Стюарт О’Нэн

К западу от заката

_{Благодарности}

Выражаю искреннюю благодарность Джоан Бейли Уимер за то, что она поделилась со мной воспоминаниями о работе на площадках киностудии «Метро-Голдвин-Майер» в 1930-е годы, и Холли Уотсон, которая нас познакомила.

Как и всегда, я признательна своим преданным первым читателям (и слушателям): Мэнетт Анси, Полу Коди, Ламару Херрину, Стивену Кингу, Майклу Кориту, Деннису Лиану, Труди О’Нэн, Лори Пей, Элис Пенц, Мейсону Рэдкоффу, Сьюзан Стрейт, Луису и Синди Юрреа и Суня Цз Ву.

И, наконец, благодарю Дэвида Гернерта и Пола Словака за их веру в меня.

И в этот раз посвящается Труди

В жизни американцев не бывает вторых актов. Ф. С. Фицджеральд

И нет ничего недостижимого, все только начинается. Ф. С. Фицджеральд

Чимни-Рок

Весной 1937 года Скотт перебрался в Северную Каролину и затворником поселился в захудалом отеле поближе к лечебнице, в которой содержали Зельду. В Рождество его сразило воспаление легких, вылившееся в длительное обострение туберкулеза, и он надеялся, что горный воздух пойдет на пользу. Все дни напролет, оставаясь в халате, он писал, поддерживая в себе силы одной лишь колой, и до самого вечера не притрагивался к бутылке, чем почти гордился. А с наступлением темноты устраивался на веранде, потягивал джин и смотрел на усеянное светлячками поле для гольфа, по которому гуляли влюбленные парочки. За городом виднелась Хайлендская больница, напоминавшая возвышавшийся над холмами готический замок с заточенной в нем принцессой. Скотту эта лечебница была не по карману, как, впрочем, и все другие частные клиники, куда они с Зельдой обращались прежде. Но он и не скрывал своего плачевного положения – умолял правление пойти на уступки и выпрашивал аванс у своего агента, соглашаясь подписать кабальный договор в счет еще не изданных произведений. Ведь выбора у него не было.

В «Пратте»[1] его жену на долгое время бросали одну, и там она едва не задушила себя разорванной наволочкой, о чем до сих пор напоминала багровая полоса на ее шее. А однажды ночью, когда Зельда была привязана к кровати, ей явился архангел Михаил и предсказал, что мир падет, если род людской не покается. С того времени Зельда начала носить белое, пыталась заучивать Библию наизусть и целыми днями рисовала горящие в адском огне безликие проклятые души.

Новый врач, взявшийся за Зельду в Хайлендской больнице, был сторонником правильного питания и активного образа жизни. Он не позволял больным сигарет и никаких сладостей. Грузные медсестры с тренерскими привычками обязывали пациентов ежедневно проходить расстояние не менее предписанного докторами. Зельда похудела, кожа на скулах натянулась, нос заострился, как в тот кошмарный год в Париже, когда она изводила себя голодом, стремясь вернуть балетную форму. Зато теперь в ней не было того безумия и того остервенения. После лечения инсулином она сильно ослабела, стала тихой и покладистой и вместо горящих грешников рисовала цветы с крупными, плотными лепестками, тронутыми увяданием. Она говорила, что стала лучше спать, чему Скотт мог только позавидовать, почерк ее выровнялся, и по бумаге бежали аккуратные строчки, а не прыгающие косые каракули, которые приводили его в ужас.

«Милый мой Додо, каждый день я думаю о мягкой глади моря и о том, как все испортила. Ты злился и не пускал меня на солнце. Но, может, нежиться в тепле – не мой удел, меня так и будут всегда заворачивать в мокрые простыни и кормить по расписанию. Прости, что по моей вине ты лишился всех этих городов и великолепных бульваров, огни которых когда-то светили нам по ночам».

Общались они в основном по переписке. С лестницы городской библиотеки Скотт мог видеть больницу хоть каждый день, а вот жену – редко, что делало перемены в ней еще заметнее. Доктор Кэрролл не дозволял частые встречи: он ввел строгую систему поощрений, и визиты или любая другая поблажка теперь разрешались пациентам, если те были покладисты и благоразумны. Иногда по выходным супругам разрешали провести вместе лишних несколько часов, и тогда они бродили по территории лечебницы и даже спускались в город, чтобы пообедать в кафе или тихом уголке ресторана в отеле. А после на «Родстере» Скотта возвращались обратно по усаженной рододендронами, петляющей дороге и подолгу любовались закатом с вершины холма. В остальное время Зельда вынуждена была прикладывать все усилия, чтобы выздороветь. День в больнице начинался, как в деревне, еще затемно. В девять играли в теннис, в одиннадцать рисовали. Врачи стремились подчинить ее жизнь строгому режиму. Скотт относился к этому с пониманием и заставлял себя писать, хотя его собственная жизнь давно была лишена даже подобия упорядоченности.

В сорок лет он оказался на улице из-за финансовых неурядиц, в которых винил обстоятельства. Дочь училась в школе-пансионе, и содержать целый дом стало ни к чему. Это было очень кстати в плане экономии, но семья лишилась собственного угла, а дорогие сердцу вещи пылились на складе. Приходилось во многом себе отказывать, однако денег на образование Скотти и лечение Зельды все равно не хватало. И все же то ли из-за неуместной гордости, то ли из чистого безумия Скотт не опускал рук – не той он был породы. Каждый месяц мать Зельды умоляла отпустить дочь в Монтгомери повидаться. Увы, Зельда еще не поправилась, и было неизвестно, поправится ли вообще. Оставалось лишь уповать на доктора Кэрролла: если бы лечение дало результаты, можно было бы поехать в Голливуд, заработать достаточно денег, чтобы покрыть долги, и даже написать роман, давно обещанный Максу[2].

Скоттом заинтересовались на студии «Метро-Голдвин-Майер», предлагали тысячу долларов в неделю, но дальше разговоров дело не шло. Обер[3] без обиняков объяснил, что студию беспокоит его пристрастие к выпивке, но в том он был сам виноват, разоткровенничался в интервью «Эсквайру». Целый месяц Скотт клятвенно уверял, что не берет в рот ни капли, хотя нижний ящик стола был забит пустыми бутылками.

С Зельдой все превращалось в испытание. На годовщину свадьбы их на весь день отпустили в Чимни-Рок[4]. Пришлось быть сразу и мужем, и дуэньей – смотреть и за ее поведением, и за питанием. Он все невольно замечал, но держал при себе, будто после столь долгого заточения жены у них еще оставалась частичка личной жизни.

Суббота выдалась тихая, кизил покрылся розовым цветением, в вестибюле больницы толпились разодетые родственники пациентов с корзинками для пикника. Доктор Кэрролл лично сопроводил Зельду на первый этаж и передал Скотту, как нежно любящий отец.

Прежде детское личико и миниатюрная фигурка сильно молодили жену – спортсменка и танцовщица, она была известной кокеткой и очаровывала неиссякаемой энергией и бесстрашием. Теперь же, на пороге тридцати семи лет, она выглядела изможденной и осунувшейся. К празднику кто-то из добрых побуждений привел в порядок ее волосы и собрал в сетку непослушные густые кудряшки медового цвета. Так обычно выглядели продавщицы или официантки, сама Зельда никогда бы не сделала себе такую прическу, чтобы не подчеркивать лишний раз заострившиеся черты лица. Ее любимый красный сарафан выцвел от частых стирок и висел на ней мешком, ключицы выпирали, а тонкий шарф почти удавкой стягивал шею. Когда при встрече Скотт наклонился к жене, чтобы ее поцеловать, она заглянула ему в глаза и, едва коснувшись губами щеки, тут же отстранилась.

– Спасибо.

– С годовщиной!

– Спасибо, Додо. И тебя, – повторила она.

Скотт каждый раз невольно вздрагивал, когда слышал мягкий южный выговор любимой из уст незнакомой исхудавшей женщины, но чувствовал, что где-то в ней все еще жила его юная неугомонная Зельда.

Доктор тоже поздравил супругов.

– Какая у вас дата? – поинтересовался он.

– Семнадцать. – Зельда неуверенно посмотрела на Скотта.

– Семнадцать лет, – кивнул он, не зная, радоваться этому или нет.

Число казалось таким же призрачным, как и сам брак. Зельда провела в клиниках добрую половину замужества. В минуты отчаяния Скотт задавался вопросом, была ли она вообще когда-нибудь здорова. Может, он и полюбил ее за безумие?

– Развлекайтесь, – напутствовал их Кэрролл.

– Спасибо.

Зельда крепко держала Скотта за руку, пока они шли через сводчатый коридор навстречу ясному дню, и отпустила лишь, когда он открыл дверцу машины и галантно помог ей сесть.

На пассажирском сиденье лежал подарок, купленный им в магазинчике отеля.

– Додо, это вовсе не обязательно.

Скотт сел и запер дверцы машины:

– Ерунда, пустячок.

– А у меня для тебя ничего нет… – Зашуршав оберткой, Зельда вынула коробку конфет. – Неужели это то, что я думаю?.. Проказник! Ты же знаешь, я обожаю арахисовый грильяж!

– Этот с пеканом.

– Как мило! Дорогой, но мне, наверное, нельзя.

– Я никому не скажу.

– Тогда присоединяйся.

– Помочь тебе избавиться от улик?

– Именно.

Они легко играли в заговорщиков, им было не привыкать. В другой жизни оба славились экстравагантными выходками, часто мелькали на обложках журналов и бульварных газет. И, кажется, от того, что его закат привлек меньше внимания, он был куда менее болезненным. Из-за этого Скотт ощущал некоторую вину, словно должен был сделать что-то невозможное для спасения жены.

Выезжая с территории клиники, он всегда чувствовал себя так, будто они с Зельдой наконец-то вырвались на свободу. Конечно, это была только иллюзия, но каждый раз он с удовольствием воображал, будто они обычная парочка на увеселительной прогулке. Даже машину он вел иначе. В Принстоне ему не раз доводилось бывать свидетелем аварий со смертельным исходом, и теперь, когда поздней ночью кто-то из его подвыпивших друзей гнал машину по темным дорогам Лонг-Айленда или французской Ривьеры, ему было страшно. Поэтому, пьяный или трезвый, обычно он старался вести машину очень аккуратно и медленно, так что иногда из-за этого и сам представлял угрозу для других водителей. Вот и сейчас вместо того, чтобы затеряться в общем потоке, Скотт навлек гнев всех, кто вынужден был за ними плестись.

Обогнав их, какой-то водитель грубо гаркнул, обернувшись:

– Дома сиди, придурок!

Скотт даже бровью не повел.

Зельда сидела рядом и, чуть прищурив глаза, словно моряк, смотрела вдаль, за окно, на мелькающие ручьи и цветущие грушевые деревья. Ее шарф трепетал на ветру… Скотт отвлекся от дороги и украдкой бросил взгляд на кнопку замка́, чтобы удостовериться – дверь машины заперта. Однажды, когда они ехали по крутой трассе над обрывом на Кап-Ферра, Зельда внезапно открыла дверцу и какое-то время, хохоча как ребенок, ехала на подножке, пока он не затормозил. И все это в отместку за то, что Скотт дурно отзывался о Мэрион Дэвис[5] в разговоре с Сарой и Джеральдом[6] – во всяком случае, так ему показалось. Вспоминая прошлое, Скотт с прискорбием осознавал, что не может с точностью сказать, когда Зельда начала терять рассудок и как долго он этого не замечал. Теперь-то он все время был настороже, по горькому опыту зная, что в любую минуту жена может броситься на него и вывернуть руль.

Зельда лениво откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза. Из-под шарфа, развевающегося на ветру, виднелся едва заживший малиновый шрам. Поймав на себе взгляд Скотта, Зельда повернулась к нему и в шутку показала язык.

Машина остановилась перед единственным в городе светофором.

– Плохо выглядишь.

– Пожалуй, – согласился Скотт.

– Не пьешь?

– Не сплю.

– Перебирайся к нам на недельку. Сам себя не узнаешь.

– Кому-то из нас нужно работать.

– Не говори ерунды, Додо. Мама нам поможет.

– Ей бы кто помог.

Из Трайона они выехали на север, и из низины, где воздух был прохладный и влажный, дорога вновь стала подниматься в горы. За окном промелькнули сначала одинокий издольщик, вспахивающий склон холма на вислоухом муле, за ним – стайка диких индеек и сурок, стремглав юркнувший в нору. С каждым поворотом им становилось друг с другом все легче, и казалось, что когда-нибудь они станут вспоминать этот день как счастливую передышку.

Скотт опасался волновать Зельду раньше времени и потому не спешил рассказывать ей о Голливуде. Жену нужно было подготовить, выбрать для новости подходящий момент. И это не из-за надежды на будущее или страха за нее, просто он знал: дома Зельде будет лучше. Пока все шло хорошо – он не заметил в ней ни малейшего проявления нездоровья. А ведь нужно было еще обсудить приезд Скотти на каникулы. Во время последней встречи в Вирджиния-Бич Зельда была не в себе, и Скотти злилась и грубила ей. Между ними вышла ссора на глазах у всего променада, а он – дурак! – пытался их помирить. С тех пор прошло немало времени, он просил дочь написать Зельде, одновременно испытывая к Скотти сочувствие и желая привить ей ответственность за мать. Но он и сам был безответственным сыном!

И все же он не терял надежду помирить Зельду и Скотти, хотя понятия не имел, как это сделать. Очень многое в его жизни теперь зависело от искусства договариваться, которым он никогда не владел.

Они добрались до перевала и потихоньку поехали вниз. Извилистая дорога серпантином спускалась с горы, петляя крутыми поворотами. Далеко внизу долину делила пополам узкая голубая полоска озера Льюр. Зельда словно пыталась впитать в себя красоту открывавшихся перед ней видов. В небе над скалами хищно кружили ястребы. Скотт следил за дорогой и не заметил, как сзади замаячил туристический автобус – он подбирался к ним все ближе и ближе, пока его отражение не заняло все зеркало заднего вида.

Водитель высунул руку и ударил по лобовому стеклу, словно прихлопнул надоедливую муху.

На звук повернулась Зельда:

– Кажется, он просит его пропустить.

– Здесь не разъедемся, – ответил Скотт.

Он не собирался уступать дорогу и только немного прибавил скорость. Глупить его не заставишь. Крепко вцепившись в руль, Скотт боялся отвлечься хоть на секунду. Скорость была слишком велика для резких виражей. Но автобус по-прежнему теснил их, тормоза еле справлялись, и оставалось лишь удивляться, куда эти экскурсанты так спешат.

У подножия горы дорога выровнялась и снова появилась обочина. Автобус, не унимаясь, опять помигал.

– Вон там удобно, – подсказала Зельда, кивнув на показавшийся впереди придорожный сельский магазинчик. – Пожалуйста, милый, уступи.

Скотт притормозил и заехал на грунтовый участок, подняв целое облако пыли, на них же и осевшей. Автобус просигналил и пронесся мимо. Скотт погрозил ему кулаком:

– За такое надо права отбирать!

К его удивлению, Зельда хрипло расхохоталась, неестественно и наигранно – это был типичный симптом.

– Что смешного? – повернулся к ней Скотт.

– Помнишь Вестпорт? Там ты все время так говорил. Будь твоя воля, всех бы без прав оставил. И чем все кончилось?

Он вспомнил, как шутки ради они с Рингом[7] въехали на машине в пруд. Бедняга Ринг давно уже умер… Все, что происходило тогда, теперь казалось Скотту случившимся в другой жизни, да и сам он был другим человеком – беззаботным, очарованным жизнью.

– Спасибо, что напомнила, – с досадой произнес Скотт.

– Прости, Додо. Ты стал таким чувствительным…

– Даже слишком.

– Ну-у-у, не сердись.

Он и не сердился. А если сердился, то уж точно не на Зельду. Стыдно было сознавать, что гнев легко затуманивает его голову, и в сотый раз он пообещал себе, что будет держать чувства под контролем. Однако стоило Скотту об этом подумать, как они проехали бревенчатый домик, за открытой дверью которого узнавался манящий неоновый полумрак бара, и ему очень захотелось туда заглянуть.

Хорошая погода привлекла в Чимни-Рок толпы людей. По краю стоянки выстроились в ряд четыре автобуса, так что нельзя было определить, который из них норовил обогнать супругов по пути сюда. На другом конце стоянки Скотт нашел хорошее местечко в тени у деревянной ограды и припарковался. Зельда подождала, пока он обойдет машину, отопрет дверь и поможет ей выйти. На фоне других туристов, одетых в простые джинсы и комбинезоны, они выделялись строгостью нарядов, больше уместных в театре или филармонии.

Вместе со всеми Скотт и Зельда прошли сквозь вишневую аллею и, прикрыв ладонями глаза от солнца, остановились ненадолго, чтобы рассмотреть возвышавшуюся над пейзажем скалу, чем-то напоминавшую шаткую башню из детских кубиков. На много миль вокруг больше не было ничего, и только лестница стежками поднималась вверх до самой вершины, где на фоне перистых облаков темнел узкий мостик, перекинутый на смотровую площадку. Вереницы крошечных человечков, взбиравшихся по лестнице, напомнили Скотту муравьев, и он невольно похолодел от одной только мысли, что ему придется смешаться с толпой.

– Может, перекусим? – предложил он жене, но она уже направилась к лестнице.

– Неужели испугался? – Зельда с усмешкой посмотрела на Скотта и прежде, чем он успел возразить, стала протискиваться между людьми.

Первый лестничный марш она взяла одним махом – только сеточка на голове подпрыгивала в такт шагам.

Так что Скотту пришлось последовать за ней… Он старался не терять жену из виду, но доктор Кэрролл недаром муштровал своих подопечных. В отличие от Зельды, сам Скотт был не в лучшей форме – слишком много времени проводил за письменным столом, слишком много курил и пил. Он потерял жену уже на втором пролете, прекрасно зная, что она-то его ждать не будет, – такая игра. Чем выше он поднимался, уже порядком взмокнув, тем больше росла уверенность: это она, его прежняя озорная Зельда. Пот лил ручьем, Скотт снял пиджак и ослабил галстук. Однажды, когда они делали рождественские покупки, он в суматохе универмага потерял Скотти. И сейчас его охватило то же чувство беспомощности и страха. Он все шел и шел, держась за перила, едва переводя дух на площадках и перегибаясь через ограждения, чтобы посмотреть наверх – возможно, Зельда уже стоит на мостике и смеется над ним. В нем поднимался глухой, но отчетливый страх, что, когда он доберется до вершины, Зельды там не окажется и только толпа соберется у того места, где она перелезла через ограду и лебедем бросилась вниз.

Однако стоило перейти мостик, как Скотт тут же ее увидел. Красный сарафан развевался словно парус, Зельда стояла у края скалы и, опираясь на заграждение, вместе со всеми осматривала долину.

