена уступить и поддаться его поцелуям и блужданию рук, после чего нежно отстранила Риза от себя.

– Мне нужно в ванную, – произнесла она, поманив его за собой.

Здесь она развязала ему галстук, расстегнула рубашку и чмокнула в грудь.

– Иди, готовься, – произнесла она низким голосом. – Я сейчас.

Когда он выходил, Кэролин развернулась, чтобы он увидел, как она неспешно расстегивает молнию на юбке. После этого, как было указано, она заперла дверь изнутри, села на крышку унитаза и стала ждать.

* * *

Остальное мы прибережем, пока она объявится из ванной, и вот тогда ее ждет великое разоблачение. Во всех смыслах. Он знал, что именно собирается с ней проделать. Сперва он хорошенько отымеет, а затем плюнет ей в рожу за то, что она ему устроила. Если позже она всплывет рядом хотя бы раз, он заявит на нее в полицию насчет преследования. Сидя на кровати, Риз поглядел на себя в зеркало ночного столика. Расправил плечи, втянул и расслабил мышцы живота. Как он выглядит, его не заботило. Впечатлять ее он не собирался. Задача ставится другая: чтобы она в процессе почувствовала себя униженной. Причем во всех смыслах. Первый раз в жизни он жалел, что не выглядит жирным, старым и уродливым. И где она? Чего она там возится? Хорошо, что хотя бы постель просторная, есть где развернуться. Между простыней и матрасом Риз обнаружил защитный слой пленки. Это еще зачем? У нее что, энурез?

Сзади послышался шорох. Риз встрепенулся. Наверное, открылась дверь ванной, а он, похоже, чересчур увлекся мыслями о том, как сейчас возьмет ее в оборот.

Нет, дверь ванной комнаты по-прежнему закрыта.

А звук раздался снова. Вроде бы откуда-то с пола. У нее, значит, есть кошка. А кошек он терпеть не мог. И что здесь за вонь?

Риз сменил позу: подполз на четвереньках к краю постели и перегнулся, чтобы разглядеть, что там скребется. И вдруг над противоположным краем кровати высунулось женское лицо. Темноволосая баба, кожа – молочно-белая, рот – узкий как прорезь. Ну и дела! Она что, схоронилась под кроватью?

Оно, в принципе, и неплохо, но можно было хотя бы предупредить.

Баба руками ухватилась за матрас и вздернула себя на кровать. Она оказалась голой. Груди маленькие, а кожа какая-то шелудивая.

Мелькнули ягодицы, и остаток фразы застрял у Риза в горле. Ног у женщины не было вовсе. Риз уставился на ее копчик и увидел уже не блеклую кожу, а темно-красную чешую с бурым отливом. Бедра незнакомки (если их можно было назвать бедрами) спаивались в жесткую членистую конечность, сужающуюся до толщины человеческой руки. По форме она напоминала хвост скорпиона, вплоть до черного изогнутого жала.

Волочась по матрасу, женщина придвинулась ближе. Риз хотел отодвинуться, но тело ему не подчинялось. Зеленые, светящиеся глаза женщины прижали его к простыне, как булавка пришпиливает к доске трупик насекомого. Над ее спиной дугой изогнулся хвост, а на кончике жала выступила капля прозрачной жидкости.

– Пожалуйста, – пролепетал Риз, сам толком не понимая, о чем просит, кроме разве что пощады, – ну пожалуйста …

Жало ударило его как раз в то место наверху груди, куда несколько минут назад приложилась поцелуем Кэролин. Он моментально почувствовал, как по организму жидким огнем растекается яд. Тело Риза крупно вздрогнуло, а челюсти клацнули и широко распахнулись.

Его парализовало, но он продолжал пялиться на женщину. Теперь он видел, как жало раздваивается, выпуская из-под рогового щитка остренький розоватый шип, покрытый волосками.

Женщина жарко дохнула ему в лицо, отпрянула, а затем обхватила Риза за торс и с силой перевернула на спину. Ее хвост извернулся под немыслимым углом, так что жало нависло у него надо ртом. Издав стон не то боли, не то наслаждения, женщина, хрустнув позвонками, ввела ему в рот смертоносный шип, который начал медленное проникновение в его горло.

* * *

Кэролин слышала последние слова Риза и звук падения на кровать. Ей захотелось посмотреть. Ей запретили это делать, но она не могла удержаться.

Она должна поглядеть на мучения негодяя, который так с ней поступил!

Открыв дверь, она уставилась на гибридное существо, лежащее на кровати. Амелия извивалась над Ризом, поглотив практически всю нижнюю часть его туловища.

Рот Риза оказался окровавлен: сегменты хвоста уже порвали его по краям. Полыхнув зелеными глазищами, Амелия не прерывала своего вживления в плоть обездвиженного, распяленного на постели мужчины.

Не успела Кэролин хоть как-то отреагировать, как откуда ни возьмись к ней подлетела мисс Бронстон, которая поднесла к ее лицу тампон.

