Месут Озил

Озил. Автобиография

Я вас очень люблю.

Месут Озил очень импонирует мне, я считаю его во всех отношениях ценным игроком. Он один из тех, на ком держится наша сборная. Он принимал участие почти во всех играх со мной в качестве главного тренера, и я знаю, что всегда могу на него положиться. Кроме того, стиль Месута всегда позволяет ему активно участвовать в самых ключевых моментах игры – а ведь в футболе именно от них нередко зависит исход. Вдобавок Месут отлично умеет перестраиваться и обладает сильно развитым чутьем, что делает его особенно значимым игроком в моих глазах, ведь я могу свободно задействовать его на разных позициях. Месута нельзя назвать разговорчивым, но каждое его слово высоко ценится товарищами по команде. Он прирожденный командный игрок, и мы все очень рады, что в наших рядах оказался такой талант. Йоахим Лёв

Предисловие

Я нахожусь в вечном поиске молодых игроков. И однажды под Бременом я нашел одного потрясающего – Месута. Парнишку, который нутром чует, как выдавать волшебные пасы, который хорош в дриблинге, который делает результативные передачи так же хорошо, как забивает сам.

Смог бы он стать частью команды мирового класса? Физически – еще нет, ментально – возможно, а вот его техника не вызывала никаких сомнений! Поэтому я мысленно занес его в свой шорт-лист.

Потом я вернулся в Мадрид и отметил, что мне не хватает волшебника распасовки. Того, кто мог бы бесподобно начинать наши атаки. И тут я вспомнил о Месуте.

После того как на чемпионате мира он продемонстрировал, что уже справляется с невероятным напряжением, было принято решение взять его в команду. Мы заключили контракт – и это стало началом потрясающих взаимоотношений Озила на поле под Роналду и Ди Мария, на одной линии с Бензема или Игуаином.

Многое из пережитого я вспоминаю с радостью – и, разумеется, речь не только о новых титулах, которые мы завоевали вместе, и рекордах, которые были установлены с приходом Месута. Мне запомнилось множество неповторимых эпизодов как передачи, так и приема мяча в его исполнении, а также некоторые голы.

Месут Озил пользовался любовью зрителей на таком особенном стадионе, как «Сантьяго Бернабеу». Его многочисленным товарищам по команде было очень приятно играть с ним. Я думаю, что его прекрасные манёвры с мячом завораживали даже противников.

Извлек ли он что-нибудь для себя из общения со мной как с тренером? От всей души надеюсь на это. Впрочем, игроки вроде Месута не нуждаются в наставничестве. Они такие с рождения.

Что же еще сказать об этом парнишке? Мне его не хватает. Он стал моим другом. Несмотря на славу, Месут не забывает, откуда он родом, и умеет получать удовольствие от самого процесса игры.

Он – титулованный чемпион мира, и более того – победитель по жизни, который справляется со всеми трудностями, возникающими на пути.

Я горжусь тем, что стал частью истории его успеха.

Жозе Моуринью

Вступление

Самая серьезная взбучка в моей жизни.

Если он скажет еще хоть слово, я не выдержу. Одно лишь слово. Да что же этому типу от меня нужно? Чего это он так на меня взъелся? Странно все это. Сумасшествие какое-то. Не понимаю, в чем дело. Как бы то ни было, это ужасно несправедливо!

Перерыв, я сижу в раздевалке мадридского «Реала». Моего клуба. Справа от меня пустует одно место. Обычно тут сидит Карим Бензема. Но он уже ушел разминаться, во втором тайме ему предстоит выйти на замену. Сами Хедира задумчиво теребит шнурки на своих бутсах. Криштиану Роналду уставился в одну точку. А Жозе Моуринью, наш тренер, кричит. Всё кричит. И кричит. В первую очередь на меня. Сказать по правде, все камни до этого летели исключительно в мой огород.

Но ведь я носился как угорелый. Очень даже неплохо играл. Ей-ей. Я сразу же признался бы себе в обратном. Мы ведем против «Депортиво» (Ла-Корунья), счет 3:1.

На 16 минуте счет открыл соперник. После этого за 21 минуту дважды сумел забить Криштиану Роналду, отличился и Анхель Ди Мария.

Оба играют на флангах, на острие – Гонсало Иуагин. Опорные полузащитники Хедира и Лука Модрич прикрывают меня сзади. Все очень даже хорошо. Нет бы похвалить всех и меня заодно; но я снова получаю нагоняй. Как и за несколько недель до этого, когда Моуринью так же разносил меня в пух и прах. Всю первую половину матча с «Райо Вальекано» он продержал меня на скамейке запасных. А в том провальном матче с «Севильей» заменили после первого тайма. С этим я, кстати, даже соглашусь. В первые же минуты наметилось наше отставание после гола Петра Троховски, и в конце матча мы имели очень бледный вид.

Но теперь-то что? Все до одного проявили характер. Я был на высоте. Передачи удавались.

Ну хорошо, за несколько минут до финального свистка я позволил себе немного, самую малость расслабиться. Буду честным. Поэтому и не перечу тренеру, который критикует мою сегодняшнюю игру. Вместо того чтобы двигаться по полю на предельной скорости, я пару раз возвращался к своим воротам трусцой. Выкладывался от силы на 80—90 процентов. Но играл ли я настолько плохо, чтобы сейчас вот так пилить меня в присутствии всей команды?

Украдкой я переглянулся с Серхио Рамосом. Мы с ним друзья. Затем я снова погрузился в раздумья, пока Моуринью продолжал метать громы и молнии.

Не самое приятное место, эти раздевалки. Неважно, дышат они стариной или обставлены по последнему слову техники, находятся они на стадионе или на тренировочной базе. Не секрет, что болельщики со всего света стремятся попасть в раздевалку к любимой команде. Наши футболки притягивают их как магнит. Каждый из них мечтает хоть одним глазком увидеть эту святая святых любого футбольного клуба. А некоторые готовы раскошелиться только ради того, чтобы во время экскурсии по знаменитому стадиону заглянуть в шкафчик Криштиану Роналду или Лионеля Месси.

В моих глазах раздевалки лишены всякой тайны. В них нет ничего притягательного, абсолютно ничего особенного. В первую очередь это – центр управления, наподобие диспетчерских вышек в аэропорту, где тренер, как авиадиспетчер, превращает в орднунг кажущийся хаос. Но это не делает раздевалки священным местом. Перед игрой или между таймами я чувствую себя запертым здесь, как в клетке. Скорее бы вырваться отсюда. Я будто тигр, который рвётся на волю. Эти пятнадцать минут до свистка на второй тайм всегда кажутся мне вечностью. Ведь всё, чего я хочу, – это вернуться на поле, к мячу!

В раздевалках происходит лишь подготовка к матчу. Поле – вот моя сцена, зеленый газон – вот то, что меня воодушевляет. Здесь я чувствую себя на месте. С каким облегчением я всякий раз переступаю боковую линию! Повседневная жизнь, наполненная трудностями, ссорами и спорами, отходит на второй план, как только я выхожу на поле. У меня целых девяносто мирных минут, а то и больше, если назначено дополнительное время. Истинное наслаждение! Даже если газон попался не самый ухоженный, разметка далека от совершенства и мои бутсы не лучшие на свете. Для меня важно просто начать бить по мячу. Именно на футбольном поле я переживаю самые счастливые мгновения, а не в раздевалке, этой клетушке 6 на 10 или 9 на 10 метров.

Выпустил бы кто меня отсюда. Особенно сейчас, когда на меня сыпятся оскорбления.

Моуринью возвышается посреди раздевалки. Он не умолкает ни на минуту и срывается на крик: Месут такой, Месут сякой, и то ему не так, и это – не эдак.

Я стараюсь пропускать резкие слова мимо ушей, не принимать их близко к сердцу. Но все равно чувствую, как начинаю закипать от злости.

– Думаешь, с тебя хватит двух хороших передач? – бушует Моуринью. – Считаешь, что ты выше того, чтобы выходить один на один? Никак, ты теперь у нас звезда, стало быть, можешь играть в полсилы?

Он умолкает и пристально смотрит на меня. Я тоже гляжу прямо в его черные глаза. У нас идёт дуэль взглядов, как у боксеров перед боем.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Стоит и наблюдает за моей реакцией. Как же он бесит меня в эту минуту! Хотя вообще-то я очень привязан к Жозе Моуринью.

Именно ради него я перешёл из бременского «Вердера» в «Реал Мадрид». Выбор был сделан не в пользу клуба – определяющей была личность их тренера. Я во что бы то ни стало хотел попасть к Жозе Моуринью, и только к нему.

С 2008 года я жил этой мечтой. Помню, как в первый день октября мы с «Вердером» играли против миланского «Интера» на стадионе «Джузеппе Меацца». На воротах стоял итальянец Жулио Сезар[1]. В нападении играли Адриано, Златан Ибрагимович и Марио Балотелли. Вот это имена! Вот это команда! Их гениальную тактику выработал не кто иной, как Жозе Моуринью. На первой же минуте Адриано взвился в воздух над нашей штрафной, выполняя удар в падении, – мяч пролетел всего в нескольких сантиметрах над воротами Тима Визе. Чуть погодя мяч попал уже в сетку с внешней стороны – это Ибрагимовичу совсем чуть-чуть не хватило до гола. Через 14 минут Майкон нам таки забил.

«Интер» оказался серьезным противником. Все игроки действовали предельно точно. Иногда, если у меня выдавалась свободная секунда, я искал взглядом Моуринью и наблюдал за тем, как он работает с командой. Меня восхитило, как азартно он подбадривает игроков, какой заряд позитивной энергии от него исходит.

На 62-й минуте я практически идеально навесил с левого фланга на Клаудио Писарро, которому удалось сравнять счет: 1:1. Я снова взглянул на Моуринью; его это как будто бы впечатлило. После матча он коротко пожал мне руку, одобрительно похлопал меня по спине. В ту же ночь я сказал своему тогдашнему агенту Резе Фазели: «Настанет день, когда я буду играть под началом Жозе Моуринью». И вот мы одна команда.

Что же так привлекло меня в нем? Благодаря манере говорить, двигаться и одеваться он неизменно выглядел собранным, спокойным и гордым. Лишь единицы среди знакомых мне на тот момент тренеров обладали таким обаянием, как у него.

Два года спустя, в 2010 году, когда в ЮАР подошел к концу чемпионат мира по футболу, он уже подумывал о том, чтобы взять меня к себе. Моуринью только что вывел свой «Интер» в победители Лиги чемпионов. А затем стало известно, что он возглавил «Реал Мадрид».

В то время я рассматривал варианты сотрудничества с пятью клубами. Интерес проявил лондонский «Арсенал», подоспел и «Манчестер Юнайтед». Остальными были «Бавария», «Барселона» и «Реал».

Перво-наперво мой агент устроил встречу с руководством «Баварии». Ему описали в красках, как именно они собираются меня задействовать, чего планируют со мной достичь. Параллельно велись переговоры и с остальными клубами. Ведь было ясно, что «Бавария» образца 2010 года уступала по уровню «Реалу» и «Барселоне». Возглавляемая Луи ван Галом «Бавария» переживала недавнее поражение в финале Лиги чемпионов – тогда, в Мадриде, они встретились именно с «Интером» Моуринью. Оба испанских клуба представлялись мне с объективной точки зрения и в глобальных масштабах, и престижнее, и крупнее, и значительнее. К этим двум в итоге и свёлся мой выбор.

Чуть позже, во время отпуска на Майорке, где я провёл несколько дней с кузеном Сердаром и старшим братом Мутлу в компании добрых друзей, в числе которых были Барыш и Рамазан, явился мой агент и сообщил, что в ближайшее время должен позвонить Жозе Моуринью.

Я отлично помню, какой вихрь мыслей вызвала у меня новость о предстоящем телефонном разговоре – не каком-то дежурном, из ряда вон выходящем.

Я не из тех, кто много и с удовольствием говорит, кто привлекает к себе всеобщее внимание и умеет добиться того, чтобы окружающие ловили каждое твоё слово. Более того, я не владел ни португальским, ни итальянским и не мог свободно объясняться на английском. Словом, у меня не было ни единого шанса поговорить напрямую с Моуринью. А ведь у меня было к нему столько вопросов, которые мне непременно хотелось задать. Когда я думал о приближающемся разговоре, мне становилось прямо-таки дурно. Я нервничал, как мальчишка, который впервые набирает номер любимой девушки.

Я не из тех, кто много и с удовольствием говорит, кто привлекает к себе всеобщее внимание и умеет добиться того, чтобы окружающие ловили каждое твоё слово.

И вот мы устроились в дальнем уголке майоркской усадьбы. Зазвонил телефон. На экране мобильника моего агента высветился скрытый номер – это был Моуринью. Когда связь была установлена и он поздоровался, я не смог издать ни звука в ответ. Сердце мое билось чаще, чем после двух десятков интервальных упражнений во время нашей подготовки к сезону.

Агент взял инициативу в свои руки, включил громкую связь и положил телефон на стол передо мной, чтобы я отчетливо слышал каждое слово. Я вслушивался в голос Моуринью и пытался хоть что-нибудь разобрать, цепляясь за обрывки фраз, не зная в точности, что они означают.

Мой агент вынужден был снова и снова прерывать разговор, чтобы по-немецки пересказать мне, о чем до этого шла речь.

Это сводило меня с ума. Иногда они подолгу говорили и смеялись, уже ничего не переводя. Тогда я тормошил своего агента, требуя пояснений. Но он только отмахивался и просил набраться терпения.

Через сорок минут с небольшим разговор подошёл к концу. Взбудоражившись, я не находил себе места. «Он действительно берет меня к себе. Поверить не могу, Моуринью хочет, чтобы я играл в его команде!»

Через несколько дней «Реал Мадрид» прислал за мной частный самолет, будто я был звездой Голливуда. Мне еще не доводилось путешествовать с таким шиком. Частные самолеты я вообще видел только издалека. А теперь меня самого обслуживают на Майорке в отдельном терминале. Никаких тебе очередей на регистрацию, никакого взвешивания багажа. Так в августе 2010 года для меня открылся новый мир.

В Мадриде нас встретил лимузин, на котором мы отправились прямиком к Хорхе Вальдано, тогдашнему генеральному директору клуба «Реал Мадрид».

Он оказался славным малым. Переход моего кумира, Зинедина Зидана, а также Криштиану Роналду и Дэвида Бэкхема в «королевский клуб» состоялся во многом благодаря ему. Он вышел к нам в рубашке, белее которой я в жизни ничего не видел. Его аккуратный галстук был затянут точно посередине. Прочие детали стерлись у меня из памяти на фоне предстоящей встречи с Моуринью. Впервые мы должны были увидеться в неформальной обстановке. И вот он, наконец, появился: человек, которому «Порту» был обязан победой и в чемпионате Португалии, и в Лиге чемпионов. Человек, который вывел «Челси» в чемпионы, а затем праздновал с ними победу в финале Кубка Англии. Человек, благодаря которому «Интер» выиграл на национальном и международном уровнях все, что только можно.

С порога комнаты, где меня ожидали, я заметил эмблему «Реала» на тренировочном костюме, который, судя по всему, являлся для Моуринью предметом особой гордости. Ни с чем не перепутать эту королевскую корону и сочные цвета. Я уже видел себя в сливочном трико и мысленно бежал в нем по мадридскому стадиону «Саньтяго Бернабеу». Я замечтался и толком не расслышал, что Моуринью произнёс при встрече.

Впрочем, я недолго парил в мечтах – суровая реальность заставила меня спуститься на землю. А вдруг я не потяну уровень легендарной команды? Ишь, чего захотел, из «Вердера» да в «Реал Мадрид», из команды – скромной участницы Бундеслиги – в величайший футбольный клуб на свете? Чего стоят все мои успехи по сравнению со звездами «Реала»? И как будет принят никому не известный игрок на мировом уровне?