Как только Скотт встал рядом, она взяла его под руку, и он наконец смог отдышаться и вытереть капельки пота, собравшиеся у бровей.

– Стареешь, Додо.

– Ты всегда могла дать мне фору.

– Тебе и правда стоит подумать о здоровье. Наверное, в этом и моя вина – жена должна заботиться о муже. Боюсь, с этим я не справляюсь.

– Я и сам могу о себе позаботиться.

– Вижу, вижу.

– Мы оба должны заботиться друг о друге.

– Не нужна мне забота, – сказала Зельда, продолжая смотреть перед собой. – Я только хочу домой.

– Знаю, – произнес Скотт.

– Я же хорошо себя вела?

– Конечно.

– Я изо всех сил стараюсь, а потом все опять идет наперекосяк, и я ничего не могу поделать.

– Знаю, милая, знаю, – повторил Скотт.

– Правда?

– Конечно. Я же король страны Наперекосяк.

– А я твоя королева.

– Да, милая, – согласился Скотт.

Пусть трон пустует много лет, пусть замок и все королевство лежат в руинах, Зельда и правда оставалась его королевой. Ну и что, что все пошло прахом, он и сейчас твердо знал: они созданы друг для друга.

На обратном пути к мостику супруги прошли мимо стайки школьников, которые, стоя на коленях, натирали углем прижатые к скале листы бумаги. Это место было усыпано окаменелостями: трилобитами и скелетами рыб, что свидетельствовало о том, что некогда сюда доходила вода.

– Они прелестны! – проворковала Зельда.

Скотт ничего не ответил, он не любил сентиментальности. Пока жена, словно учительница, ходила между детьми и хвалила каждого, он думал о том, как зачерствел за эти годы. Разве мир, особенно навсегда исчезнувший, не великое чудо? Как писатель, в глубине души он, возможно, и верил в это, но только не здесь, не в реальной жизни. Прошлое осталось в прошлом.

Спуск, казалось, занял больше времени, чем подъем, а после еще долго пришлось ждать заказ в единственном на всю округу кафе. Блюдом дня был гуляш с лапшой, и Скотт пошутил, что еда здесь не лучше больничной. Зельда ничего не ответила и рассеянно продолжила жевать, пропустив его слова мимо ушей. Тогда Скотт наклонился к ней и попытался привлечь внимание, но даже это не сразу развеяло ее наваждение.

– Прости, милый, – вздохнула Зельда. – Я устала.

Скотт давно привык подмечать такие знаки, он прекрасно понимал жену. К тому же он и сам устал.

Они вернулись к машине, когда солнце уже начало садиться. Шоколадный грильяж растаял и превратился в клейкую массу, растекшуюся по коробке.

– Подожди, пока снова застынет. И тогда можно будет есть, – сказал Скотт.

– Все равно мне нельзя, – отозвалась Зельда.

Снова они убегали, на этот раз от скопления людей и машин. Оставив позади бревенчатый домик, возле которого теперь собралось еще больше автомобилей, они стали неспешно подниматься по серпантину. На этот раз никто их не подгонял. На вершине они вышли полюбоваться видом и разделить одну на двоих запретную сигарету. Одинокие облака в небе отбрасывали на склоны темные тени, а далеко внизу, в долине, блестело на солнце разомлевшее за день озеро Льюр.

Скотт подумал о Швейцарии.

– А помнишь наше шале в Гстааде?

– Конечно. Скотти там разбила подбородок.

До этого он думал о люстре из оленьих рогов, огромном закопченном камине, одеяле с гагачьим пухом, но сейчас отчетливо вспомнил полированную деревянную лестницу, по которой Скотти как-то поднималась в пижаме и, пропустив ступеньку, сильно ударилась подбородком. Они узнали об этом, лишь когда услышали ее громкий плач. Даже странно, что прошлое теперь представлялось таким далеким и одновременно недавним – и странно, что Зельда вспомнила тот день. А ведь часто не могла…

– Я тут подумал… – начал Скотт. – Что ты скажешь, если Скотти ненадолго приедет повидаться с тобой перед летним лагерем?

Зельда опустила голову и прочертила линию носком туфли.

– Разве она хочет меня видеть?

– Конечно! Думаю, сейчас самое время. Потом она не скоро сможет приехать.

– Если она не хочет, не заставляй ее.

– Она хочет! Если только ты готова… А мне кажется, ты готова.

– Я была бы рада ее увидеть.

– Ну вот, я прав!

– Главное, чтобы все прошло хорошо.

– Так и будет, – пообещал Скотт и посмотрел Зельде в глаза, как бы скрепляя этим договор.

Иногда жена была очень здравомыслящей. В такие минуты ему ужасно хотелось поцеловать ее в щеку, но он боялся, что она его неправильно поймет.

Окинув последним взглядом безмолвную долину, Зельда сделала последнюю затяжку, бросила окурок на землю. Скотт, затоптав его, повел жену к машине.

На обратном пути он вдруг спросил:

– Интересно, а сурки едят пекановый грильяж?

– В южных штатах – да. За ваших, янки, я не ручаюсь.

– Думаю, им больше по вкусу арахисовый.

– Ах, Додо… День был такой чудесный! Как же не хочется назад.

– Знаю.

– Семнадцать лет, – произнесла она. – А кажется, совсем немного времени прошло.

– Верно. – Скотт согласился, хотя мог и поспорить с этим.

День угасал, а с ним таяли их часы наедине. Эти встречи всегда были тяжелым испытанием, а такие вылазки – и вовсе пыткой. Особенно если проходили хорошо. В конечном итоге Зельду всегда нужно было возвращать в темницу. В этом ощущалось какое-то предательство по отношению к ней, что-то недостойное, как будто он должен был бороться за нее.

Всю дорогу через душный равнинный город и обдуваемый всеми ветрами высокий холм вместо облегчения Скотт чувствовал, что снова проиграл, что предал их обоих.

Надо было еще отметиться в приемной. Доктор разговаривал с другими посетителями, и Зельду принимала у Скотта веселая медсестра, поинтересовавшаяся, хорошо ли они провели время.

– Очень хорошо, – ответил Скотт.

– У нас годовщина, – добавила Зельда.

– Знаю, – улыбнулась сестра. – Поздравляю!

– Спасибо. – Зельда повернулась к мужу: – С годовщиной, Додо.

– С годовщиной. – Скотт заключил ее в невинные объятья и тут же отпустил.

– Бедный мой Додо. Начинай-ка следить за здоровьем. Увидимся в выходные. Обещаю вести себя хорошо!

– А я поговорю со Скотти.

– Да, пожалуйста. До встречи, любимый.

Зельда послала ему воздушный поцелуй, и сестра увела ее в женское крыло. Скотт снова остался один.

Он вышел и устало побрел к машине. Грильяж так и лежал на заднем сиденье. Позже Скотт съел его в одиночестве на сумеречной веранде. Это был весь его ужин.

В понедельник на встрече с доктором Скотт давал полный отчет о поездке. Все прошло хорошо. Память у нее ясная, речь четкая, мыслит она связно. О сигарете и грильяже в шоколаде, а еще о безумном забеге по лестнице и отстраненном выражении лица Зельды за обедом он решил умолчать. Доктор, похоже, остался доволен и согласился, что встреча с дочерью пойдет Зельде на пользу. Но когда Скотт уже договорился о приезде Скотти, стало известно, что жена набросилась на партнершу по игре в теннис и сломала ей нос ракеткой. Так что ее перевели в закрытую палату, и на каникулах Скотти сразу уехала в лагерь.

Когда позвонил Обер и сказал Скотту, что студия приглашает его в Нью-Йорк, он уехал из Эшвилля первым же поездом. Два дня он не пил ни капли и был мучительно трезв. Но его все-таки взяли. Контракт подписали на полгода, пообещав тысячу долларов в неделю. Он хотел сообщить об этом Зельде, однако к ней не пускали. Доктор запретил им видеться – и его это одновременно и разозлило, и втайне обрадовало.

Накануне отъезда, уже собрав чемоданы, Скотт написал жене записку и послал ее из отеля «Рузвельт», что находился через дорогу от центрального вокзала в Новом Орлеане.

«Любимая! Пожалуйста, прости меня. Сейчас мне нужно уехать, но это принесет нам целое состояние. Другого пути нет. Продолжай стараться и будь хорошей девочкой, а я напишу по приезде».

На следующий день он сел в поезд, оплаченный студией, и отправился на Запад.

«Железное легкое»

До места назначения поезд шел три дня с остановками в Эль-Пасо, Тусоне и Юме. Скотт не позволял себе даже пива, и стук колес, и мерное покачивание вагона опротивели ему до тошноты. Он писал письма Скотти, Оберу и Максу, читал, курил и спал. Воздух в Палм-Спрингс уже с утра дрожал от жары, так что город казался пустынным миражом. После солончаковых пустошей горы Сьерра-Невады сулили прохладный воздух и отдохновение, поезд медленно поднимался над уровнем моря, а после на всех парах мчался под уклон мимо захолустных ранчо, апельсиновых рощ, пригородных садов, мотелей Оклахомы и бесконечных рядов отштукатуренных бунгало.

И вот поезд въехал в Лос-Анджелес. Мимо проследовал на восток товарняк, прогрохотала вагонетка с углем, и за окном понеслись людные городские улицы, где на каждом пересечении путей состав гудком предупреждал о своем приближении.

Выискивая глазами бледно-желтую башню городской мэрии, Скотт всматривался в даль. Неожиданно, будто потеряв энергию, поезд стал резко сбавлять скорость: проехал сортировочную станцию, проскрипел мимо сложенных на земле грузов и без устали работающих лебедок, проскользил в янтарном свете сигнальных огней мимо закопченных колонн и, приблизившись в вокзальной полутьме к перрону, с пронзительным скрежетом остановился.

Скотт бывал здесь дважды, и каждый раз совершенно разным человеком. Когда он приехал сюда впервые, город лежал у его ног. Обласканный славой молодой самородок и его восхитительная невеста раздавали автографы и позировали репортерам, едва успели выйти из вагона. А в прошлый раз, когда после Краха[8] Зельда приходила в себя в Монтгомери, Скотт сошел еще в Пасадене, чтобы не привлекать внимания газетчиков. Теперь, когда он прибыл в Лос-Анджелес в третий раз, никто и не думал его встречать. Он забрал багаж, остановил такси и затерялся в потоке машин.

Студия поселила Скотта в Санта-Монике, на самом отшибе. Расположившийся на побережье роскошный особняк «Мирамар» пережил своего прежнего владельца, сколотившего состояние на торговле серебром. Теперь дом разбили на отдельные квартиры, в коридорах чувствовались сырость и запустение, а единственным признаком жизни стал скрип дверей лифта. Впервые за долгое время Скотт дал носильщику щедрые чаевые, потом запер дверь и разобрал вещи. Отчего-то это навело на него тоску. Он столько прошел, чтобы оказаться здесь!.. Из резного окна башни, где его поселили, открывался вид на Тихий океан. Вспененные волны набегали на пирс. В среду переполненный пляж был весь утыкан полосатыми зонтиками. Безжалостные лучи, не щадившие ни людей, ни высаженные по бульварам пальмы и коричневатые скалы, обрывающиеся прямо в море, напомнили ему Канны и беззаботные годы, которые теперь представлялись лихорадочным сном.

Днем Скотт решил оглядеться и отправился в Голливуд на трамвае. Путешествие казалось нескончаемым, он взмок и хотел пить. Остальные пассажиры были в основном мексиканцами в легких рубашках и джинсах, так что в строгом костюме Скотт чувствовал себя глупо. За время его отсутствия город заметно разросся. Некогда разумно устроенную сетку улиц теперь пересекали под всевозможными углами новые проспекты и бульвары. Вдоль бульвара Уилшир, украшенного флажками и гирляндами, на мили протянулись заасфальтированные автомобильные стоянки, где сверкали на солнце щитки и лобовые стекла машин. На вырученные от продажи «Родстера» деньги Скотт купил подержанный «Форд Купе» – автомобиль не слишком элегантный, зато надежный. И тут же заблудился.

В поисках места для ужина он позволил себя увлечь вяло разбредавшейся по домам толпе раскрасневшихся пляжников. Это навело его на мысли о Скотти и праздных днях в Сан-Тропе. Он зашагал вдоль палисадников на юг по бульвару Оушен, добрался до самой вершины холма, затем спустился к пирсу и, миновав винный магазин, из которого доносились по радио звуки матча, дошел до ничем не примечательного подножия холма, откуда повернул обратно.

Он успел забыть, как долго над Тихим океаном не заходит солнце и как быстро – точно занавес – опускается на город ночь, стоит только солнцу закатиться. У пирса радостно мигали огоньки чертова колеса. Из открытого окна доносились приглушенный смех и музыка. А в защищенной молом гавани, где в безопасных бухтах швартовались яхты, стоял на якоре «Рекс» – корабль-казино, пустые палубы которого были украшены лишь китайскими фонариками, освещавшими дорогу толстосумам и картежникам. Когда-то давно Скотт прямо в смокинге на спор прыгнул ночью за борт такого же корабля. От ледяной воды перехватило дыхание, но едва он вынырнул, как тут же увидел Зельду. В белом шелковом платье она, словно невесомый ангел, шагнула следом за ним, причем даже не прыгнула – а полетела.

– Я выиграла! – воскликнула она, выбравшись на берег. – Так на что мы спорили?

Сейчас он и сам этого не помнил – да и какая разница. Зельда во всем его превосходила, так ему, по крайней мере, казалось. Даже спустя десять лет он никак не мог поверить, что это случилось с ней, хотя ее старший брат, Энтони, быстренько прислал холодное уведомление о том, что Зельда больше не вправе претендовать на наследство Сейров. Если бы самого Скотта сослали в лечебницу, он скорее выбросился бы из окна, чем гнил бы в больнице. Несмотря на все свободолюбивые порывы, их жизнь во много предопределяли семьи. Древние греки знали, кровь не переборешь. Иногда Скотт думал, что тогда и ничего не переборешь. И все же не сдавался.

Записку он набросал, как был, в халате.

«Любимая, вот я и приехал на американскую землю обетованную. Я жив-здоров и готов сразиться с Голдвином, Майером, и кто там еще третья голова Цербера, что сторожит заветные врата».

Скотт боялся опоздать, точно мальчишка перед первым днем в новой школе. Он проснулся сначала в половине четвертого, потом в половине пятого, потом в пять, когда за окном раскричались птицы. Положив в портфель новенький линованный блокнот и карандаши, он вышел загодя и прибыл на место намного раньше назначенного. Внушительные на вид коринфские колонны на фасаде студии оказались бутафорскими. Обманка, как и все в Голливуде.

Пропуск на имя мистера Фрэнсиса Фицджеральда ждал его на проходной. В прошлый раз он приезжал сюда как гость Ирвинга Тальберга, «вундеркинда Голливуда»[9], который возил его по территории студии на своем «Роллсе» и носился с ним, точно с породистым щенком. Тальберг умер, земля ему пухом, так что Фрэнсису Фицджеральду теперь самому пришлось искать место для стоянки.

Скотт припарковал «Форд» за декорационной мастерской, прошел назад по центральной аллее между пронумерованными звуковыми павильонами, похожими на склады, и смешался с толпой осветителей, подсобных рабочих и статистов, одетых для съемки вестерна. На углу пятой аллеи он заметил стайку неправдоподобно высоких танцовщиц хула-хула – весь их наряд состоял из половинок ненастоящих кокосов и гавайских юбочек, то и дело теряющих пальмовые листья. Щебеча и надувая пузыри из жвачки, девушки ждали, пока мимо проедет реквизитор, кативший золотой саркофаг, и они смогут наконец пройти. Есть ли что-то, достойное большей жалости, чем молоденькие старлетки с их сестринской любовью и одной на всех незамысловатой мечтой, подумал Скотт, глядя на них. Сам-то он теперь был стреляный воробей, гораздо лучше научился скрывать свои надежды и страхи. И хотя он переживал и сомневался насчет того, нужно ли ему возвращаться, этот безумный бизнес давно отучил его строить воздушные замки. Съемки вот-вот должны были начаться: актеры подобраны, рабочие павильоны готовы, дело оставалось за малым – нужно было лишь отредактировать сценарий, чтобы тот заиграл. А уж с этим-то он справится!

На месте старого блочного здания цвета печеночного паштета, где раньше работали сценаристы, теперь стоял мавзолей из литого бетона размером со среднюю школу и отчего-то названный в честь Тальберга, хотя к сценарному делу тот никогда не имел отношения. В холле было прохладно и тихо. И судя по указателю у лифта, сценаристов здесь и в самом деле было немного – в основном продюсеры на пятом этаже.

Кабинет Эдди Кнофа[10], который принимал Скотта на работу в Нью-Йорке, находился на четвертом этаже. На двери из матового стекла позолоченными буквами было написано имя хозяина. Что и говорить, головокружительная карьера – из душной общей комнаты младших редакторов Эдди переселился сразу в личный кабинет! Обер ясно дал понять Скотту, что Эдди теперь большой начальник и именно от него зависит успех. Скотт был благодарен за шанс вернуться и все же не мог привыкнуть к мысли, что они поменялись местами.

Пригладив волосы, Скотт постучал и стал ждать ответа.

– Войдите.

Он открыл дверь и заглянул в кабинет.

– Скотт! – воскликнул Эдди и, поднявшись, прошел через комнату, чтобы пожать ему руку. У него самого рука была только одна – вторую Эдди потерял при взрыве гранаты в Иллинойсе, – и теперь он скрывал свое увечье, подворачивая пустой рукав и закалывая его булавкой.

Эдди был полным, прямодушным человеком с усиками, как у Кларка Гейбла. Без пиджака и в подтяжках поверх рубашки, сейчас он выглядел даже крупнее, чем обычно. На бордовом галстуке ручной работы белел ирис.

– Рад тебя видеть! Отлично выглядишь. Проходи, садись. Что-то ты рано. Как тебе наши новые хоромы? Шикарно, правда? Теперь у каждого собственное окно.

Весь стол Эдди был завален сценариями, на одном из которых Скотт заметил пометки синим карандашом. Эдди как раз пил кофе с пончиками и предложил ему.

– Благодарю, я позавтракал в отеле, – отказался Скотт.

– Давно приехал? Как устроился? Понравился тебе «Мирамар»? Там подают отличный крабовый салат. Рекомендую, если еще не пробовал. Время у тебя есть, мы ждем, что очередная часть будет готова к концу недели.

– Как? – Скотт рассчитывал, что сценарий уже написан. Картина называлась «Янки в Оксфорде». Его пригласили помочь сделать правдоподобными сцены студенческой жизни и оживить диалоги – никого не волновало, что самому ему уже было сорок, а университет он так и не окончил.

