Ханан аль-Шейх

Тысяча ночей и еще одна. Истории о женщинах в мужском мире

Шахразаде и ее дочерям

Предисловие

Я не помню, восемь или десять лет мне было, когда я впервые услышала слова «Альф лайла ва лайла» – «Тысяча и одна ночь». Зато помню как сейчас, как потрясла меня радиопостановка по этой книге: шум и гомон базаров, топот конских копыт, скрип дверей темницы… Как вздрагивал приемник от тяжелых шагов ифрита, а в начале каждой передачи – от знаменитого крика петуха, на который отзывались все петухи нашего квартала.

Я вспомнила, что у моей одноклассницы есть дома «Тысяча и одна ночь», и поспешила к ней, чтобы поглядеть на несколько томов в застекленном шкафчике, рядом с резным слоновьим бивнем. Книги были в кожаном переплете с золотым тиснением. Я попросила у подруги разрешения хотя бы потрогать один из томиков, но она ответила: ее отец всегда запирает шкаф и держит ключ в кармане, потому что говорят, будто, прочитав все сказки «Тысячи и одной ночи», человек тут же умрет. Конечно, ни я, ни моя подруга тогда не догадывались, что книгу попросту прятали от женщин – из-за ее откровенной сексуальности.

С годами мое увлечение «Тысячью и одной ночью» прошло, сменившись отчаянным желанием сбежать из изображенного в ней мира. Но образ Шахразады меня не отпускал. И я решила разобраться, почему ученые видят в ней гениальное произведение и краеугольный камень арабской литературы, притом что для большинства арабов ее собственная история – не больше чем красивая рамка, способ соединить сказки между собой. Я читала страницу за страницей, дивясь упорству Шахразады, которая, оставаясь узницей царя, говорила с ним с искренней прямотой. Постепенно я поняла, что ее оружие – искусство в наивысшем его проявлении, бесконечное сочинение великолепных историй. Чем дальше я читала, тем больше восхищалась спокойным и простым стилем, который так ожесточенно критиковала раньше. Меня восхищала простота и безыскусность языка – речь людей, которые не обращаются к словарю, чтобы выразить свои эмоции – настоящие, грубые, сильные, искренние, – будь то восторг, печаль или ненависть. В их голосах слышатся отзвуки магического реализма с его флешбэками и соединением обыденного и сверхъестественного; прежде я даже не подозревала об этом.

На этот раз чтение «Тысячи и одной ночи» явилось для меня глубоко личным переживанием: я словно неслась на волшебной колеснице к древним истокам культуры и классическому арабскому языку. Поразительно, в какой мере сегодняшнее общество сохранило в себе дух наших далеких предков: мы каждый день живем по их сказкам, мудрым и прозорливым, в которых законы и нравственные нормы проистекают не из религиозных догм, а из житейского опыта и глубочайшей любви ко всему живому. «Альф лайла ва лайла» сильнейшим образом повлияла на всю арабскую культуру: персонажи стали именами нарицательными, а цитаты – пословицами и поговорками. Меня охватил благоговейный трепет перед сложным миром, где возможно общение между людьми, джиннами и зверями настоящими и сказочными; я не могла сдержать улыбки, читая правила поведения и подробно изложенные требования этикета. Но как арабскую писательницу меня особенно очаровало то, что женщины в этих древних забытых обществах, оказывается, вовсе не были пассивны и запуганы; они демонстрировали сильную волю, смекалку и остроумие, признавая в то же время, что их хитрости и уловки – вторая натура слабых и угнетенных.

Закончив адаптацию девятнадцати историй для сцены и для этой книги, я поблагодарила Шахразаду за то, что она открыла передо мной дверь в мириады миров. И, вернувшись в наш век, поняла: в каком-то смысле отец моей подруги был прав, говоря, будто любой, кто дочитает «Тысячу и одну ночь», умрет: читатель действительно может почувствовать тоску и бессилие, покинув возвышающие душу, сверкающие яркими красками бесчисленные миры «Тысячи и одной ночи». Я надеюсь, что это путешествие принесет вам такое же наслаждение, как и мне.

Шахрияр и Шахразада

Давным-давно жили-были два царя, два брата. Старший, Шахрияр, правил в Индии и Индокитае. Младший, Шахземан, царствовал в Самарканде. Так силен и могуч был Шахрияр, что его боялись даже дикие звери; но притом он был справедлив и милостив к своему народу, защищая его, как веко защищает глаз. И подданные почитали своего государя, беззаветно служили ему и слепо повиновались.

Как-то утром Шахрияр проснулся и почувствовал, что стосковался по младшему брату. Он не видел Шахземана уже десять лет. И позвал он своего визиря и велел ему тотчас же отправиться в Самарканд и привезти брата. Много дней и ночей ехал визирь, пока не добрался до Самарканда и не нашел царя Шахземана, который приветствовал его и повелел заколоть много скота для пиршества в его честь. И передал ему визирь добрую весть: «Царь Шахрияр здоров и процветает. Одного лишь не хватает ему: он желает снова увидеть твое лицо, и потому послал меня, чтобы я пригласил тебя к нему в гости».

Счастливый Шахземан обнял визиря и ответил, что также стосковался по брату и сейчас же соберется в путь.

Вскоре все было готово – телохранители, кони, верблюды и бараны, чтобы не голодать в долгом пути. С радостью и волнением предвкушая встречу с братом, Шахземан хотел отправиться в путь тотчас же, не желая медлить ни минуты. Он вбежал в покои своей жены, чтобы попрощаться с ней, и – к великому своему ужасу – увидел, что она лежит в постели в объятиях невольника. Свет померк в глазах у царя, и все перед ними завертелось, точно он попал в песчаный смерч в пустыне.

– Я самодержавный властелин Самарканда, а жена изменила мне, и с кем? С другим царем? С эмиром его войска? Нет – с рабом!

Охваченный гневом, он выхватил меч и убил свою жену и поваренка, а затем вытащил их мертвые тела за ноги и сбросил с высокой дворцовой башни в ров. После того покинул свое царство вместе с визирем своего брата и свитой. Сердце его обливалось кровью от скорби и горя.

По пути прекрасные долины сменялись пустынными горами, но не могли они развлечь Шахземана и лишь растравляли в нем обиду и горечь утраты. Наконец он добрался до Индии и обнял своего брата, царя Шахрияра, и тот предоставил ему в полное распоряжение один из своих дворцов.

Шли дни, а Шахземан был бледен и не притрагивался к пище. Царь Шахрияр заметил, что брат чахнет, и подумал, не гложет ли его тоска по оставленному царству.

Как-то утром Шахрияр спросил Шахземана:

– О брат мой, не хочешь ли поехать со мной на охоту? Десять дней мы станем охотиться на оленей в лесных чащобах и вернемся, когда придет тебе пора отправиться домой в свое царство.

Но Шахземан ответил:

– Я не поеду с тобой на охоту, слишком велика моя грусть и печаль. Внутри меня язва.

Царь Шахрияр продолжал его уговаривать:

– Может быть, радость и волнение охоты развеселят твое сердце, брат мой, и исцелят твою язву.

Но Шахземан отказался, молвив только:

– Нет, оставь меня и езжай один, Аллах да благословит и защитит тебя.