Я трезво смотрю на вещи и готов к неудачам. Было бы безрассудством не допускать возможного провала. Для начинающего дело обстоит так: недостаточно просто выдавать хорошие результаты. Твои достижения перестают что-либо значить с финальным свистком судьи. Играй ты на приличном уровне хоть десять матчей подряд – это быстро забудется. Футболист не может выигрывать впрок. Неубедительно отыграл пару матчей – и уже выпал из обоймы. Тогда все приходится начинать с нуля. Так есть ли у меня шанс в составе «Реала»? Этот вопрос не давал мне покоя.

«Да, я даю тебе этот шанс, – сказал Моуринью. – Уникальный шанс! Тренируйся как следует. Потом выйдешь на поле. Покажи, на что ты способен ради места в команде, и я в долгу не останусь. Чем больше усилий приложишь, тем больше получишь от меня. «Реал Мадрид» для тебя вовсе не прыжок выше головы. «Реал Мадрид» – это твой единственно верный путь. Доверься мне. Станешь играть у нас в основном составе. После чего для тебя будут открыты все двери. Ты еще явишь миру, что в тебе заложено. А заложено в тебе чертовски много, уж поверь».

Тут все мои сомнения как рукой сняло. Моуринью сказал именно то, что мне необходимо было услышать, чтобы решиться на переход.

Затем мы отправились на «Сантьяго Бернабеу». Вальдано провел меня через анфиладу залов славы в самом сердце королевского стадиона. Перед моими глазами предстали трофеи, собранные за более чем вековую историю «Реала». Я увидел свое отражение в блестящих, тщательно отполированных кубках. Невероятное зрелище. Очень заманчиво! И посыл ясен: добро пожаловать в клуб лучших! Здесь одерживают славные победы и завоевывают высшие награды.

Краем глаза я заметил, что руководство «Реала», в свою очередь, присматривается ко мне. Наверное, стоило вести себя сдержаннее при виде всех этих наград, кубков и скульптурных фигур. Но разве можно было скрыть свой восторг! Трофеи сверкали, и лицо мое тоже просияло.

Как раз такого приема мне и не хватило в случае с «Барселоной». Каталонцы не устроили никакой экскурсии по «Камп Ноу», решив обойтись без демонстрации своих успехов, которая в Мадриде у «Реала» проняла меня до мурашек. «Барселона» не оставила особого следа в моем сердце. Не пустили на стадион, не показали свои тренировочные площадки и вообще проявили гораздо меньше радушия, тогда как я был горячим поклонником их стиля игры.

Решающим фактором стало то, что тренер команды, издревле соперничающей с «Реалом», не нашел времени для встречи со мной.

До этого приезда в Барселону я почти не колебался. «Барса» казалась правильным выбором. В ту пору с ними никто не мог сравниться. Величайшим наслаждением было наблюдать за колдовскими комбинациями, которые они разыгрывали на поле. Они способны были выполнять по двадцать, а то и по тридцать передач друг другу с такой виртуозной точностью, что их движения напоминали отрепетированный танец.

Помнится, отсутствие Пепа Гвардиолы меня насторожило. По приезде из Барселоны я изводил своего агента одним и тем же вопросом: «Почему же не пришел тренер?» Ответом было: «Тренер уехал в отпуск». Позднее Гвардиола все равно не позвонил, не снизошел даже до коротенького сообщения. Энтузиазма по поводу «Барселоны» у меня заметно поубавилось.

Посетив оба маститых клуба, мы с агентом стали думать. «Ну, Месут, – сказал он мне, – вот твой расклад. В пяти местах зараз играть нельзя». Поэтому мы решили набросать список со всеми «за» и «против». Прямо как в школе.

«Круто играют» значилось в графе за «Барселону». Там же: «Товарищи по команде: Хави, Иньеста, Месси». Всего у меня набралось не меньше десяти положительных моментов, ради которых я был почти готов сказать каталонцам «да». Впрочем, было одно «но», которое перечеркивало все. «Пеп Гвардиола – он вообще во мне заинтересован? Сработаемся ли мы?» Мой скепсис нарастал.

Поведение Пепа Гвардиолы стало причиной моего отказа от сотрудничества с «Барселоной». Особенно на фоне того, как за меня боролся Моуринью. Он был так красноречив, так ласков, так неутомим. Полная противоположность тренеру «Барсы». Так я, наконец, сделал выбор в пользу Жозе Моуринью и «Реала».

И этот самый человек сейчас утверждает, что я кругом виноват. Тем временем десятиминутный[2] перерыв почти кончился. Чего не скажешь о гневной тираде Моуринью. Всё, с меня хватит.

«Ну, и чего ты так раскричался?» – бросаю я зло. И потихонечку говорю Рамосу: «У меня от него уже крыша едет. Пусть замолчит. Все время он чем-то недоволен».

«Я не вижу, чтобы ты старался изо всех сил! – взревел Моуринью. – Я хочу, чтобы ты боролся как мужчина. Ты себя на поле-то видел? Нет? Так я покажу».

И Моуринью встает на цыпочки, прижимает руки к бокам, вытягивает губы в трубочку и скачет между шкафчиков. «Вот как ты играешь. Ой, не трогайте меня, ах, только бы маечку не запачкать», – с этими словами он снова пародирует меня.

Он очень разгорячился. Пульс у него сейчас, наверное, под 180. А мой давно за 200. Я не могу больше сдерживаться. Южная кровь взыграла у меня в жилах.

«Ах так! – кричу я в ответ. – Раз ты такой умный, выходи и играй сам, – срываю я с себя форму и бросаю к его ногам. – Вот. Это тебе. Давай надевай».

Моуринью саркастически смеется. «Сдаёшься, значит? – спрашивает он. – Ну ты и трус, – говорит он с вызовом, стоя в каких-то сантиметрах от меня. – И что теперь? Залезешь в теплый душ? Намылишь головку? Будешь грустить в одиночестве? Или пойдешь и покажешь своим товарищам, болельщикам и мне, чего ты стоишь?»

Сейчас Моуринью вдруг стих. Перестал сыпать едкими фразами на всю раздевалку, принял деловой вид, что окончательно вывело меня из себя. Как он может оставаться таким спокойным, тогда как я чуть не лопнул от злости? Я и сейчас все еще злюсь. Мне хочется запустить ему в голову бутсами. Я хочу положить этому конец. Пусть оставит меня, наконец, в покое.

«Знаешь что, Месут, – произносит Моуринью так, чтобы слышали все. – Иди поплачь! Хоть обрыдайся! Ты ведёшь себя как ребёнок. Отправляйся в душ с глаз моих. Ты нам больше не нужен».

Я медленно встаю, скидываю бутсы, срываю полотенце и молча плетусь в душ, демонстративно не глядя на Моуринью. А вот он знает, чем меня добить. «Тебе не сравниться с Зинедином Зиданом. Ни за что! Никогда! Тебе до него как до Луны!»

У меня перехватывает дыхание. Его последние слова ранят меня в самое сердце. Моуринью бил наверняка. Ему лучше других было известно, как велико мое уважение к Зидану и что этот француз – единственный, на кого я равняюсь.

«Тебе не сравниться с Зинедином Зиданом!» Слова Моуринью все еще звенят у меня в голове. Раздевалка тем временем опустела. Ребята продолжают игру. Меня заменили на Кака. Позже я узнал, что Серхио Рамос подобрал мою футболку и поддел под свою. Моя черная десятка покоилась у него на спине во втором тайме под его собственным номером.

Пока я, потрясенный, отмокал в душе, Пепе и Роналду забили по голу – «Депортиво» разгромили со счетом 5:1. До сих пор у меня не было столь серьёзного конфликта с тренером. Еще никогда мне не приходилось ставить под сомнение свои представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, которые только что так сильно пошатнулись. Что это вообще было? Что заставило Моуринью, этого замечательного тренера, закатить такой спектакль? Что он пытался до меня донести?

В тот вечер, 30 сентября 2012 года, в районе девяти вечера, я начал пересматривать свои жизненные установки. Да так, что не осталось и камня на камне. Неделями я мысленно возвращался к этой сцене в раздевалке. Кто я такой? Откуда я пришел в футбол? Чего я пытаюсь добиться? Из ответов на эти вопросы и стала складываться моя автобиография.

1. Дом, не слишком приветливый дом

Что может значить дружная семья

Я стою у подвала и вглядываюсь с верхней ступеньки в кромешную темноту. Выключатель во дворе, надо полагать, не работает. Как и многое в этом доме по Борнштрассе в районе Бульмке-Хюллен городка Гельзенкирхен – моей малой родины.

Взять, к примеру, покосившуюся входную дверь, которая поддается нам, детям, только если мы навалимся на нее всем телом. Каждый раз металлическая кромка проезжается по полу – там внизу видны глубокие царапины. Все серые железные почтовые ящики погнулись. Сколько себя помню, на стене нашего дома не висело никакого номера. Возможно, цифры однажды просто стащили. Либо они не выдержали очередного порыва ветра, и потом никто не удосужился вернуть их на прежнее место. Вместо этого цифру «тридцать» – номер нашего дома – намалевали зеленой краской из баллончика прямо на стене.

Мне нужно сходить в подвал за велосипедом. Но одному боязно. Никто из местных детей не решается в одиночку переступить порог этого жуткого места. Спускаться и подниматься надо бегом со всех ног, задержав побольше воздуха в легких – такая в подвале вонь. Стойкий запах мочи перебивает все остальные. При этом непонятно, гадит ли здесь кто-то из соседей или это крысы метят свою территорию.

Ох, эти противные жирные крысы попросту оккупировали подвал – год от года их становится все больше и больше. Дети постарше рассказывали о том, что кое-кого из соседей уже сильно искусали. Они внушили нам, что грызуны нападают на всякого, кто переступает порог их подвала, и чуть что пускают свои острые зубы в ход.

Но оставлять велосипеды у дома – не вариант, их тут же украдут. А я не могу допустить, чтобы это случилось с моим драгоценным железным другом. У меня не так много по-настоящему ценных вещей. На этот велосипед мои родители долго откладывали деньги, заработанные тяжелым трудом. Поэтому не остается ничего другого, как раз за разом штурмовать этот мерзкий подвал с мерзкими крысами. Впрочем, даже вдвоем все еще страшно спускаться по крутым, потрескавшимся бетонным ступенькам. Дело сдвигается с мертвой точки, только если нам на помощь приходит мой старший брат Мутлу. Если мы собираемся впятером, то мы кричим во всю глотку и с силой топаем ногами, чтобы крысы от страха попрятались по углам.

Наша квартира находится на пятом этаже, под самой крышей. У нас тесновато. Сестры Неше и Дуйгу делят одну комнату, мы с Мутлу спим в другой. Он на постели, а я на полу, и мой матрас каждое утро сдвигается в сторону, чтобы высвободилось чуть больше места для игр. Никакого личного пространства нет и в помине.

Но я люблю нашу квартиру. Этому не может помешать вонючий подвал. Родители изо всех старались создать здесь уют.

Впрочем, позднее, уже в составе «Рот-Вайсс Эссен», где за всеми заезжают на служебной машине, я стыжусь того, как мы живем. Условия жизни других детей невообразимо прекрасны – они выходят из роскошных коттеджей с садом прямо за калиткой. Наш же дом кажется мне тогда таким ужасным, что я называю водителю неверный номер. Вместо того чтобы сесть у дома номер 30 по Борнштрассе, я отхожу чуть дальше и жду перед зданием на противоположной стороне улицы, где, по крайней мере, целы все стёкла.

Но о более просторной квартире, с отдельной комнатой для каждого ребенка и не в таком запущенном доме, нам приходится только мечтать.

Моя мама и так работает на пределе своих сил. Она – уборщица в местной школе, каждый день у нее по две смены. Первая длится с 7 до 16 часов, вторая – с 19 до 22. Она просто выворачивается наизнанку. И при этом не позволяет себе ни единой жалобы. Но я-то вижу, как она измотана. Иногда, если ей кажется, что ее никто не видит, она расправляет натруженную спину и устало потягивается.

Она отдаёт нам всю себя – и моет, чистит, скоблит. Смысл ее жизни заключается в том, чтобы прокормить семью. То, что при этом ее личная жизнь проходит мимо, будто бы ее не волнует. У мамы нет времени на хобби и увлечения. Она пропадает на работе, а потому маме также и не до нас.

После школы вместо горячего обеда меня ожидает пустой стол. Улыбчивая мама не открывает мне дверь, не треплет ласково по голове, не расспрашивает о том, как прошел день. Ее также нет рядом, когда мне надо помочь с домашним заданием.

Маму саму забрали из школы девятого класса по решению моих бабушки и дедушки. Она должна была начать приносить деньги в семью. Мои родители, как и их собственные родители, не могли позволить себе такую роскошь, как хорошее образование. И мы, их дети, также не понаслышке узнали, что такое нужда.

Поэтому меня и не отдали в садик. Родители просто-напросто не потянули этого финансово. Так же как позднее и услуги репетиторов для меня, брата или сестер.

После школы я всегда был предоставлен самому себе. Никто не проверял у меня домашнее задание и не читал сказок на ночь. Разумеется, нам не полагалось никаких карманных денег. Откуда им было взяться? У отца каждый цент был на счету. Сначала он работал на фабрике кожи. Затем какое-то время держал чайную, а после – маленький магазинчик. Перед тем как осесть на заводе «Опель», он владел бильярдным салоном. Каждый раз он изобретал что-то новое, чтобы обеспечить семью всем необходимым. Не раз он вовсе оставался без работы, но старался как можно скорее начать трудиться на новом месте.

Всего в нашем доме проживало десять семей. Девять из них имели иностранные корни. На всей Борнштрассе было редкостью встретить хотя бы одного немца. Мы – иностранцы, ясно ощущал тогда я, и жили мы вроде как изолированно. Мигранты и немцы жили рядом, но отнюдь не вместе.

Первые четыре года жизни я разговаривал исключительно по-турецки. Прежде всего с семьей. Да и вне дома мне также не приходилось иметь дела с немецким языком. Раз я не ходил в детский сад, в моей жизни не могло возникнуть неловких ситуаций, которые вынудили бы меня учить язык.

После школы я всегда был предоставлен самому себе. Никто не проверял у меня домашнее задание и не читал сказок на ночь.

Так что подвал назывался у меня «bodrum». Там было не темно, а «karanlık». И это нагоняло на меня не страх, а «korku». Боялся я в первую очередь «sıçan», то есть крыс. По утрам я говорил домашним, сидящим на кухне за завтраком, «Günaydın», а не «С добрым утром».

Турецкий волей-неволей учили даже мои товарищи по спортплощадке – ливанские мальчишки, которые в любой игре всегда оказывались в меньшинстве.

До того как стать первоклассником, я целый год посещал подготовительную группу, смысл которой, строго говоря, заключается в том, чтобы облегчить переход от садика к школе. Но так выходит, что сюда в основном приходят дети, которые пока совсем не готовы сесть за парту.

Без малого 99% подготовишек были детьми мигрантов. Да, уроки велись на немецком. Но на переменах, на школьном дворе и по дороге домой никому и в голову не приходило общаться на каком-то другом языке, кроме родного. Поэтому я так и не заговорил по-немецки свободно. Разве что если учитель меня вызовет. Выходило, что в школе я в основном разговаривал по-турецки, несмотря на четыре урока немецкого в день.

Вдобавок немецкий на слух казался таким нелепым, грубым и резким. Немецкие интонации сильно отличались от тех, к которым я привык в турецком. Кроме того, меня сбивало с толку произношение отдельных букв. Взять, к примеру, хотя бы то, что турецкая «Z» произносится как «эс».

С грамматикой у меня была катастрофа, хуже просто некуда. Долгое время я игнорировал всякие знаки препинания. Сплошным расстройством было смотреть на свои сочинения после проверки – все в красных пометках и учительских исправлениях, и по краю страницы постоянно эти жирные «О», то есть ошибка на ошибке. То же самое выходило по итогам диктантов. Мне понадобилось время, чтобы понять, что же такое артикль. Как по-немецки будет собака – der, die или das Hund? Лишь много позже я сообразил, что к чему.