– Самое позднее – в понедельник или вторник. Но точно не позднее среды. Не переживай, времени у тебя будет предостаточно, ты же профи! На самом деле я хочу позвать тебя еще на одну картину, мы ее только начали. Что думаешь? О трех вояках, которые возвращаются с войны в маленький городишко в Баварии. Каждому нужно найти дорогу домой или понять, где теперь его дом. Двое влюбились в одну девушку, но один из них остался в войну калекой. Уже вижу Трейси[11] в этой роли!

Скотт не стал говорить, что повоевать ему так и не довелось и, в отличие от собеседника, он не был ни немцем, ни инвалидом. Впрочем, потерять работу, не успев толком ее получить, ему не хотелось.

Как же давно он перестал быть здесь своим, как много успел забыть…

Роман, о котором говорил Эдди, он прочел еще год назад, едва тот только вышел, однако считал его пустым и слащавым. Пока продюсер пересказывал сюжет, Скотт улыбался и кивал, когда следовало, порой с сомнением задавал вопросы, чтобы не казаться заискивающим. Но под конец разговора уже чувствовал себя обманщиком, который обманул сам себя. Такое случалось с ним и раньше. Однако стоило ему подумать о том, что когда-то он и сам был таким же дельцом, как Эдди, а теперь получает деньги просто за то, что сидит здесь и слушает, как эта мысль сразу подействовала отрезвляюще.

Хотя работы для него пока не было, кабинет ему уже выделили. Эдди повел гостя по коридору мимо дверей, на которых позолотой были выгравированы имена старых друзей. Оказалось, в шаге от него сидели и Олдос Хаксли, и Анита Лус[12], и Дотти Паркер с мужем Аланом Кэмпбеллом[13]. А может, и не сидели – света нигде не было видно, и только откуда-то из глубины коридора доносился стук пишущей машинки.

– Это Оппи. – Эдди неопределенно махнул рукой, будто загадочный человек за машинкой всегда только здесь и сидел.

На двери его кабинета таблички с именем пока не было. Окна выходили на бульвар Калвер, на другой стороне которого рекламный щит расхваливал земельные участки в современном, престижном районе Эдендейл. По иронии, сразу за щитом вытянулись в ряд облезлые бунгало, и словно часовой у примостившегося на углу магазинчика стоял прикованный цепью к водосточной трубе деревянный индеец.

На письменном столе Скотт заметил новенькую пишущую машинку «Роял» и невольно ею восхитился, хотя сам обычно писал от руки. У стены располагался полупустой книжный шкаф, а на стенах, как в галерее, висели в рамках портреты людей, принесших студии богатство и славу. Грета Гарбо, Лон Чейни – жаль, публика не знала, какими они оба были острословами. Бастер Китон и Джон Гилберт, забытые кумиры немого кино. В углу стола стояла лампа на гибкой ножке, а рядом с ним – похожее на трон мягкое кресло, обтянутое кожей.

– Ну, что я говорил! – воскликнул Эдди.

– Шикарно, – согласился Скотт.

Неожиданно задрожал оживший кондиционер, и из вентиляции в стене послышался протяжный низкий звук, похожий на дыхание неведомого чудовища.

– Не обращай внимания, – сказал Эдди. – Кофе и пончики в комнате отдыха, туалет в конце коридора. Если что-то понадобится – сообщи. Короче, обживайся. Можем вместе пообедать. Если хочешь, я за тобой зайду.

– Спасибо, Эдди. – Скотт снова пожал ему руку – из вежливости и необходимости. – Ты даже не представляешь, как я благодарен.

– Не стоит. Просто напиши что-нибудь гениальное.

– Постараюсь.

– Да, давай, – кивнул ему Эдди.

Как только он ушел, Скотт еще раз оглядел стол, а затем шкаф и, обнаружив в нем среди женских романов экземпляр «Ностромо»[14] со следами чашки от кофе, удобно устроился в кресле, собираясь почитать. Однако творению Конрада не удалось его развлечь. Скотт отбросил книгу и под тяжелые вздохи вентиляции стал смотреть в окно на залитый солнцем бульвар.

Внизу у трамвайной остановки напротив рекламного щита со стиральным порошком толпились студийные рабочие, и время от времени останавливались машины – их хозяева скрывались в магазине, загружались там непрозрачными пакетами, возвращались назад и тут же уезжали. В детстве, в Сент-Поле, Скотт любил следить за соседями с крыши трехэтажного дома. И сейчас им овладело то же чувство внутреннего покоя, словно он был стрелком, контролирующим каждый свой вдох и выдох.

Между домами, переходя от одного почтового ящика к другому, тяжелой поступью шагал почтальон. Затем Скотт увидел старого японца – босиком и в майке тот вышел на крыльцо, сложил руки рупором и несколько раз крикнул:

– И-и-и-и-т-у, и-и-и-и-и-и-т-у.

Как только японец зашел в дом, из зарослей у рекламного щита вылез дымчатый кот, неспешно направился к крыльцу, а дойдя до дома, замер и оглянулся, проверяя, не преследует ли его кто.

Неожиданно в дверь постучали. Скотт вздрогнул, словно его поймали с поличным, и, прежде чем сказать «войдите!», сел за стол и взял карандаш.

На пороге возникли Дотти Паркер, а позади нее Алан. Скотт поднялся им навстречу.

– Скотт, дорогой, извини за вторжение. Эдди сообщил, что ты уже здесь. Добро пожаловать в «Железное легкое»![15]

– Спасибо. – Скотт обнял Дотти и подставил ей щеку для поцелуя.

Давняя приятельница выглядела уставшей: под глазами наметились круги, а сама она слегка пополнела. Теперь Дотти совсем не напоминала ту загадочную нимфу, которую Скотт знал в молодые и безудержные годы в Нью-Йорке. Пару раз хорошенько перебрав, они оказывались в одной постели, но, к счастью, Скотт почти ничего об этом не помнил. Сейчас они были просто друзьями. Скотт преклонялся перед остроумием и смелостью Дотти, и к тому же оба они предпочитали не ворошить прошлое.

– Рад снова тебя видеть! – Алан хотел, чтобы его рукопожатие было по-мужски крепким, но вышло неубедительно. Он по-прежнему оставался довольно стройным и отлично подходил на главные роли. Дотти и Алан были весьма своеобразной бостонской парой: оба предпочитали мужчин помоложе, ругались как кошка с собакой и все же были неразлучны.

– Эдди сказал, ты тут с восьми, – улыбнулась Дотти. – Не стыдно тебе?

– На твоем фоне мы выглядим бездельниками! – закончил за нее Алан.

– Один ты трудишься в поте лица, – кивнула Дотти.

– До десяти утра хорошо работают только молочники, – заметил Алан.

– Уж он-то знает, – усмехнулась Дотти. – Где ты остановился?

– В «Мирамаре».

– О нет! – воскликнул Алан.

– О да, – в тон ему ответил Скотт.

– Нужно оттуда перебираться, – посоветовала Дотти. – Там же в округе ничего нет.

– Зато есть пляж, – сказал Скотт.

– Пляж для тех, кто не умеет читать, – заметил Алан.

– Пляж для тех, кому не по карману бассейн, – добавила Дотти. – У нас вот есть, и там дешевле, чем в «Мирамаре».

– А мне там нравится.

– Да кто поедет в Голливуд, чтобы жить в Санта-Монике?! Определенно, нельзя тебя там бросать. Впрочем, поговорим об этом за обедом. Мы только поздороваться зашли. Знаешь уже? Завтра приезжает Эрнест.

«Только не это!» – подумал Скотт, но вслух сказал:

– Нет, не слышал.

– Фредди Марч[16] устраивает небольшой благотворительный вечер – собираем деньги для Испании. Эрнест будет показывать свой фильм[17]. Прийти тем не менее стоит.

– Чтобы почва дала урожай, ее придется хорошенько удобрить, – произнес Алан многозначительно.

– Может, оно и не слишком приятно, но чтобы заставить гостей раскошелиться, нужна настоящая знаменитость.

– Похоже, там дело не только в деньгах, – сказал Скотт.

– Лучше бы в Голливуде собирали самолеты, – вздохнула Дотти. – Увы, здесь лишь снимают кино. Что ж, мы пойдем. Пора и нам внести свою лепту.

– Да, пора обратно на галеры, – согласился с ней Алан и уже на пороге добавил: – Хорошо, что ты вернулся.

Как только за ними закрылась дверь, Скотт снова прильнул к окну. Кот убежал. Перед магазином стоял «Корд Родстер», на пассажирском сиденье которого скучала крашеная блондинка. С плаката все так же манил рай Эдендейла. За спиной вздохнула вентиляция.

Хорошо, что Дотти взяла его под свое крыло, подумал Скотт; однако мысль, что из всех людей на земле сюда приехал именно Эрнест, его почему-то тревожила. Он бы должен был сердиться на Хемингуэя за то, как тот высмеял его и ему подобных мотов в одной из книг. История получилась пронзительная, хотя и предсказуемая. Правда, других сейчас и не писали. Рубленый, уверенный слог ранних работ Эрнеста когда-то очень нравился Скотту, но теперь тон его книг стал крикливым и почти вульгарным. А его последний роман так и вообще мог принадлежать перу Стейнбека или любого другого бездаря из какого-нибудь левого журнала. Когда «Ночь нежна» хорошо разошлась, именно Хемингуэй нашептал Максу, что он, Скотт, зарыл свой талант в землю. Высказывание это отчасти было правдивое, но совершенно нечестное, и главным образом из-за него он совершенно не горел желанием видеться с Эрнестом.

Скотт читал «Ностромо», когда звонок возвестил о начале обеденного перерыва. Одна за другой распахнулись двери, и коридор наполнился голосами, будто школьники выбежали на перемену. После гробовой тишины от шума Скотту стало не по себе, и он решил дождаться Эдди, чтобы не ходить в одиночестве.

Продюсер привел с собой коренастого лысеющего человечка в ярко-оранжевой гавайской рубашке, который, как оказалось, и был Оппи – Джорджем Оппенгеймером[18].

– Собаку в нашем деле съел, – сказал о нем Эдди. – «Бен-Гура»[19] еще не снимали, а он уже здесь работал.

Скотт его не вспомнил.

– Добро пожаловать на борт, старина. – Оппи носил кольцо с рубином, как у бруклинских букмекеров, а рукопожатие его было вялым и влажным. По дороге к столовой он то и дело вытирал лоб мятым платком.

Скотта все подмывало спросить, какое важное дело заставило его сесть за машинку в восемь утра, но из профессиональной вежливости он сдерживался, полагая, что Оппи и сам расскажет, если захочет. Слава богу, Оппенгеймер тоже не задавал ему вопросов – ни о том, с чего вдруг он согласился на работу над «Янки в Оксфорде», ни о том, на кого оставил больную жену и дочь-подростка.

Хотя само здание столовой было довольно старым, здесь недавно сделали ремонт. Пока весь мир страдал от Великой депрессии, студия процветала, и правление не могло не похвастаться успехами. Большинство корпусов были перестроены в стиле позднего ар-деко, и теперь территория напоминала гавань со множеством вставших на якорь кораблей.

Первым знакомым лицом, которое Скотт увидел в этом логове рычащего льва[20], стало лицо Джоан Кроуфорд. Дива направлялась к выходу с контейнером, в котором был ее обед, и Скотт по привычке придержал для нее дверь. Джоан улыбнулась и кивнула ему. Когда-то они хорошо друг друга знали, но это было лет пятнадцать назад, в эпоху немого кино, теперь же она просто прошла мимо.

Несмотря на то что столовую оформили в модных желто-зеленых тонах, планировка осталась прежней. Впрочем, как и запах: здесь все так же пахло куриным бульоном и посудомоечной машиной. Дотти и Алан заняли места у стены за столом сценаристов, откуда удобно было наблюдать за продюсерами, сидящими в центре зала. Похожий на крота Майер, с закатанными по локоть рукавами, рассказывал что-то важное собеседникам, среди которых был Джордж Кьюкор[21]. Однако Скотта больше заинтересовала Мирна Лой: обладательница самого чарующего взгляда сегодня была загримирована под куртизанку – ее голову украшал напудренный парик, а сама она лениво ковыряла вилкой в яичном салате.

– Как у тебя дела с «Луи Пастером»[22], Оппи? – спросила Дотти.

– Та еще заноза в заднице, – угрюмо отозвался Оппи. – Смейся, смейся. Скоро сама узнаешь, как нелегко сделать конфетку из этого французского старикашки!

– Оппи наш штатный романтик, – пояснил Алан. – Если продюсер спрашивает: «Где наш Ромео?», знай, это он его ищет.

– Да, пылкий юноша находит любовь, теряет любовь… – добавила Дотти.

Сейчас они вместе работали над фильмом «Влюбленные», где главными исполнителями были не переносившие друг друга Джанетт Макдональд[23] и Нельсон Эдди[24], которым в кадре приходилось играть нежных голубков.

– А у тебя как продвигается работа? – спросил Эдди у Аллана.

– Спасибо, отлично, – ответил тот.

– Полная чушь выходит, – сказала Дотти. – Тебе понравится.

Скотту нечем было поддержать разговор, и раз уж они так удачно сидели, он снова стал разглядывать знаменитостей. Справа от Рональда Колмана[25] Спенсер Трейси с жадностью ел трехслойный бутерброд, а сидевшая радом с ним Кэтрин Хепберн деликатно дула на ложку с томатным супом.

Майер и Кьюкор картинно подбрасывали монетку, решая, кто будет платить за обед. Все было как в «Коттэдж», обеденном клубе Скотта в Принстоне: лучшие столики там всегда негласно держали для избранных, остальные гости являлись лишь массовкой.

С того момента, как Скотт сошел с поезда, дневную порцию выпивки ему заменяли леденцы. На обед он решил заказать сэндвич с ветчиной и салатом и как раз думал, не взять ли еще что-нибудь, когда к их столу подошел жутковатого вида китаец с длинными косами, жесткими набриалиненными усами, в кимоно и красной шелковой накидке.

– Кого только не приводит Великая депрессия в наши края! – сказал китаец, протягивая Скотту руку.

Сбросив салфетку, тот поднялся из-за стола и с изумлением понял, что перед ним никакой не китаец, а старый друг Дотти по Алгонкину[26] Боб Бенчли[27]. Когда-то давно на страницах журнала «Нью-Йорк уорлд» Скотт раскритиковал его и всю компанию Круглого стола за то, что те вместе лишь обедали, но никогда не работали. Теперь Боб был фигурой полусвета и снимался в собственных коротких комедиях.

– Как поживаешь? – спросил Скотт.

– Отлично, просто отлично. Кстати, завтра обедаю с Эрнестом. Он спрашивал, не хочешь ли ты присоединиться.

– Не знаю, отпустят ли меня. – Скотт посмотрел на Эдди.

– Иди, конечно. Все равно раньше понедельника материала для тебя не будет.

– Отлично, – кивнул Бенчли. – Зайди ко мне около полудня.

Все их знакомые в те времена жили в отеле «Сады Аллаха», на бульваре Сансет. Там останавливались и Сид Перельман[28], и Дон Стюарт[29], и Огден Нэш[30]. И, по словам Дотти, по меньшей мере два дома еще были свободны.

– Приведет жильцов – получит процент, – сказал Алан с таким невозмутимым лицом, что Скотт не понял, шутит он или нет.

Подошла официантка, и Бенчли, не открывая меню, заказал морского окуня с лимоном, а на гарнир – пюре и кукурузу. Скотт смотрел, как Бенчли уминает свою порцию, а сам довольствовался одним только сэндвичем, да и тот был сухим.

Покончив с обедом, Бенчли пригладил усы и отодвинул стул:

– Прошу прощения, вынужден вас покинуть. Надо помочь одному храброму воину.

– Терракотовому воину, – подсказал Алан, намекая на то, как долго уже простаивает знаменитая армия Бенчли.

– Время берет свое – солдаты то и дело падают, – съязвила Дотти. – Так поговаривают.

– Не слышал ничего об этом, – сказал Бенчли. – Но если что, Алан, ты узнаешь первым.

После обеда Скотт продолжил чтение Конрада, однако из головы все не выходил Эрнест: интересно, как пройдет их встреча? Ему льстила мысль о том, что Хемингуэй им интересовался. Сам же он полагал, что искренне восхищается талантом друга и совсем не завидует его успеху. Всю жизнь его тянуло к великим, и он надеялся, что однажды займет среди них свое место – следовало лишь трудиться в поте лица. И все же временами Скотт не верил, что достоин быть в их числе. Хотя, если уж сам Хемингуэй считался его другом и соперником, значит, и он не был бездарностью, как ему иногда казалось. Что же касалось Эрнеста, то Скотт не сомневался в его гениальности, просто не был уверен, что тот правильно распоряжается своим талантом. И надеялся, что и Эрнест думает о нем так же.

Даже шумная вентиляция не помешала «Ностромо» нагнать сон на Скотта, и он решил выпить колы и прогуляться за ворота к магазину. Волны зноя, разливавшиеся по трамвайным путям и дороге, вызвали в его памяти Монтгомери, с его ставнями на окнах и темными тенями деревьев. По вечерам Скотт расстегивал верхнюю пуговицу лейтенантского мундира и отправлялся на танцы, где местные красавицы выбирали себе кавалеров из молодых офицеров и под разноцветными фонариками танцевали с ними, прижимаясь так близко, что нежный аромат духов напоминал о себе даже на утреннем построении. Конечно, как и любой молодой человек, Скотт всегда хотел, чтобы предпочтение отдавали ему…

Интересно, в какой момент в нем умер романтик?

Скотт пробирался по жаре через высокую траву, прекрасно осознавая, что кто-нибудь сейчас наверняка наблюдает за ним с четвертого или пятого этажа «Железного легкого» – многим было любопытно, выйдет ли он из магазина с бутылкой.

Словно в ответ на эти мысли, в поле его зрения попал уже знакомый дымчатый кот, который, сидя на подоконнике, следил за ним равнодушным взглядом.

– И вам доброго дня, Мистер Иту. Согласен, жарковато сегодня, – проговорил Скотт, проходя мимо.

В магазине он сразу заметил «Гордонс» – свой любимый джин, – однако взял лишь колу и плитку шоколада «Херши». Цены здесь кусались – ничего удивительного, ведь магазинчик располагался в удобном месте, прямо у ворот.

Заплатив, Скотт отказался от пакета и, держа содовую на виду в знак безупречного поведения, пошел обратно вдоль трамвайных путей.

Шоколад и кола помогли ему пережить остаток дня. В тишине прохладного кабинета он набросал рассказ о полузащитнике, который, выйдя наконец со скамейки запасных, провалил важный матч и стал изгоем всего студенческого городка. История была самая обычная – ничего выдающегося, но Скотту было приятно заняться делом (к шести вечера, когда звонок объявил о конце рабочего дня, на его столе лежали четыре полноценные страницы). Однако еще приятнее была мысль, что сегодня он заработал две сотни долларов.