Не желая принуждать брата, царь Шахрияр обнял Шахземана и уехал на охоту со своей свитой. Шахземан остался один в своих покоях и в глубокой тоске шагал из угла в угол, словно желая убежать от самого себя. Он услышал птичье пение, открыл ставни и выглянул наружу: ах, если бы птица могла унести его высоко в небо, где забылось бы горе, постигшее его на земле. Вдруг он услышал шум внизу и с удивлением увидел, что тайная калитка во дворце его брата открылась, и вышла жена его брата, ступая изящно, словно темноглазая газель. За ней следовала свита из двадцати рабынь, десять из которых были белы, как цветы жасмина, а другие десять черны, как эбеновое дерево, и тела их были обольстительны, а губы пухлы, словно укушены сотнями пчел. И в то время как он незаметно наблюдал за ними, они болтали, пели и смеялись вокруг фонтана под его окном. Затем они начали неторопливо раздеваться, вовсе не смущаясь друг друга, и Шахземан чуть не вскрикнул от удивления, когда увидел, что десять невольниц на самом деле мужчины: зебб каждого поднялся, как копье, а упругие ягодицы торчали так, что, казалось, можно поставить на них чашку с блюдцем. Шахземан перевел взгляд на жену брата: что она будет делать? Но она лишь беззаботно рассмеялась и позвала ласково: «О Масуд!.. Масуд!» Еще один черный невольник прыгнул через стену прямо на нее – так кокосовый орех падает на землю. И снова Шахземан едва не закричал от стыда, когда она раскинула бедра перед рабом и задрала ноги, так что пятки смотрели в небо. И в этот момент десять белых невольниц обняли черных рабов и стали совокупляться с ними, как будто только и дожидались знака от своей госпожи, а Масуд ублажал ее саму в середине круга, и стоны блаженства и удовольствия достигали ушей притаившегося Шахземана.

Шахземан вскинул руки к лицу и отшатнулся от окна, но отойти так и не смог. Он глядел и глядел, как пары вновь и вновь совокупляются, вплоть до самого полудня, а в полдень все искупались в фонтане, брызгаясь водой, и наконец оделись. Десять чернокожих невольников превратились в десять рабынь и исчезли за калиткой. Масуд перескочил через стену сада и скрылся из виду.

Видя, что сад опустел, словно ничего и не произошло, Шахземан воскликнул:

– О брат мой, ты правитель всего мира, власть твоя простирается на Восток и Запад, ты могучий воин, неумолимый, благочестивый, – и все же твоя жена счастлива лишь тогда, когда сжимает бедрами бока невольника Масуда. Она еще и усугубила оскорбление тем, что проделала все это у тебя же дома. И если бы только жена твоя провинилась, но нечестны и твои наложницы, и невольники… словно для них твоя власть значит не больше, чем луковая шелуха. Сколь вероломен этот мир, где не знают разницы между великим самодержцем и последним из рабов!

Когда Шахрияр вернулся с охоты, Шахземан приветствовал его с большой радостью и живостью. Шахрияр заметил, что к брату вернулись и прежний румянец, и блеск в глазах. Братья сели за трапезу. Шахрияр увидел, что Шахземан принялся есть с великой охотой, и вздохнул с облегчением.

– Как я рад видеть тебя вновь полным жизни, бодрым и радостным. Скажи мне, брат, отчего ты был так несчастен, когда приехал ко мне… и чему обязан столь скорым выздоровлением?

– Сердце мое было ранено, а душа уязвлена, ибо я застиг свою жену с невольником, когда наведался в ее покои перед тем, как поехать к тебе. Гнев охватил меня, и я отомстил: убил обоих и бросил тела в ров, как дохлых тараканов, – ответил Шахземан.

– Стыд и позор! – воскликнул Шахрияр. – Этот рассказ о женской лживости и вероломстве наполняет ужасом мое сердце. Но счастлив ты, о возлюбленный мой брат, что убил жену за ее предательство – ведь она была причиной твоего несчастья и скорби. Она, подобно змее, затаившейся в высокой траве, только и ждала, чтобы ужалить руку, которая ее кормит. Хорошо и то, что ты убил невольника, посмевшего унизить царя. Никогда я о таком не слышал! Будь я на твоем месте, я обезумел бы от ярости и моим верным мечом истребил бы сотни и тысячи женщин. Так давай же праздновать счастливое избавление и благодарить Аллаха за то, что он спас тебя от этой напасти. Но ты должен объяснить мне, как удалось тебе преодолеть твое отчаяние и скорбь.

– Именем Аллаха умоляю тебя, о брат мой, прости меня за то, что не отвечу тебе на этот вопрос, – отвечал Шахземан.

– Нет, ты непременно обязан ответить! Я поражен тем, с какой легкостью ты преодолел свое горе всего за десять дней, словно это была лишь мелкая неудача, – а ведь обманутому мужу, бывает, всей жизни не хватит, чтобы вновь обрести мир в душе! – сказал Шахрияр.

– О мой царственный брат, боюсь, что, если отвечу тебе, твое горе и отчаяние будут больше моих, – ответил Шахземан.

Но Шахрияр продолжал настаивать:

– Как такое может быть, о брат мой? Нет, теперь уж я непременно должен выслушать твое объяснение!

– Несчастье твое я видел собственными глазами, – сказал Шахземан. – В тот день, когда ты отправился на охоту, я выглянул в сад, чтобы полюбоваться красотой твоих владений, и увидел, как открылась калитка, и вышла твоя жена, а за ней двадцать невольниц, десять белых и десять чернокожих. На моих глазах они сбросили одежды, и десять негритянок оказались переодетыми мужчинами, и, пока я стоял в своем укрытии, они обнимались с белыми женщинами и предавались с ними ласкам. Твоя жена позвала: «Масуд!», и появился еще один чернокожий раб: он перескочил через стену и овладел твоей женой в твоем же саду…

– В моем саду?

– Да, под моим окном. Наверное, они все думали, что я уехал с тобой на охоту. И, глядя на то, какое тебя постигает несчастье, я сказал себе: брат мой – царь всего мира, но даже с ним случилось то же, что и со мной. Но то, что он претерпел, куда хуже. Меня предала моя жена, но лишь я один знал об унижении, которому подвергся, в то время как мой бедный брат был обманут даже своими наложницами при свете дня и в саду собственного дворца. И после этого пища снова стала мне отрадна, и я забыл про смятение свое и грусть.

Ярость охватила Шахрияра, и глаза его засверкали убийственным блеском.

– Я не поверю ни слову из того, что услышал, пока не увижу все своими глазами, – пробормотал он, заикаясь.

Когда Шахземан увидел гнев своего брата, то сказал:

– Если ты не можешь поверить в свое несчастье, пока не увидишь его воочию, почему бы тебе не объявить всем, что завтра снова собираешься на охоту? Тогда мы с тобой переоденемся и тайком, под покровом тьмы, вернемся в мои покои, и ты сам увидишь все, что я описал.

Шахрияр согласился с предложением брата и повелел своему визирю подготовить все для совместной охоты. Слух об их отъезде быстро разнесся по дворцу, и под звуки тамбуринов и труб, с шумом и гамом охотники уехали. Ночью оба царя тихо пробрались в опочивальню Шахземана.

Шахрияр до утра метался на постели, словно на раскаленных углях. Когда забрезжила заря, он все лежал без сна, прислушиваясь к чириканью птиц и журчанию воды в фонтане, которые слышал каждое утро, и невольно думал о рассказанном братом, желая, чтобы все это было лишь видением или выдумкой. Но затем он услышал, как открылась калитка, и вместе с Шахземаном бросился к окну.