Кошмарная сцена стерлась у Кэролин из памяти – и в ту же секунду в глазах Риза угасла жизнь.

* * *

Очнулась Кэролин у себя в кровати. Риз пропал, вместе с ним исчезли Амелия и миссис Бронстон. Все случившееся можно было истолковать как сон, если бы не слабый запашок террариума и свежее постельное белье.

Кэролин укрылась с головой, пытаясь заснуть.

* * *

Прошли месяцы, прежде чем Кэролин вновь посетила жилище Амелии.

Если бы обнаружилось, что в секции шестьдесят пять никто не живет, она бы даже не удивилась. Тем не менее дверь ей открыла мисс Бронстон, а в душной комнатке сидела укрытая пледом Амелия.

– Я пришла вас поблагодарить, – произнесла Кэролин.

– Не могу ли я что-нибудь для вас сделать? Так сказать, взаимообразно?

Амелия посмотрела на мисс Бронстон, стоящую в сторонке.

– Пока не надо, – ответила она. – Но, возможно, вскоре я кое о чем тебя попрошу.

* * *

Амелия отложила ножницы и подала газетную вырезку Кэролин.

Мисс Бронстон скончалась три месяца тому назад. Кэролин была с ней в ее смертный час. Мисс Бронстон успела ее посвятить в тонкости работы

Кэролин прочла статью и вытащила из кармана блокнотик. Нюансы дела были ей известны. Листая блокнотик, она постепенно нашла нужные имя и адрес.

Сев за старинный угловой секретер, Кэролин достала из ящика глянцевый конверт и карточку.

Четким, каллиграфическим почерком она написала:

Полый король

(из мира «Книги потерянных вещей»)

Когда-то давным-давно, в стародавние времена, в далеком островном королевстве жили-были достославные король с королевой, почитаемые как за преданность друг другу, так и за мудрость и милосердие своего правления.

Король был статен и мужественен, королева несказанно красива, и лишь отсутствие детей омрачало совершенство их совместной жизни. Но потому король и королева посвятили себя любви друг к другу, и та владела ими и духовно, и телесно.

Но вот случилось так, что после многих лет мира до них докатилась молва об угрозе с севера. Великий туман надвигался на земли и вдаль, и вширь, поглощая фермы, деревни и целые города. Ничто из того, чего он касался, не выживало, ничто из того, что вступало в него, не появлялось обратно. Люди пытались уберечься от беды, и вереницам беженцев уже не было конца. Они искали спасения в стенах твердыни возле моря, но, достигнув ее, лишь убеждались, что бежать им более некуда, а значит, им остается лишь набраться храбрости и достойно встретить свою смерть.

Те, кто уцелел, рассказывали королю о странных чудищах, неявно различимых сквозь седую пелену, – существах с челюстями в животах, женщинах со змеиными хвостами и двухголовых людях, управляющих бескрылыми драконами.

Король слушал их, и страх пронзал его насквозь. К северным пределам королевства он послал разведчиков, дабы те разузнали, что это за напасть, но ни один из них не воротился обратно.

Однажды воины, которые несли дозор на башнях замка, заметили первые белесые щупальца, наводняющие отдаленные леса, а уже через несколько часов все королевство было подернуто пеленой.

Кто-то в стремлении доплыть до других земель усаживался в лодки, но туман накрыл и море – никто не избежал его, и все умерли, незримы.

Но на замок пелена не опустилась, и равнина между стенами и лесом оставалась чистой и открытой. Однако в том не было утешения, так как эта пелена полонилась незнакомым стуком, скрежетом и ревом, а также криками тех, кто не сумел вовремя бежать под прикрытие крепостных стен. Король слышал, как снаружи к нему взывают о помощи, и громкость тех голосов росла сообразно их страданию, покуда один за одним они не угасли по милости смерти.

Выжидать безучастно король более не мог. Он созвал своих конных рыцарей и пехоту, вооружил в своих стенах всех, кто мог носить оружие, и изготовился к битве. Королева остановить его не пыталась. Она и сама готова была отправиться вместе с ним, если бы он ей позволил, но он велел ей заботиться о тех, кто остался в стенах замка, и править в его отсутствие. Перед тем как открылись ворота, она с единственным поцелуем молвила:

– Пока ты не вернешься, я не буду знать покоя. Но до возвращения твоего не пророню ни слезинки: ведь это будут слезы скорби по тебе.

С самой высокой башни королева смотрела, как король ведет свое войско в туман, окутывающий тысячи конных и пеших.

Потянулись дни, наводненные призрачным шумом дальней битвы, с зовами труб и звончатым перестуком клинков, а когда туман начал рассеиваться, из леса выехал единственный всадник, и это был король. Обитатели замка взволнованно готовились к встрече. Ворота широко распахнулись, и люд приветствовал и восславлял своего правителя, хотя лик его был изможден, а кожа приобрела восковой оттенок.

В то мгновение королева узрела не своего супруга, а лишь тень некогда статного монарха. Изможденный король сидел на чахлом костлявом коне, чей косящий взгляд был преисполнен безумия и ужаса. Едва королю помогли спуститься с седла, как конь замертво пал наземь.