Перед уходом Скотт попрощался с Эдди, Дотти, Аланом и Оппи и, влившись в поток рабочих и статистов, побрел по центральной аллее к воротам. Студия стремительно пустела, будто город при эвакуации. Чем дальше он шел, тем меньше людей встречал. Наконец, повернув на пятую аллею и пройдя под водонапорной башней, он остался совсем один. Над дверью одиннадцатого павильона горела красная лампочка, возвещавшая о том, что здесь творят сказку и посторонним вход сюда воспрещен, а на грифельной доске, рядом, значилось имя режиссера картины – некоего Бевинса. Что именно здесь снимали, Скотт так и не понял, но наверняка это была какая-то второсортная мелодрама. Съемки и сейчас производили на него впечатление сказки и вызывали ни с чем не сравнимое чувство, которое возникало разве что еще только на Бродвее. Здесь не просто соединялись красота и деньги. Его оплакиваемый покойный покровитель, Тальберг, знал нечто, о чем ныне здравствующий Л. Б. Майер даже не имел понятия. Вне всякого сомнения, в фильмах – в лучших из них, – как и в лучших произведениях литературы, превыше всего он ценил полноту жизни. Скотт дважды путешествовал на Запад, но тогда он не мог еще уловить эту истину. Теперь же, стоя перед закрытым павильоном, он решил для себя, что о времени, проведенном здесь, будет думать как о перспективе, а не как о ссылке.

Машина ждала его на стоянке, однако за день салон так нагрелся, что в нем было жарко, как в печке. Скотт повернул ключ зажигания. Ничего не произошло. Бензина в баке было достаточно, значит, проблема состояла в чем-то другом. Скотт рывком потянул дроссель и заранее выжал сцепление. Ничего. Он попробовал снова, на этот раз дернув резче, словно пытаясь застать двигатель врасплох, – безрезультатно.

Да он эту треклятую машину только вчера купил!

Скотт вспомнил продавца на бульваре Уилшир, его улыбку и оценивающий взгляд. Естественно, он надул простофилю в шерстяном костюме!

Скотт вытер ладонями изрядно взмокшее лицо, вылез из салона и, в сердцах захлопнув дверцу машины, побрел к главным воротам.

«Сады Аллаха»

Едва Скотт вошел в отель, как сразу вспомнил, что был здесь на одной из шумных вечеринок – а точнее, на последней, – когда приезжал в Лос-Анджелес раньше. Отель, оформленный в восточном стиле, по духу оставался исключительно американским. На квадратной территории, кроме главного здания, имелось еще несколько небольших вилл, расположенных вокруг бассейна, формой напоминавшего Черное море, с берегов которого – из далекой Ялты – и прибыла в Америку бывшая хозяйка[31] «Садов Аллаха». Было время, когда она сурьмила глаза и снималась с самим Валентино[32], а теперь, всеми забытая, жила квартиранткой в собственном доме. В соответствии с названием отель и правда напоминал оазис: финиковые пальмы, тонкие эвкалиптовые деревья, пышные бугенвиллии не только скрывали его от посторонних взглядов, но и служили раем для колибри и бабочек. Вокруг бассейна теснились домики в миссионерском стиле – белые бунгало с терракотовой черепицей.

Скотт вспомнил тот далекий вечер перед отъездом и стройную обнаженную Таллулу Бэнкхед[33] на самом краю вышки, застывшую, словно литая фигурка на капоте машины. Допив мартини, Таллула царственно отдала бокал и эффектно прыгнула вниз – совсем как Зельда. Скотт аплодировал вместе со всеми, но сердце его сжималось при мысли о жене… Сейчас он уже и не помнил, были ли на той вечеринке Бенчли и Дотти. Возможно, и были. Те годы казались призрачными, все виделось как в тумане. Да и вообще, все ли его воспоминания реальны?..

Бенчли в пиджаке и галстуке болтался у бассейна с Хамфри Богартом[34]. Тот пришел на вечеринку с какой-то белокурой женщиной, одетой во все белое, но, как выяснилось, это была не жена, а незнакомая Скотту актриса Мэйо Мето[35]. В плавках Богарт походил на мускулистую куклу с непропорционально большой головой. Он тут же подлетел к Скотту и с жутковатой ухмылкой энергично пожал его руку:

– Да это же сам Скотт Фицджеральд! Помните меня?

– Как же не помнить! Вы снимались в «Окаменелом лесу», – сказал Скотт, уловив тонкий запах можжевеловой настойки, исходивший от Богарта, хотя еще не наступило время обеда.

На столике между шезлонгами стояли два высоких бокала виски с содовой, ведерко со льдом и хрустальная пепельница, полная окурков.

– Нет, я говорю о нашей стычке в гардеробе «Коконат-Гроув»[36], – пояснил Богарт.

– Что, простите? – не понял Скотт.

Он отлично помнил это заведение: потолок, усыпанный искусственными звездами, пальмы и музыкантов Гаса Арнхейма на сцене. Когда-то давно они с Зельдой останавливались в «Амбассадоре» и танцевали в «Коконат-Гроув» каждую ночь. Это было еще во времена сухого закона. Через пару недель их попросили съехать, и Зельда придумала сдвинуть всю мебель в центр номера и положить сверху неоплаченный счет[37].

– Вот, – Богарт повернул голову и показал на белый шрам в уголке рта размером с рисовое зернышко, – это же вы мне оставили.

– Рассказывают, что ты тогда решил, будто кто-то шарил у тебя по карманам, – присоединился Бенчли.

– Сожалею. Полагаю, я в тот момент был не в себе.

– Все в порядке. Я и сам был хорош. И даже дал сдачи. Та история сыграла мне на руку. Ведь только благодаря ей обо мне заговорили.

– Ты и сейчас знаменит только ею! – брякнула его спутница, по-видимому, уже порядком пьяная. – Клянусь, он при каждом знакомстве сообщает, что ему рассек губу сам Фрэнсис Скотт Фицджеральд!

– Если честно, я ведь до того дня ни одной вашей вещи не прочитал, – признался Богарт.

– Тогда уж скажи ему все как есть, – снова встряла блондинка. – Он считает вас лучшим писателем всех времен.

– Я такого не говорил, – одернул ее Богарт и, с улыбкой повернувшись к Скотту, произнес: – Когда Бенч обмолвился, что вы придете, я решил, что просто обязан сказать вам, что мне нравятся ваши книги, вот и все.

– Благодарю, – кивнул Скотт. – А мне запомнилась ваша игра в «Окаменелом лесу».

– Тронут. Но честное слово, я считаю, что «Великий Гэтсби» – шедевр. По-моему, он просто гениален!

Хоть Богарт и переставил кое-какие слова местами и потерял ритм, Скотт все равно был скорее польщен, чем смущен, и не стал его поправлять. Ему предложили выпить, но Бенчли напомнил, что пора выдвигаться, и Богарт пообещал, что непременно как-нибудь угостит Скотта, если они столкнутся в баре.

– Парень мечется сейчас между двумя женщинами, – пояснил Бенчли, пока они ехали на холмы.

По правой стороне дороги тянулся головокружительный обрыв, и Скотт предпочел бы, чтобы громоздкий «Паккард» – свидетельство успешной актерской карьеры хозяина – ехал медленнее. На горизонте, за раскаленной равниной Лос-Анджелеса, виднелась темно-синяя полоса моря и, если приглядеться, остров Санта-Каталины.

– А Мэйо так и вообще – постоянно в поисках новых ощущений. Даже не представляю, что будет, если эта парочка решит пожениться. У нее есть пистолет, и мы иногда слышим выстрелы. Но соседи они хорошие, достойнейшие люди.

– А где его жена?

– На Бродвее. Она ни на что не променяет Нью-Йорк. Она же старше Боги. Они встретились, когда он только начинал. Мне кажется, она ничего не имеет против того расставания. Хотя вообще-то они прекрасная пара. Впрочем, все равно ничего хорошего из этого не выйдет.

– Хамфри не ищет легких путей.

– Как и все мы, – сказал Бенчли.

Может, он имел в виду что-то другое, но, в сущности, был прав. Мужчинам по нраву женщины с огоньком, и наоборот.

– Кстати, – сказал Бенчли. – Про Оппи.

– Да?

– Не одалживай ему денег. Спускает все на скачках.

– Спасибо, буду знать.

– И не делись задумками. Украдет. Потому и продержался здесь так долго.

– Понял.

Эрнест остановился у друзей – вот и все, что можно было вытянуть из Бенчли. Видимо, он обещал хранить тайну. Скотта уже не удивляло желание Эрнеста создавать вокруг себя ореол загадочности. К вящему удовольствию журнальных подписчиков, он годами путешествовал по всему миру, играл на публику, позировал в немыслимых одеяниях, а Скотт тем временем сидел дома и пытался наладить жизнь – занятие, к которому у него, как выяснилось, не было больших способностей. Когда-то они делили пьедестал, и всех всё устраивало, но в последних письмах Эрнеста сквозило пренебрежение, если не открытый вызов, и вместо того, чтобы ответить тем же, Скотт нажаловался Максу, надеясь, что тот восстановит между ними мир. Надежды не оправдались.

Пока роскошный автомобиль Бенчли взбирался по извилистой дороге, Скотт чувствовал тошнотворную смесь страха и уверенности в собственной правоте, как оскорбленная сторона перед дуэлью. Приглашение льстило, и в то же время он ожидал подвоха.

На вершине каньона Лорел они повернули на запад, на Малхолланд-драйв, и проехали еще несколько миль, пока наконец Бенчли не свернул на пыльную, резко уходившую вниз проселочную дорогу с растущими по обеим сторонам соснами, сладкий аромат которых проникал в окна машины. Постепенно воздух становился прохладнее, сильнее ощущался влажный запах океана. За последним слепым поворотом дорога перестала петлять, зато сделалась неровной – машину то и дело трясло – и повела куда-то в лес. Не было видно ни дорожных знаков, ни почтовых ящиков, ни ворот, и если бы не далекая полоска моря, мелькавшая меж деревьев, можно было решить, что они забрались в горы Северной Каролины.

Зная Эрнеста, Скотт приготовился увидеть мрачный охотничий домик из камня с чучелами животных, но в конце дороги их ждала стеклянная вилла на склоне холма с окнами на океан. «Наверное, трудно было доставлять сюда строительные материалы…» – невольно подумал Скотт. И ночью этот дом, должно быть, светится в темноте, словно аквариум. Великолепный и сумасбродный одновременно, он казался совершенно несуразным, такой мог только во сне привидеться.

Скотт и Бенчли спустились по крутой лестнице к входной двери, за которой, одетая в простую белую блузку и черную юбку, как обыкновенная домохозяйка, их встретила Марлен Дитрих.

Скотт так привык к ее экранному образу, что был поражен морщинками у рта. В жизни ее знаменитый томный взгляд казался потухшим и словно чем-то затуманенным. Он понимал, что несправедлив, – все-таки и его фотографии когда-то ретушировали, да и сам он не молодел, – но все же он почувствовал разочарование, будто его обманывали много лет.

– Должна предупредить, – прозвучало как «толшна претупретить». – Ему нездоровится. Врач говорит, нужен покой. А он не слушает…

От предложения выпить и Бенчли, и Скотт отказались, однако последнему все же польстила мысль, что у него был шанс принять бокал от самой Марлен Дитрих. Она провела гостей в комнату с панорамным видом, служившую гостиной, и тут же удалилась. Там же их встретил Эрнест. В полосатых шортах и майке, он неловко опирался на костыль, а его правая голень, обмотанная несколькими слоями серого бинта, напоминала осиное гнездо. С их последней встречи Эрнест заметно погрузнел. Сейчас он выглядел так, будто только что поднялся со сна. Подбородок и щеки покрывала трехдневная щетина, а немытые волосы с одной стороны были примяты.

– Mi hermano![38] – Эрнест протянул единственно свободную руку.

Скотт подошел, ожидая рукопожатия, однако Эрнест обнял его и расцеловал в обе щеки. Пахло от него неприятно – не перегаром, но дыхание было спертым, словно у него были проблемы с зубами.

– Хорошо выглядишь!

– Про тебя сказал бы то же самое, но врать не буду, – отшутился Скотт.

Сев в кресло, Эрнест закинул ногу на подушку.

– Что она вам сказала?

– Что тебе нужен покой, – произнес Скотт.

– Ох уж эти немцы, только и умеют что командовать. Ерунда, всего лишь осколок. Оперировали меня, оперировали, а до него так и не добрались.

– Боевое ранение?[39] – спросил Бенчли.

– Нашу гостиницу бомбили, а я прятался под столом. Еще и голове моей досталось. – Хемингуэй откинул сальные пряди и показал желто-лиловую шишку. – Такой вот я бравый вояка.

– Надеюсь, хоть сервис в гостинице был приличный? – спросил Скотт.

– Ни еды, ни воды, ни боеприпасов. А так – полный курорт!

– Понятно, – усмехнулся Скотт. – Поэтому ты и вернулся.

– Я бы предпочел остаться там. В Нью-Йорке правительство держало нас за дураков. В Бостоне полиция готова была нас пристрелить. Нас даже в Чикаго не пустили. Стоит ли удивляться, что мы подались в Испанию, тем более когда там такая заварушка с немцами.

– Ты же знаешь, Штатам сейчас не до чужой войны, – заметил Бенчли.

– И прежде всего потому, что у страны на это нет денег, – пояснил Скотт.

– Рано или поздно им все равно придется ввязаться, – покачал головой Эрнест. – И тогда заплатить придется дороже.

– Согласен, – сказал Скотт. – Но, по-моему, правительство предпочитает оставить драку Советам.

– В Нью-Йорке и Голливуде с этим не согласны, – добавил Бенчли.

– Конечно не согласны. А вдруг Советы всю страну возьмут под контроль! – произнес Скотт.

– Это точно, – кивнул Эрнест. – Никто не хочет ставить не на ту лошадку.

– А это не та? – спросил Бенчли.

– Лошадка-то та, только времена не те, – ответил Эрнест.

– Неужели для того, чтобы стать антифашистом, нужны какие-то особые времена? – возмутился Бенчли.

– Непростой вопрос, – ответил Эрнест. – Можно лишь надеяться, что, если жертв будет много, люди наконец опомнятся.

Скотт посмотрел на Бенчли: тот сидел со скрещенными на груди руками и кусал губу. Понять, уловил ли он смысл сказанного Эрнестом, было невозможно.

– К весне все будет кончено, с нами или без нас. А потом наступит очередь кого-то другого, – пояснил Эрнест.

– Австрии, – сказал Скотт.

– Верно мыслишь, – кивнул Эрнест.

– Спасибо.

– Потому я тебя и позвал. Кстати, слышал, «Метро» заказала тебе «Трех товарищей»?

Почему-то Скотта не обрадовала осведомленность Эрнеста. Не исключено, что он был знаком с Эдди Кнофом или Эдди обсуждал это с другими продюсерами… Кто знает, может, слух о работе Скотта над сценарием давно разлетелся по всему Голливуду, и только он, как несмышленый щенок, узнал обо всем последний.

– Вопрос еще не решен.

– Если будешь над ними работать, сделай одолжение, не забудь об Испании.

– Не забуду.

– Знаешь, какой фильм Гитлер запретил первым?

– «На Западном фронте без перемен»? – сказал Скотт, поняв ход мысли Эрнеста.

– Тебе будут вставлять палки в колеса или просто не дадут хода работе, – предупредил Эрнест. – В немецком консульстве есть атташе по фамилии Райнеке, без него к иностранным прокатчикам ничего не попадает. Он без преувеличения цензор для всей Европы.

– А разве последнее слово не за студиями? – Уже произнося это, Скотт понял, как наивны его слова. Как и все, кто властвует благодаря деньгам и ради них, студийные боссы виртуозно умели подстраиваться, если им наступали на хвост.

– На окончательном монтаже всегда присутствует Тальберг, – напомнил Бенчли.

– Ну, ты же умеешь обиходить монтажеров, – сказал Эрнест. – У тебя талант превращать серьезные вещи в безделицы, не то что у меня. Даже умирая с голоду, я бы не смог писать статейки для воскресных газет.

«Ты-то нужды не знаешь», – подумал Скотт.

– Так что приготовься к тому, что кое-кто будет присматривать за твоей работой, – добавил Эрнест.

– Хорошо, – ответил Скотт. Хотя был совершенно беспомощен в таких вопросах, особенно если от него требовали невозможного.

Обедали они под трели птиц на террасе с потрясающим видом на океан. Подав холодную форель с салатом, Дитрих вернулась в дом и лишь иногда выглядывала из кухонного окна, словно была здесь служанкой. В бокале Скотта плескалась скорее вода со льдом, чем мозельское вино.

– Хорошо, что ты завязал, – сказал Эрнест, чокаясь с ним. – Составлю тебе компанию через пару месяцев, если тебе от этого станет легче.

– Ничуть, – улыбнулся Скотт.

Когда, прощаясь, все уже стояли в самом низу лестницы и Бенчли рассыпа́лся перед Дитрих в похвалах за обед, Эрнест осторожно спросил у Скотта про Зельду.

– По-прежнему, – ответил тот, пожав плечами.

– Сожалею.

– Спасибо, – кивнул Скотт.

Он не стал интересоваться, как поживает Хедли[40], новая миссис Хемингуэй[41], а просто обнял Эрнеста и напомнил, что вечером они еще увидятся. Хозяйке же дома он вежливо пожал руку, чтобы не показаться фамильярным. Но Дитрих была очень мила и простилась с ним как со старым другом. От нее пахло сиренью, а когда ее шелковистые волосы коснулись его щеки, он невольно вздрогнул.

Дом Фредрика Марча в Беверли-Хиллз представлял собой деревянный особняк в псевдотюдоровском стиле, окруженный английскими садами с античными статуями. Гости пробовали закуски, потягивали коктейли, которые разносили официанты-филиппинцы, и прославляли отвагу испанских крестьян, выписывая чеки за разговором о делах. Для Голливуда вечеринка была непривычно домашней. Единственным известным лицом помимо хозяина здесь был Гэри Купер, на полторы головы выше всех в комнате. Остальные гости были постарше – лысеющие гномы в очках: писатели, режиссеры, композиторы – большинство евреи, недавно перебравшиеся из Европы. В отчаянном самолюбовании, спустя полтысячелетия после инквизиции, жертвы собирали деньги в помощь своим гонителям.

Эрнест пришел без Дитрих и выглядел в своем кремовом льняном костюме так, словно только что явился из студийной костюмерной. Он дохромал до камина и, пока механик устанавливал экран, развлекал собравшихся историями о Франко, Каталонии, обороне Мадрида и своем ранении, причем рассказы его почти не отличались от тех, что услышали от него чуть ранее Скотт и Бенчли. В конце концов, он дал знак, чтобы погасили свет, и объявил:

– Думаю, мы готовы начать.