В сад вошла жена Шахрияра, а вслед за ней – двадцать рабынь, десять белых, десять чернокожих, точно таких, какими Шахземан их описал. Царица со свитой прошла под деревьями и остановилась под окном Шахземана. На глазах у двух царей все разделись, и десять чернокожих рабов сразу же начали любезничать с девушками, обнимая и целуя их. Жена Шахрияра снова крикнула: «Масуд, Масуд!», и крепкий, мускулистый чернокожий раб спрыгнул с дерева и сказал: «Чего тебе нужно, шлюха? Не желаешь ли познакомиться с Саад аль-дином Масудом?» Он показал на свое острие, и жена Шахрияра захихикала, легла на спину и раскинула для него свои бедра.

И когда Масуд вошел в нее, десять чернокожих рабов запрыгнули на своих девушек.

Шахрияр чуть не застонал, как лев, смертельно раненный стрелой в глаз. Быстрый как молния, он выпрыгнул в сад с мечом в руке, охваченный жаждой мести. В одно мгновение стоны наслаждения и блаженства сменили вой и крики, пронзительный визг и плач: одним ударом Шахрияр отсек голову и жене своей, и Масуду. А затем он снес головы с плеч всем остальным, и они упали и покатились по земле – так обезумевший садовник срезает все цветы своего сада.

Увидев, что никого в живых не осталось, Шахрияр бросил меч на землю, сорвал запятнанную кровью одежду, сделал несколько тяжелых шагов и, наткнувшись на камень, сел на него и опустил голову на руки. На следующий день Шахрияр в главном зале своего дворца провозгласил новый закон:

– Я, Шахрияр, каждую ночь буду брать в жены девственницу, знавшую лишь поцелуи своей матери. Я буду убивать ее на следующее утро, и так защищу себя от женской хитрости и подлой измены, ибо нет в целом свете ни одной, способной хранить верность супругу!

Шахрияр повелел своему визирю, отцу Шахразады и Дуньязады, найти ему жену среди дочерей знатных сановников его владений. Как только визирь нашел для него княжну, Шахрияр провел с ней ночь, лишил ее девственности, а когда занялась заря, повелел своему визирю ее казнить. И визирь сделал, как ему было приказано. На следующую ночь царь взял в жены дочь одного из своих военачальников, переспал с ней, а наутро послал ее на смерть. На третью ночь пришел черед дочери купца.

Так он погубил много девиц, и семьи оплакивали их, моля всевидящего и всеслышащего творца поразить царя Шахрияра смертельным недугом: в стране поднималось недовольство, и близок был мятеж. Но кровопролитие продолжалось ночь за ночью. И однажды Шахразада, старшая дочь визиря, девушка великого ума и благородства, пошла к отцу и сказала при младшей своей сестре Дуньязаде:

– Отец, выдай меня замуж за царя Шахрияра, чтобы я либо спасла всех девушек нашего царства, либо погибла и приняла такую же смерть, как они.

Визирь не мог поверить своим ушам. Его дочь была умна и премудра, начитанна и сведуща в философских трактатах, врачебном искусстве, литературе, поэзии и истории, держалась изящно и отличалась изысканными манерами. Он сказал ей:

– Глупое дитя, разве ты не знаешь, что, если я отдам тебя царю, он проведет с тобой всего одну ночь и наутро велит мне тебя казнить? Разве ты не понимаешь, что мне придется выполнить его желание, потому что я не могу его ослушаться?

Но Шахразаду было не отговорить.

– Отец, ты должен предложить меня ему в жены, даже если из-за этого я умру.

Визирю захотелось выяснить, почему ей это так важно, – чтобы понять, как отговорить ее от этой затеи.

– Что на тебя нашло, почему ты хочешь подвергнуть свою жизнь такой опасности?

– Ты должен отдать меня ему в жены, отец, – ответила Шахразада.

Не в силах постичь внезапного безрассудства дочери, визирь пришел в ярость и закричал:

– Тот, кто ведет себя неразумно, попадает в беду, а тот, кто не думает об опасности, – сам себе враг. Боюсь, что тебя постигнет та же участь, что и птицу, которая повстречала стаю обезьян.

– Отец, расскажи, что случилось с птицей и стаей обезьян, – попросила Шахразада.

И визирь ответил:

– Обезьяны приняли пролетающего светлячка за уголек. Они забросали его щепками и стали, пыхтя, старательно раздувать огонь. Птица сказала им, что это светлячок, но обезьяны не обратили на нее внимания. Проходящий мимо человек сказал: «Послушай, птица, невозможно выпрямить то, что всегда было криво, и показать свет слепым, запомни мои слова». Но упрямая птица все твердила, что это светлячок, пока одна из обезьян не швырнула в нее камнем и не зашибла до смерти.

Но Шахразада отвечала:

– Мои намерения от твоей сказки не переменились, отец, и, если ты не отведешь меня к царю, я сама пойду к нему и скажу, что ты отказался отдать меня в жены такому человеку, как он, и что лишаешь своего господина такой девушки, как я.

Тогда визирь воззвал к дочери в последний раз:

– Неужели мне и впрямь придется это сделать, возлюбленная дочь моя?

И Шахразада ответила:

– Да, отец, этого не избежать.

Визирь сказал:

– Всегда помни, что я из любви и сострадания отговаривал тебя.

– Я знаю, возлюбленный мой отец, – отвечала она.

И опечаленный визирь нехотя отправился к царю, а тот спросил его:

– Доставил ли ты то, что мне нужно?

Визирь поцеловал землю перед повелителем и ответил:

– Я отдам тебе свою дочь Шахразаду.

И молвил царь, удивленный и пораженный:

– Но почему – ведь ты, как никто другой, знаешь, какая участь постигнет твою дочь завтра утром, а также знаешь, что если откажешься предать ее смерти, то я, клянусь Аллахом, создателем неба, велю казнить тебя самого!

Визирь отвечал:

– Я пытался объяснить ей это, но все напрасно: она твердо решила прийти и провести с тобой эту ночь.

Царь Шахрияр, удивленный, но обрадованный, приказал своему визирю:

– Так ступай же, и подготовь ее, и приведи ее ко мне, как только стемнеет!

Визирь вернулся к Шахразаде и попросил ее приготовиться. На прощание он сказал:

– Да не допустит Аллах, чтобы я лишился тебя.

Шахразада позвала свою младшую сестру Дуньязаду и сказала:

– Возлюбленная сестра моя, слушай внимательно, что я тебе сейчас скажу. Как ты знаешь, сегодня я пойду к царю Шахрияру. Оттуда я собираюсь послать за тобой. Когда царь закончит со мной, попроси меня: «Сестра, если тебе еще не хочется спать, расскажи нам что-нибудь, чтобы сократить бессонные часы ночи». И тогда я начну свой рассказ в надежде, что царь, увлекшись им, оставит меня в живых и впредь прекратит свои бесчинства, и этим я спасу и свою жизнь, и жизни всех девушек, что еще остались в нашем царстве.

Вскоре после этого визирь пришел за Шахразадой и снова повторил ей перед уходом:

– Молю Аллаха не отнимать тебя у меня.

Шахразаду отвели в покои Шахрияра, и царь подвел ее к своей широкой постели, страшащей, точно место казни. Он начал расстегивать ее платье, на котором было множество мелких пуговиц. Шахразада заплакала, и царь спросил ее:

– Почему ты плачешь, Шахразада?