Если на уроке меня просили прочитать что-нибудь вслух, это было пыткой. Книги отталкивали меня своей сложностью. О чем я по прошествии стольких лет очень сожалею. За это время я осознал, как важно получить образование. Поэтому сейчас моя сестра Дуйгу постоянно выслушивает от меня напутствия – пытаюсь сподвигнуть ее на выпускной экзамен. Пусть хотя бы она попробует – первая из всей родни. И пойдёт дальше. Я все ей повторяю: «В наше время экзамен – это только первый шаг. Ты должна оказаться в числе лучших учеников в своем классе. Должна стать образованной. Найти себе дело по душе». Мое заветное желание – чтобы Дуйгу когда-нибудь поступила в университет, учебу ей я тогда, разумеется, оплачу. Вот и доктор Эркут Сёгют, наш с братом агент, пытается внушить ей мысль о том, как важно учиться. Что быть студенткой – это здорово. Я-то ничем не могу воспламенить ее воображение. Как можно всерьез описывать прелести университетской жизни, если ты в глаза не видел лекционного зала? Зато Эркуту есть что рассказать. Выходец из простой семьи, он упорно трудился, изучал юриспруденцию и выбился в люди – стал уважаемым адвокатом. У него больше шансов вдохновить Дуйгу, к его словам она скорее прислушается, чем к моей болтовне.

То, что родители с малых лет не разговаривали с нами по-немецки, кажется мне теперь большим упущением. Я ни в коем случае не упрекаю их, ведь они делали это безо всякого умысла. Именно на родном языке маме с папой было приятнее всего общаться с друзьями и соседями. По-турецки они лучше всего могли выразить свои мысли и чувства. Более того, это был язык их предков – наши бабушка и дедушка, в свою очередь, также выросли в туркоязычной среде.

В середине 60-х оба моих деда приехали в Германию. Раньше они добывали уголь в черноморском городе Зонгулдак. Платили им, как водится, мало и с перебоями. В то время работы не хватало, особенно в провинции. Когда между Германией и Турцией был подписан договор о привлечении рабочих, сотни тысяч турецких граждан получили рабочие визы, и мои деды также рискнули уехать в поисках лучшей доли. Almanya. Здесь найдется работа. Здесь изобилие и перспективы. Немцы готовы были нанять моих дедушек на работу. Поэтому они, пусть и с тяжелым сердцем, оставили жён и детей и отправились в погоню за мечтой. Изначально план был таков: подзаработать и вернуться. Перед отъездом они даже получили небольшую нравоучительную брошюру о правилах поведения в чужой стране. «Что нужно знать работнику в Германии?» – гласил заголовок брошюры, распространяемой турецкими властями. А вот что: «Усердно работайте и побыстрее учитесь всему, чего еще не знаете. Строго следуйте уставу вашего предприятия. Приходите на работу без опозданий. Не берите больничный без крайней на то необходимости».

Дедушки восприняли эти рекомендации самым серьезным образом. Работали на совесть. Самоотверженно. Много. Не жалуясь на судьбу. От объема выполненной работы зависел размер их зарплаты. Поэтому работали и с насморком, и с больной спиной. Откладывали каждый заработанный пфенниг – а тогда были пфенниги, еще не евроценты. Мечтали дать своим семьям шанс на лучшую жизнь. При этом никаких языковых курсов по договору с Германией, по крайней мере моим дедушкам, не полагалось. На предприятиях были переводчики, которые должны были переводить рабочие указания и распоряжения начальства. Траты на изучение немецкого дедушкам казались лишними. Они же не планировали задерживаться в Германии надолго. В конце концов, они приехали сюда не тратить, а зарабатывать деньги, на которые потом зажили бы лучше в Турции.

Через некоторое время к дедам в Германию перебрались жены. И взяли с собой детей – моих маму и папу, которому к тому времени уже исполнилось два года.

Дедушки и бабушки скучали по шуму прибоя за окном, песчаным пляжам Капуза и Узункума, прогулкам под сталактитовыми сводами пещеры Гёкгёль. Они тосковали по гудкам кораблей в порту, крикам чаек, собственноручно пойманной свежей рыбе, которую дедушка приносил с причала. Им пришлось покинуть насиженные места, оставить старых друзей. Но мечты о стабильности, достижимой благодаря немецкой марке, заработанной тяжким трудом, как ни крути, перевешивали ностальгию.

Вот так моя семья и осела в Германии. В какой-то момент мои деды сговорили своих детей – мама должна была выйти за папу, когда подрастет. При этом им толком не удалось узнать друг друга до свадьбы. У них не было никаких первых свиданий. Конфетно-букетный период тоже был пропущен. Их брак был совершен по решению родителей, так, как это было принято раньше. Впрочем, потом, насколько я себя помню, мама с папой поддерживали друг с другом неизменно добрые и доверительные отношения.

Итак, круг общения моих родителей состоял из них самих, а также их собственных пап и мам. Сюда же относились турецкие друзья и турки, живущие по соседству. Если они куда-то выбирались, то все равно были окружены соотечественниками. Таким образом, в повседневной жизни немецкий им, в сущности, не был нужен.

Поэтому они полагали, что без немецкого проживут и их дети – то есть я, братец Мутлу, сестры Неше и Дуйгу.

Думаю, тогда многие семьи по незнанию совершали ту же ошибку, упуская возможность с самого начала прививать своим детям интерес к языку страны, в которой они оказались.

Для меня каждый урок немецкого в школе превращался в своего рода бег с препятствиями. И он никогда не давался мне легко. При виде нового препятствия я либо тормозил, либо отступал. В очередной раз на чем-то споткнувшись, я думал, что мне ни за что не прийти к финишу.

Не могу не обратиться ко всем, откуда угодно переехавшим в другую страну: не упускайте шанса выучить местный язык. В Германии ищите себе друзей-немцев. Расширяйте свое окружение. Не замыкайтесь в кругу соотечественников. И главное, побольше читайте!

Телеведущая с турецкими корнями Назан Эккес выпустила целую книгу о своей жизни в Германии «С добрым утром, Запад» (Guten Morgen Abendland), где есть пара слов и от меня. В этой книге Назан замечательно выразилась: «Внутренне я и с немцами, и с турками». То же самое я могу сказать о себе: у меня немецкий ум и турецкое сердце.

Пока я рос, нередко задавался вопросом: кем же себя считать? Турком? Или все-таки немцем? Действительно ли я привержен турецкой культуре? Или, скорее, онемечился?

Пожалуй, не выберу ни один из этих вариантов. Я ни то и ни другое. Да, у меня много отличных друзей-турок. Но и среди немцев я нашел друзей, которыми очень дорожу. Моим первым немецким другом был Фабиан, мы познакомились в ту пору, когда я играл за молодежную команду «Вестфалии» в юношеской лиге F. Он был капитаном команды и выступал на позиции вратаря.

В детстве я играл с ливанскими мальчишками и, став профессиональным футболистом, завёл еще кучу друзей по всему свету. Среди них француз Карим Бензема, испанец Серхио Рамос, португалец Криштиану Роналду. А еще я успел пожить в Мадриде и Лондоне.

Мне посчастливилось впитать лучшее, что есть в обеих культурах. Я следовал турецким обычаям и в то же время приобщался к немецким традициям.

Взять, к примеру, то обстоятельство, что в детстве к нам под Рождество не приходил ни святой Николай, ни младенец Иисус. В Турции эти события не отмечают как религиозные праздники. Только когда я пошел в школу, узнал, что немецкие дети оставляют свои башмаки за порогом вечером 5 декабря, чтобы наутро обнаружить в них сладости. Мне так и не представился случай испытать то же самое.

Ничего не праздновали мы и 24 декабря. Только когда мне уже было за двадцать, я решил порадовать свою тогдашнюю девушку Мэнди, устроив настоящее Рождество по всем правилам. Мы выбрали ёлку, которую потом вместе украшали, заготовили подарки, устроили грандиозный семейный ужин. Вышло что надо.

Праздничный ужин в канун Рождества в кругу близких людей, когда все дышит покоем, в чем-то перекликается с ураза-байрамом. В моей семье его отмечали наряду с другими религиозными праздниками.

Ураза-байрам празднуется по окончании тридцатидневного поста. Тогда, в конце месяца рамадан, люди собираются семьями и празднуют сообща несколько дней.

Я больше не соблюдаю пост. Это несовместимо с моим образом жизни профессионального спортсмена. Летом спортивные нагрузки оказываются непосильными, если ты постишься от рассвета до заката. Вода, как и любые другие напитки, также не рекомендуется к употреблению в светлое время суток. А в моем случае это недопустимо. Спортсмены, которые все же постятся в рамадан, достойны восхищения, я их очень уважаю.

Пост месяца рамадан, или рамазан по-турецки, ежегодно сдвигается на десять дней назад, то есть каждый раз он наступает в разное время. Когда мне было 14 или 15 лет, пост пришелся на зиму. Солнце появлялось на горизонте около семи. Выдержать десять часов зимой было гораздо легче, чем шестнадцать часов до заката летом. А в прошлом году время поста совпало с Евро-2016, проводившимся во Франции, – тогда мои родители в Гельзенкирхене встречали восход в шесть утра. Садилось солнце после девяти вечера.

Подростком я пробовал поститься. Было интересно испытать на себе, каково это – целый день ничего не есть. Так мы могли почувствовать себя старше. К этому примешивалось еще и желание быть крутым – если ты постишься, значит, ты на равных со взрослыми, ведь дети освобождаются от поста. Наконец, имело место и что-то вроде группового давления. По вечерам мы обычно собирались у друзей или родных. И было бы очень странно оказаться единственным человеком с сытым желудком среди тех, кто целый день, как полагается, воздерживался от еды.

Родители никогда не заставляли нас поститься. Они оставляли выбор за нами – соблюдать пост или нет. Я пробовал два или три раза. Один раз постился пять дней, в другой раз удалось продержаться целых десять.

Помнится, за первый в своей жизни день поста я так обессилел, что еле приплелся из спальни на кухню. Там был накрыт стол, который ломился от еды. Мама с папой приготовили богатырский завтрак, чтобы после sahur (сухур) – так называется прием пищи до восхода солнца – мы встали из-за стола с плотно набитыми животами.

Однако во время поста ты не просто должен отказаться от пищи, также нельзя сквернословить и совершать безнравственные поступки. Вечерний прием пищи во время поста известен как iftar (ифтар). Порядок его совершения остается неизменным: после краткой молитвы разговляются финиками и водой.

Мне еще никогда не приходилось оправдываться за несоблюдение поста. Не припомню, чтобы в этом меня упрекал кто-то из турок. Не встречал я и немцев, которые воротят нос от постящихся мусульман.

Оглядываясь назад, я понимаю, что принадлежность сразу к нескольким культурам, осознанная в детстве, предопределила мою дальнейшую карьеру. Однажды освоившись в очень разных средах, я без особого труда принимал все необычные изменения, которые происходили в моей жизни с каждым новым переходом из клуба в клуб.

Помимо всего прочего, совершенно особенное влияние на меня оказала мама. Я не переставал удивляться ее неутомимости. А также ценить то, что она пожертвовала всем ради счастья своих детей, которых ей пришлось растить на чужбине, и, несмотря на житейские трудности, окружала нас безграничной заботой. Так незаметно для себя я с малых лет усвоил, что, только приложив огромные усилия, можно чего-то добиться. Жертвенная любовь моей матери по отношению ко мне и всем нам укрепила мысль, что я должен чем-то вознаградить ее за это. Я хотел достичь больших высот в жизни, чтобы она гордилась мной и радовалась бы, что не напрасно свернула такую гору.

2. Возьмем Маттиаса, а не Месута

О людях, способных разглядеть, что ты собой представляешь

Идти прямым путём к вершинам футбольной карьеры мне не удавалось. Не в последнюю очередь это было связано с моим происхождением. И пусть меня никогда не обзывали канаком[3], в свой адрес я услышал, что я «немец по паспорту», от пресс-секретаря Национал-демократической партии Германии (НДПГ) Клауса Байера, которому за нанесенное оскорбление была направлена жалоба. Недружественное отношение ко мне проявляли и в юные годы. Долгое время я не мог от этого освободиться. С десяти лет я два года подряд участвовал в просмотрах, чтобы пробиться в юношескую команду «Шальке 04». Там выделяется гораздо больше средств для работы с молодежью, чем в клубах без громкого имени, где труба пониже и дым пожиже.

Первую попытку я предпринял, когда играл за «Тевтонию Шальке», затем попробовал еще раз, будучи в составе гельзенкирхенского «Фальке». Четырежды я, преисполненный энтузиазма, оказывался почти у цели.

Я стремительно обводил мяч змейкой между стоек. Пожалуй, всеми частями тела, кроме ушей, наносил удары по воротам. Я ощущал, что многое делаю правильно во время финальных матчей. Но, несмотря на все это, так и не попадал в списки мальчиков 10—13 лет, которых в итоге брали в «Шальке». Мне казалось тогда, что какой-нибудь Маттиас, Маркус или Михаэль по определению считается лучше меня, хотя по уровню подготовки они ничем особенным не отличаются. Была ли моя фамилия виной отказам? Им не хотелось, чтобы у них в команде появился Месут? Неужели это из-за того, что я сын мигранта? Каждый раз меня не отпускали подобные мысли.

Отец придерживался того же мнения. Когда в очередной раз стало известно, что меня не берут в команду, по пути домой я в расстроенных чувствах спросил его напрямую, почему у меня все наперекосяк. «Папа, что же я сделал не так?» – «Ничего не поделаешь, сынок, – откликнулся он. – Фамилию, которая досталась тебе от нас с мамой, увы, не изменить».

Но не всегда мне мешала одна лишь фамилия. Трудностей добавляло незавидное финансовое положение нашей семьи. По крайней мере, так было в случае с «Рот-Вайсс Эссен», куда я перешел после «Фальке». До моего прихода они всегда терпели поражение за поражением от команды «Шварц-Вайсс», своих извечных противников из того же города. Их встречи заканчивались одинаково: «Рот-Вайсс» удалялись побежденными с позорным счетом.

«Папа, что же я сделал не так?» – «Ничего не поделаешь, сынок, – откликнулся он. – Фамилию, которая досталась тебе от нас с мамой, увы, не изменить».

После того как я присоединился к их составу в 2000 году, все изменилось. В первом же матче я забил конкурентам сразу семь голов! Неожиданное поражение «Шварц-Вайсс» потерпел со счетом 8:1. То была первая в моей жизни победа в местном дерби.

Но в следующий раз меня не выпустили на поле. Достижения, достойные похвалы, вышли мне боком. Позже выяснилось, что это было дело рук родителей одного из моих товарищей по команде, отец которого был спонсором «Рот-Вайсс». Финансовая поддержка оказалась важнее, чем победные голы.

Впрочем, конфликт вскоре исчерпал себя. Через несколько недель тренер определился с приоритетами и вместо новых футболок для игроков сконцентрировал внимание на игре.

Кроме того, ко мне проявил большое участие легенда нашего клуба, Вернер Кик. Тот самый, выступавший за «Рот-Вайсс Эссен» в 293 играх в период с 1960 по 1970 год и причисленный к одиннадцати лучшим игрокам этого клуба за минувшее столетие. Именно благодаря Кику у меня появились первые настоящие футбольные бутсы. Прежде я вынужден был играть в обуви попроще, а именно в потёртых дырявых тапочках, то и дело скользящих при беге. И сейчас, в 12 лет, я становлюсь обладателем настоящих «найков». Новое сокровище затмило самую большую ценность, связанную со спортом, которая имелась у меня, – кожаный мяч, полученный в подарок на восьмилетие. Каждый вечер я натирал его средством по уходу за кожей и мог сидеть и чистить его часами. Каждая новая царапина на мяче причиняла мне муки. А ведь он был сплошь в царапинах, ведь покрытие «обезьяньей клетки» – так прозвали площадку у нас в Гельзенкирхене, где мы гоняли мяч, было из шлакового щебня, из-за чего грубая кожа мяча начала портиться с первых же дней. Когда мой мяч вконец износился, я с превеликим трудом отодрал оставшиеся кожаные треугольнички – и мы играли одной только камерой.