Как и предсказывала Дотти, фильм получился бестолковый. Много общих планов и пафосного закадрового текста. Сценарий писал Эрнест, и повтор ключевых слов, вместо того чтобы производить глубокое впечатление, нагонял сон. Фильм был смонтирован так, чтобы стало ясно, что надежды республиканцев связаны с урожаем, поэтому в конце благодатный дождь орошал сухую землю и смывал грязь в канавы под звуки крещендо, в которых, как показалось Скотту, улавливались советские мотивы. До смешного просто. Разочарование было даже сильнее, чем после рассуждений Эрнеста за обедом. Может, причина была благороднее и он просто растерялся? Сердце южанина говорило «да», а разум северянина – «нет». Скотт лишь надеялся, что Эрнест не испытает тех же чувств, когда будет смотреть его фильм по «Трем товарищам».

– Великолепно, не правда ли? Нет нужды говорить, что поставлено на карту, – сказала Дотти собравшимся, когда свет снова зажегся и все зааплодировали второй раз. Как председатель Голливудской антинацистской лиги, Дотти должна была руководить общественным мнением, и это у нее получалось хорошо – она открыто наставляла всех на путь истинный.

Когда пришло время пожертвований, Скотт выписал чек на сотню долларов, – жалкие гроши по сравнению с тем, сколько давали другие, – но и это было больше, чем он мог себе позволить, так что он чувствовал себя добродетельным, расточительным и вдвойне виноватым. В этом была его самая большая слабость – он не мог хоть чем-то не выделиться.

Вечер подходил к концу, официанты собирали пустые бокалы, автомобили разъезжались. Скотт подумал, что не мешало бы поздравить Эрнеста, но его окружало плотное кольцо почитателей, и он решил, что поздравит позже, на вечеринке в его честь, которую Дотти и Алан устраивали в «Садах». Однако вежливость не позволила Скотту уйти, не поблагодарив за прием Фредрика Марча, и он отыскал его в толпе.

– Спасибо вам, – в ответ раскланялся Марч, явно теряясь в догадках о том, кто перед ним.

Скотт никогда не чувствовал себя в Лос-Анджелесе как дома. Раньше он об этом не задумывался и не искал объяснения причин, но пока ехал вдоль неоновых огней по бульвару Сансет, а по обеим сторонам дороги мимо него скользили сверкающие кафе и рестораны, ответ пришел сам собой. За южной красотой города скрывалось что-то отталкивающее, суровое, вульгарное, пропитанное американским духом, как и вся киноиндустрия, процветающая благодаря стекающимся сюда со всей страны охотникам за успехом, готовым вкалывать ради славы, столь же осязаемой, как солнечный свет. В отличие от Нью-Йорка, который тоже был городом приезжих, Лос-Анджелес торговал мечтой – не о великих достижениях, а о бесконечном комфорте, к которому получали доступ только очень богатые. Полупляж, полупустыня – людям вообще не следовало здесь селиться. Зной здесь стоял безжалостный. На улицах царило изнеможение, которое становилось еще заметнее в темноте, – его можно было разглядеть в желтых окнах закусочных и магазинов перед закрытием, когда из заведений выставляли за дверь последних посетителей. Каким-то непостижимым образом Скотт чувствовал, что сам теперь принадлежит к этому неприкаянному племени, обреченному скитаться по бульварам, и в очередной раз поражался собственному падению и тому, с каким смирением он его принимал.

С наступлением темноты «Сады Аллаха», как и положено по названию, превратились в оазис, где гремел джаз и сияли огни. Лежаки сложили и отодвинули в сторону; с балкона ревело радио, а внутренний дворик превратился в площадку для танцев.

У кромки «Черного моря» в резных креслах, по всей видимости, вынесенных из чьего-то домика, сидели Мэйо и Богарт.

– Присоединяйся, дружище, – отсалютовал последний Скотту.

– Мы тут играем, кто быстрее займет место, – пояснила Мэйо.

Скотт был бы не прочь поболтать с Богартом, но лишь поприветствовал его в ответ и пошел искать Дотти.

Однако вместо этого его самого нашел Сид Перельман, с которым они познакомились в Вестпорте. Сид тоже работал на «Метро» – писал шутки для братьев Маркс[42].

– Говорю тебе, это кошмар какой-то! Единственный смешной из них молчит, а остальные не замолкают.

– А Зеппо?

– Так он и есть смешной.

Со Скоттом на ходу поздоровался вернувшийся из Сент-Пола Дон Стюарт – он зигзагами пронесся мимо на велосипеде, везя на руле блондинку в саронге и сомбреро. За ними появился Бенчли с чашей, наполненной пуншем и апельсиновыми дольками. Из кармана его брюк торчал половник, и выглядело это довольно непристойно.

– Как фильм? – спросил Сид.

– Я бы сказал, печальное зрелище, – сказал Бенчли, проходя мимо.

– А ты не смотрел? – спросил Скотт Сида.

– К счастью, нет. Испанцы победили?

– Не думаю, что там может быть победитель.

– Такое кино не в моем вкусе. Мне нравится, когда есть победитель. А все эти догонялки не по мне, – сказал Сид.

– Не обращай внимания – они не всерьез, – утешил Скотт.

Дотти поймала Сида за локоть.

– Тебя жена ищет.

– Надеюсь, у нее хорошие новости?

– Она или очень пьяна, или очень беременна.

– Как бы то ни было, – сказал Сид, – придержи для меня стаканчик пунша.

– Вижу, ты нашел дорогу, – сказала Дотти, обращаясь к Скотту.

– Я ведь уже бывал здесь. Помнишь, вечеринку с Таллулой Бэнкхед?

– С этой Таллулой Бэнкхед? – Дотти показала на женщину у фонтана. Держа в руке бокал, та прихорашивалась, точно скромница перед первым свиданием. – Вообще-то она живет в «Шато Мармон». И от нее так же трудно отделаться, как от гонореи, – только решишь, что избавился, как она тут как тут.

– Совсем как я, – сказал Скотт.

– Я старалась быть вежливой. – По радио оркестр заиграл медленное танго. Дотти взяла его за руку. – Потанцуй со мной.

В школе танцев мисс Ван Арнум было всего два мальчика, включая его, и еще там Скотт твердо усвоил: даме отказывать нельзя. Дотти была миниатюрной и легко порхала в его руках. Они уже танцевали раньше – до утра на нью-йоркских вечеринках, так что на следующий день в колонках светской хроники было о чем почитать. Что скажешь, молодость!.. Скотт помнил, как Дотти смотрела на него снизу вверх, чуть приподнимая подбородок, чтобы показать изящную длинную шею.

Несмотря на сочувствие крестьянам, сегодня Дотти надела бриллиантовые серьги-гвоздики, и Скотт с удивлением заметил, что у нее маленькие аккуратные уши. Почему она раньше их не открывала? Скотт раскрутил ее, снова притянул к себе. Дотти отстранилась и отвернулась, Скотт обошел по кругу, держась, как тореадор. Двигались они слаженно, даже постоянным партнерам было чему у них поучиться. Хотя раньше они танцевали гораздо лучше. Многие поворотные моменты в жизни Скотта происходили на переполненных танцевальных площадках[43]. Сегодня, как и раньше, его окружали мелькающие огни, кружащиеся пары, пальмы и освещенные окна…

Богарт и Мэйо плескались в бассейне, а заодно старались обрызгать и Скотта с Дотти. Она прижалась к нему, чуть помедлила и отступила, чтобы через секунду снова прильнуть под звуки неистовствующих кларнетов, словно объятая любовной лихорадкой. Дотти не была ни Джиневрой[44], ни Зельдой – она была просто женщиной, оказавшейся в плену такта и звездной ночи, – и Скотту хотелось, чтобы музыка звучала вечно. В конце Дотти опустилась на колено и в запале обхватила Скотта за ногу. Он помог ей подняться, а конферансье объявил перерыв на рекламу мыла «Люкс», за что заработал неодобрительные насмешки от публики.

– Повторим? – спросил Скотт. – Если Алан не против.

– Он не против, – сказала Дотти.

– Следующий танец мой! – крикнула Мэйо с бортика бассейна.

– Девушку мою уводишь, да? – Богарт схватил ее и в ритме вальса увлек к противоположному краю.

Пианист взял сентиментальный аккорд, вступили трубы, и, как по команде, Скотт и Дотти вновь оказались лицом к лицу. Эта мелодия была чуть медленнее, песня повествовала о несчастной любви. Скотт наклонился к Дотти, и она стала напевать ему на ухо: «Ты несправедлив, отчего ты несправедлив ко мне?»[45]

Танец был прерван сообщением Алана о том, что Эрнест на вечеринку не придет. Ему нездоровится, и он просит его извинить.

– Чертов эгоист! – с возмущением воскликнула Дотти.

– Может, просто устал, – предположил Алан.

– Когда мы виделись, он был не в лучшей форме, – подтвердил Скотт.

Но Дотти это не успокоило. Она покинула площадку и тут же появилась на балконе, где, выключив радио, попросила тишины.

– К сожалению, наш почетный гость не сможет присутствовать.

– У-у-у-у! – пронеслось над толпой.

– Он слишком занят: разглядывает себя любимого в зеркале.

Собравшиеся засмеялись и захлопали.

– Так не дадим же одному отсутствующему испортить нам веселье! – Она подняла бокал. – Viva la Republica![46]

– Viva la Republica! – подхватил Богарт.

– Viva la Republica! – грянули гости.

Опять заиграла музыка – на сей раз еще громче, – и Скотт с Дотти закончили танец. Потом он танцевал с Мэйо, которая намочила ему костюм, затем – с тощей блондинкой с неправильным прикусом (некто Энн из Дейтона, штат Огайо), а после – с тонкой и гибкой как тростинка Татьяной, обладательницей высоких скул, неотрывно следившей за мужем, танцевавшим с другой. Когда музыка по радио кончилась и станция перестала вещать, Дон Стюарт притащил здоровенный фонограф, и все стали танцевать под пластинки. Несколько пар сбросили наряды и, присоединившись к Богарту и Мэйо в бассейне, стали с плеском и шумом веселиться в воде.

Чтобы освежиться, Скотт налил себе порцию джина со льдом и соком лайма и устроился на шезлонге под пальмой. Над головой висел тонкий белый серп луны, и Скотт, глядя на него и на звездное небо, отчего-то вспомнил лето в Антибе. В те времена еще ничто не предвещало краха. Зельда безраздельно принадлежала ему, а сам он чувствовал себя всемогущим…

Заметив на балконе главного дома темную фигуру, Скотт отвлекся от привычных грез и внимательнее всмотрелся в нечеткий силуэт. Это и была Алла, в честь которой получил название отель. Огни освещали бледное лицо, черные волосы и траурное платье, придававшее всему облику некий драматизм. Хозяйка отеля наблюдала за весельем внизу, а когда Скотту на миг померещилось, что она смотрит прямо на него, он, глотнув побольше джину для смелости, слегка помахал ей. В ответ бывшая хозяйка тоже подняла руку, точно папа римский, и снова опустила.

Скотт окликнул Дона Стюарта, но, когда тот обернулся, на балконе уже никого не было.

– Скорее всего, это была домработница, а не Алла. Я тут уже три года живу и ни разу ее не видел.

– А я ее видел однажды, когда хоронили Джин Харлоу[47], – сказал Алан. – Даже тогда на ней была вуаль, так что лица я не разглядел. Она, можно сказать, затворница.

Выезжая на туманный бульвар, ведущий к Санта-Монике, Скотт все еще думал об Алле и ее появлении на балконе. Он посчитал увиденное знамением и решил, что отныне его место будет здесь.

«Мирамар» после «Садов Аллаха» казался нереальным кораблем, населенным призраками. В коридорах царило запустение, а комната Скотта за день отсырела. Он выложил все из карманов пиджака, достал чековую книжку, и мысль о пожертвованной сотне снова полоснула его словно ножом. День прошел, и прошел впустую. Зато Эрнест был приветлив, как и Дотти, и Алан, и Богарт, и Мэйо, и Дон Стюарт, и Сид… После долгого одиночества хорошо было снова оказаться в компании знакомых людей.

Утром выяснилось, что в «Садах Аллаха» сдавались целых четыре дома. В субботу Скотт осмотрел их все, выбрал самый дешевый и снял второй этаж с видом на главный дом и бассейн.

– Добро пожаловать в «Сады Аллаха»! – сказала ему Дотти, как только он подписал бумаги и получил ключи.

Позже Скотт посчитал это решение судьбоносным – останься он в «Мирамаре», вряд ли сидел бы вечером в День взятия Бастилии в гостиной у Бенчли, когда в комнату вошла незнакомая ему молодая англичанка. Поначалу Скотт даже решил, что это отвратительный розыгрыш. Ведь блондинка как две капли воды походила на Зельду! И ее волосы, хоть и были значительно светлее, точно так же завивались. Двадцать лет в горе и радости он по всему свету искал – и находил – эти глаза и целовал эти губы! Это лицо он знал лучше своего собственного. Он то и дело вспоминал Зельду юной и сияющей, но в тот момент едва не рассмеялся – так странно это было. Он понял, что напугало его в двойнике жены. Перед ним все равно что воскрес мертвый. Незнакомка даже волосы зачесывала к уху, как Зельда. И комнату, наполненную людьми, она оглядывала с таким же выражением лица. Она мельком посмотрела в сторону Скотта – без сомнения, увидела его, – однако сделала вид, что не обратила внимания. Ее выдала тень улыбки, но только на секунду – и с невозмутимым видом она прошла дальше к гостям. Скотт счел это еще одним признаком того, что над ним шутили. Должно быть, она нанятая актриса.

Очнувшись от наваждения, Скотт заметил, что не так уж девушка и похожа на Зельду. С ней пришел напыщенный европейский индюк голубых кровей, старше и ниже нее. Спутница же была хорошо сложена и имела фигуру не девочки, а роскошной женщины. Пока Скотт поражался сходству, незнакомку загородил толстяк Эдди Майер[48], его сосед снизу. Он увлек пару на улицу, где под звуки «Марсельезы» Богарт собирался запускать фейерверки. Скотт же не спешил покидать свое место, боясь, что розыгрыш раскроется, едва он только выйдет наружу. Ни Бенчли, ни Сид, ни Дотти не погнушались бы такой забавой, ведь чем более жестокой получится шутка, тем веселее им всем будет. Какое бы унижение ни приготовили для него друзья, заминка подпортит им удовольствие.

Скотт немного подождал, прислушиваясь к свисту взлетающих петард, гулкому грохоту и восторженным ахам, а когда возгласы толпы снаружи стихли и одна мелодия сменилась другой, медленно поднялся и вышел.

В воздухе пахло серой, все танцевали как ни в чем не бывало, а незнакомка исчезла…

Секреты звезд

Никакой Золушкой она не была. Весь город прекрасно знал ее имя – Шейла Грэм. Она работала – подумать только! – светским обозревателем. Уже одного этого было достаточно, чтобы держаться от нее подальше. А еще Эдди Майер рассказал, что она помолвлена с Донегаллом[49], тем старым господином, с которым появилась на вечеринке.

Эта новость и обескуражила, и успокоила Скотта, хотя ему вовсе незачем было о ней думать. Началась первая полная неделя на работе. Как и было обещано, на стол Скотту легли черновики «Янки в Оксфорде», причем текст оказался паршивым.

Скотт целыми днями представлял Шейлу в главной роли, а в обеденный перерыв ходил за газетой к киоску, расположенному на территории студии, и читал ее колонку. Текст статей его не интересовал, но к ним прилагалась ее фотография. Скотт с трудом удерживался от того, чтобы не вырвать страницу и не унести с собой. Он чувствовал себя полным идиотом, потому что понимал – Шейла слишком молода для него.

Он вспоминал, как она сделала вид, что не замечает его, и тень ее улыбки. Для британки у нее были прекрасные зубы, а это наводило на мысль о том, что Шейла и сама из обеспеченной семьи.

Он думал, что был достаточно осторожен, когда, словно бы невзначай, спрашивал о ней у кого-нибудь из обитателей «Садов» и по крупицам узнавал все больше и больше. Никто ни словом не обмолвился о ее сходстве с Зельдой – ни Дон, ни Дотти, – хотя оба хорошо знали его жену. Однажды до него дошло наконец, почему так происходило: никто, кроме него, не видел ее сходства с Зельдой.

– Ты про ту грудастую охотницу за деньгами? – переспросила Мэйо.

– Не смущай парня, – сказал Богарт. – Не видишь, втюрился.

– А ведь женатый человек! – фыркнула Мэйо.

– Да тебе самой женатые нравятся, – заметил Богарт.

– У них есть два достоинства, – улыбнулась она загадочно.

– Это какие же?

– Скажу тебе, Боги, когда вспомню.

Приближался день рождения Зельды, и Скотт решил, что это хороший повод отвлечься. Он хотел организовать приезд Скотти, а в сентябре – до того, как осенью дочь снова отправится в школу, – они вместе могли бы навестить Зельду.

Занимаясь приготовлениями к приезду дочери и делая пометки в календаре, словно это могло ускорить будущее, Скотт тем не менее все время думал о Шейле – и лежа в темноте без сна, не обращая внимания на грохочущую музыку за стенами дома, словно заклинание шептал ее имя.

Он всегда легко увлекался. Еще до Джиневры, в Буффало, вздыхал по половине девчонок из школы мисс Ван Арнум. При каждой смене партнерш по танцам перед ним становилась новая красавица, и все начиналось заново. Скотт был славным пареньком, преуспевшим в лести, так что на танцах и вечеринках девочки наперебой хотели танцевать с ним. Спортсмены видели в нем не соперника, а манерного выскочку с набриолиненными волосами. Уж на поле-то они бы ему показали, преподали бы урок! Однако первую красавицу завоевывал все равно Скотт. Обменяться записочками, затаив дыхание, поцеловаться украдкой – вот был предел его сердечных порывов. Отношения полов оставались исполненными тайны, и уже через неделю находилась новая Джульетта. Когда семья переехала обратно в Сент-Пол, Скотт учился в восьмом классе. Девочки превращались в девушек, так что мучительный вихрь снова закрутился, только теперь он стал еще слаще и больнее. Ничего не менялось до тех пор, пока Скотт не встретил Джиневру и не понял, каким ребенком был до того. Вот тогда-то он и осознал, что значит быть одиноким.

Как и все прошлые неудачи, Шейла Грэм стала для него наваждением. Он пытался прогнать мысли о ней, но романтическая картина «Янки в Оксфорде» была историей об американском солдате и молодой англичанке, а Скотт целыми днями писал любовные сцены. Он видел лицо Шейлы всего миг, и все же она захватила его воображение. Он воображал цветы, пейзажи, закаты, клятвы. Глядя из окна кабинета на потемневший двор мистера Иту Хирохито, он корил себя за эти грезы. Но не была ли Шейла лишь бледной тенью, свидетельством того, как сильно он скучал по Зельде?

Как и всякий человек, задумавшийся о правде, Скотт чувствовал себя гнусным лжецом, его изводили малейшие проступки. А этот был серьезным, он все усложнил. Хотя лучше Зельде не становилось, Скотт все же верил в ее возвращение, поэтому фаталист в нем говорил, что все оправдания новой влюбленности жалки. Он снова казался себе зеленым юнцом, заброшенным судьбой на чужбину и ищущим утешения.