– Я плачу о своей младшей сестре Дуньязаде – мне хотелось бы попрощаться с ней, пока не наступила заря.

Царь послал за сестрой Шахразады. Дуньязада поспешно вошла в комнату, и девушки обнялись. Затем Дуньязада забралась под царскую кровать и притаилась там, пока Шахрияр удовлетворял себя, лишая ее старшую сестру девственности. Ночь близилась к рассвету, и Дуньязада кашлянула и сказала в тишине:

– Сестра, расскажи мне одну из своих прекрасных историй, прежде чем придется нам распрощаться, ведь я не знаю, что случится с тобой завтра.

– Если позволит мне великий царь, – отвечала Шахразада.

Шахрияр, который беспокойно ворочался с боку на бок в ожидании зари, обрадовался и сказал: «Что ж, рассказывай».

Шахразада возликовала и начала так:

– Дошло до меня, о мудрый и счастливый государь, что один бедный рыбак…

Рыбак и джинн

Дошло до меня, о мудрый и счастливый государь, что один бедный рыбак, который дал обет Аллаху Всемогущему, что будет забрасывать свою сеть только три раза в день, вышел в море, как обычно, в послеполуденную пору, дождался, пока луна поднялась высоко в небо, и забросил сеть в воду. Он выждал, пока сеть расправится в воде, а затем, когда потянул свой невод и почувствовал, что тот сделался тяжелее, тихонько запел:

А ну, плывите, рыбки пожирнее,

В мою раскинутую сеть!

Богач, что спит на шелковой постели,

Вас купит завтра на обед.

Рыбак заглянул в сеть, увидел там дохлого осла и отшатнулся с отвращением.

– Осел? – воскликнул он. – Нет мне удачи! О творец, ты послал мне осла, хотя знаешь, что и я, и семья моя вконец оголодали?

Он насилу выпутал падаль из сети, одной рукой зажимая нос от отвратительной вони.

И вновь он, собравшись с силами, закинул сеть в море, подождал, пока та опустится на дно, затем потянул за веревки и, к своему удивлению, почувствовал, что сеть еще тяжелее, чем в первый раз. Она была до того тяжела, что ему пришлось выйти на берег, вбить в землю колышек и привязать к нему сеть. Тогда он стал тянуть изо всех сил, пока наконец не вытащил сеть из волн.

Но вместо богатого улова он увидел лишь полный песка сломанный деревянный сундук с ржавыми замками, и воскликнул:

– Сундук? Так-то ты награждаешь меня за работу, о Аллах? За все мои труды? Уж не в этот ли жалкий ящик ты положил ключи от моего богатства?

И он пнул сундук ногой со всей силы, но затем все же успокоился и вновь закинул свой невод.

Когда уже занималась заря, рыбак воздел руки, поднял глаза к небу и от души взмолился:

– О Аллах, молю тебя, сжалься надо мной, нет у меня другого промысла, и я поклялся, что, выходя в море, буду забрасывать свою сеть лишь трижды. Это моя последняя попытка, ибо я верю, что участь моя предрешена, и да свершится моя судьба.

Он забросил сеть, приложил руку к сердцу и стал ждать, тихонько прошептав:

– Будем надеяться, на третий раз повезет.

Наконец он вытянул сеть на берег и, к своему изумлению, нашел в ней большой медный кувшин с длинным запечатанным горлышком.

– Я продам его на рынке медников и куплю себе зерна, – сказал он.

Рыбак попытался поднять кувшин, но тот был слишком тяжел, и тогда рыбак покачал его, стараясь догадаться, что же спрятано внутри. Он осмотрел свинцовую печать на горлышке, на которой были оттиснуты какие-то письмена, затем взял нож и, потрудившись какое-то время, снял ее. Он наклонил кувшин, но из него ничего не высыпалось – это было удивительно, ведь кувшин был таким тяжелым. Рыбак засунул в кувшин руку, но тот был пуст. Вдруг из горлышка показался клуб дыма – он покрыл землю и море и поднимался в небо все выше и выше, пока не достиг облаков. Рыбак закинул голову вверх и увидел, что дым сгустился и принял форму огромного джинна, чья голова упиралась в облака, а ноги стояли на земле. Рыбак бросился было бежать, но застыл на месте: лицо джинна казалось мрачным, как гробница, с глазами горящими, словно фонари, ноздрями зияющими, как колодцы, ушами огромными, как у слона, ртом точно ужасная пещера, полным зубов размером с могильные камни и парой клыков, подобных исполинским клещам. Рыбак весь затрясся от страха, зубы его застучали, поджилки задрожали, ноги словно приросли к земле.

Тут джинн воскликнул:

– О Сулейман! Сулейман, пророк Аллаха, даруй мне твое прощение! Клянусь, я не забуду твоего урока. Никогда больше я не ослушаюсь тебя и навсегда останусь верным твоим слугой.

Услышав жалобный голос джинна и увидев, как он затрепетал, рыбак собрался с духом и спросил его:

– Что ты говоришь? Пророк Сулейман умер тысяча восемьсот лет назад. С тех пор прошло много веков. Кто ты такой? И почему тебя заперли в этом кувшине?

– Радуйся, о рыбак! – отвечал джинн.

– О! Наконец-то настали для меня счастливые времена, – пробормотал рыбак себе под нос.

– Радуйся, ибо я убью тебя, – добавил джинн.

– Убьешь меня? Да что я такого сделал? Разве что вытащил тебя со дна морского и освободил из кувшина?

– Можешь загадать последнее желание, но поторопись, – велел ему джинн.

При этих словах лицо рыбака озарилось улыбкой.

– Отрадно слышать такие слова! – отвечал он. – Только дай мне минутку, чтобы придумать, о чем бы тебя попросить.

Но джинн сказал:

– Выбирай, какой смертью ты хочешь умереть. И я обещаю тебе, что выполню твое желание.

– За что? – всхлипнул рыбак. – Что я тебе сделал, неблагодарное ты создание? До сего дня я никогда не верил пословице: «Бойся тех, кому помогаешь».

Но джинн сказал ему:

– Послушай мою историю, о рыбак. Тогда ты, без сомнения, поймешь, почему я должен тебя умертвить.

Рыбак сказал:

– Будь уверен, о джинн, никогда не стану я даже пытаться понять, почему ты собираешься меня убить!

Разгневанный джинн пророкотал:

– Тогда и ты, рыбак, можешь быть уверен, что я не стану великодушно спрашивать тебя, как бы тебе хотелось умереть.

– Ну, рассказывай скорее свою историю, – сказал тогда рыбак. – Но поспеши, потому что душа у меня уже ушла в пятки от страха.

И джинн начал свой рассказ:

– Я один из джиннов-вероотступников, которые ослушались Аллаха. Меня привели пред лицо пророка Сулеймана, сына Дауда, и он повелел мне подчиниться и сдаться ему. Когда я отказался, он посадил меня в этот кувшин и запечатал его величайшим из имен Аллаха. И отдал он кувшин одному из послушных джиннов, и унес он меня, и бросил в море. Проведя в заточении двести лет, я поклялся, что всякого, кто освободит меня, я обогащу навеки. Но никто меня не освободил, и я остался в кувшине. Еще две сотни лет прошло, и громким голосом я дал себе клятву, в надежде, что она далеко разнесется сквозь морские волны, а клялся я в том, что всякий, кто освободит меня из заточения, получит все земные сокровища. Но никто не пришел ко мне на помощь, и еще сотня лет миновала, а затем еще и еще, а я все сидел взаперти в кувшине. Я выл, бормотал и кричал, я заявил всему миру и себе, что любого, кто освободит меня, я казню наихудшей смертью, и тогда явился ты и освободил меня из кувшина. И теперь я обязан выполнить свою клятву.