Случай с «Шальке» и якобы имевшим место предубеждением против игроков-мигрантов еще долгое время не давал мне покоя. А потом, три года спустя после прихода в «Рот-Вайсс Эссен», мне повстречался Норберт Эльгерт. В то время от клуба мне поступило предложение начать профессиональную карьеру. Уже с пятнадцати лет я должен был бы подписать соответствующий контракт и играть в составе команды эссенцев во второй Бундеслиге. Речь шла о 4 тысячах евро ежемесячно, насколько я помню. Сумма казалась огромной и мне, и родне. Это могло бы в одночасье изменить нашу жизнь. Прежде я получал суммарно «всего» 150 евро в месяц, что, впрочем, по моим меркам, было очень много. Более того, Вернер Кик добился, чтобы меня, игрока юношеской лиги D, возили на тренировки за 20 километров от дома. Как правило, такой привилегией пользовались лишь те, кто играл в лигах B и A. Один из водителей поначалу ворчал, не принимая сделанного для меня клубом исключения: «Что же мне теперь, и детсадовцев развозить?»

И все же мы отклонили то предложение о профессиональном контракте. Причиной тому был Норберт Эльгерт.

Тогда я учился в школе Бергер Фельд, она расположена как раз напротив стадиона «Шальке». Чтобы попасть на тренировочное поле, мне достаточно было просто перейти улицу. И в этом заключалась особенность моей школы. Здесь предусмотрено и всячески поддерживается получение спортивного образования. Поэтому для спортивно одаренных учеников, таких, как мы, футболисты, уроки математики, английского и рисования в первой половине дня трижды в неделю заменялись на тренировки. Благодаря гибкому расписанию мы могли наверстать упущенное во время дополнительных занятий, которые проводили в основном во второй половине дня.

Большинство юных футболистов, посещавших школу Бергер Фельд, уже играли за «Шальке» в юношеских командах разных возрастов. Ученики вроде меня, игравшего за «Рот-Вайсс Эссен», были редким исключением. Занятия футболом проводил Норберт Эльгерт. По его заданию почти сразу же после летних каникул 2004 года мы должны были сыграть три на три против ребят из «Шальке» на уменьшенном поле.

Я уже позабыл имена двух других ребят из нашей школы, с которыми мы оказались тогда в команде. Но мне не забыть, что тогда мы с огромным перевесом в счете одолели юниоров лиги B из «Шальке». После тренировки я уже было направил стопы обратно в школу, как меня подозвал Эльгерт.

– Где ты занимаешься? – кратко спросил он.

– «Рот-Вайсс Эссен», – ответил я.

– А живёшь где?

– В Гельзенкирхене.

– В следующем году будешь играть у нас!

Я не придал тогда особого значения словам Эльгерта. Мне и в голову не могло прийти связать себя с «Шальке». Четыре раза они отвергали меня. Четырежды они делали выбор в пользу какого-нибудь Маттиаса, Мартина или Маркуса. С чего бы это я должен забывать обиды, если в «Рот-Вайсс Эссен» все так хорошо складывается?

Но и на следующей тренировке Эльгерт подозвал меня: «Мне надо побеседовать с твоим отцом. Ты должен играть за «Шальке».

Я рассказал отцу о намерениях Эльгерта, и мы решили дать ему возможность высказаться. В конце концов, этот тренер производил впечатление порядочного человека и был явно намерен вести себя честно. Эльгерт пригласил нас на переговоры в ресторан «Кронски», расположенный в гельзенкирхенском универмаге Буэр (Buer).

По дороге на встречу мы с отцом почти не разговаривали. У нас не было плана действий или чего-то в этом роде, мы решили просто выслушать то, что до нас хотел донести Эльгерт. Мы и представить себе не могли, чего ожидать от этой беседы. К тому же мы больше не питали иллюзий после общения с «Шальке» в прошлом, поэтому не позволяли себе замечтаться.

И вот мы сделали заказ, и в ожидании блюд Эльгерт обратился к отцу: «Ваш сын, – проговорил он, – пока необученный, но очень одарённый мальчик».

Мы лишь переглянулись; между тем он продолжал: «Я не ручаюсь, что Месут в первый же год попадет в основной состав. Не могу я и утверждать, что он подпишет профессиональный контракт с «Шальке». Я также не обещаю, что он когда-нибудь начнет выступать за национальную сборную. Только одно я могу сказать вам, и в первую очередь, тебе, Месут: под моим руководством ты на высочайшем уровне овладеешь всем необходимым в области техники и тактики, системы и принципов игры, займешься физической подготовкой, развитием скорости принятия решений, эмоциональной устойчивости, а также поддержанием командного духа и правильного питания. Но не более. Я могу гарантировать тебе лишь то, что сделаю для тебя все. И твои шансы достичь высот смогут увеличиться в «Шальке»».

Все это звучало многообещающе. Ничего общего с пустыми разговорами, которые обожают вести многие спортивные агенты или охотники за талантами. Но наше недоверие к «Шальке» было велико. «В «Шальке» ведь совсем не хотят брать Месута», – заявил отец суровым тоном. И рассказал Эльгерту нашу историю. Тот выслушал до конца, немного поразмыслил и затем сказал: «Тогда я пообещаю вам еще вот что: у Месута будет столько же возможностей, что и у остальных. В моих глазах ценность имеет лишь талант, и ничего больше».

После встречи мы с отцом вернулись домой в глубоких раздумьях. Один-единственный разговор, разумеется, не мог изменить наше отношение к «Шальке» после многочисленных неудач во время предыдущих отборов. То, как с нами сперва обошлись, не так просто было забыть.

Стоит упомянуть, что отказ за отказом я переживал, будучи десятилетним, одиннадцатилетним, а затем двенадцатилетним мальчишкой. И тогда я определенно не был готов к такому повороту. Это горько – узнать в таком юном возрасте, что тебя не берут из-за того, что ты недостаточно хорош. А если ты определенно что-то можешь, но твои способности сами по себе мало что значат, ведь для будущей карьеры принципиально твое происхождение, вот тогда становится по-настоящему обидно.

Эльгерт поступил очень умно. Он не прибегал на каждую тренировку сломя голову и не наседал на меня. Около месяца прошло, когда он предложил встретиться еще раз, на этот раз пригласив нас в «Кортъярд» (отель Марриотт), расположенный по соседству от стадиона.

«Видите ли, – начал Эльгерт уверенным тоном, обращаясь к отцу так, будто бы предубеждения у нас не было и в помине, – я не всесилен. Но мне кажется, что я неплохо умею ладить с людьми и кое-что понимаю в футболе».

Затем он изложил нам свою философию: «Я занимаюсь наставничеством и поддержкой. Мы в «Шальке» обучаем молодежь совсем не для того, чтобы завоёвывать с ними чемпионские титулы. В первую очередь мы нацелены на то, чтобы вырастить как можно больше профессиональных футболистов».

С этими словами он снова обратился к моему отцу, чтобы прояснить свою позицию: «Ясное дело, новичкам надо объяснить, что в профессиональном футболе работают на результат. Но мы не имеем права вдалбливать в их юные головы, что важны лишь победы. Так становятся безумными, помешанными невротиками. Наше обучение построено так, чтобы завтра работать лучше, чем сегодня. А послезавтра – лучше, чем завтра. Когда футболист это осознает, придут и титулы».

За этим последовало еще одно обещание Эльгерта: «Поверьте, я предусмотрителен. Ваш сын не перейдет рубеж раньше времени. Пока подготовка не закончится, юные футболисты остаются у меня. Только когда они действительно готовы, я отпускаю их».

Мы поверили в слова Эльгерта. Его убеждения соответствовали нашим. Поэтому отец преодолел свою боязнь и спросил: «Вы вправду считаете, что мой сын настолько одарен, что сможет играть в «Шальке»?»

«Я не могу гарантировать вам место в основном составе. Месут недостаточно развит физически. Он у вас все-таки очень щуплый. Кроме того, мы должны разработать его правую ногу и отработать удары по мячу головой. И технику отбора надо улучшить. Но если мы с этим справимся, он будет способен на многое».

На прощание мы пообещали Эльгерту подумать над его предложением. Хотя к тому времени от «Рот-Вайсс Эссен» подоспело предложение подписать контракт профессионального футболиста. Сумма завораживала. Впервые я понял, что, играя в футбол, можно разбогатеть. Но нам было очевидно, что с «Шальке» мои шансы построить карьеру гораздо выше.

Когда я играл за «Рот-Вайсс Эссен» в оберлиге Нижний Рейн, то заприметил Эльгерта за боковой линией. Когда бы ни бросил я взгляд в его сторону, он пристально наблюдал за мной.

Наконец, я обратился за советом к своему тренеру в «Рот-Васс Эссен» Михаэлю Кульму. Мне было важно узнать, что бы он ответил «Шальке», окажись он на моем месте. Он ответил без обиняков: «Доверься чутью. И тебе воздастся».

И вот, после того как Эльгерт несколько недель спустя пригласил нас в школу-интернат «Шальке» – Кнаппеншуле, желая показать свой клуб, мы приняли окончательное решение. Этот человек внушал огромное доверие. Должно быть, он что-то сумел разглядеть во мне, раз проникся таким участием и решил пригласить меня в «Шальке». Ему было решительно все равно, как меня зовут – Месут или Маркус. Интерес для Эльгерта представляли мои качества как футболиста, а не мое происхождение. Так в 2005 году я распрощался с «Рот-Вайсс Эссен» и перешел в «Шальке».

3. Большой футбол – это не шоу талантов

Важно иметь хорошую базу

На заре футбольной карьеры мне казалось, что моя жизнь проносится так быстро, как если бы ее поставили на двойную перемотку вперед. Столько новых впечатлений, столько новых событий. Столько перемен за такой короткий отрезок времени. После перехода в молодежную команду «Шальке» жизнь в корне изменилась. Первые полгода здесь пролетели для меня как один месяц.

Летом 2005 года мы отправились на тренировочные сборы. Мы проехали 70 километров до города Биллербек и поселились в отеле, подобных которому я не видел прежде. Он был окружен парком и стоял на холме, откуда можно было смотреть на нижележащие окрестности.

После расселения по комнатам наш тренер Норберт Эльгерт созвал всех в конференц-зале. «На самом деле с вас хватило бы и хостела, – начал он, и все мгновенно стихли. – Здесь вам, по большому счету, делать нечего. Восемнадцатилетние футболисты не заслуживают такой чести. Но мы сознательно пошли на то, чтобы поселить вас здесь. Так вам будет продемонстрировано, какие возможности открывает ваша профессия. Чего вы можете добиться. В каких чудесных условиях вы сможете жить, если будете стараться изо всех сил. Мои родственники много трудились, прежде чем отдых в таких отелях стал им по карману. Когда вы достигнете профессионального успеха, то сможете позволить себе то же самое. Сейчас самым важным я считаю научиться это ценить. Прошу правильно истолковать наш жест. Не принимайте это как само собой разумеющееся. Будьте подчеркнуто вежливыми с персоналом. Я не хочу слышать ни от кого из них, что вы ведете себя заносчиво, дерзите или забываете о вежливости. Или, к примеру, не здороваетесь с горничными. Будьте скромными. Достижения профессионального футболиста ценятся так же, как труд врача, журналиста или уборщицы. Проявляйте уважение и не уставайте благодарить за то, что оказались здесь».

Напоследок Эльгерт дал нам еще два наказа: «Вы можете парить очень высоко, но не теряйте при этом связи с реальностью, и мы в «Шальке» глубоко уверены в том, что подрастающее поколение все в жизни должно заслужить своим трудом. Сначала ты ходишь в учениках, затем в подмастерьях и только потом становишься мастером».

В «Рот-Вайсс Эссен» с членами команды тоже проводили подобные беседы. Но такого рода обращение было для меня в новинку. Слова Эльгерта нашли у меня отклик, равно как и мысль о том, что когда-нибудь я действительно смогу останавливаться в таких первоклассных отелях, как этот.

До этого я ни разу не жил в отеле. К этому миру я не принадлежал. Летом в моей семье никогда не ездили отдыхать, попросту не имея для этого средств. Так что я практически никуда и не выезжал из Гельзенкирхена. Разве что однажды съездил к бабушке с дедушкой в Мюльхайм, куда надо было ехать 29 километров по рурской скоростной дороге. Раньше я считал Гельзенкирхен мегаполисом. Город казался мне таким необъятным. У меня было ощущение, что у него нет границ. Сейчас я, разумеется, думаю совсем иначе.

В школьные годы после летних каникул мы всегда садились в кружок с другими ребятами, чтобы каждый мог поделиться своими впечатлениями. Один за другим мои одноклассники рассказывали о том, кто как провел лето. Кто-то отдыхал в отеле в Испании. Другой – в частном доме во Франции или Турции. Среди нас были дети, летавшие с родителями в страны, о которых я никогда не слышал. Мне же делиться было нечем. Ни захватывающими дух путешествиями, ни пребыванием в заморских отелях похвастаться я не мог.

После собрания Норберт Эльгерт дал нам задание: разработать девиз нашей команды, записать на большом листе бумаги то, чего мы хотим все вместе добиться и как мы представляем нашу игру. Кроме того, он предложил придумать список «штрафов». «В любом обществе существуют правила, – объяснил Эльгерт. – Но устанавливать их должен не я, а вы. Сами определите нормы поведения, которых будете придерживаться».

Когда мы покончили с этим, он расхохотался. В нашем списке штрафов получилось пятнадцать-двадцать пунктов. За отсутствие защитных щитков полагалось 20 евро штрафа, опоздавших – насколько я помню – карали штрафом в 100 евро. Между собой мы быстро пришли к соглашению по поводу величин штрафов. А Эльгерт посмотрел и сказал: «Нельзя же всерьез себя так урезать. Мы платим вам пару сотен евро в месяц на карманные расходы, чтобы вам не пришлось устраиваться на работу, параллельно занимаясь футболом в школе, чтобы вы смогли сконцентрироваться исключительно на карьере. Для вас это единственный шанс подкопить денег, чтобы потом, к примеру, сдать на права. А вы хотите установить штраф в 100 евро за опоздание? Многовато будет. Так все ваши карманные деньги быстро разлетятся. Давайте-ка вдвое снизим штраф. Это будет достаточно ощутимо».

Через несколько дней тренер пригласил меня для личной беседы. Каждый участник наших сборов имел такую возможность. Эльгерт намерен был познакомиться со мной поближе, узнать о моих желаниях и устремлениях. Летом 2005 года я изложил ему следующее, рассказывал потом Эльгерт: «Сначала я подпишу профессиональный контракт с «Шальке». А потом буду играть в Испании, за «Барселону» или «Реал».

На это Эльгерт тогда ответил, что он поощряет амбициозные мечты. «Думаю, это правильно, – сказал он. – Но отдаешь ли ты себе отчет, что в таком случае я буду от тебя требовать? Если кто-то заявляет, что станет игроком мадридского «Реала» или «Барселоны», то подвергается с моей стороны особенно пристальному вниманию. Ты талантлив. Но сам по себе талант лишь указывает тебе на дверь. Чтобы войти в нее, ты должен обладать соответствующим характером, иметь соответствующий настрой, должен соображать и упорно трудиться». И тут он объяснил мне: «Знаешь, в этом проблема современности: все хотят кем-то быть, но никто не хочет кем-то становиться».

«На карьерных вершинах поджидает столько всего, к чему ты должен подготовиться. И только прочный фундамент – залог длительного успеха.»