Королева повела своего супруга в их общие покои и помогла ему освободиться от окровавленных доспехов. Она омыла раны на его теле, и когда он стоял перед ней, уязвимый и беспомощный в своей наготе, из глаз ее скатилась одна-единственная слеза. Король, поцеловав ей щеку, своим лобзаньем впитал соленую влагу, и его взор вновь стал ясным и осмысленным.

С этого момента он начал набираться сил и обретать свой прежний облик, но перестал говорить, как будто воцарившаяся на поле боя тишина лишила его дара речи. Правил он по-прежнему справедливо, но теперь отдавал приказания с помощью жестов и посланий на свитках, а ночами возлежал с королевой на супружеском ложе. Между тем туман не исчез – он отступил в самые дальние края владений.

Королева ощущала его промозглым холодом в костях и мутноватой дымкой, которая застилала ее глаза.

А через год после своего возвращения король появился на дворе замка, вновь облаченный в доспехи и восседающий на статном скакуне. Когда королева спросила, куда он собирается, он указал мечом на север, и стало ясно, что он возвращается в туман. И тогда она изрекла во второй раз:

На сей раз правитель возвратился всего лишь спустя одну ночь, но опять исхудалым и с заострившимися чертами лица. Славный его конь обезумел, как и прежний скакун.

Примечания

1

Ле Корбюзье – французский архитектор, пионер архитектурного модернизма и функционализма. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Фабианское общество – английская реформистская организация, основанная в 1884 г.

3

Roman-fleuve (франц.) – длинное повествование, «роман-река».

4

Уильям Джонс (1893–1968) – английский пилот и писатель, автор приключенческих рассказов о Бигглзе – воздушном асе времен Первой мировой войны.

5

Джорджетт Хейер (1902–1974) – английская писательница, автор детективных и исторических романов любовной тематики.

6

Английские писатели конца XIX – начала ХХ века, представители ранней фантастики и хоррора.

7

Псевдоним Чарльза Диккенса в период написания «Записок Пиквикского клуба» и очерков в «Морнинг Кроникл».

8

Крупнейший музей декоративно-прикладного искусства (Лондон), названный в честь королевы Виктории и принца Альберта.

9

Уильям Тернер, Джон Констебль, Джордж Ромни – английские живописцы XVIII в.

10

«Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена»– незаконченный юмористический роман Л. Стерна, опубликован в девяти томах (1759–1767). Том Джонс – герой романа Г. Филдинга «История Тома Джонса, найденыша» (1749). Джей Гэтсби – герой романа Ф. Скотта Фицджеральда «Великий Гэтсби» (1925).

11

В «Кентерберийских рассказах» поэта Джеффри Чосера (середина XIV в.) персонажами являются паломники (рыцарь, купец, монах, ткачиха и др.), ведущие повествование каждый от своего лица.

12

Фанни Хилл – персонаж романа Дж. Клеланда (1709–1789) «Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех». Хитклифф – один главных героев романа Эмили Бронте «Грозовой перевал». Фейгин – отрицательный персонаж из романа Диккенса «Оливер Твист».

13

– Да?

– Мадам, к вам посетитель.

– Хорошо. Прошу вас, входите (франц.).

14

– Мадам, меня зовут господин Бергер, и я рад знакомству с вами.

– Нет. Прежде всего, это радость для меня, месье Бергер. Прошу вас, садитесь (франц.).

15

Томас Харди (1840–1928) – английский писатель и поэт поздней Викторианской эпохи. Основные темы его романов – всевластие враждебной человеку судьбы, господство нелепой случайности.

16

«Моби Дик, или Белый Кит» – роман Г. Мелвилла (1851) об огромном белом ките, которого преследует команда капитана Ахава. Моби Дик – не просто кит, а символ злобной стихийной силы, олицетворение «мирового духа».

17

Чарльз Доджсон – настоящее имя Льюиса Кэрролла, автора «Алисы в Стране Чудес».

18

Элис Лидделл – прототип Алисы.

19

Английские поэты XVI–XVII вв.

20

«Слуги лорда-камергера» (1594–1603) – одна из наиболее известных театральных трупп английского ренессанса, в которой состоял Уильям Шекспир.

21

Мешанина из романа Чарльза Диккенса и цикла романов баронессы Эммы Орци об Алом Первоцвете (1905–1930-е гг).

22

Ламия – в греческой мифологии – чудовище в образе женщины, пьющее кровь у своих жертв.

«Музыка ночи» » Джон Коннолли » Фантастика

Джон Коннолли Музыка ночи

Кэкстон: библиотека с двойным дном

I

II

III

IV

* * *

* * *

V

VI

VII

* * *

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

Кровь агнца

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Сон среди зимы

Ламия[22]

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Полый король (из мира «Книги потерянных вещей»)

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Джон Коннолли
Музыка ночи

Полый король
(из мира «Книги потерянных вещей»)