Рыбак чуть не лишился чувств, но все же взмолился:

– Прости меня, джинн, за то, что я освободил тебя. Я всего лишь рыбачил, чтобы жена моя и дети не умерли с голоду. Джинн, прости меня, и Аллах простит тебя; если же ты меня погубишь, то и Аллах даст твоему врагу тебя погубить.

Но джинн прервал рыбака:

– Твоя смерть неизбежна, это лучшая награда, какую я могу дать тебе за освобождение. Так что поторопись и выбери, какой смертью тебе умереть.

Рыбак подумал про себя: «Я ведь человек; Бог наградил меня разумом и таким образом возвысил над этим джинном. Я должен хитростью и умом взять верх над его мерзостью и коварством».

И он повернулся к джинну и сказал:

– Джинн, делай со мной, что хочешь, и убей меня, как пожелаешь.

Но как только джинн сделал гигантский шаг к нему, рыбак быстро сказал:

– Прежде чем я умру, джинн, я хотел бы спросить у тебя кое-что.

– Так спрашивай!

– Скажи мне, во имя Аллаха Всемогущего, ты и правда сидел в этом кувшине? Не сыграл ли ты со мной шутку?

– Разумеется, я сидел в кувшине!

– Но как это возможно? Ведь в этот кувшин не войдет и одна твоя нога.

– Так ты не веришь мне? – прогрохотал джинн.

– Честно говоря, не верю, – ответил рыбак. – И никогда не поверю, пока своими глазами не увижу, как ты туда помещаешься.

Но тут закричал петух, разгорелась заря, и Шахразада умолкла с тихим вздохом.

– О великий царь! – воскликнула из-под кровати ее сестрица Дуньязада. – Что за прекрасный и удивительный рассказ!

– Если царь пощадит меня и оставит в живых, то завтра я расскажу вам, что случилось с рыбаком и джинном, – сказала Шахразада.

«Я оставлю ее в живых и дослушаю завтра конец рассказа, а после этого прикажу ее казнить», – решил Шахрияр.

Шахразада, затаив дыхание, в страхе и тревоге ожидала царского приговора, словно сабля могла отсечь ей голову в любую минуту.

Казалось, эти мгновения растянулись на целый век. Но Шахрияр покинул спальню, не позвав визиря и не приказав ему приготовить дочь к казни. Он вышел и воссел на трон – вершить правосудие, назначать чиновников на посты и казнить ослушников, а две сестры крепко обнялись, обливаясь слезами, едва в силах поверить, что задуманное ими сбылось хотя бы на одну ночь. Дуньязада не могла поверить, что сестра осталась в живых, и только гладила ее по щеке. Когда визирь узнал, что его дочь не казнят в этот день, он был вне себя от радости и поцеловал землю.

Когда ночь снова опустилась на дворец, Шахрияр вошел к себе в спальню и лег в постель. Шахразада улеглась рядом с ним, и царь приласкал ее и возлег с ней, а Дуньязада терпеливо ждала под кроватью. Когда шум у нее над головой утих, она прокашлялась и подала голос в темноте:

– Сестра, если ты еще не спишь, не расскажешь ли нам, что случилось с рыбаком и джинном?

– Если царь пожелает меня слушать, – ответила Шахразада.

– Рассказывай, – разрешил царь.

– С радостью и охотой, – ответила Шахразада.

Дошло до меня, о счастливый государь, что рыбак сказал джинну:

– Я никогда не поверю, что ты был в кувшине, пока не увижу это собственными глазами.

И тогда джинн затрясся и стал дымом, который поднялся в воздух и рассеялся над морем и землей. Потом он собрался и мало-помалу стал входить в кувшин, и, когда последние клубы дыма исчезли внутри, джинн крикнул:

– Теперь-то ты мне веришь, упрямец?

И тут рыбак мигом прижал свинцовую печать к горлышку кувшина и крикнул:

– А теперь ты, презренный джинн, выбирай, какой смертью хочешь умереть?

Увидев, что рыбак его перехитрил, джинн стал рваться на волю. Но когда он понял, что оказался в западне, то взмолился:

– О рыбак, я пошутил, когда говорил, что хочу тебя убить!

– Ты лжешь! – ответил рыбак и покатил кувшин к кромке воды.

– Постой, рыбак, перестань! Что ты собираешься со мной сделать?

– Я брошу тебя в глубокое море и построю себе здесь дом, чтобы какой-нибудь рыбак не приплыл и не вытащил тебя. Я хочу, чтобы ты остался сидеть в заточении, в своем темном кувшине навеки, пока не настанет судный час.

Джинн умолк, а затем заговорил самым умильным голосом:

– Умоляю тебя, о рыбак, не поступай так со мной.

– Разве я не умолял тебя снова и снова, разве не говорил, чтобы ты пощадил меня и тогда тебя пощадит Аллах, и не предупреждал тебя, что если ты погубишь меня, то и Аллах тебя погубит? Но ты не послушался.

– Отпусти меня, – взмолился джинн, – и я тебя не трону, клянусь.

– Послушай, джинн, мне дорога моя жизнь, и с меня довольно того, что я чуть не расстался с ней, когда спас тебя в первый раз.

– Обещаю: открой кувшин, и я исполню твои самые заветные мечты.

– Я не верю твоим обещаниям. Ты все лжешь, потому что мы с тобой сейчас как царь Юнан и мудрец Дубан, – сказал рыбак.

– А кто это такие и что с ними случилось?

И рыбак начал рассказывать.

Жил царь по имени Юнан, и болел он проказой, и долгое время никто не мог его излечить, пока один мудрец не избавил его от недуга без единой пилюли и без капли мази. Царь щедро наградил этого мудреца, ведь тот сделал его кожу здоровой и чистой. Он осыпал мудреца подарками и деньгами и даровал ему почетные, расшитые драгоценными камнями одежды, какие носил только царский визирь. Когда визирь узнал об этом, то испугался, что царь приблизит к себе мудреца и тот станет царским советником взамен визиря. И завистливый визирь начал предостерегать царя, говоря:

– Этот мудрец может причинить тебе великий вред, и даже погубить.

Царь, уверенный в том, что визиря мучает зависть, напомнил, что мудрец избавил его от страшной проказы.

Но визирь сказал:

– Именно это чудесное исцеление, о великий царь, и вызывает у меня подозрения. Я ужаснулся, когда он исцелил тебя волшебством, – он до тебя даже не дотронулся! Я сразу понял, что нельзя доверять этому человеку, ведь точно так же он может и причинить тебе вред.

И царь ему поверил, и призвал мудреца, и сказал ему:

– Я хочу избавиться от твоей власти над собой и поэтому решил тебя казнить.

Мудрец удивленно посмотрел на него:

– Но какой совершил я грех, мой великий царь? Я лишь послужил тебе, исцелив от болезни. Не понимаю, почему ты в награду хочешь отрубить мне голову.