Затем он спросил, слышал ли я о передаче «Германия ищет суперзвезду». Тогда она только появилась, вышло всего пару сезонов. «Участников возносят до небес после первого же удачного выступления, – продолжал он. – Один раз произведя впечатление, они сразу корчат из себя великих. Причем их успех не имеет под собой прочной основы. А ведь именно это – самое важное для любой хорошей карьеры. На карьерных вершинах поджидает столько всего, к чему ты должен подготовиться. И только прочный фундамент – залог длительного успеха. Поэтому я советую каждому футболисту не спеша продвигаться по карьерной лестнице. Само собой, ты можешь перескочить пару этапов, если чувствуешь себя в силах. Но тебе не следует с низов в одночасье подниматься к вершинам. Стремительно оказавшись там, так же быстро ты можешь оттуда упасть».

Я кивнул. В общих чертах мне был ясен посыл Эльгерта. Но до этого мне регулярно говорили, как важно верить в себя, если хочешь добиться успеха. Как же это сочетается друг с другом? Этот вопрос я задал Норберту Эльгерту. И тот ответил: «Вера в себя обязательно должна быть, иначе у тебя вообще нет шансов. Но при всем при этом ты должен быть способен трезво оценивать свои силы. Внутри себя ты должен чувствовать себя исполином, но тем не менее я ожидаю от тебя, чтобы ты оставался реалистом на свой счет, не слишком переоценивая себя. Нет никакого противоречия в том, чтобы быть готовым ко всему и в то же время не останавливаться на достигнутом. Нетерпеливо выжидать – вот ключ к успеху».

Пока я обдумывал его слова, Эльгерт продолжил: «Если для новичка мир кончается, когда он не может добиться мгновенного успеха, это дурной знак. Хорошего нет и в том, если у начинающего футболиста ничего не зудит внутри в случае, когда он не развивается дальше и малодушно сдается, как бы говоря: «Ах, однажды я все равно добьюсь своего».

Из общения с Эльгертом я вынес для себя очень многое.

Эльгерт сыграл ключевую роль в моей карьере. Он увидел во мне то, что до сих пор оставалось незамеченным другими тренерами. Он спрашивал с меня по полной программе и всегда был рядом. Так что я смог невероятно многому у него научиться. А я с большой охотой играл, и каждый раз мне было интересно, что можно усовершенствовать. Однако частенько я метался по полю, как безголовый петух. Только от Эльгерта я впервые узнал о существовании такой вещи, как тактика. Он – пусть даже если многие после такого сравнения лишь покачают головой, не желая это принять, – очень напоминал мне Жозе Моуринью.

Норберт Эльгерт всегда высказывал свое мнение. И никогда не останавливался на достигнутом! Он дал мне ценнейшие наставления и подготовил к профессиональной деятельности.

К примеру, первые несколько недель моего пребывания в группе юниоров «Шальке» он постоянно ворчал, что я медленно возвращаюсь в оборону. «Если не покажешь мне ничего большего, – с угрозой говорил он, – сядешь на скамейку запасных».

Норберт Эльгерт был не единственным, кто старался проявить ко мне участие. Главным образом на заре моей карьеры снова и снова объявлялись незнакомцы с честолюбивыми планами. Например, когда речь заходила о том, кого выбрать в агенты, чтобы разобраться в непростом футбольном бизнесе. Или в какой клуб мне следует перейти. Именно пока ты молод, тебе постоянно встречаются люди, которые предлагают свою помощь, раздавая пустые обещания. Но если карьерный рост случается слишком быстро, есть вероятность растратить силы попусту до того, как ты состоишься как футболист.

Жизнь – это не голливудский фильм, и успех не сваливается на тебя с неба. Поэтому начинающим футболистам стоит всякий раз тщательно обдумывать, какие предложения принимать, а какие – отклонять.

В январе 2006 года я отправился в составе «Шальке» на турнир среди юниоров Mercedes-Benz Junior Cup в Зиндельфинген, где он проводится ежегодно с 1991 года. Карлос Дунга, Хайко Херлих, Ральф Рангник и Гвидо Бухвальд наблюдали за нашей игрой. И Йоги Лёв там был, уже тогда он мог видеть меня, вихрем гонявшего по полю. В Зиндельфингене собрались команды со всего света. Была даже одна из Вьетнама. Когда эти парни впервые в жизни увидели снег, то поначалу не решались выйти из автобуса и пройтись по этому белому великолепию.

До начала турнира все команды друг за другом входили в зал. Как на церемонии открытия Олимпиады, мы появлялись на пороге, в то время как африканские музыканты били в барабаны и вокруг переливались лазерные лучи.

На мне была форменная футболка с номером 11. И выглядела она на мне как мешок, свешиваясь с моих худеньких плеч.

В групповом турнире мы сыграли со стамбульским «Галатасараем», «Порту-Алегри», бременским «Вердером», а также с дортмундской «Боруссией» и без единого поражения выиграли свою группу. В ¼ финала мы побороли юношескую (до 19 лет) сборную ЮАР со счетом 6:4 в серии пенальти, которые в этом возрасте пробиваются не с одиннадцати, а с девяти метров. В полуфинале нам удалось одолеть «Вердер» – опять же благодаря девятиметровым. В финале мы разгромили «Базель» со счетом 3:0 и, таким образом, стали победителями. Мой товарищ по команде Ральф Ферманн был признан лучшим игроком турнира. Я забил наибольшее количество голов, а затем дал первое в своей жизни интервью. «Это приятное чувство – знать, что ты первый, – сказал я. И добавил: – Здорово, что мне удалось забить пять мячей. Моя радость не знает границ». Ничего особенного, но тем не менее.

За время турнира не одни только СМИ проявили ко мне интерес. Заинтересовались и футбольные клубы. Так, например, на отца вышел Томас Штрунц, чемпион Европы 1996 года и бывший игрок мюнхенской «Баварии». Тогда он был генеральным директором команды «Вольфсбург» и хотел во что бы то ни стало сотрудничать со мной. И вот отец отправился в Вольфсбург, чтобы на встрече Штрунц рассказал о перспективах. Они устроились в его кабинете на втором этаже стадиона «Фольксваген-Арена». Оттуда видно парковку, Среднегерманский канал и железнодорожные пути в сторону Берлина. В таком кабинете мало что способствовало мечтательным размышлениям. Отец не заметил там ничего, о чем он мог бы рассказать мне по возвращении. Совсем иначе было позднее, в случае с «Реалом». Окна комнаты, где был подписан мой договор с королевским клубом, выходили прямо на «Сантьяго Бернабеу»…

В составе «Баварии» Штрунц четырежды становился чемпионом. Он выигрывал Кубок Германии и Лигу чемпионов. Свою волю к победе он намеревался привить и игрокам «Вольфсбурга». «Такие таланты, как Месут, помогут нам создать здесь новую идентичность, – говорил Штрунц. – «Вольфсбург» всего восемь лет в Бундеслиге. А клуб уже стал брендом и славится своими традициями и серьёзным отношением к делу. «Вольфсбург» однажды уже участвовал в Лиге Европы, – перечислял он, – четырежды участвовал в Кубке Интертото и еще ни разу не боролся за выживание. Это небывалое достижение, – подытожил он и спросил: – А сколько времени понадобилось «Байеру», чтобы достичь подобных высот?»

Отец слушал без особого интереса, в конце концов, эти факты были ему известны. Вместе с тем ему пришлась по душе уверенная речь Штрунца. «Вольфсбург» в этом сезоне лидировал восемь туров, – продолжал он. – Наша команда просто играючи одолела «Шальке» и «Штутгарт». Мы не привыкли отступать». По его словам, у клуба невероятно большой потенциал, «и с Месутом нам удастся добиться больших высот». Затем он добавил: «Разве нас устроит пятое место или место ниже? Мы хотим большего. И мы способны на большее. Только если ставить себе большие цели, можно чего-либо добиться».

Штрунц предлагал сразу же подписать контракт профессионального футболиста, чего мне еще никогда не доводилось. Кроме того, он пообещал отцу работу в клубе. И предложил всей семьей переехать в Вольфсбург. Разумеется, все расходы в этом случае клуб взял бы на себя.

Да, предложение было заманчивым, и мы все вместе всерьез задумались над ним. Но тогда мне не хотелось бросать «Шальке». Норберт Эльгерт служил мне такой опорой. А Гельзенкирхен был моей малой родиной. Там я родился и вырос, там мне хотелось начать путь профессионального футболиста. Мне нравилось в «Шальке», среди немецких клубов именно этому было отдано мое сердце. В общем, мы отказались.

Эта беседа с Томасом Штрунцем была одной из тех, что моему отцу приходилось вести на протяжении последующих недель, сложившихся в месяцы. После того как я принял участие в первых матчах в составе молодежной команды «Шальке» в лиге А, к нам зачастили спортивные агенты. Они то и дело связывались с нами, рассказывая отцу, какой талантливый ребенок у него растет и каким светлым может стать мое будущее с их помощью.

Всякий раз мне казалось нелепым видеть незнакомых мужчин на пороге нашей квартиры, которые затем усаживались в гостиной. Некоторые приходили в деловых костюмах и оставляли свои представительские авто прямо у нас во дворе. «Надеюсь, они простоят там в целости и сохранности», – нередко думал я, опасаясь, что кто-нибудь из соседей из зависти оставит царапину. Вечный соблазн для пары ребят с нашего двора, в чьих затеях я лично никогда не принимал участия из-за страха быть пойманным полицией.

«Если я возьмусь представлять интересы Месута, – распинался один, – через три года он окажется в составе «Баварии». Или любой другой команды, где он пожелает. В моих силах отправить его куда угодно». Получалось, что обещания агентов походили одно на другое. Все они, по их собственным словам, имели связи с самыми видными футбольными клубами мира. Они были прекрасными демагогами, эти чужаки, восседающие в нашей гостиной, о которых мы ровным счетом ничего не знали. Вешали ли они лапшу на уши? Охотились ли за моей головой? Или действительно обладали той властью и влиянием, о котором рассказывали?

Не берусь судить об этом. Я видел их машины, массивные часы, выставляемые напоказ теми, кто закатывал рукава рубашки. А еще я без конца слышал от них – то «Манчестер», то «Арсенал», сегодня «Бавария», завтра «Реал Мадрид».

Поэтому я доверил принятие решения отцу. В идеале мне бы хотелось, чтобы моим агентом стал Норберт Эльгерт. Но он не согласился, объясняя это несовместимостью со своими обязанностями в «Шальке». Так что нам пришлось искать кого-то другого.

Однажды отец, встревожившись, собрал семейный совет. Он встретился с очередным спортивным агентом. И тот, по словам отца, пообещал выплатить нам 50 тысяч евро, если отныне он будет отвечать за мой карьерный рост. Бесстыдное предложение, которое нам тем не менее не так-то просто было отмести. Ведь никто из нас не зарабатывал большие деньги. Сумма в 50 тысяч евро позволила бы нам жить совершенно иначе. Ее хватило бы на то, чтобы родители шесть лет подряд оплачивали аренду квартиры, или на новую машину. Чтобы заработать 50 тысяч евро, моей маме пришлось бы долгие годы работать по 12 часов в день.

В итоге мы все-таки отклонили и это предложение. Отцу было неуютно от мысли, что он вроде как продает меня. Кто знает, как сложилась бы моя карьера, если бы мы тогда доверились тому человеку. Даже не знаю, всегда ли он исходил бы из моих интересов или же склонял бы меня к решениям, которые были бы выгодны ему самому.

Через какое-то время наши интересы стал представлять Роджер Витман. Но у меня так и не сложилось впечатление, что я хоть сколько-нибудь для него важен. Затем мы вверили себя Михаэлю Беккеру. В то время он представлял интересы капитана сборной Германии по футболу Михаэля Баллака, а также Бернда Шнайдера и Оливера Нойвилля. Девизом Беккера была фраза «mediocrity sucks», то есть «заурядность – отстой». Нам пришлось это по душе. Но и Беккер недолго пробыл моим агентом. Когда он подарил мне форменную футболку Михаэля Баллака, я пришел к тому же выводу, что и в отношении Витмана. На что мне футболка Баллака? Мне не хотелось в подарок ничего подобного. Я же не его фанат! Мне было нужно, чтобы Михаэль Беккер представлял мои интересы, давал советы, всячески помогал строить карьеру. Мне нужен был кто-то, способный оценить меня, а не дарить футболки Баллака.

Я не жалею о том, что на протяжении карьеры неоднократно менял агентов. Ведь ты живой и развиваешься. Ты растешь как личность и футболист. Ты меняешься и мужаешь. После двух-трех, а то и четырех встреч ты укрепляешься в мысли, что сидящий перед тобой агент именно тот, кто тебе нужен. Но после пятой встречи замечаешь: пусть вы неплохо ладите, но вместе в одном направлении работать не получается. У футболиста только одна карьера. Которой нельзя позволить разрушиться из-за недальновидных решений. В связи с этим мы в скором времени прекратили сотрудничество и с Михаэлем Беккером.

Я не жалею о том, что на протяжении карьеры неоднократно менял агентов. Ведь ты живой и развиваешься. Ты растешь как личность и футболист. Ты меняешься и мужаешь.

На фоне дискуссий о моем будущем я старался как можно лучше играть в футбол. Мой первый сезон в «Шальке» почти подошел к концу. В начале лета 2006 года мы вышли в полуфинал чемпионата Германии по футболу среди юниоров до 19 лет. Нам предстояло сразиться с берлинской «Гертой», в составе которой играл знаменитый Жером Боатенг. В столице нас подчистую разгромили со счетом 0:2. Мы чуть не распрощались с мечтой о чемпионском титуле. Только результат 3:0 в ответном матче на своем поле мог бы нас спасти. Но после оглушительного провала в Берлине в это уже никто особенно не верил.

И вот перед началом ответной игры, когда мы были уже готовы выходить на поле, дверь раздевалки распахнулась и к нам вошел Норберт Эльгерт. В руке у него была золотая гантель, которую он швырнул на пол. «Слушайте все, – крикнул он, и мы как один повернулись к нему. – Сейчас я расскажу вам одну правдивую историю. Пару лет назад я владел собственной фитнес-студией. Как профессиональный тренер по фитнесу я принимал участие в Международной выставке фитнеса, велнеса и здорового образа жизни FIBO. Там проводился конкурс, неофициальный турнир среди тренеров по фитнесу со всей Германии, в котором я тоже участвовал. В программе этой фитнес-битвы были жим лёжа, прыжки через скамейку, упражнения на пресс, подтягивания и три минуты на велотренажере. Всего пятьдесят участников. В финал проходят десять лучших. К концу отборочного этапа я шел одиннадцатым. Я повис на перекладине и думал, что больше не в силах выполнить ни одного подтягивания. Мои ладони горели, а в голове проносилось: отступись. Ты же практически выбыл. Другие участники лучше тебя. Но я не прислушался. Я заглушил в себе внутренний голос. И повторял: я не сдамся. Никогда! Не дождетесь. И действительно мне удалось подтянуться еще раз, – рассказывал Эльгерт с гордостью. – А потом еще и еще. Я поборол свои слабости, – повысил тон Эльгерт, и мы завороженно ловили каждое его слово. – И знаете, какое место я в итоге занял?»

Он коснулся одного из наших игроков, ожидая от него ответа. Тот робко предположил: «Второе?»

«А вот и нет! Я победил! Я всех там сделал».

Внезапно в дверь постучали. На пороге появился судья и позвал нас на поле. «Игра вот-вот продолжится», – пояснил он.

Но Эльгерта это нисколько не волновало. «Не сейчас»» – взревел он и захлопнул дверь прямо перед носом у судьи.

«Теперь вот он на нашу голову», – усмехнувшись, сказал он. И снова повернулся к нам: «Знаете, почему я вам все это рассказал? Чтобы доказать, что возможно все, если поверить в себя. Я был на грани вылета и все же справился. И вы справитесь. Счет 0:2 в пользу Берлина еще не повод начать сомневаться в себе. Это поражение сделает нас сильнее». С этими словами он схватил свою золотую гантель, поднял над головой и воскликнул: «Сегодня это наш символ. Мы сделаем это! Вперед, в финал! А сейчас все на поле!»