По крайней мере, теперь, в «Садах», друзья не давали ему зачахнуть в одиночестве. Боги и Мэйо стучались к нему по-свойски, будто навещая больного, уговаривали поплавать с ними при свете фонарей, поиграть в пинг-понг. В то лето самой модной игрой стали шарады, которые Бенчли терпеть не мог, а вот Скотт к ним пристрастился – они напоминали ему об университетском театре. Скотт и Дотти непостижимым образом понимали друг друга с полуслова, так что их старались разводить по разным командам. Расслабленный после пары коктейлей, откинувшись на лежак, Скотт хохотал над тем, как Сид показывал Лона Чейни, и смотрел на звезды, радуясь, что он здесь.

Дотти больше занималась вечеринками, чем работой, и после того, как он пожертвовал сотню на спасение Испании, приглашала его на все благотворительные вечера. Скотт поддержал только Гильдию сценаристов, причем больше из личной заинтересованности, чем принципа. Дотти говорила, они дают ежегодный званый ужин в «Коконат-Гроув» в «Амбассадоре». Соберутся самые сливки и все такое. Есть у него смокинг? Есть – старомодный, с широкими лацканами, как носили в 25-м, не слишком хорошо сидящий. Может, он даже когда-то надевал его в «Коконат-Гроув», как раз когда разбил губу Боги.

– Да не помню я, что на тебе тогда было, – сказал Боги. – Зато помню, что вел ты себя как полный сукин сын.

– Теперь я изменился!

– Еще как изменился! Теперь ты старый полный сукин сын.

Скотт сам вел машину и потому опоздал. Подходя к дверям клуба, он услышал, как его машина, которую служащий должен был отогнать, заглохла, но оборачиваться не стал.

Он вошел в «Коконат-Гроув», когда оркестр играл печальную балладу, и словно перенесся в прошлое. Приглушенный свет, над заполненной танцующими парами площадкой нависали искусственные пальмы, оставшиеся от съемок «Шейха» с Валентино, к стволам тут и там прицепились обезьянки из папье-маше. На занавесе позади оркестра полная луна освещала белый шлейф водопада, с темно-синего свода потолка сияли звезды. Под этим фальшивым небом он танцевал с Джоан Кроуфорд, когда еще никакой Джоан Кроуфорд не было и в помине[50]. Потом увлекся Лоис Моран[51]. Она стала звездой в семнадцать – милый, умный ребенок, которого мать сопровождала во всех поездках. Увлечение было взаимным, Зельда ревновала и даже выбросила из окна поезда платиновые «Картье», купленные им в подарок, когда они покидали Нью-Йорк. Это был единственно известный ей способ приструнить мужа. Теперь он стоял один в видавшем виды пыльном смокинге и тосковал по тем странным дням, когда все было так запутано.

Прием был официальный, гостям раздали карточки с планом рассадки. Дотти заказала стол на десять персон. За соседним расположился Гейб Бреннер, один из профсоюзных боссов, которого Скотт в последний раз видел, когда работал на Тальберга. Не измотай он Ирвингу нервы, тот бы еще пожил. Стол на другом конце зала оплатил завсегдатай Алгонкинского клуба и приятель Дотти Марк Коннелли[52], получивший Пулитцера за приторный мюзикл на сюжет Нового Завета, написанный для черных актеров.

Скотт стоял на широком, покрытом ковром помосте, ведущем к площадке для танцев. Мимо, как заведенные, щекой к щеке проносились в головокружительном вальсе неотличимые друг от друга пары студийных сценаристов, зарабатывавших по сотне тысяч долларов в год и праздновавших торжество пролетариата.

Когда он нашел нужный стол, за ним никого не было. Все ушли танцевать, так что Скотт сел и стал наблюдать. Страшно хотелось выпить, но, зная, что к нему будут приглядываться, он заказал колу.

– Вот ты где! – Подошла Дотти с пачкой бумаг, касавшихся очередной богоугодной задумки. – Джентльмен пригласит даму на танец?

– А здесь есть дамы? Боюсь, меня не предупредили.

– Все равно не вздумайте сбежать, мистер. – И она бросила его одного, предоставив ему смотреть на танцующих.

Скотт гадал, куда делся Алан. Кончился вальс, раздались негромкие аплодисменты, началась энергичная румба. Официант принес колу. Скотт дал чаевые, сделал глоток и поставил стакан, помешивая соломинкой лед. Сидеть в одиночестве было неприятно, и он стал искать глазами Сида, или Бенчли, или Дона, когда вдруг увидел ее.

Шейла как раз закончила танцевать и легко скользила по кромке паркета в пепельно-сером вечернем платье. Красоту шеи подчеркивала красная бархатная ленточка, щеки разрумянились. Может, из-за того, что волосы были собраны в тугой пучок, или из-за алой помады, но теперь сходство было почти незаметным, разве что в глазах. Она была одна – никакого противного маркиза поблизости – и шла прямо к нему. Нет, это не наваждение. В своих мечтах днем Скотт забывал, какая она высокая и сильная. Он едва удержался, чтобы не подняться и не поклониться ей. Она его увидела и на этот раз не отвела взгляда. Зато он смутился и посмотрел на ее обручальное кольцо, которое из-за слишком большого камня выглядело ненастоящим.

Приблизившись к его столику, Шейла замедлила шаг. Смешно, но на мгновение Скотт испугался, что она развернется и упорхнет или, еще хуже, попросит перестать на нее пялиться. Вместо этого Шейла, будто в напоминание о первой встрече, чуть заметно улыбнулась и села за стол Марка Коннелли, тоже пустой, и приняла в точности такую позу, какая была у Скотта. Некоторое время они так и сидели рядом – два одиноких человека, наблюдающих за праздником.

Наконец Скотт повернулся к ней – и она сделала то же самое, словно мим. У братьев Маркс была такая старая сценка с воображаемым зеркалом.

Шейла улыбнулась, и Скотт невольно улыбнулся в ответ.

– Вы мне нравитесь, – сказал он, проверяя почву.

– А вы мне. – Английский акцент придавал ее словам несколько удивленную интонацию.

Карты были открыты, и Шейла снова повернулась к танцующим. Скотт все еще продолжал смотреть на нее, и тогда она спросила:

– Может, потанцуем? – Вопрос прозвучал серьезно, словно его задал ученый, предлагающий провести эксперимент.

– С удовольствием, но, боюсь, я уже обещал следующий танец подруге.

– По-видимому, очень близкой подруге.

– Слово есть слово.

– Благородно.

– Скорее, глупо, – сказал Скотт.

Дотти появилась уже с пустыми руками. Скотт извинился, и они присоединились к парам, направляясь к центру площадки.

– Вижу, ты кое с кем подружился, – заметила Дотти.

– Сегодня дружу со всеми.

– Друзья друзьям рознь. Кто она?

– Новый друг.

– Не забывай старых, – предостерегла Дотти, придвигаясь ближе. – Знаешь, как говорят? Друг познается…

Скотт был знаком с Дотти достаточно долго, чтобы понимать, когда она шутит, а когда нет, и сейчас сочувствовал ей. Почему его удивляло, что другие тоже бывают в отчаянии?

– Ты нужна Алану.

– Раз в месяц. Это для него как купание для кота. Не важно, хочет он меня или нет – закрывает глаза и притворяется.

– Мы все притворяемся.

– Из-за него я чувствую себя старой и толстой.

Скотт покачал головой.

– Давно это было.

– Не говори так.

– Но это правда.

– Она для тебя слишком молоденькая.

– Наверное.

– Ей от тебя нужны только деньги.

– У меня их нет! У меня вообще почти ничего нет.

– Ладно, – вздохнув, закончила Дотти. – Оставайся дураком.

– И останусь.

– Ты всегда западал на хорошенькое личико, правда, на собственное.

– А ты не завидуй.

– Я родилась завистливой, что поделать.

– Ты же знаешь, мне не очень-то везло в любви, – усмехнулся Скотт.

– Зато тебе повезло со мной.

– Повезло, – согласился он, не зная, как помягче сказать, что все было ошибкой, хотя он и сейчас думал о Дотти с нежностью.

Песня стала затихать, когда они еще слегка покачивались в такт, и завершилась печальным аккордом. Зажегся свет.

– Давай, бросайся в омут, – сказала Дотти, когда они уходили с площадки.

Музыканты отложили инструменты и освободили сцену вышедшему к микрофону президенту гильдии.

– Пожалуйста, займите места. С минуты на минуту мы начнем официальную часть.

– «С минуты на минуту!» – поморщился Скотт.

– Юрист, что с него взять, – вздохнула Дотти.

Неразбериха на площадке кончилась, все разошлись по местам, и только официанты с подносами в руках все еще сновали вдоль стен. Скотт боялся, что к тому времени, как они с Дотти вернутся к столу, Шейла исчезнет, однако она по-прежнему сидела на своем месте и, склонив голову, увлеченно разговаривала о чем-то с фееподобной Анитой Лус, раньше писавшей сценарии для Гриффита[53]. Напротив них расположился сам Коннелли, обсуждавший что-то со своим старым приятелем Джоном О’Харой[54] и чокнутым шурином Сида Пепом Уэстом[55]. И только сейчас Скотт понял, что Шейла пришла сюда не развлекаться. Она работала.

Скотт сел на место и, откровенно не замечая своих соседей, стал ждал, когда она освободится. Он то и дело отклонялся назад, проверяя, не смотрит ли на него Шейла, а когда наконец поймал ее взгляд, смог лишь смущенно пожать плечами. Шейла с сожалением опустила голову, давая понять, что шанс был упущен. Но Скотт молитвенно сложил ладони, и она засмеялась.

Услыхав ее смех и увидев улыбку, Скотт почувствовал, что окончательно пропал. По тому, как она взглянула на него, кокетливо повернув открытое плечико к подбородку, он понял, что может расслабиться – теперь они уже не принадлежали этой толпе, у них был секрет от всего мира, который позволял им просто сидеть рядом и обмениваться взглядами, дожидаясь, пока президент гильдии закончит приветственную речь.

Выступлениям, только сотрясавшим воздух, не было конца. Все они касались распоряжения средствами производства, солидарности трудящихся и справедливой оплаты труда. По поводу и без вспоминали Испанию и Германию, как будто врагом здесь был Гитлер, а не Луис Б. Майер, что было объяснимо, ведь чеки у Фредди Марча выписывали все те же люди. Соседи Скотта по столу ели салаты и камбалу и с надеждой посматривали в программки.

Скотт с любопытством наблюдал за тем, как Шейла по очереди говорила со всеми за столом, переходя от одного к другому, точно хозяйка. Каждому гостю она уделяла все свое внимание, не забывая и о женах, внимательно слушала, заинтересованно задавала вопросы и все время поигрывала серебряным браслетом, который, словно флиртуя, крутила вокруг запястья. Она ничего не записывала, хотя возможностей было предостаточно, и Скотт думал: что она надеялась из них вытянуть? Ему казалось, что дела складывались для нее не слишком удачно, что она, должно быть, чувствует себя засланным агентом без прикрытия, однако Шейла смеялась, дружески хлопала по плечу Белль О’Хара[56], а потом заговаривала со следующим. Странно, но Скотт гордился тем, как играючи она проникала во вражеский стан. Это требовало острого ума, стальных нервов и терпения. Все в ней было ново для него, он приписывал ей все лучшие качества. Он не удивился бы, достань она волшебным образом из рукава букет роз или три цирковых кольца. И вот, когда речь казначея завершилась благодарными аплодисментами, Шейла посмотрела на Скотта, постучала ноготком по циферблату часов, слегка махнула ему рукой, взяла серебристую сумочку и, не глядя на него, прошла мимо по направлению к дамской комнате, заставляя мужчин оборачиваться ей вслед.

Первой мыслью Скотта было немного выждать и пойти за ней, но правильно ли он ее понял? Так или иначе, Шейла с ним заговорила. Может, это всего лишь часть «охоты»? Пока гости страдали от очередной речи, официанты расставляли тарелки и подавали десерт, Дотти, сидевшая напротив, наблюдала за ним. Скотт подал знак официанту, что готов выпить кофе, добавил в чашку ложечку сахара, сделал пару глотков и, извинившись, встал из-за стола. Он выждал достаточно, чтобы Шейла могла уйти, если хотела. Если же она не ушла, то они встретятся в коридоре.

Скотт прошел помост и арку из скрещенных пальм. Сзади доносились слова очередного оратора. В коридоре не было никого, кроме чистильщика обуви и женщины за сигаретным прилавком, у стены темнели таксофоны. Он прошел под люстрами к главному входу, швейцар услужливо распахнул дверь.

Снова никого. Скотт пригляделся, нет ли движения на стоянке, потом осмотрел бульвар Уилшир. Прожекторы ножницами разрезали ночное небо над красными неоновыми огнями купола «Браун Дерби»[57].

– Подать машину, сэр?

– Нет, я просто вышел подышать.

Он сделал последнюю попытку и прошел через холл к уборным, купив ради алиби сигареты в автомате. Глянул в зеркало – губы сурово сжаты, галстук перекосился. Несмотря на охватившее его до этого радостное предчувствие, теперь он был разочарован. Вечер, суливший начало чего-то важного, кончился, не успев начаться.

Дотти заметила, что он вернулся, но ничего не сказала. Скотт открыл пачку «Рейли» и закурил. Специально ли девушка его распалила? Может, она просто кокетничала? Он был заинтригован – ведь она помолвлена. Может, она решила позволить себе напоследок шалость, безрассудный порыв и для этого выбрала его?

Оставалось высидеть последнее выступление и дождаться начала танцев, но теперь в них не было никакого смысла. Скотту захотелось домой – забраться под одеяло и уснуть прямо в смокинге. Вместо этого он допил остывший кофе и стал дожидаться конца вечера, размышляя о том, когда увидит Шейлу снова.

«Поздравляю с днем рождения! – написал он Зельде. – Пусть дни, когда тебе становится лучше, случаются чаще, и пусть они приносят радость. Надеюсь, тебе понравилась посланная пастель? Помню, как тебя восхитил Редон[58], сияющий в темноте одного из дальних залов в Лувре. Если она закончится или ты захочешь для творчества что-то еще, то знай, пастель я купил с запасом, так что смело пиши. У меня все хорошо, как раз приступил к работе. На днях побывал (пришлось) на приеме в «Коконат-Гроув» и вспоминал, как мы проводили там ночи напролет. Если бы я сам не знал, сколько лет прошло и что по залам бродят наши же призраки, сказал бы, что там ничего не изменилось. В тихий день у океана все тот же цвет твоих глаз. Надеюсь, Скотти навестит тебя и заглянет в Монтгомери, прежде чем приехать ко мне. А если позволят господа Голдвин и Майер, я вернусь в сентябре, так что мы сможем понежиться несколько дней на море. Знай, я часто и с нежностью вспоминаю о тебе, и веди себя хорошо в своем светлом и уединенном убежище. Только твой, Додо».

«Янки в Оксфорде»

По утрам Скотт вставал в пять. Ему нравилось начало дня, тишина «Садов» после хмельных гулянок, нарушаемая только журчанием фонтанов и пением птиц в живой изгороди. Годами он видел, как омут Голливуда затягивал его друзей с Восточного побережья, наполняя им карманы, но иссушая благородные устремления. Не меньше денег в этом была виновата жара, когда весь город одурманивала субтропическая дремота. После смены в «Железном легком» даже Скотт мечтал усесться у бассейна и побездельничать. Благодаря членству в гильдии и прочим заслугам и Дотти, и Бенчли, и Сид могли себе позволить праздность, но Скотту все еще нужно было продавать рассказы, чтобы платить по счетам.

Он решил, что будет вставать рано и работать на себя, пока голова свежая. Только он не учел, что уже много лет не спал нормально – побочный эффект колы и курения. Их с Зельдой кровать пылилась на складе в Балтиморе, мыши в ней наверняка уже свили гнездо… Чтобы заснуть, Скотт глотал на ночь две таблетки намбутала и несколько чайных ложек хлоральгидрата. А утром, стоя у шкафчика с лекарствами, запивал водой пару таблеток бензодрина, без которого не мог отойти от снотворного. Потом он брился, принимал душ и, насвистывая мелодии собственного сочинения, надевал костюм, словно собирался выйти на работу. Однако, выпив кофе, пиджак он вешал на стул, сам садился за кухонный стол и начинал писать.

Следующие три часа Скотт работал из рук вон плохо, торопился, в отчаянии поглядывал на уродливые часы над раковиной, однако каждое утро была готова хоть пара страниц. Иногда они выходили слабенько, но у него был наметанный глаз и терпение. В дело шло все, как и у его бабушки, когда та готовила кровяную колбасу. А если сцена выходила неудачной, он записывал лучшие строки в блокнот на будущее.

Если он и мог еще чему доверять в этом мире, то только своему чутью. Если бы талант ему изменил, как это произошло с Эрнестом, то уж не от того, что его не использовали в полной мере, а как раз наоборот. Так ему думалось иногда по утрам, когда сердце колотилось от слишком большого количества выпитого кофе. Он тренировался, подобно атлету, день за днем, и верил, что придет время, когда сможет показать себя во всей красе. Он готовился к этому еще с армии и даже в те времена, когда стал терять Зельду. А теперь, оставшись один, не видел ни конца, ни передышки. Он боялся, что умрет с карандашом в руке, не дописав предложения, и оставит дочери долги. Работа на тихой утренней кухне была своего рода покаянием, прогоняющим страх. Пока он работал, это помогало; стоило остановиться, как снова наваливался мир со всеми его проблемами, и именно поэтому Скотт продолжал писать. Он был писателем, и ему требовалось лишь немного таблеток, чтобы разогнать кровь.

Скотт работал над юмористическим рассказом о человеке, который, проснувшись однажды утром, обнаруживает туго затянутую на шее петлю. Он понимает, что веревка петли тянется через всю комнату, за дверь квартиры, даже по домовой лестнице, так что встает и идет за ней. На улице оказывается, что веревка проходит через все места, где он часто бывает: через газетный киоск, продуктовую лавку, бар, пересекает улицу во всех направлениях, но машины и автобусы ее не задевают. Она питоном вьется вокруг фонарных столбов, пожарных гидрантов и почтовых ящиков…

Дописав до этого места, Скотт отправился на работу. И всю дорогу, пока довольный шел по дороге, разглядывая бульвар Ла-Сьенега и подмечая интересные детали, он думал о том, что мог бы написать тысячу продолжений этого рассказа.