– Ты и впрямь вылечил мой недуг, мудрец, но сделал это колдовством. Колдовством же ты можешь и убить меня.

– Пощади меня, о царь, и пощадит тебя Аллах. Не убивай меня, а то убьет тебя Аллах, – взмолился мудрец.

Тут рыбак прервал свой рассказ:

– Слышишь, джинн, как мудрый Дубан умолял царя Юнана? Помнишь, как я молил тебя пощадить меня?

– Да, я помню, о рыбак, продолжай же: я не могу больше сидеть взаперти!

И рыбак продолжил свой рассказ.

Когда мудрец понял, что ему пришел конец, он сказал царю:

– Позволь мне сходить домой, прежде чем ты убьешь меня, чтобы я мог подготовиться к похоронам. Я хочу дать тебе в подарок мою самую драгоценную книгу, чтобы ты хранил ее в своей сокровищнице, ибо в этой книге – тайны всех тайн. Нет на свете другой такой; она чудесна; ибо, если ты отрежешь мне голову, повернешь шесть страниц и прочтешь три строчки слева, моя голова заговорит с тобой! Да, она ответит на все твои вопросы.

– Чудо из чудес! – воскликнул изумленный царь. – Сейчас же ступай домой и принеси свою книгу!

Мудрец пришел пред лицо царя со старинной книгой и в последний раз взмолился:

– Заклинаю именем Аллаха, о великий царь, пощади меня, и Аллах пощадит тебя; а если убьешь меня, то Аллах погубит тебя.

– Пощадить тебя? – с горячностью воскликнул царь. – Да я жду не дождусь, когда твоя голова заговорит.

И царь приказал палачу отрубить мудрецу голову. Отрубленная голова открыла глаза и попросила царя раскрыть книгу.

Царь так и сделал, но страницы книги слиплись, и он облизнул палец, переворачивая страницу, а потом – еще и еще. Так он добрался до шестой. Но та была пуста: не было на ней ни слова.

– На шестой странице я ничего не вижу, – возмутился царь.

– Листай дальше, – сказала ему голова.

Царь переворачивал страницу за страницей, всякий раз смачивая палец слюной, пока в глазах у него не потемнело; он задрожал, пошатнулся и услышал последние слова головы:

– Вот и пришел твой конец, Юнан, – царь жестокий, самовластный, несправедливый.

В последнее мгновение жизни царь понял, что книга была отравлена, и свалился с трона мертвый.

– Видишь сам, о джинн, – обратился рыбак к кувшину. – Если бы царь оставил мудреца в живых, он и сам был бы жив. Если бы ты внял моим мольбам и прекратил грозить мне смертью, то и я бы тебя пощадил. Теперь же я жажду мести и брошу тебя в море.

– Я знаю, что был несправедлив и жесток, – воскликнул джинн. – Но прости меня, ибо благороднейшим людям присуще милосердие. Местью никогда ничего не добьешься, она ведет к несправедливости. Вспомни пословицу: «Будь милосерден к тому, кто творит тебе зло». Умоляю тебя, друг мой, не делай так, как сделала Имама с Атикой.

– Что же такое она сотворила? – с любопытством спросил рыбак. – Расскажи.

– Не сейчас, – заохал джинн. – Я задыхаюсь в этом проклятом кувшине. О рыбак, клянусь, если ты отпустишь меня на свободу, я оставлю тебя в покое, а прежде наделю тебя богатством, о каком ты и мечтать не смел!

– Вижу, ты познал милосердие, – задумался рыбак. – Но поклянешься ли ты именем Всемогущего, что, если я тебя выпущу, ты меня не убьешь?

– Клянусь величайшим из имен Всемогущего, что не причиню тебе никакого вреда и не стану тебя преследовать.

Рыбак хотел что-то сказать, но джинн торопливо добавил:

– И одарю тебя богатствами превыше самых дерзких твоих мечтаний.

Рыбак сорвал свинцовую печать с горлышка кувшина и, поколебавшись мгновение, спрятал ее в карман. Из кувшина столбом повалил дым. Он поднимался и заполнил море и небо, пока не соткался из него джинн. Почувствовав себя на воле, джинн ударил кувшин ногой, так что он отлетел далеко в море. Рыбак затрясся и побледнел: «Недобрый знак!»

– О джинн, – воскликнул он, – ты поклялся именем Всемогущего, что не обманешь меня. Не забудь, что сказал мудрец царю Юнану: пощади меня, и Аллах пощадит тебя тоже.

Джинн засмеялся:

– Возьми свою сеть и ступай за мной, друг мой!

И они поднялись на гору, и рыбак всю дорогу удивлялся тому, что шагает рядом с таким огромным великаном, на его глазах выбравшимся из кувшина. Они спустились в долину и остановились у озера – рыбак никогда его раньше не видел.

– Закинь свою сеть и посмотри, что будет, – сказал джинн.

Рыбак нехотя повиновался. Как он может обрести богатства, о которых даже и не мечтал, если будет, как прежде, просто ловить рыбу? Тут сеть вздрогнула, и рыбак стал тянуть тяжелый невод на берег. Джинн отстранил его и вытащил улов одним пальцем.

Рыбы оказались невиданными, разноцветными. Рыбак дивился их яркости и красоте, но все-таки сказал джинну:

– Никогда я раньше не видел я таких рыб, знаю, что на рынке они всех поразят, и, конечно, я их продам без труда. Но скажи мне, о джинн, как же я обрету богатство, о котором и не мечтал? Ведь ты обещал!

Джинн расхохотался:

– Посмотри на них, о рыбак. Ты продашь их за двойную, за тройную цену.

Не успел рыбак ничего возразить, как увидел, что рыбы застыли и затвердели, превратившись в сверкающие камни.

– Вот видишь, – сказал джинн, – твой улов – самоцветы со дна моря.

Да, это были рубины, изумруды, жемчуг, кораллы и другие драгоценные камни, каким рыбак и названий не знал.

– Эй, рыбак!

Рыбак смотрел на джинна раскрыв рот, не веря своим глазам.

– Что?

– Я буду скучать по тебе!

Джинн топнул ногой, земля разверзлась и поглотила его.

– Я тоже! – крикнул ему вслед рыбак. – Прощай!

Шахразада умолкла, и тут Дуньязада подала голос:

– Что за чудесный, что за необыкновенный рассказ, сестра моя!

– Правда? Однако куда ему до истории о том, что случилось однажды с братом рыбака носильщиком и тремя девушками.

– Так поведай нам об этом, сестра, ведь до зари еще далеко, – взволнованно попросила Дуньязада.

– Это история долгая, ее до рассвета никак не закончить. Ты же знаешь, великий царь дозволил мне жить лишь до первого луча солнца. Начать рассказ и не дожить до его окончания – все равно что заплыть с тобой на лодке в открытое море и оставить тебя там без весел. Но если царь пожелает послушать о брате рыбака носильщике и трех девушках, если он согласится отсрочить час моей смерти, я с великой радостью поведаю вам эту историю.

«Почему бы и нет? – подумал про себя царь Шахрияр. – Я умру от скуки, если так и буду лежать без сна в ожидании рассвета. Уж лучше послушаю новую сказку Шахразады, ведь она несравненная рассказчица. Похоже, я пристрастился к ее историям. Что ж, пусть поживет еще немного, чтобы я мог выслушать ее новый рассказ».