После такого мы просто не могли не выиграть. Я чувствовал себя сильным, как лев. Быстрым, как леопард. Виртуозным, как Зинедин Зидан. Эльгерт вселил в нас такую уверенность, что мы действительно одолели «Герту» со счетом 3:0 и отправились прямиком в финал.

Там нас ожидал матч с мюнхенской «Баварией». Команда с юга пробилась в финал после победы над «Фрайбургом». У «Баварии» на воротах стоял Томас Крафт, в защите – Матс Хуммельс, в нападении у мюнхенцев играл Сандро Вагнер. В составе нашей команды тогда были Ральф Ферманн, Бенедикт Хёведес и Себастиан Бёниш.

Элгерт созвал нас, заметив, с каким рвением игроки «Баварии» разминаются, и скомандовал: «Давайте-ка отработаем подкат по кругу». И вот мы встали в круг диаметром 15 метров и стали выбивать мяч друг у друга из-под ног. Один становился в середину, мчался на стоящих в кругу и, подкатываясь, атаковал. В самый последний момент те уворачивались от нападения. При этом мы кричали во все горло и привлекали к себе всеобщее внимание. Каждый, кто наблюдал за нами, якобы колотившими друг друга – чего мы на самом деле, конечно, не делали, – мог подумать, что у нас не все дома. Идея Эльгерта оказалась просто гениальной. Это раззадорило нас, а также весьма устрашающе подействовало на игроков «Баварии».

Уже на 34-й минуте счет был 2:0 в нашу пользу благодаря попаданиям Пизано и Бёниша. «Баварии» удалось отыграть лишь один мяч. Мы стали чемпионами Германии среди юниоров.

Мой первый чемпионский титул. За которым последовала первая настоящая вечеринка. Сначала мы праздновали в ресторане «Кортъярд» неподалеку от стадиона. А затем переместились в клуб. Я тогда впервые в жизни попал на дискотеку. Отец разрешил оставаться там только до часу ночи. Когда я не без гордости сообщил товарищам по команде, во сколько меня ждут домой, они подняли меня на смех. «В час ночи все только начинается, – сказали они. – До этого ничего особенно не происходит».

Я чувствовал себя идиотом из-за незнания правил тусовочной жизни. Но на отца мои мольбы о том, чтобы остаться подольше, не подействовали, он оставался тверд как кремень. Он не позволил с собой торговаться. «В час ночи, и точка, – отрезал он. – И если ты не явишься вовремя, то наживешь себе проблем». Я закивал и поехал на вечеринку. Разумеется, я и не подумал вернуться домой в час. Мы веселились, танцевали и выпивали. Совершенно забыв о времени. Когда около двух я взглянул на часы, было ясно, что наутро мне сильно влетит. Но теперь уже все равно, даже если приду домой в шесть, подумал я. И предков не будет волновать, опоздал ли я на час, на три или на четыре часа.

Я не отношу себя к заядлым тусовщикам. И так как все мои друзья детства мечтали стать профессиональными футболистами, мы не искушали друг друга понапрасну. Мы грезили футболом. И проводили почти все время на поле. В свободное время мы поднимали штангу или делали беговые упражнения. Я работал изо всех сил, чтобы заложить базу, которую Эльгерт считал решающей для карьеры. Девушки и вечеринки не могли сбить меня с толку. Что также было отлично известно моему отцу, нагоняй от которого на следующий день оказался не таким уж суровым.

4. Клин между Германией и Турцией

Об умении принять верное решение

Хоть я и родился в Германии, изначально у меня был лишь турецкий паспорт. Тогда было еще невозможно иметь двойное гражданство. В детстве меня, конечно же, абсолютно не волновало, в чем разница. Да и какой ребенок возьмется всерьез рассматривать свой паспорт и беседовать с родителями на тему национальной принадлежности? Я убежден, что ни один ребенок на свете так не сделает. По понятным причинам. Разве обычный ребенок вникает в иммиграционную политику? Разве он изучает на досуге изменения, коснувшиеся правового статуса гражданина? Я так точно нет!

Но чем старше я становился и все больше укреплялся в мысли, что у меня есть шансы добиться успеха в футболе, в какой-то момент мне пришлось озадачиться этим. Соответственно, вопрос стоял так: кем же мне быть, хотя бы по документам. Немцем или турком? За кого же мне играть, если когда-нибудь придется выбирать? Сборную Германии или Турции?

Это решение было не из тех, что принимаются за несколько минут, как говорится, с бухты-барахты. В конце концов, решалось нечто более важное, чем вопрос, куда пойти с друзьями: в зоопарк или в кино. Или вопрос, за какую команду в Playstation гонять мяч с друзьями – за «Реал Мадрид» или «Барселону». Или какую пиццу заказать у итальянцев – «Маргариту» или гавайскую. Речь шла о решении, имеющем определяющее значение для всей дальнейшей карьеры, заметьте, моей собственной карьеры.

Само собой, я посоветовался с семьей и выслушал самые разнообразные мнения. В одиночку принять такое решение непросто, неважно, шестнадцать ли, семнадцать или уже восемнадцать лет тебе исполнилось при этом. Каждый высказал мне все, что думает по этому поводу, напрямую, за что я особенно благодарен. Ведь часто бывает так, что видение семьей ситуации далеко не объективно. И если сын спрашивает совета матери, когда ему предлагают более хлебную работу в другом конце страны, та почти в любом случае будет искать аргументы, чтобы отговорить от смены работы, чтобы ее сын не уезжал так далеко и так надолго не прощался с ней. Это я совершенно понимаю. И именно поэтому так ценю то, что мои домашние настолько открыто высказали тогда свое мнение.

Моя мать Гюлизар склонялась, скорее, к тому, чтобы я играл за Турцию. «Сам подумай, – говорила она, – это ведь твоя историческая родина. Твои бабушка и дедушка родились в Турции. Мы ведем оттуда свое происхождение. На твоем месте, – добавила она, – я бы сделала свой выбор в пользу Турции». Мой дядя Эрдоган придерживался того же мнения. Он рассказывал мне о Зонгулдаке, какие чувства он всколыхнул бы в нем, окажись он там. Я с вниманием отнесся к его словам, ведь дядя входил в число важных мне людей, к чьим советам я прислушивался. Но я был абсолютно не способен разделить его чувства. До того как мне исполнилось семнадцать, я всего два раза был в Зонгулдаке на летних каникулах. Мне было приятно оказаться там, но я не почувствовал себя как дома. Я не чувствовал себя на месте, когда стоял у моря и дышал полной грудью.

А вот отец возразил моему дяде: «Месут родился в Германии. Здесь он ходил в школу. В немецких клубах он постиг азы футбола. Так что теперь он должен играть за Германию».

Когда голос подал братец Мутлу, я расхохотался. Все это время он провел, беспокойно ерзая на диване, слушая разговоры взрослых. А сейчас его будто прорвало. «Месут должен играть за Германию! – вскричал он. – Какая самая значительная победа за все это время была у Турции? Третье место в чемпионате мира 2002 года в Южной Корее и Японии. А у Германии? Они становились чемпионами мира в 1954, 1974 и 1990 годах».

Выслушав все это, я задумался. Вечером того же дня, когда вся семья собиралась на обсуждение, ко мне подошла сестра Неше. Она уловила, о чем мы тогда говорили, но не совсем правильно поняла суть. «Мне больше нравится форма турецкой сборной», – сказала она мне, чем изрядно меня насмешила.

По итогам семейного обсуждения мнения разделились – 2:2, если не брать в расчет Неше. Что насчет меня самого? Если честно, поначалу я придерживался того же мнения, что и отец. Вот только тогда я не мог себе до конца в этом признаться. Я откладывал решение еще много недель. Нельзя было действовать опрометчиво, нельзя было ошибаться в выборе.

В начале 2006 года я наконец объявил семье о своем решении. В том же году мы с отцом отправились в генеральное консульство Турции в Мюнстере, чтобы сдать там мой турецкий паспорт. Обязательное условие для каждого, кому необходимо немецкое удостоверение личности.

До сих пор турецкий паспорт являлся для меня всего лишь документом. Кусочек ламинированной бумажки с моим именем и отпечатанной фотографией на ней. Несмотря на то что мне было очень жаль наблюдать, как мама с дядей сокрушаются по этому поводу, для меня расставание с паспортом не вызвало особенных эмоций. Я знал, что это необходимо, чтобы приблизиться к мечте всей моей жизни – стать футболистом высочайшего уровня.

Переступив порог консульства, мы оказались на государственной территории Турции. И когда мы назвали профильному сотруднику цель нашего визита, нас тут же возненавидели. У него никак не укладывалось в голове, как турок добровольно может сдать свой паспорт. Он не просто не хотел это принять, но еще и решил продемонстрировать нам свою ярость из-за совершающегося на его глазах бесстыдства. «Подождите здесь», – бросил он грубо и указал на места в коридоре, куда мы послушно уселись.

Другие люди в очереди заходили в кабинет этого сотрудника и один за другим улаживали свои дела. Из раза в раз одна и та же процедура: выкрикивали чье-то имя, тот, кого вызывали, вскакивал со стула, отправлялся в соответствующий кабинет и через некоторое время покидал его, направляясь домой. Но фамилию Озил все не называли. Посетителей, которые пришли намного позже, приняли до нас. Через час с лишним терпение отца лопнуло, он быстро пошел к двери и ворвался в кабинет. «Когда же наша очередь? Нас уже давно должны были бы принять», – возмущался он. Но тщетно. В его глазах мы были лишь просителями с бесстыжими намерениями. «Ваша очередь тогда, когда я скажу», – отозвался сотрудник консульства.

Прошел еще час или два, ощущение времени в подобном месте абсолютно теряется, турецкий чиновник вышел из своего кабинета в пальто и запер за собой дверь.

«Эй, что все это значит? – сердито спросил отец. – А как же мы?»

«Приходите завтра. Сегодня у меня не было возможности».

Ситуацию не изменило и то, что мы громко возмущались по поводу такого произвола. Мне не позволили сдать паспорт, и, ничего не добившись, мы отправились в обратный путь из Мюнстера в Гельзенкирхен, расположенный в 80 километрах.

На следующий день мы снова встретились с чиновниками из генерального консульства. Мы ждали целую вечность. Но вот отец взял меня за руку, распахнул дверь в кабинет и закричал: «Мы уйдем из вашего кабинета, только когда вы примите паспорт у моего сына!»

Это было громко. Даже оглушительно. Мой отец отстаивал свое право на то, чтобы с ним обращались на равных основаниях, как с другими посетителями. «А другие приходят сюда не за тем, чтобы сдать свои турецкие паспорта», – огрызнулся чиновник.

Он воспринял наше решение чрезвычайно близко к сердцу. Хотя его это совершенно не касалось. Он обрушил на нас поток несправедливых обвинений. Так, например, он упрекал нас в том, что у нас нет «ни капли гордости» и что мы якобы не любим Родину. Тот, кто решает покинуть турецкое общество, становится предателем. Какой же бред! Но в конце концов мы добились своего.

На этом, казалось, вопрос был решен. В сентябре 2006 года в возрасте семнадцати лет десяти месяцев и двадцати одного дня я принял участие в первом в своей жизни международном матче за молодежную команду U19. За ним последовали еще десять матчей, после чего Дитер Айльтс пригласил меня на отбор в молодежную команду U21. И пусть по правилам ФИФА участник сборной одной страны на юниорских чемпионатах еще не считается «определившимся», тема выбора сборной была для меня закрыта, чего, впрочем, нельзя было сказать об окружающих.

Все вокруг вдруг стали разрывать меня на части. В одночасье объявились люди, считавшие, что они знают, что пойдет мне на благо, а что навредит. Эти едва знакомые люди брались учить меня жизни.

Метин Текин, главный скаут турецкой Федерации футбола в Европе, работавший сначала в Дортмунде, а затем в Кёльне, задолго до этого обменялся телефонами с отцом, после того как он заприметил меня на одном юниорском турнире. Сейчас он возник снова и попытался заманить меня в сборную Турции. Однажды меня приглашали на тренировочную базу турецкой национальной сборной. И вот нам позвонил их тогдашний тренер Фатих Терим и заверил меня, что он готов выпустить меня в феврале 2009 года играть в матче против сборной Кот-д’Ивуара. К тому же Хамит и Халил Алтынтопы, решившие выступать в составе сборной Турции, искали встречи со мной с подачи турецкой Федерации футбола.

Внезапно все заговорили обо мне и принятом мной решении. Невольно я стал клином в немецко-турецких отношениях. Или в турецко-немецких, в зависимости от того, под каким углом на это посмотреть. При этом я не сделал ничего дурного, всего лишь принял то решение, которое было необходимо принять. Я не собирался тем самым задевать чьи-то чувства. И уж точно не хотел никого оскорблять. Я даже выслушал позиции всех сторон и не отмел ни одну, чтобы на меня никто не сердился. Но через некоторое время мне стало казаться, что как турецкая, так и немецкая сторона пытается удержать меня с помощью своих рычажков, словно я был шариком в пинболе.

Турецкие журналисты наведывались потрепать мне нервы на тренировочную базу бременского «Вердера» – моего клуба на тот сумасшедший момент – база располагалась на турецком побережье Средиземного моря. Помощник тренера национальной сборной Мюфит Эркасап лично прибыл из Стамбула, чтобы устроить со мной встречу. Но я проигнорировал его, равно как и журналистов, не считая нужным как-либо комментировать ситуацию, раз каждое слово воспринималось настолько всерьез. Это было мне совершенно ни к чему.

Мне не хотелось привлекать к себе лишнее внимание СМИ. Но как только Йоги Лёв вызвал меня для участия в товарищеском матче Германия—Норвегия, разумеется, перед этим – очень даже мило – пообщавшись со мной, в дискуссию вступили немецкие политики. Один из них заявил нечто вроде: «Я горячо поддерживаю то, чтобы футболисты с турецкими корнями, выросшие в Германии, строили здесь свою дальнейшую карьеру. Поэтому чрезвычайно важно, что у нас появилась первая ласточка в лице Месута Озила. Если так пойдет и дальше, то уже через пару лет разрешится вопрос о том, открыта ли немецкая национальная сборная для немецких турков, равно как для представителей прочих групп мигрантов».

Однако я не хотел, чтобы меня считали первой ласточкой. Я не хотел вбивать клин между Германией и Турцией. И я никак не ожидал, что мое решение выступать за Германию вызовет такой резонанс, прежде всего в СМИ.

Так, прокомментировать мою ситуацию попросили Мустафу Догана, который в 1999 году дважды выступил за немецкую команду на международных соревнованиях. Он родился в Турции, но вырос в Германии и так же, как и я, когда-то сделал свой выбор в пользу национальной сборной Германии. «Месут определенно провел несколько бессонных ночей перед тем, как принять решение», – предположил он. Что было вовсе не так. Я не из тех, кто страдает бессонницей. Проблемы редко мешают мне уснуть. Часами в задумчивости разглядывать потолок вместо сна – это не про меня. Разве что после матчей мне иногда доводится не сомкнуть глаз. Во время Лиги чемпионов я с трудом мог успокоиться, вернувшись после очередной игры. Это не так-то просто – провести 90 минут на пределе своих возможностей, а затем лечь в кровать и спокойно уснуть. Еще несколько часов после матча мой организм находится в боевом состоянии. И только около трех или четырех часов ночи, наконец, устав, я могу настроиться на сон.

То решение далось без ущерба сну. Я не испытывал муки выбора. Лишь немного поколебался. Окажись я в Германии не с рождения, было бы наверняка по-другому. Тогда, вероятно, я бы прислушался к аргументам дяди и, так же как и он, каждый раз испытывал бы воодушевление, возвращаясь в Зонгулдак.

Со страниц газеты «Бильд» меня упрекнул коммерческий директор европейского отделения турецкой Федерации футбола Хакан Эсероглу, якобы мне стоило хотя бы некоторое время провести в составе сборной Турции. «Месут – отличный парень. Но он явно попал под чье-то влияние». Какая же это была чушь.