На второй неделе работы на студии машину Скотта забрал эвакуатор. Эдди Кноф не предупредил его, что оставлять там автомобили могли только звезды. С этого дня пришлось платить пятнадцать центов и парковаться на грязной стоянке на другой стороне бульвара, как делали статисты, толпой валившие в боковые ворота за мечтой о славе. В отличие от всех коллег, за исключением Оппи, который, по-видимому, дневал и ночевал на работе, Скотт всегда приходил вовремя. Хотя дверь Эдди была закрыта, Скотт надеялся, что его усердие когда-нибудь оценят. Из холодильника в кабинете он доставал пару бутылочек колы, ставил их у вентиляции, садился за стол с карандашом и бумагой и принимался за работу, дрожа от холода, как Боб Крэтчит[59].

Над «Янки в Оксфорде» кто только не работал. За основу будущего фильма взяли роман с простеньким неправдоподобным сюжетом на фоне идилличных пейзажей. Затем по нему прошлась череда сценаристов, подогнавших историю под требования продюсеров и добавивших побольше напряженности в развязку, чтобы придать хоть видимость драмы. Постоянное махание кулаками и сплошные недоразумения должны были утомить и самого непривередливого зрителя, не то что настоящих выпускников Оксфорда! То, что Роберт Тейлор[60] почти на десять лет старше своего персонажа, было еще полбеды. Но кто купится на историю о том, что студенту, как бы ни был он пьян, хватит глупости исподтишка врезать капитану команды, свалить вину на соперника, а потом надеяться, что ему поверят лишь потому, что он англичанин? А знавшая правду девушка все равно порвет с оговоренным, только чтобы потом к нему вернуться и воодушевить на победу в финале соревнований? Бессмыслица, но для Скотта эта работа была первой на новом месте, так что пришлось вчитываться в совершенно абсурдные сцены и выискивать хоть какую-то логику, которая бы могла связать сюжет воедино.

– Из помоев конфетку не сделаешь, – сказала Дотти, метнув испепеляющий взгляд на Алана, и, хотя было только время обеда, Скотт подумал, не пьяна ли она.

– А чего они хотят? – спросил Алан.

Эдди велел проработать реплики Роберта Тейлора, сделать их хлесткими, остроумными.

– Вот и сделай, – сказал Алан.

И Скотт делал, медленно, но верно продираясь через сценарий, вышагивая по кабинету, проигрывая сцены Тейлора перед портретами на стенах и бульваром. И постепенно сценарий начал обретать форму. Последовательность нужна была не сюжету, а главному герою. Всё остальное и все остальные присутствовали в кадре единственно с тем, чтобы раскрыть его истинный характер, который к концу фильма, после всех сюжетных перипетий, и оказывался подлинной жемчужиной картины.

– Роль героини нужно расцветить, – сказал Эдди на первом совещании. – Брось ты копаться в деталях, забудь про парня, это же романтическая картина! В первую очередь нужно прописать героиню. А пока что мы ничего дельного не получили, ничего!

Прежде Скотт видел в роли главной героини Шейлу, и ему казалось, что все выходит складно. Он заново просмотрел их общие сцены, на этот раз объективно, и сам понял, что допустил ошибку. Дочь преподавателя получалась хорошенькой, однако застенчивой и картонной. У нее не было ни шарма Шейлы, ни ее загадочности, ни намека на твердость характера. Чтобы исправить это, Скотт решил сделать девушку фехтовальщицей и написал для нее новую сцену. Теперь первая встреча героев происходит в спортивном зале. Герой ловит рапиру, которую она выбила из рук противника. И тут замечает ее черные как смоль волосы и ждет, когда она снова обезоружит противника, чтобы хоть мельком увидеть лицо. Скотт остался доволен сценой. Зрителя заставят подождать, и ореол тайны раззадорит в нем любопытство. В награду же он увидит лицо героини, свежее, не примелькавшееся – актриса еще не снималась в Штатах. Как и Шейла, она была британкой и такой же роковой красавицей. Для вдохновения Скотт повесил над столом ее снимок. Это была Вивьен Ли.

Любопытство самого Скотта почти унялось. Его сосед снизу, Эдди Майер, был знаком с агентом Шейлы и через дальних знакомых устроил им встречу за ужином, но с условием, что тоже пойдет со Скоттом как старая компаньонка.

Скотт торжествовал: она ведь могла и отказаться. Он решил посоветоваться с Боги, куда пригласить Шейлу.

– Нужно произвести впечатление, – сказал Боги. – Своди ее в «Кловер-клуб». Место дорогое, но кухня превосходная, оркестр приятный, к тому же всегда дают выступления.

– Это не по ней, – заявила Мэйо.

– Ты о чем?

– Она же леди. В герцогини метит.

– Наш парень еще не сказал своего слова, правильно, Фиц?

– Да мы всего-то ужинаем.

– Конечно, – сказал Боги. – Если хочешь, чтобы все прошло как по маслу, могу подсобить!

Боги предложил Скотту одолжить у него новый костюм в тонкую полоску и автомобиль – внушительный «Десото», но врожденное писательское чутье подсказало Скотту, что не стоит начинать с обмана.

Эдди сказал, что не против сесть за руль, однако и это было бы не совсем нечестно. Словно свидание было испытанием чести, Скотт решил, что сам поведет свою машину в своей одежде, а если ей они не по нраву, то ничего не поделаешь. Он уже настроился, что она предложит ему только дружбу и не более. Строго говоря, они вообще не должны бы встречаться, так что он заранее смирился с поражением.

Дом Шейлы располагался на холмах над бульваром Сансет. Вилла лососевого цвета стояла над долиной города, окрашенного на закате дня в золотой. Приехали рано. Эдди, как и положено компаньонке, пропустил Скотта к двери и предоставил звонить ему. Солнце еще не зашло, а уличные фонари уже зажглись. Шейла ждала его. Скотт пришел с пустыми руками и пожалел, что не купил цветов – он с самого начала отмел эту мысль, да и сейчас считал ее слишком вольной. Это можно сделать, если приходишь один, а не в компании знакомого. Следовало извиниться и все отменить, подождать более подходящего случая. Или вообще бросить эту затею. Самое нелепое и опрометчивое из его желаний вот-вот должно было исполниться, запоздало думал Скотт. И вот дверь открылась. Шейла с улыбкой протянула ему руку и подставила щеку для поцелуя. Она была такой же ослепительной и величественной, как в его мыслях.

– Нашли меня!

– Нашли.

Под коротким черным пиджаком в восточном стиле на ней была перламутровая шелковая блузка и сизо-серая юбка, а на ногах – то, что с высоты роста Скотта показалось ему сандалиями. На руке и сейчас красовалось кольцо.

– Здравствуй, Эдди! – сказала она, будто была рада его приходу.

– Добрый вечер! – поздоровался Эдди и поплелся за ними к машине.

Скотт открыл перед Шейлой дверцу и помог сесть. Ему даже нравилась эта неловкая официальность, манеры напоминали ему школу мисс Ван Арнум и вечеринки с барбекю в Буффало.

– О, спасибо, как это мило с вашей стороны, сэр! – сказала она, подбирая юбку, чтобы Скотт мог закрыть дверь.

Если его манеры были приобретенными, то ее – врожденными. Каждым взглядом и жестом Шейла давала ему понять, что не нужно нервничать. Скотт догадался, что она с детства ни в чем не знала недостатка.

– Ваша машина? – спросила она.

– Моя.

– С норовом.

– Дорого обходится.

– Я подумала, ваш «Роллс», должно быть, в мастерской.

– А у вас, значит, такой был, – сказал Скотт.

– Не имела удовольствия. – Слышался ее английский акцент.

– Так что у вас в гараже?

– Вы будете смеяться.

– Обещаю, не буду.

– «Форд».

– Зато с норовом.

Они спустились с холма и пропускали другие машины, ожидая, когда можно будет повернуть налево, на Сансет.

– Подъедьте поближе, чтобы вас видели, а то так никогда не дождемся. Вот! Быстрее! Они затормозят.

Только Скотт вынырнул, как другая машина едва не въехала им в бок и, сигналя, пронеслась мимо. Он с трудом удержался от того, чтобы показать римский жест.

– Всегда так осторожничаете? – спросила она, когда все улеглось.

Эдди на заднем сиденье расхохотался, Скотт бросил на него взгляд в зеркало.

– Здесь иначе нельзя.

– Ваша правда, – сказала она. – Водители здесь сумасшедшие.

Ни для кого не было секретом, что «Кловер-клуб» держала мафия. Он располагался всего в паре кварталов от бульвара Сансет и представлял собой похожее на тюрьму здание на склоне холма. Окна начинались только с третьего этажа, а первые два были совершенно голыми, чтобы полиция не могла нагрянуть внезапно. Подъездная дорога огибала здание и вела ко входу на другой его стороне. Дверь под навесом охраняли два громилы в костюмах. По машинам на стоянке легко было судить о посетителях этого заведения: они были либо гангстерами, либо звездами. Первое же свободное место, которое Скотт нашел, оказалось по соседству с насыщенно-зеленым «Роллсом». Он решил подыграть шутке и поставил автомобиль туда.

– Так значит, не в мастерской.

– Не люблю этот цвет.

– Я тоже.

Шейла подождала, пока Скотт выйдет из машины и откроет ей дверь. Он предложил ей руку, и опять Шейла вложила в нее свою. В этом безмолвном жесте было не меньше близости, чем в поцелуе, так что даже Эдди за ее спиной округлил глаза. Шейла двигалась с легкостью танцовщицы, даже охранники засмотрелись на ее гибкую грацию. Скотт бы не удивился, узнав, что она серьезно занималась балетом, возможно, в подростковом возрасте, пока не расцвела. Зельда не подходила по росту и не умела держать осанку. У Шейлы же были все данные, и Скотт вспомнил, как в детстве его самого учили сохранять правильное положение, заставляя проходить через весь танцевальный зал с телефонным справочником на голове.

– Добрый вечер, мисс Грэм, – поздоровался один из вышибал, открывая ей дверь.

– Добрый вечер, Билли, – кивнула она. – Томми.

Скотт забыл, это ведь был ее мир. А он чужак.

В баре они натолкнулись на Богарта и Мэйо.

– О, вот так сюрприз! – Боги расплылся в улыбке и поднялся, уступая Шейле стул. – Ну что, выпьете с нами? Я как раз рассказывал Мэйо, какой ты превосходный писатель! Да не ты, Эдди, а Фиц. Лучше Хемингуэя, точно вам говорю. Что будете пить?

За веселой болтовней Скотт заказал колу, а Эдди двойную порцию ржаного виски. Шейла потягивала шерри, поглаживая ножку бокала, как учат на курсах обольщения для девушек. Говорили, как всегда, о работе. Прошел слух, что «Метро» привлечет к работе над «Волшебником страны Оз» Мервина Лероя. Шейла знала, что Боги уже работал с ним на Бродвее.

– Ловкий малый. Своего не упустит.

– Скотт говорил, вы станете герцогиней, – спросила уже подвыпившая Мэйо. – И каково оно?

Глупая ухмылка и окосевший бессмысленный взгляд навели Скотта на пугающую мысль. Он вдруг понял, что ни разу еще не видел ее трезвой.

– Маркизой, – поправила ее Шейла. – Страшновато для непроходимой простолюдинки вроде меня.

– Марионеткой? По-моему, не так уж здорово.

– Забияка, полегче!

– А что? Я просто спросила. Ты и сам не прекрасный принц.

– Так, – сказал Боги, беря ее за руку, – нам, похоже, пора. А вы, ребятки, не скучайте тут.

– Как интересно, – заметила Шейла, пока они ждали столик.

– Она всегда такая, – сказал Эдди.

– Я о Богарте. Похоже, вы ему нравитесь.

– Старый друг, – пожал плечами Скотт.

– Сделавший вам одолжение.

Скотт понял, что лучше это признать.

– Да.

Она засмеялась:

– Лучше Хемингуэя. Не придумали ничего получше?

– Я его не просил.

– Он много читает, – вставил Эдди.

– Не знаю, справедлив ли он. Вы и сейчас лучше Хемингуэя?

– Танцую уж точно лучше.

У Скотта еще будет возможность доказать это. Их ждал стол в темном углу у оркестровой ямы. Зажженная свеча, живая лилия в хрустальной вазочке – будь они вдвоем, вышло бы романтично. Когда официант принял заказ, Скотт и Шейла поднялись на площадку для танцев, оставив Эдди сторожить ржаной виски. Из них получалась красивая пара. Шейла была одного с ним роста, и, когда она подавалась вперед, Скотт чувствовал ее духи – теплую смесь лаванды и ванили. Играла старая песня, заводной тустеп, когда-то очень популярный. «Вышел косить я при свете луны, нежном, как руки любимой. Буду охапки вязать я в снопы…» Рука Шейлы лежала на его плече, Скотт вел плавно и уверенно. Они постоянно встречались глазами. Легкость, с которой она отзывалась на каждое движение, заставила Скотта подумать, что его мастерство – не такой уж и предмет для гордости.

– Сразу видно, вы занимались танцами, – сказал он.

– Как вы поняли?

– По тому, как вы держитесь.

– И как же?

– Гордо. – Он отвел плечи назад.

– Не знаю, должна ли я быть этим польщена или задета. А вы больше похожи на цыпленка.

– С достоинством, – поправился он. – Для непроходимой простолюдинки.

– Прошу, оставьте.

– Что?

– Не шутите об этом. Терпеть этого не могу.

Они танцевали только первый танец, но Скотт уже мечтал спросить ее прямо, любит ли она того маркиза. Он держал ее руку с нелепым кольцом и воображал, как в конце песни станет на одно колено и снимет его с ее руки. От чего бы ему, женатому дураку без гроша в кармане, и не признаться?

– Я не хотел над этим смеяться, – сказал он. – Просто нервничаю при виде вас и не знаю…

– Давайте помолчим, – сказала Шейла. – Вы говорили, что танцуете лучше Хемингуэя.

– И от слов своих не отказываюсь.

– Тссс…

Они станцевали фокстрот, и румбу, и танго. Обоюдное молчание показалось Скотту невыносимым, но потом он поддался ему, и оно превратилось в безмолвную связь, их общий секрет. Они двигались вместе, захваченные, унесенные на волнах мелодии оркестра. В перерыве между песнями Скотт заметил, что официант принес заказ. Шейла тоже это видела, но музыка снова заиграла, на этот раз печальная баллада, и, когда вступил одинокий гобой, она прижалась и положила голову ему на плечо, а он не смел вымолвить ни слова.

– Ужин остынет, – сказала она, когда музыка смолкла.

– Эдди съест.

– Нельзя его бросать. Это невежливо.

– Я его не звал.

– Меня тоже. Это он меня пригласил.

– Знаю, – сдался Скотт. – Может, в следующий раз встретимся вдвоем?

– В следующий раз.

– Поужинаем во вторник?

Скотт ставил себя в уязвимое положение, прося слишком много и слишком скоро. Он все еще не мог бы с уверенностью сказать, почему Шейла пришла. В то время как его причины были известны и низменны.

– Не говорите никому, – попросила она.

– Не скажу.

– И не радуйтесь слишком сильно.

– Почему же?

– Вы понятия не имеете, во что ввязываетесь.

– Могу сказать то же самое о вас.

– Зачем вам это?

– Сколько вам лет?

– А вам?

– Сорок.

– Мне двадцать семь. – Если она и приуменьшила, то несильно. Тридцать – еще не возраст. Морщинок вокруг глаз у нее не было.

Они вернулись к столику, когда Эдди уже заканчивал уминать стейк. Они заранее договорились, что Скотт угощает, и число пустых стаканов и рюмок на столе его удручало. Радость снова могла смениться расстройством.

Еда, как и обещал Боги, была превосходна, хотя никто не ел особенно плотно. Скотт и Шейла заказали десерт и кофе, снова танцевали. Эдди стеснял их, как ребенок, скучающий при разговоре взрослых. Скотту хотелось, чтобы этот вечер никогда не кончался, но приличия ради они решили уйти после еще одного медленного танца. Скотт двигался с закрытыми глазами, боясь, что все это сон, как тот, который временами он видел: будто он идет по весеннему Сент-Полу и находит на дороге горсти серебряных монет. Может, он вот-вот проснется в собственной постели, один… но нет, вот она, перед ним, напевает что-то ему на ухо. Обещание увидеться во вторник смягчало страдания Скотта при мысли, что этот танец последний, и, когда песня стихла, он с благодарностью похлопал музыкантам.

На улице стояла тихая ночь, пропитанная запахом эвкалипта. «Роллс» уже уехал, и Скотт представил себе его хозяина, какого-нибудь продюсера, который возвращается в темный особняк и никак не может выбросить из головы образ пленительной англичанки из клуба. Она напоминает ему покойную жену, звезду немого кино, умершую от изнурительной болезни. Этот образ машинально перенес Скотта в полуизведанный мир, где будущее по кусочкам складывается из прошлого. Позже он вспомнит страстное желание одновременно и убежать от себя, и открыть себя заново в этом человеке, у которого было все, хотя не было ничего, ныне полной противоположности Скотта, – все благодаря Шейле.

Машина поднималась на холмы над бульваром Сансет, свет фар выхватывал окна и изгороди. В темноте Скотт не узнал место, и Шейле пришлось ему подсказать, указав на стоящий у дороги почтовый ящик. После полудюжины двойных порций Эдди уже не годился на роль компаньонки. Скотт и Шейла оставили его посапывать на заднем сиденье и, не торопясь, пошли навстречу желтому свету фонарей.

Скотт подождал, пока Шейла не нашла в сумочке ключи. Она открыла дверь и вошла в дом прежде, чем обернуться к нему. Взяв ее за руку, Скотт почувствовал ее кольцо, а Шейла наверняка почувствовала его кольцо.

– Могу я открыть вам секрет? – спросил Скотт.

– Конечно.

– Вы нравитесь мне больше Хемингуэя.

– Могу я открыть вам секрет? – сказала она. – Вы тоже нравитесь мне больше Хемингуэя.

– Не хотел бы он это услышать.

– Как жаль. Хорошо, что Эдди пришел.

– Да, он молодец, – сказал Скотт, придвигаясь ближе в надежде на поцелуй, лихорадочно думая, что бы почувствовал в этот момент его воображаемый продюсер.

Шейла его отстранила.

– Во вторник.

– Во вторник, – кивнул он, решив, что его герой тоже был бы терпелив и ненавязчив, и махнул на прощание, когда она закрывала дверь.

Сначала он был для Эдди шофером, потом в «Садах» – слугой, который помог добраться до дома и уложил в постель. В окнах Боги и Мэйо горел свет, а у бассейна в центре всеобщей кутерьмы веселился Бенчли. Чтобы не развеять чары вечера, Скотт поднялся к себе и запер дверь. Не помогало даже снотворное, и он, пересев к окну, стал разглядывать балкон главного здания, представляя, что его герой смотрит на огни города и грезит о девушке, как будто эта запоздалая, обреченная любовь могла вдохнуть жизнь в безвозвратно ушедшее прошлое.

На следующее утро он поднялся в пять и сел писать.