– Говори, Шахразада, – повелел он. – Расскажи мне о брате рыбака носильщике и трех девушках.

И Шахразада в ночной тиши начала свой рассказ…

Носильщик и три девушки

Дошло до меня, о мудрый и счастливый государь, что рыбак стал столь известным ювелиром, что имя его было на устах каждого жителя Багдада. Его лавка была просторной, как сад, драгоценные камни и украшения – крупными, словно цветы и плоды. Но рыбак не забыл, кем он был прежде, и не отвернулся от своего прошлого. Напротив, он созвал всех своих братьев и родичей и пригласил их работать в его лавке. Все они согласились, кроме младшего брата, который был носильщиком: «Чтобы я да стал работать в ювелирной лавке? Сюда заходят лишь богачи и царедворцы, а они только и знают, что задирать нос, от них и улыбки никогда не дождешься! Разве смогу я прожить без шума и суеты базара?»

И случилось так, что как-то утром, когда носильщик остановился и облокотился на свою корзину, чтобы немного передохнуть, к нему подошла молодая женщина, одетая в парчу. Лицо ее было скрыто муслиновым покрывалом, но она приподняла его и сказала: «Бери, носильщик, свою корзину, и следуй за мной».

Он увидел ее прекрасное лицо, бездонные черные глаза, густые ресницы и пухлые губы. Носильщик живо пустился следом за красавицей, любуясь ладной фигурой, крохотными вышитыми туфельками, довольный, будто направляется прямо в рай. «О день счастья, о день радости!» – думал он.

Женщина остановилась у прилавка с фруктами и выбрала, что хотела, – айву из Дамаска, гранаты из Персии, яблоки с ливанских гор, тамаринды из Египта, смоквы из Баальбека, виноград с горы Хеврон, апельсины из Яффы. Все положила в корзину носильщика. А потом купила анемоны, фиалки, дамасские лилии, белые и желтые нарциссы, алые розы и левкои, и цветы понесла сама.

– Бери корзину и следуй за мной, – повелела она голосом обворожительным и игривым, и носильщик снова пошел за красавицей, славя Аллаха: «О, счастливый день, овеянный ароматами гардении и жасмина!»

Красавица остановилась у другого прилавка и купила то, что хотела, – тунисские оливки и марокканский кускус, набулсийский сыр, египетские соленья и икру, фисташки и изюм из Алеппо, алжирский тимьян, йеменский базилик и занзибарские орехи. Все это она положила в корзину и снова сказала своим несравненным голосом:

– Бери корзину и следуй за мной.

И носильщик послушно шел за ней, исполненный восторга: «Что за день – сладкий, как мед!» Красавица зашла в бакалейную лавку и купила розовой и померанцевой воды, свечей и оманского ладана, мускуса, шафрана, гвоздики, куркумы и коричных палочек. И снова положила все это в корзину и снова сказала: «Бери корзину и следуй за мной». Носильщик едва удержался, чтобы не сказать: «За этой газелью я пошел бы на край света и без всякой платы». В лавке со сладостями прелестница купила рахат-лукум, катаеф, пахлаву, халву, козинаки, печенье с кунжутом и печенье с орехами и кунафу с сыром. Все это она уложила в корзину и сказала носильщику: «Бери корзину и следуй за мной». И он пошел за ней, бормоча: «Ну что за счастливый день!»

Когда она зашла в мясную лавку и погладила молочного ягненка своими прекрасными руками, причудливо расписанными хной, носильщик сказал: «Если бы ты дала мне знать, о добрая госпожа, что собираешься купить еще и ягненка, я бы взял с собой мула и повозку».

На это госпожа засмеялась, купила самого лучшего мяса, завернула его в банановые листья и положила в корзину. Затем она заглянула в лавку, в окнах которой ничего не было выставлено, но лавочник сразу заметил покупательницу и достал для нее сосуд с вином.

И госпожа направилась дальше, с цветами в руках, а носильщик шел за ней на почтительном расстоянии, бормоча про себя: «Ах, если бы я был хоть шипом на стебле роз, которые она прижимает к груди».

Женщина подошла к красивому дому с высокими колоннами и обширным садом с раскидистыми деревьями. Она трижды стукнула в дверь, и дверь отворила другая красавица, соблазнительная и цветущая. Впервые за этот день носильщик оторвал взгляд от госпожи, что наняла его. Грудь луноликой привратницы была парой крупных гранатов, а прекрасный живот под прозрачной одеждой – плоский, словно страница в книге. От такой красоты бедняга остолбенел, а привратница с укоризной сказала той, что его наняла:

– Чего же ты ждешь? Разве не видишь, что бедный носильщик едва стоит на ногах – так ты его нагрузила!

Носильщик последовал за красавицами в просторный зал. Он едва верил своим глазам: всюду восхитительная резная мебель, инкрустированная перламутром и слоновой костью, на диванах атласные подушки, а посреди залы фонтан – в чаше, украшенной голубой мозаикой, – будто кусок неба, упавший с высоты. Женщины принялись разбирать покупки, и тут послышался чей-то голос: «Наконец-то ты вернулась, сестрица. Я уже заждалась!» Был откинут красный шелковый полог, и носильщик увидел возлежащую на шелковом ложе женщину, чей лик смущал своей красотой сияние солнца. Если бы она не заговорила, не встала с ложа, носильщик принял бы ее за картину. Красота ее сводила с ума: огромные черные глаза, как у небесной гурии, с ресницами такими длинными, что они касались бровей, а губы были цвета дикой земляники, которую приносили иногда на рынок. Когда она улыбнулась, зубки ее блеснули, словно жемчужное ожерелье. Носильщик чуть не упал вместе со своею корзиной, когда красавица подошла, чтобы рассмотреть лакомства, купленные сестрой, – так поразила его эта несравненная красота и запах амбры, исходивший от нее, разбудивший все пять его чувств. Он не смог сдержать глубокий вздох, а девушки подумали, что он их торопит.

Первая протянула ему динар, но носильщик не двинулся с места, и она спросила: «Что с тобой, почему ты не уходишь? Или ты считаешь, что плата слишком мала?» Третья девушка – она была хозяйкой дома – сунула ему еще динар, но носильщик покачал головой и не тронулся с места: не хотелось ему уходить. И тогда хозяйка вскинула брови.

– Так скажи нам, что с тобой?

– Прошу прощения, почтеннейшие, – сказал носильщик, – поправьте меня, если я ошибаюсь, но кажется мне, что вы живете здесь сами по себе, без мужчины, так ли это?

– Да, это так, – отвечала хозяйка.

– Но как такое может быть, когда Аллах от щедрот своих дал вам все: красоту, изысканные манеры, фрукты и мясо, орехи и вино? Разве не знаете вы, что ни счастья, ни удачи женщинам не добиться без мужского общества? Как и мужчине без женщины радости не видать. Вспомните, «вчетвером всегда лучше, чем втроем», и еще – «крепкий стол стоит на четырех ногах, а не на трех».

– Да, ты прав, – улыбнулась хозяйка. – Мы живем одни, без мужчин, и не ищем их общества, потому что боимся доверить свои тайны тому, кто не сохранит их, и боимся пострадать от этого. Как сказал поэт:

Храни свою тайну, ее не вверяй;

Доверивший тайну тем губит ее.