Накануне дебютного выступления за сборную Германии нам пришлось закрыть мой официальный сайт http://www.mesutoezil.com/de на какое-то время, после того как злопыхатели понаписали там гадостей. Да, они скрыли свои настоящие имена под никами, но их слова были еще резче, чем те, что мы с отцом услышали тогда от сотрудника турецкого консульства.

Мой выбор в пользу Германии был сделан не в силу того, что я резко против Турции, о чем впоследствии многие будто бы забыли. Если я решил играть за Германию, это не значило, что Турция мне не дорога. Что я решил оборвать с Турцией все связи. Что я отвернулся в Турции от всех и вся.

11 февраля 2009 года все окончательно разрешилось. В возрасте двадцати лет трех месяцев и двадцати семи дней мне предстояло впервые сыграть в составе сборной Германии.

В начале матча я сидел на скамейке запасных бок о бок с Тимом Визе, Томасом Хитцльшпергером и Симоном Рольфесом. В наступившем году, за шесть недель до начала отборочного турнира чемпионата мира, сборная Германии пробовала свои силы в этом матче.

Если я решил играть за Германию, это не значило, что Турция мне не дорога. Что я решил оборвать с Турцией все связи. Что я отвернулся в Турции от всех и вся.

К концу первого тайма тренер осуществил уже несколько замен, отправив с поля Пера Мертезакера, Андреаса Хинкеля и Мирослава Клозе. Вместо них вышли Сердар Ташчи, Андреас Бек и Патрик Хельмес. Игра не очень клеилась, нам недоставало уверенности, мы никак не могли оказать должное давление. Во втором тайме после углового нам забил Кристиан Гриндхейм – 1:0 в пользу Норвегии.

Присутствующие на дюссельдорфской арене приуныли. Йоахим Лёв продолжал делать замены, он выпустил Штефана Кисслинга вместо Марио Гомеса, а Марко Марина вместо Торстена Фрингса. Затем, на 78-й минуте, он отправил на скамейку запасных Петра Троховски, и это значило, что мне достаются 12 минут на поле.

Когда умолкли свистки, я расслышал на бегу негромкие, но явственные аплодисменты. Но в том первом выходе на поле в качестве игрока национальной сборной не было ничего захватывающего. Так уж сложились обстоятельства. Расстроенные зрители, несобранная в тот день команда, проигранный матч. Конечно, мне льстило доверие, оказанное Йоги Лёвом. Но тогда я не мог сполна этим насладиться.

Германия не проигрывала Норвегии со времен встречи на Олимпийских играх 1936 года в Берлине, закончившейся со счетом 0:2. Поэтому сейчас, из-за неудачно начатого года и еще одного поражения в матче с Англией, случившегося ранее в ноябре, пресса обрушилась на нас с критикой. До этого два поражения подряд сборной Германии доводилось терпеть лишь в 1956 году.

Покидая стадион, я шел через микс-зону, где меня окликнул один из репортеров с вопросом, не жалею ли я о своем решении по итогам сегодняшней встречи. Сожаления, разумеется, не было и в помине, но я не удостоил этот дурацкий вопрос ответом.

Примечательно, что по правилам ФИФА даже после 12 минут на поле в товарищеском матче Германия – Норвегия я еще не считался полноправным игроком сборной. Лишь дополнительные шесть минут в форме немецкой сборной, проведенные мной на поле в августе 2009 года в матче с Азербайджаном, положили конец противостоянию, которое, по большому счету, никаким противостоянием и не являлось. Чего нельзя было сказать о разгоревшихся в связи с моим решением дискуссиях.

В октябре 2010 года они достигли своего апофеоза. Причиной тому была встреча Германии и Турции в матче отборочного турнира чемпионата Европы. СМИ снова наводнили комментарии о моем решении. Без конца велись дебаты о тонкостях интеграции. На видеопортале журнала «Шпигель» вышел материал о предстоящей игре, озаглавленный следующим образом: «Большой футбол в тени дебатов о интеграции. Полумесяц против черно-красно-золотого».

Журналисты провели опрос среди немцев и турок. Разумеется, среди них нашли людей, которые открыто презирали меня из-за моего выбора. «Он турок, а не немец. С чего бы ему гордиться Германией?» – недоумевали одни. Другие отмечали, что я не «турок в полном смысле этого слова». До чего же абсурдными были эти нападки.

Тогда обсуждение быстро вышло за рамки самой игры и трех очков. Предметом стал даже цвет моих бутс. Одна газета задалась вопросом, имели ли символическое значение выбранные мной цвета – преимущественно красный и немного белого, хотел ли я таким образом продемонстрировать турецким болельщикам свою причастность к стране, несмотря на принятое решение играть в немецкой сборной. Ничего подобного я не хотел. Да я надел тогда чуть ли не первые попавшиеся бутсы. И совершенно не задумывался, что в них можно было бы зашифровать некое послание, это было бы уже слишком.

Общественность же, напротив, невероятно много размышляла. Кристоф Кнеер из газеты «Süddeutsche Zeitung» выразил нечто вроде озабоченности в связи с этой шумихой, которая наверняка меня тяготит, и выдал следующее: «Тема оказалась настолько актуальна, что вскоре кто-то наверняка спросит у Филиппа Лама, почему он решил играть за Германию»[4].

До того, чтобы спросили Филиппа Лама, дело, конечно же, не дошло. Но, как ни странно, он внес свою лепту в ходе того нашумевшего матча. На 79-й минуте он с ходу отдал мне бесподобный пас. Почти не встретив сопротивления, я сам собой оказался у ворот Волкана Демиреля. После моего удара низом с левой мяч пролетел у него между ног. И вот счет 2:0 в пользу Германии. Но я предпочел не показывать свою радость. Ибо, еще раз цитируя Назан Эккес, «внутренне я как с немцами, так и с турками».

Сразу после игры я залез в душ. А затем отправился немного подлечиться. Во время матча я ощутил легкое покалывание в бедре. Поэтому я выловил в раздевалке нашего физиотерапевта и попросил его помочь размять мне мышцы. Массажные койки были установлены в отдельном помещении Олимпийского стадиона в Берлине, поэтому мне было невдомёк, что тем временем происходит в раздевалке. Я увидел это, только когда пришлёпал назад в тапочках и с оголенным торсом.

Посреди нашей раздевалки стояла канцлер Ангела Меркель. Около нее – официальный представитель правительства Германии Штеффен Зайберт, а также тогдашний президент Кристиан Вульф с дочерью. Мне захотелось развернуться и уйти, чтобы избежать настолько неловкой ситуации. Ведь я был не на пляже и не на вечеринке в клубе или еще где-то, где позволительно бродить с голым торсом на глазах у дамы – причем не просто дамы, а у самой влиятельной и высокопоставленной женщины страны. Я засуетился в поисках чего-нибудь поблизости, чтобы прикрыться. Нельзя полуголым предстать перед госпожой Меркель, пронеслось у меня в голове. Пока она с улыбкой шла мне навстречу, я не нашел ничего лучше, как схватить ближайшее полотенце. Она протянула ко мне руку до того, как я завернулся в него.

«Сердечно поздравляю с победой, Месут, – произнесла она. – И, конечно же, с голом». Она обращалась ко мне по имени, но при этом на «вы». «Могу себе представить, насколько трудной была эта игра. Но тем не менее, когда вы владели мячом, казалось, что эти бесконечные свистки на трибунах ничуть вас не отвлекают».

Она говорила плавно. Была настроена очень дружелюбно. И смотрела прямо в глаза. «Бывало и полегче, – ответил я, добавив: – Я специально не стал показывать эмоции после гола, чтобы никого не провоцировать».

«Вы хорошо поступили», – отозвалась канцлер.

Мы поговорили еще немного. Я рассказал, какое впечатление на меня произвело поведение наших соперников. «Капитан сборной Турции Эмре разыскал меня после матча, чтобы обменяться футболками. Это меня очень порадовало. Я не заметил, чтобы кто-то из них выглядел раздраженным в связи с моим решением играть за Германию».

В момент разговора нас запечатлел штатный фотограф федеральной канцелярии, чья фотография затем облетела весь мир. Перед тем как опубликовать ее, он запросил разрешение у Немецкого футбольного союза. Когда она дошла до моих друзей, те написали мне в шутку по SMS: «Так ты с канцлером? Между вами что-то есть?»

Эта фотография, в свою очередь, также наделала много шуму в СМИ. На страницах Zeit меня назвали образцовым мигрантом. Мое имя постоянно упоминалось в дискуссиях о миграционных процессах. «Каждый, кто приносит пользу обществу, заслуживает своего шанса на успех в этой стране», – примерно в таком духе обо мне высказался министр внутренних дел Баварии Йоахим Херрманн. В телепередаче «Жестко, но честно» в ходе горячих дебатов о переселенцах однажды заспорили, насколько я немец. Одна американская журналистка тогда заявила, что некорректно считать меня продуктом успешной интеграции, так как я, по сути, являюсь немцем.

Каждый считал своим долгом высказаться. Некоторые – в позитивном ключе. Некоторые же с издевкой замечали, что я отнюдь не пример для подражания, раз по-немецки я до сих пор не могу сказать ни одного предложения без ошибок. Я хорошо играю в футбол, и только.

Я не принимал участия ни в одной из этих дискуссий. Решил не выступать с ответными заявлениями и не пускался в рассуждения. В отношении сборной Германии я принял взвешенное решение. И хорошо справился со своей задачей. Мне хорошо в стране, где я родился, здесь я чувствую себя дома. Но это относится и к Турции. Позднее мне еще довелось пожить в Мадриде и Лондоне. В прессе любят вынуждать тебя высказаться в ультимативной форме. Что-то вроде: давай, скажи уже! Кто ты такой? Немец? Или турок? Где тебе больше нравится жить? В Германии или Турции? Надо выбрать что-то одно. Ну же, определись! Ответ «и там, и там» не принимается. Либо черное, либо белое. Либо турки, либо немцы.

Я был вынужден определиться с решением, играть ли мне за Германию или за Турцию. В этом случае нельзя было не выбрать одно из двух. Внутренне ты можешь быть как с турками, так и с немцами. Ты можешь думать как немец и чувствовать себя при этом турком. Так происходит интеграция. По примеру того, как уважают друг друга члены одной футбольной команды.

Я горжусь тем, что решил стать частью немецкой национальной сборной, несмотря на давление со стороны. И я рад, что при этом в Турции не отвернулись от меня.

5. С «Шальке» к вице-чемпионству

Не бойся совершить ошибку

Тем временем я подписал с «Шальке» свой первый профессиональный контракт. После чемпионата Германии среди юниоров до 19 лет меня взяли в основной состав. Повторюсь: те насыщенные событиями двенадцать месяцев пронеслись как несколько недель. И сумасшествие продолжалось: внезапно наш тренер Мирко Сломка решил задействовать меня в матче с «Байером» в рамках кубка немецкой лиги. Для меня это стало неожиданностью, поэтому я не успел оповестить никого из домашних. Братец Мутлу в это время отдыхал с семьей в Турции и по телевизору оттуда наблюдал, какими были мои минуты, проведенные в том первом матче за «Шальке». Добравшись до раздевалки после встречи, завершившейся нашей победой, я прочитал сообщение, уже пришедшее от брата: «Малой, ты прокатил мяч прямо между ног Карстена Рамелова!» И еще одно: «Горжусь тобой».

Чуть позже стартовал чемпионат Германии по футболу 2006/2007. Накануне первого нашего матча с командой «Айнтрахт» из Франкфурта-на-Майне, по дороге в Мюнстер, где располагался наш отель, со мной заговорил Линкольн. «Послушай, Месут, – начал он. – Ложись-ка сегодня пораньше и постарайся сразу же уснуть». Сперва я даже не понял, что он пытается мне сказать. Когда я с удивлением посмотрел на него, Линкольн усмехнулся, по-отечески положил руку мне на плечо и продолжил: «Раскрою тебе один секрет. Но, если что, я тебе ничего не говорил. Совершенно секретная информация: ты играешь завтра. Мне известно, что тренер выпустит тебя на поле, но не в самом начале».

Я был готов прыгать до потолка от радости. Кричать во все горло. Залиться счастливым смехом. Обнимать Линкольна. Обнимать тренера. Обнимать весь мир. Мне должны достаться первые минуты на чемпионате Германии! Впервые я выйду на поле в самом настоящем матче Бундеслиги.

Бьюсь об заклад, ни один футболист на свете не сможет забыть свои первые минуты в Бундеслиге. Это важная веха на пути к успеху. В юности рядом со мной было столько талантливых игроков. Я был уверен, что многие из них станут великими футболистами. Но кому-то девушка оказалась важнее карьеры. А кто-то увлекся вечеринками и игнорировал режим и дисциплину.

Миллионы детей по всему миру мечтают однажды пробиться в Бундеслигу. И именно эта моя мечта должна была сейчас осуществиться.

По крайней мере, так утверждал Линкольн. Хотя я и усомнился, откуда бы ему знать? Или он просто морочил мне голову и просто решил отпустить в мой адрес такую скверную шутку?

«Точно? Тренер же объявит состав только завтра. Ну же. Откуда ты узнал? Скажи. Ну пожалуйста».

Но Линкольн все улыбался, на прощание бросив еще одну фразу: «Никому не говори об этом. И будь завтра наготове».

Вместо того чтобы мирно уснуть пораньше, я ворочался в постели с боку на бок. Переворачивался с живота на спину. Утыкался лицом в подушку. Но это не помогало. Я нервничал сам и не давал спать своему соседу по комнате Халилу Алтынтопу.

«Что такое? – спросил он меня. – Что тебя беспокоит? Это из-за завтрашнего матча?»

Алтынтоп, казалось, тоже был в курсе. Но я не подал виду.

«В смысле, что я завтра опозорюсь? – ответил я. – Что окажусь не настолько эффективным, как полагает тренер?»

Обычно я не сомневаюсь в собственных силах. У меня никогда не было недостатка в уверенности. Но только не в ту ночь.

И тогда Халил рассказал мне о своей первой игре в Бундеслиге. Три года назад у него в голове роились похожие на мои мысли, что он, будучи игроком «Кайзерслаутерна», сядет в лужу в матче с командой из Кёльна. «Я мучился теми же вопросами, Месут. Но знаешь, ты ведь имеешь право на ошибку. Мы ведь рядом. Мы с тобой в одной связке. И если ты упустишь мяч, то мы его отвоюем. Играй так, как всегда. Доверься себе. Не занимайся на поле ерундой, лишь бы избежать неверных передач. Ты ведь не такой. Рискуй в меру. И не пасуй из предосторожности. А сейчас спи. Тебе нужно набраться сил».

Слова Халила немного успокоили меня. Но мне так и не удалось крепко уснуть. Ни на секунду. Когда я бросил взгляд на ночной столик между нашими кроватями, где стоял радиобудильник, было три часа ночи. Через двадцать, как мне казалось, минут выяснялось, что прошло только пять. Через пару десятков раз, когда я сверял часы, было четыре. Да, ту ночь мне определенно не забыть.

Наутро после завтрака Мирко Сломка представил нам свою схему – и меня не было на первоначальной расстановке. Впрочем, Линкольн как раз этого и не обещал. В свою очередь, Сломка не озвучил свое намерение выпустить меня на замену. И я, все еще в смятении по поводу исхода – исполнится ли сегодня моя мечта, – занял место на скамейке запасных рядом с Мануэлем Нойером, Рафиньей и Себастианом Бёнишем.

Игра началась. Халил открыл счет, забив гол с передачи Кевина Кураньи. Уже отыграли целый тайм! Ах, всего лишь половину. Это проклятое ощущение времени.

Мы хорошо играли. Тактические построения оправдались. Передачи удавались точно тем, кто должен был их принять. Ничего не предвещало того, чем закончился матч. Его следовало бы забыть, что называется, как страшный сон.