Самый сладкий

Пирожок на свете

Семья Фицджеральдов никогда не жила на одном месте дольше нескольких лет, и больше всего Скотт сожалел теперь о том, что у дочери не было родного дома. С тех пор как Скотти уехала в школу, на каникулы она приезжала к Оберам в Скарсдейл, а летом ездила то в лагерь, то к матери в больницу, то к бабушке Сейр в Монтгомери, то к нему, куда бы его ни занесло.

С родственниками с юга он никогда особенно не ладил, а болезнь Зельды только больше натянула отношения. Ее отец был раньше судьей, а попытки договориться о чем-либо с матерью больше походили на судебную тяжбу. На любое предложение приехать у нее находилось множество возражений, как будто у старой дамы были дела кроме посещения бридж-клуба раз в неделю. Скотти тоже не нравилось в Монтгомери из-за душного воздуха и устоев времен Гражданской войны. Но из уважения к Зельде и известным семейным традициям Скотт дипломатично соблюдал перемирие, и сейчас условились, что перед тем, как приехать на месяц в Голливуд, Скотти проведет две недели в Монтгомери.

У Скотта не было второй кровати, пришлось договориться со старыми друзьями по Бродвею, Хелен Хейс и Чарли Макартуром[61], что Скотти, которую они знали еще совсем ребенком, поживет у них в отеле «Беверли-Хиллз». Девочка должна была прибыть поездом в воскресенье, однако телеграмму с известием о том, что все поменялось, по ошибке доставили в главное здание «Садов», и она пролежала там два дня, прежде чем ее обнаружил Дон Стюарт. Мать Зельды упала и сломала запястье, поэтому Скотти приезжала во вторник утром. По расчетам отца, она уже ехала.

Когда он позвонил Шейле, чтобы отменить свидание, та сначала решила, что Скотт хочет от нее отделаться.

– Буду рада с ней познакомиться, – сказала она. – Почему бы нам не поужинать втроем?

У Скотта были весомые и ясные причины считать эту идею неудачной, но он слышал в голосе Шейлы недовольство, и, понимая, как будет потом жалеть, позвонил в «Трокадеро»[62] и изменил бронь. Вместо тихого столика в глубине ресторана заказал стол у окна.

Во вторник он отпросился с работы, чтобы встретить Скотти на вокзале. Поезд опаздывал, и, стоя в ожидании среди собирающейся толпы, Скотт рисовал в уме свой кабинет и знойный бульвар за окном. Он в очередной раз переписывал «Янки в Оксфорде». Эдди сказал, что доволен, как Скотт поработал над героиней, но все-таки хотел вывести сюжетную линию соперничества на первый план, ведь вокруг нее строилась последняя треть фильма. Если уж на то пошло, Скотта подмывало заявить, что ничего хорошего из него все равно не выйдет. Прежде всего раз героиня британка, то нельзя делать основной упор на ревность. Может, сделать ее сестрой? Но это уж слишком избито. Скотт так привык, что у него всегда находилось решение, что теперь, когда в голову ничего не приходило, не на шутку разволновался. И чем больше он работал, тем безнадежнее казалось дело. Чтобы вышло хорошо, нужно было самому переписать сценарий, а не подправить диалоги. А пока все, что он сделал, это добавил сцену с фехтованием.

На вокзале озарения так и не случилось, а весь оставшийся день он занимался Скотти. Какой бы некрасивой ни была мысль, приезжала она очень не вовремя – дела были в раздрае. Стой Скотт на ногах покрепче, он бы не дал дочке скучать, хотя так же оправдывался и в Трайоне, и в Эшвилле, и во всех остальных местах его скитаний. С тех пор как Зельда попала в больницу, он изо всех сил старался обеспечить Скотти подобие нормального детства, даже если для этого приходилось надолго с ней разлучаться, оберегая от кочевой жизни. Успех только больше осложнял отношения. Несмотря на то что он изловчился устроить ее в хорошую школу, его роль больше сводилась к финансовому обеспечению – отец-добытчик, которого никогда не было рядом. Скотт перенял это у своего отца, банкрота и пьяницы, которого семья жены вытащила из неприятностей, но потом всю жизнь этим попрекала. Скотт вспоминал, как играл с друзьями в бейсбол на заднем дворе дома, снятого в Сент-Поле, и отец, от которого после бара несло перегаром, брал биту у кого-нибудь из мальчишек и, со свистом рассекая воздух, отбивал все подачи сына, пока не надоедало.

– Давай, попробуй-ка еще разок, – дразнил он сына со смехом. И Скотт, которому было еще не больше десяти, мечтал зарядить ему по роже. Когда родилась Скотти, он обещал себе, что не повторит ошибок отца, но иногда боялся, что все же делал их. Когда девочке было девять, они вдвоем снова поехали в Гстаад целыми днями кататься на лыжах. По вечерам она писала матери в больницу, а он пил джин. Рассказав сказку на ночь, Скотт отчаянно напивался, а наутро просыпался среди битых бутылок и со сбитыми костяшками пальцев. Их выселили из прежнего шале, потом и из отеля, так что пришлось осесть в пансионе, наводненном студентами и проститутками. Сезон подходил к концу, и Скотти захотела уехать.

– И куда бы тебе хотелось? – спросил ее отец, поскольку срок аренды парижского дома вышел, а Зельда еще не поправилась. С решения вернуться домой начались их скитания.

Будто чувствуя приближение поезда, команда носильщиков выкатила на платформу дребезжащие тележки. Голуби, гнездившиеся на столбах, с шумом закружили над ротондой вокзала, рельсы запели, как колесо для заточки ножей, и станция наполнилась шумом. Пульмановские вагоны скрежетали один за другим, замедляя скорость. Скотт вглядывался в окна, ощетинившиеся веселыми лицами и машущими руками пассажиров, потерявших терпение от долгой задержки. Поезд затормозил уже достаточно, чтобы проводники могли спрыгнуть и просто шагать рядом, на ходу приветствуя носильщиков, как старых друзей. Скотт боялся, что проглядел дочь, но нет, вот она показалась в окне самого последнего вагона. В отличие от большинства других пассажиров, она спокойно сидела, не глядя в окно и опустив подбородок, и явно была чем-то увлечена. Присмотревшись, Скотт догадался, что она читает.

Дочь не отличалась красотой, что расстраивало Скотта, будто в этом была его вина. От матери она унаследовала рыжие волосы, а от отца – рассеянный ирландский взгляд, острый нос, ямочку на подбородке, ставшую еще заметнее, когда сошла детская полнота. Лет в пять или шесть, если ей самой того хотелось, Скотти бывала очаровательной, однако к пятнадцати годам она не успела сформироваться. Ее отличали пухлые веснушчатые щечки, любовь ко всем животным без разбору и, как и самого Скотта в ее возрасте, умение легко сочинять забавные стишки. Отец смотрел на нее с обожанием, стремясь защитить от любых жизненных невзгод, включая и собственные. Пока выходило плоховато. Тут Скотти подняла голову и улыбнулась ему, и в который раз он пообещал себе, что станет лучшим отцом.

Она соскочила с подножки и повисла на нем, как ребенок.

– Папа!

– Как дела, Пирожок?

– Устала.

Книжкой в ее руках оказались «Персы» Эсхила.

– Надеюсь, это не мне!

– Задали на лето. Нужно прочесть по одному произведению великих греков.

– Уже читала Еврипида?

– «Медею».

– Я бы посоветовал «Ореста». Интересно, как используется хор в противопоставление действию.

– Поздно!

– Все равно прочти. Думаю, мой экземпляр на складе.

– Ну его, – сказала она, прищелкнув пальцами.

Пока они ехали в машине, Скотт решил не затрагивать неудобные темы и начал расспросы с Монтгомери. Бабушка Сейр пыталась перешагнуть через, как она думала, спящего пса. Тот ее почуял, поднял голову и ухватил за ногу, от чего бабушка упала вместе с конфетницей. Правое запястье было сломано. Пришлось носить гипс и перевязь, зато можно было усесться в кресло-качалку, а самой давать указания тетушке Саре. Скотти пыталась помогать, но все делала не так. И она терпеть не могла, когда, отчитывая за что-то, бабушка называла ее «юной леди».

– Как поживает мама? Наверное, была тебе очень рада!

– Сам знаешь. У нее был первый хороший день. Мы катались на велосипедах, играли в бадминтон. Она была в порядке. Спрашивала про лагерь. И на второй день было неплохо. А потом опять началось.

– Мне жаль. Спасибо, что навестила ее.

– Ты знаешь кого-нибудь по имени Рейнольдс?

– Вроде нет.

– Мы устроили пикник на лужайке, и она вдруг надолго замолчала, как с ней это бывает. А потом ни с того ни с сего заговорила про Рейнольдса и то, что он ей якобы рассказывал. Какую-то ерунду о планетах, и Солнечной системе, и музыке из другой вселенной. – Скотти затрясла головой, заскрежетала зубами и округлила глаза, изображая ужас.

– Наверное, просто очередная галлюцинация.

– А по-моему, довольно интересно. Она сказала, что Рейнольдс живет внутри солнца и путешествует на его лучах. Я даже подумываю сделать из этого рассказ.

– Лучше не надо. Ты доктору Кэрроллу сказала?

– Да.

– Хорошо. Чтобы помочь, им нужно знать обо всем.

– Не похоже, что ей лучше.

– А похоже, что хуже?

– Нет, так же.

– Думаешь, она готова вернуться домой?

Дочь была единственным человеком на свете, с которым Скотт мог говорить о Зельде начистоту.

– Нет, – ответила девочка.

Скотт дал ей время пояснить мысль, сосредоточившись на дороге, но она замолчала.

У входа в «Беверли-Хиллз» стоял ландолет-«Штуц», как первый намек на скрывающуюся за дверьми роскошь. Хелен, сама элегантность, ждала их в холле. Стройная, большеглазая, раньше она блистала на Бродвее, теперь стала звездой «Парамаунт Пикчерс», известной своим чистым и невинным образом, который она сохранила со времен обучения в католической школе. Скотти утверждала, что помнит ее, хотя, наверное, ей так только казалось благодаря экранным ролям Хелен.

– Мы ласково называли тебя Скотти, – сказала Хелен, беря ее за руку, как тетя.

– Мы и сейчас ее так зовем, – улыбнулся Скотт.

По пути в комнату Хелен и Чарли они миновали бассейн, окруженный искусственным пляжем с ослепительно-белым песком, и джунгли банановых пальм. Как и многое в городе, все это было декорациями, своего рода открытой киноплощадкой, но заметно было, что Скотти впечатлена. Скотт желал одного: чтобы дочери было хорошо, и все же впервые за несколько лет ему хотелось, чтобы она понимала, кто дарит ей это волшебство.

Решено было, что Скотти устроится на новом месте и, возможно, немного поспит.

– Сегодня мы обедаем втроем, – предупредил ее отец, будто желая подготовить. Однако удивляться пришлось ему самому, когда через несколько часов Скотти позвонила и сказала, что в городе двое ее знакомых из Хотчкисса[63]. Нельзя ли им присоединиться?

– Но, Пирожок…

– Пожалуйста, пап!

– Конечно, – согласился он.

По телефону Шейла проявила понимание, да и в ресторане, похоже, не была особенно против незваных гостей. Она оделась не для Скотта, а для его дочери: простое черное платье, украшения из мелкого жемчуга и серебристые босоножки для танцев. Но каким бы скромным ни был наряд, фигуру было не скрыть. Внешностью она не уступала звездам, в кругу которых вращалась, и юноши, вместо того чтобы соперничать за внимание Скотти, не отрывали глаз от Шейлы.

Фитч и Недди. Наверное, Скотт их уже встречал, и даже недавно – в Балтиморе, куда он ездил к Скотти на Рождество; впрочем, тогда он был навеселе и совершенно их не помнил. Высокие, светловолосые, загорелые от походов к острову Санта-Каталины на дядиной яхте, для Скотта они были на одно лицо: нахальные пустозвоны, весь ужин рассказывавшие байки о том, как в Лос-Анджелесе не любят море. Оба приехали из Чикаго, и Скотт представлял их дома́: особняки в самом дорогом районе города с садами, террасами, спускающимися прямо к озеру Мичиган в подражание лучшим домам Ньюпорта[64], ждущие в доках сверкающие парусные и прогулочные лодки, купленные на деньги скотозаводчиков и мясных королей. После Хотчкисса их, конечно, отправят в университеты, не лучшие в стране, но лишь немного им уступающие: Корнелльский, Дартмутский или Брауновский. Затем ребятки вольются в семейный бизнес, будут вести счета, ничем не интересуясь и сохраняя праздный оптимизм спортсменов. У Скотта было несколько приятелей по Принстону, которые обыкновенно проводили лето в Уайт-Бэр-Лейк и Харбор-Спрингс[65], хотя после Краха их семьям пришлось продать дома там. Но и тогда у самих приятелей не было заботы большей, чем решить, кого из девчонок пригласить на танец.

Музыканты заиграли Lovely to Look at[66].

– Мисс Грэм? – Молодые люди в один голос пригласили Шейлу танцевать на глазах у Скотти. Недди уступил Фитчу.

– Мисс Грэм, окажете мне честь?

– Боюсь, первый танец я уже обещала, – сказала она, беря Скотта за руку.

На мгновение молодые люди растерялись, но делать было нечего, и только потом, вспомнив, кто их сюда пригласил, Недди повернулся к Скотти.

– Теперь решили побороться за меня?

– Не горячись, – постарался смягчить ее Скотт. Дочь метнула на него злой взгляд.

– Неловко получилось, – сказала Шейла во время танца.

– Не стоит. Она уже большая девочка.

– Она просто ребенок.

– Очаровательный ребенок, – сказал Скотт, глядя, как на другом конце зала дочь рассмешила Недди. И улыбнулась им из-за плеча кавалера насмешливой натянутой улыбкой.

– Не знаю, почему она так себя ведет, – извинился Скотт.

– Кажется, я ей не нравлюсь.

– Почему?

– Не знаю, просто чувствую.

– Легкая ревность – это нормально, но грубость я оправдывать не собираюсь.

– Я не хочу, чтобы она ревновала.

– Вы не виноваты в том, что мальчики на вас засмотрелись, иначе и быть не могло.

– Я имела в виду, что я с вами.

– Так вы со мной?

На ее руке все еще была та побрякушка.

– Я не против вас.

Скотт притянул Шейлу к себе.

– Вот теперь – нет.

«Приятно посмотреть, нежность облака…»

– Вы меня смущаете.

– Я? Это вы помолвлены с герцогом.

– А вы женаты.

– И все же мы здесь.

– И все же да, – согласилась Шейла.

Скотти и Недди нашли их в толпе. Недди слегка поклонился, как принято в Принстоне, прося разрешения потанцевать с дамой. Скотт был джентльменом и не мог отказать, так что пришлось отпустить Шейлу и встать в пару со Скотти. И новые пары разошлись.

– Она его выше, – с удовольствием заметила Скотти.

– Тебе нравится он или Фитч?

– Ни тот, ни другой, они просто друзья. А вот она тебе нравится.

Обвинение было подано так буднично, что Скотт был даже польщен:

– Мисс Грэм очень привлекательна.

– Это бросается в глаза.

– Мне особенно нравится в ней, что ее настоящие таланты в глаза как раз не бросаются. Ей пришлось немало потрудиться, чтобы добиться успеха на суровом поприще.

– Кажется, что-то такое я уже слышала.

– Тогда ты понимаешь, почему я ею восхищаюсь.

– О да, восхищаешься, – кивнула Скотти.

– Целеустремленность восхищает меня во всех молодых людях, – пояснил Скотт.

– А еще у нее акцент.

– Очень милый.

– Жаль, что она такая красивая. Мне не следует так дурно думать, да?

– Ах, Пирожок… – мягко сказал Скотт, потрепав ее по плечу.

Добавить было нечего, так что эту тему оставили, будто она была исчерпана, и заговорили о том, как неудачно оформили стены ресторана, расписав их видами Парижа. Триумфальная арка, Эйфелева башня и собор Парижской Богоматери были изображены на панелях, бегущих по всему залу, как набор дешевых открыток. Скотти они поражали безвкусицей. Девочка была в настоящем Трокадеро и потому видела это заведение таким, каким оно на самом деле было: ночным клубом с завышенными ценами, где каждая гардеробщица метила в актрисы.

– Помнишь, как ты первый раз ела улиток?

– Ты говорил, что их ловят прямо в саду Тюильри.

– С тех пор ты все высматривала их на клумбах.

Кончилась композиция, началась следующая. «Почему я страдаю? Почему мне есть дело?» Фитч занял место Недда, и тот галантно вернулся к Скотти. Из-за нечетного числа один из них всегда оставался без пары, а Скотт терпеть не мог быть лишним. Но как у пригласившего остальных, выбора у него не было. Сидя со стаканом колы в одиночестве, он вглядывался в даль поверх Голлливуда и темнеющего города, через который бежали ряды уличных фонарей, будто взлетные полосы громадного аэропорта, а за ними чернело море. Где-то там стояли на якоре «Рекс» и прошлое Скотта. Ночь постепенно уходила на запад, забирая с собой звезды; ей на пятки наступало завтра. В больнице была полночь, Зельда спала – хоть какое-то облегчение. Скотт снова представил страдающего бессонницей продюсера, который садится на ночной рейс, летит с востока над бескрайней пустыней и, преодолев последние коварные зубцы горной короны, видит перед собой Калифорнию. Под ним веселый и беспокойный, как на вывеске кинотеатра, карнавал огней в Глендейле, и где-то внизу ждет та, в чьих силах его спасти. После аэропортного одиночества – вот она, жизнь! В эти несколько свободных часов над землей он разбирал чужие сценарии, препарировал наивные мечты и гордился тем, как ловко играл грезами спящей внизу страны.

Оркестр объявил перерыв, и танцоры вернулись к столу.

– Ведете записи? – улыбнулась Шейла, садясь рядом.

– Как всегда, – сказала Скотти. – Не болтайте при нем лишнего!

– Если не запишу, забуду. Проклятье, потерял мысль!

– Мне жаль, – сказала Шейла.

– На днях вы рассказывали мне об отшельнике с голливудских холмов.

– Он выстроил себе лачугу за одной из исполинских букв. Говорят, раньше работал осветителем у Гриффита.

– И сошел с ума, – предположила Скотти.

– Не знаю. Не исключено.

– Он там круглый год живет? – спросил Скотт.

– Не такой уж он и отшельник. Его все знают. Можем пойти посмотреть на него, если хотите.

– Не надо, – сказал Скотт. В действительности идея была не такой уж заманчивой, а сцена, в которой к бродяге приходит продюсер, показалась убогой и слишком символичной. Он писал не житие.

Ужин тянулся медленно, после каждой смены блюд следовал танец. Скотти и ее друзья заказали кофе и десерт, растянув вечер еще на двадцать минут и пять долларов. Скотт без особой причины был в плохом настроении, а когда его благодарили за ужин, он почему-то с сожалением подумал о деньгах, которые сегодня истратил на ресторан.

Сноски