Мы боролись в соответствии с поставленной в этом сезоне целью. «Нам нужен чемпионский титул. Нас не удержать, и мы не согласны на меньшее», – категорично заявил наш тренер Мирко Сломка.

Во время обсуждения в перерыве между таймами я надеялся, что тренер назовет мое имя. Но оно не прозвучало.

После того как мы поменялись половинами поля, преимущество оставалось за нами, так же как и в начале матча. Вплоть до 51-й минуты. За фол на Кевине Кураньи был назначен одиннадцатиметровый. Леван Кобиашвили уже готовился бить пенальти. Но Линкольн выхватил мяч, интуитивно полагая, что действует верно. Его мяч прилетел точнехонько в руки вратаря «Айнтрахта» Маркуса Прёлля. И внезапно все на поле смешалось. Мы утратили преимущество.

Разминаясь, я увидел, как Яннис Аманатидис на 72-й минуте забил нам головой. Счет сравнялся. Фанаты на трибунах оглушительно засвистели. Вскоре меня подозвали к тренеру и велели готовиться. Вот теперь-то меня наверняка отделяют лишь считаные секунды от первой в жизни игры Бундеслиги в статусе профессионального игрока.

Мирко Сломка приобнял меня и попытался успокоить, пока наши фанаты неистово продолжали свистеть. Он не сказал ничего существенного. И ничего не подсказал в плане тактики. Я должен был выйти на замену Хамита Алтынтопа. Мне посоветовали: «Просто наслаждайся моментом».

За несколько недель до матча журналисты неоднократно задавали ему вопросы обо мне. На них приходилось отвечать и нашему генеральному директору, Андреасу Мюллеру. «Мы отдаем себе отчет в том, с каким талантом имеем дело. Он действует ловко и без усилий, по наитию и всегда безошибочно. Его чутье поразительно», – как-то раз высказался он обо мне. Почему-то мне было чуть ли не неприятно услышать подобное в свой адрес. Хотя, конечно же, я воспринял это как похвалу.

Мячом завладел Джеральд Асамоа. От него он попал к Кевину Кураньи. Затем через Левенкрандса он попал к Линкольну. Я наблюдал за этой распасовкой; на исходе была 79-я минута матча. Каждый новый пас стоил мне секунд на поле. «Боже мой, да выбейте уже этот проклятый мяч в аут», – беззвучно кричал я.

В нетерпеливом ожидании своих первых минут в Бундеслиге я пришел в неистовство. Мне было сложно обуздать эмоции, хотелось немедленно бежать на поле. Пусть даже ситуация на момент моего выхода была далеко не радужной. Потерявшая преимущество команда, пребывающая в смятении, необъяснимым образом сбавившая обороты в ходе игры. За исход которой уже никто не хотел ручаться.

И тем не менее я радовался как дитя. Как часто я обсуждал с друзьями до этого, как здорово будет однажды сыграть в Бундеслиге. Моим самым значительным выступлением был матч Кубка лиги с «Байером». Еще в июне я выиграл чемпионат Германии среди юниоров на глазах у 6528 зрителей стадиона в Гельзенкирхене. А через несколько секунд мне предстоит участвовать в самом настоящем матче Бундеслиги на стадионе, вмещающем в десять раз больше человек. Столько лет я работал ради этого момента. Каждый удар по воротам, каждая секунда, проведенная на поле с мячом, приближали меня к нему.

Пока я еще находился за боковой линией в ожидании замены, мой взгляд блуждал по трибунам. На наших воротах стоял Франк Рост.

Сколько же я от него натерпелся. Рост был тем еще врединой. В 1999 году в составе бременского «Вердера» он стал обладателем Кубка Германии. Тогда в финале он отразил одиннадцатиметровый игрока «Баварии» Лотара Маттеуса и в итоге забил сам, таким образом обеспечив «Вердеру» счет 6:5. Рост также принимал участие в лиге Европы, выступая против таких команд, как «Арсенал», и стоял на воротах в сборной Германии.

Я старался обходить Роста стороной. Чтобы избегать его ворчания. Он ясно давал понять молодым игрокам, что мы собой представляем, а именно: ничего. Если кто-то приближался к нему, он скалил зубы, и мне часто казалось, что он вот-вот угрожающе зарычит.

Когда однажды после тренировки я пришел на массаж, объявился Рост, которому в ту пору минуло 33 года, и согнал меня с массажной кровати.

Раньше мест у физиотерапевта хватало не всем, как сейчас.

– Возраст? – рявкнул он.

– Семнадцать!

– У тебя на выходных матч?

– Нет!

– Тогда встал и вышел.

Плюс-минус десять лет назад такое случалось. Тогда иерархия значила куда больше. Старшие указывали. А младшие старались дорасти до их уровня. Да, так было. И я не хочу сказать, что это было неправильно или плохо.

В дальнейшем такая школа сослужила нам, молодым, хорошую службу. Да и кто мы были такие, чтобы перечить Франку Росту. У нас был стимул завоевать расположение старших.

Забегая вперед, нужно сказать, что и в «Вердере» было все то же самое. На тренировках Томас Шааф вместе со своим помощником Вольфгангом Рольфом частенько становился с нами в круг. С победы последнего в кубке УЕФА прошло без малого восемнадцать лет. За это время слегка притупилось его чувство мяча, а скорость реакции замедлилась. Но они никогда не выходили на середину, неважно, допускали или нет они ошибку, стоя в кругу. В свою очередь, Томас Шааф предпочитал оставаться в стороне, когда надо было гнаться за мячом. А иногда, по настроению или от скуки, он посылал молодым игрокам, и прежде всего Себастиану Бёнишу, такие пасы, которые по определению невозможно было принять. Завидев, как мяч отскочил у нас от ноги или бедра, как от бетонной стены, он только усмехался и командовал: «Упустил! Сам виноват».

В наше время дисциплине придавали большое значение. Мы таскали мячи. Приносили и уносили жилеты. Мы расставляли фишки для разметки поля. И мы не решались выражать свое недовольство, если Франк Рост соизволил высказаться.

Сейчас я все чаще замечаю, что юные игроки – даром что сопляки – с первого же сезона в профессиональном футболе так заносчиво переговариваются с опытными коллегами, у которых за плечами по триста игр в рамках Премьер-лиги, как будто они сами многократные чемпионы и уже все познали в этом деле…

Аута все не было. И наконец Густаво Варела лихо выбил мяч у Патрика Окса. Свершилось. На 80-й минуте я вышел на замену Хамиту Алтынтопу. Потекли мои первые минуты в Бундеслиге.

В наше время дисциплине придавали большое значение. Мы таскали мячи. Приносили и уносили жилеты. Мы расставляли фишки для разметки поля.

Сейчас, проведя на футбольных полях по всему свету в общей сложности более 570 игровых часов, из которых как минимум семьдесят приходятся на Лигу чемпионов, во время игры я не обращаю внимания на публику. Кроме моментов, когда надо бить угловой или вбрасывать из-за боковой. Во всех остальных случаях после стартового свистка звук как будто отключается при помощи пульта от телевизора. И пока идет игра, я не замечаю гула трибун. После свистка в моей голове становится тихо-тихо. Никаких звуков. Никаких криков. А также никакого свиста болельщиков наших соперников. Мой слух реагирует только на голоса товарищей по команде. От этих одиннадцати ребят я слышу предупреждения, если ко мне со спины приближается игрок противоположной команды. Я слышу их призывы разыграть с ними комбинацию. А также их замечания, если мяч слишком задержался у меня. Ничего больше.

На моей первой игре все было иначе. До меня долетал свист болельщиков «Шальке», которые не желали принять факт ослабления любимой команды. Иногда я замечал даже отдельные лица, когда бросал взгляд на трибуну.

Я должен был бы вспомнить совет Алтынтопа: играть смело и не перестраховываться. Я рванул и показал, что открыт. Завладел мячом, провел его чуть дальше. Все бежал и бежал. Пас. Финальный свисток! Как, уже? Разве такое могло произойти? Я же провел на поле от силы двадцать секунд. Не может быть! Судья матча Вольфганг Штарк определенно возвестил конец матча. Или все-таки нет? Как же, объявил. Вот и снова все было уже позади.

К сожалению, я никак не смог повлиять на исход игры. На табло по-прежнему значилось 1:1. Неутешительный результат для команды с нашими амбициями. Я также не был в восторге от своего дебюта. Было приятно, наконец, ощущать себя полноправным членом команды. Но в первом же матче Бундеслиги мы упустили два возможных очка.

Следующий тур в Ахене я снова встретил на скамейке запасных. Ну и ладно. Но мое воображение, само собой, работало на полную мощность. Я видел себя выходящим на замену в своем втором матче Бундеслиги. Я был на взводе. Очень взволнованным. В нетерпении я ерзал на своем месте. Но после 45 минут Мирко Сломка и думать не думал о возможной замене. Равно как и после 50 минут. Время снова проходило впустую. Уже прошло 60 минут матча, а тренер до сих пор и вида не подавал, что меня пора выпустить на поле.

Начинающие игроки Бундеслиги ходят по краю пропасти. С одной стороны, футболисты крайне нетерпеливы, по крайней мере, так было в моем случае. Что, в общем-то, не самая плохая черта, ведь если ты позволишь себе расслабиться и будешь всем доволен, то в этом осином гнезде у тебя не так много шансов. Большой футбол – это жестокая борьба за место под солнцем. Твой успех зависит не только от блестящей технической и тактической подготовки. Ты также должен уметь стоять на своем. И спрашивать со своего тренера по всей строгости. Тренеру нужно давать понять, что ты взволнован, а также то, что отказ неприемлем.

С другой стороны, нельзя давать волю чувствам и с самого начала позволять себе сгорать от нетерпения. Хороший тренер определит подходящий момент для юного спортсмена в Бундеслиге. Другими словами, когда и при каких обстоятельствах ты получишь свое игровое время. Они также знают, когда будет минимальным риск, что подающий надежды футболист перегорит или потеряет лицо в присутствии прессы.

Некоторые журналисты имеют обыкновение выносить суровый вердикт спортсменам по итогам его первых минут в Бундеслиге, во время которых он из-за волнения выступил далеко не идеально. Он признается «непригодным». И это задевает юного игрока. Ведь это прочитают родители. Братья и сестры. Бабушки и дедушки. Одноклассники. И после такого приговора сложно прийти в себя, пока у тебя еще мало опыта. Радость в связи с дебютом быстро испаряется. Ты начинаешь сомневаться в себе. Обещаешь себе в следующий раз играть без единой ошибки. И тонешь в этой рефлексии. Тем самым совершая новую ошибку.

Пожалуй, каждый совершает массу ошибок, начиная работать на новом месте. Неважно, кто ты – турагент или кровельщик. Вот и стажеры в отеле не всегда справляются с компьютерной программой и должны обращаться за помощью, пока постоялец в нетерпении стоит у стойки регистрации. Молоденькой медсестре не с первого раза удается взять кровь, и она снова и снова вонзает в кожу шприц. Все не так. Но, в конце концов, это нормально. Но только не в футболе, где от молодых спортсменов с самого начала ожидают высочайших результатов. Если журналист недоволен тем, как он выразился, он волен переписать все предложение. Но если пас сделан, его уже не изменить. В худшем случае он приземлится на половине противников и в итоге вкатится в твои ворота. «Катастрофа», «из рук вон плохо», «чудовищно», «неловко» – и это самые мягкие эпитеты, которыми в этом случае могут наградить. Мало кто думает в момент написания, как отзовутся эти резкие суждения в итоге.

Мирко Сломка не задействовал меня в матче с «Алеманией» из Ахена. И с бременским «Вердером» я тоже на поле не вышел. За три первых тура десять минут я провел на поле, 260 – в качестве запасного. Когда меня выпустили на замену в следующий раз во время матча с берлинской «Гертой», мы уже проигрывали им 0:2. Нам дважды забил Кристиан Хименес. Лёвенкрандса убрали с поля, пришло мое время выходить – но это никак не отразилось на результате.

И вновь то, что происходило во время матча, было мне не по вкусу. Мы опустились на шестое место турнирной таблицы. Все были недовольны: Сломка, фанаты и я в том числе.

Приближался матч с «Вольфсбургом». Атмосфера на стадионе была удручающая. Фанаты безжалостно свистели, наблюдая наши потуги. Гола все не было. Просто не получалось. После перерыва Сломка выпустил меня на поле, и я поклялся, что уж сегодня отпраздную победу своей команды. Я хотел узнать, каково это – вместе с 60 тысячами зрителей чувствовать упоение от отличной игры.

Я ступил на газон с правой ноги. Так, как делаю это всегда. Когда я встаю с постели, то первой всегда наступаю на правую ногу. И пищу принимаю правой рукой, хотя вообще-то я левша. Из религиозных соображений. Правая рука считается «чистой», а левая используется для совершения «нечистых» дел. Например, левой рукой я чищу зубы. Если моей первой ногой на поле окажется левая, то я просто не смогу играть.

До начала игры я молюсь. Это также моя традиция. Всегда один и тот же текст, который я произношу про себя перед каждым матчем, стоя на поле. Я молюсь по-турецки:

«Allahım bugünkü maçımız için bizlere güç ver ve özellikle beni ve takım arkadas¸larımı sakatlıklardan koru. Allahım sen bu rızıkı hem veren hem de alansın. Bizleri doğru yoldan s¸as¸ırtma. Amin».

Что в переводе значит:

«О Аллах, дай нам сил на игре сегодня и упаси меня и моих товарищей по команде от травм. О Аллах, на все твоя воля – открыть нам путь (к успеху) или же закрыть его. Не допусти, чтобы мы свернули с верного пути. Аминь».

Эта молитва – третья по счету. Во время разминки я повторяю про себя несколько строк по-арабски:

«Bismil-lahir-rahmanir-rahim.

alhamdu lillahi rabbil-a’lamin.

ar-rahmanir-rahim.

maliki yawmid-din.

iyyaka na’budu wa iyyaka nasta’in

ihdinas-Siratal-mustaqim.

Siratal-ladhina an ’amta alayhim

gayril-magdubi alayhim walad-dalin».

Это значит:

«Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного! Хвала Аллаху, Господу миров, Милостивому, Милосердному, Властелину Дня воздаяния! Тебе одному мы поклоняемся и Тебя одного молим о помощи. Веди нас прямым путем, путем тех, кого Ты облагодетельствовал, не тех, на кого пал гнев, и не заблудших».

В довершение ко всему я молюсь и в раздевалке на любом стадионе, перед самым началом матча. И снова по-арабски:

«Bismillahir-rahmanir-rahim.

Qul Huwallahu ahad. allahus Samad.lam yalid walam youlad.

walam yakun lahu kufuwan ahad».

В переводе это значит:

«Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного! Он – Аллах Единый, Аллах Самодостаточный. Он не родил и не был рожден, и нет никого, равного Ему».

Все эти молитвы я выучил ребенком с родителями. Я молюсь таким образом каждое утро после того, как проснусь, и в течение дня после того, как поем. У нас так принято, поэтому я и перенял это так естественно. Будучи подростком, я молился перед каждой игрой на поле. И делаю так по сей день. Не в последнюю очередь потому, что молитва придает мне сил и уверенности.

Сломка выпустил меня во втором тайме. Через одиннадцать минут Кевин Кураньи открыл счет. А незадолго до конца матча Линкольну удалось забить еще раз, так что счет стал 2:0. По версии газеты «Suddeutsche Zeitung», итог матча выглядел следующим образом: «К концу первого тайма все пребывали в таком настроении, как будто приближался конец света. На болельщиков было жалко смотреть. Во втором тайме депрессию удалось преодолеть в результате предпринятой тренером замены и перестроения. Семнадцатилетний Месут Озил вышел на место Петера Лёвенкрандса, оживил игру в центре поля и вдохновил Линкольна на то, чтобы совершить серьёзное усилие. Наконец, комбинации разыгрывались как по нотам, теперь игроки «Шальке» завладели ситуацией. На трибунах пустились в пляс, распевая при этом, будто в мюзикле, и в воздухе царила атмосфера любви».

Примечания