Ведь если ты сам свои тайны в груди

Не сможешь вместить, как вместить их другим?[1]

На это носильщик сказал:

– Я простой носильщик, но уверяю вас, о благороднейшие, что изучал летописи и знаю много стихов, а еще понимаю, как важно проявлять хорошее и скрывать скверное. Не сомневайтесь, я буду поступать только так, как писал поэт:

Я тайну в груди храню, как в доме с запорами,

К которым потерян ключ, а дверь за печатью[2].

Красавицы переглянулись: им это явно пришлось по душе.

– Не позволите ли вы мне, о милосерднейшие, остаться с вами не как сотрапезнику, но как слуге? – осмелился попросить носильщик.

Девушки снова переглянулись, подмигнули друг другу, и хозяйка сказала:

– Ты знаешь, что мы потратили на трапезу много денег. Как ты можешь развлечь нас взамен? Разве ты не слышал пословицы: «Любовь без гроша не стоит и зернышка»?

– Если у тебя ничего нет, то ты ни с чем и уйдешь, – добавила привратница.

Но тут вмешалась первая девушка.

– Не дразните его, сестрицы, – попросила она. – Этот носильщик послужил мне сегодня как нельзя лучше и был терпелив.

Носильщик вынул два динара.

– Возьмите назад ваши деньги, о благороднейшие, – сказал он. Это все, что я заработал сегодня, но награда мне – ваше общество.

– Нет, оставь деньги себе и будь нашим желанным гостем, – решила хозяйка.

Первая красавица накрыла стол у фонтана, уставив его яствами и напитками в драгоценных, богато украшенных блюдах и кубках. Она попросила всех сесть, налила себе вина и предложила другим. Носильщик поклонился и осушил свой кубок одним глотком, а она сказала ему:

– Пей на здоровье!

Носильщик поцеловал ей руку и произнес:

Не должно нам кубок пить иначе, как с верными,

Чей род благородно чист и к предкам возводится.

С ветрами сравню вино: над садом летя, несут

Они благовоние, над трупами – вонь одну[3].

И они вчетвером продолжили осушать кубок за кубком. Носильщик захмелел, встал с дивана и принялся исполнять танец живота, распевая:

Кровь любую запретно пить по закону,

Кроме крови лозы одной винограда.

Напои же, о лань, меня – и отдам я

И богатство, и жизнь мою, и наследство[4].

Три сестры улыбнулись, а потом и вовсе расхохотались и пустились в пляс вместе с ним. Первая девушка распустила волосы, скинула платье и в одной нижней рубашке зашла в фонтан, чтобы обрызгать пирующих. Носильщик прыгнул в воду вслед за ней, за ним последовали две ее сестры, и они стали играть и гоняться друг за другом.

Носильщик обнимал и целовал всех троих. Наконец первая девушка вышла из воды, и мокрая рубашка облепила ее грудь. Носильщик выбрался вслед за ней, и она усадила его рядом с собой на диване, отшлепала и шутливо куснула за ухо. Привратница стала перебирать его кудри и дергать его за волосы, а хозяйка дома пожирала гостя своими прекрасными глазами.

И тут первая девушка оказалась у него на коленях. Он поцеловал ее в губы, слегка куснул и притянул к себе.

– Что это такое, любовь моя? – спросила она, показав на то, что было у нее между бедер.

– Твой срам, – отвечал носильщик.

– Как тебе не стыдно! – воскликнула девушка, дернула носильщика за уши и надавала ему подзатыльников.

– Ну тогда твоя матка, твоя пещерка, твоя щелочка, твоя дырочка, твоя курочка…

А девушка все дергала его за уши, а затем надавала уже нешуточных затрещин, приговаривая:

– Нет, нет, нет!

Носильщик вскочил и закричал:

– Откуда же мне знать, как она зовется, если я ее прежде никогда не видел? Умоляю, добрая и почтенная госпожа, познакомь меня с ней.

Он посмотрел на то, о чем его спрашивали, и сказал, обращаясь к той, которую ни разу в жизни не видел:

– Меня все знают, я носильщик. А тебя как зовут?

Женщины расхохотались так, что чуть не попадали со стульев, а хозяйка дома смеялась громче всех.

– Приятно познакомиться, носильщик, – пошутила она. – Я базилик, выросший в расщелине.

И тут привратница столкнула сестру с колен носильщика и уселась на ее место. Она показала на свои бедра и спросила:

– Что там между ними, мой повелитель, мой возлюбленный?

– Базилик, что вырос в расщелине, – ответил носильщик.

Но привратница наградила его пощечинами.

– Нет, нет, нет!

– Так что же это? – спросил носильщик.

– Очищенное кунжутное зернышко.

Тут привратницу столкнула с колен носильщика хозяйка дома и уселась вместо нее. Она указала на свои бедра.

– О свет очей моих, что там между ними? – спросила она так же, как ее сестры.

– Базилик, что растет в расщелине, очищенный кунжут, – ответил носильщик.

Но хозяйка дома стала осыпать его пинками и затрещинами, щипала его щеки, грудь и плечи, повторяя:

– Нет, нет, нет!

– Так что же это? – взмолился носильщик.

– Постоялый двор Абу Масрур, – отвечала хозяйка дома.

– Постоялый двор Абу Масрур! – засмеялся носильщик. – Ну что же, красавицы, придется и мне рассказать вам о друге, который дорог моему сердцу не менее, чем вы, но он замерз и продрог, и хотел бы остановится на постоялом дворе Абу Масрур. Догадываетесь, как его зовут?

Он указал на свой зебб, втиснулся между привратницей и ее сестрицей, а хозяйку дома усадил на колени.

Три сестры обрадовались, что ему полюбились их игры и что они так хорошо сошлись характерами. Наперебой красавицы стали придумывать имена для его дорогого друга: «Кол, штуковина, сокол, тигр, шиш-кебаб, петушок». А носильщик отвечал: «Нет, нет, нет!» – и то одну ущипнет, то другую поцелует, то укусит третью.

Наконец все три сестры спросили в один голос:

– Так как же его зовут, умник ты эдакий?

– Его зовут всесокрушающий мул.

– Такого имени мы раньше не слышали, – воскликнули красавицы. – Готовы поспорить, что никто во всем Багдаде не слыхал его также. Что оно означает?

– Всесокрушающий мул – сильнейший из всех мулов, – гордо ответил носильщик. – Этот дикий мул кормится базиликом, что растет в расщелинах, лижет длинным языком кунжут и галопом врывается на постоялый двор Абу Масрур!

Девушки навзничь повалились от хохота. Ну и повезло нам, думали они, что встретили такого шутника и затейника, и наперебой стали вновь угощать его, подливая вина.

Когда подошла ночь, хозяйка дома сказала носильщику:

– Пора тебе отправляться домой. Встань, надень башмаки и покажи нам свою широкую спину.

– Оставить вас? – вздохнул носильщик. – Вы просите меня расстаться с душой своей и умереть? Почему бы нам вчетвером не превратить ночь в день, а завтра, обещаю, каждый из нас пойдет своей дорогой.

– Позволь ему остаться, сестра, – сказала хозяйке дома та, что делала покупки. – Ведь второго такого в целом мире не сыщешь, и, даже если бы мы попросили мужчину у самого Аллаха в святую ночь, когда исполняются все желания, он бы не смог послать нам такого.

И хозяйка дома согласилась, но сказала носильщику:

– Хорошо, ты проведешь эту ночь с нами, но помни: что бы ни видели твои глаза, язык твой должен онеметь и не искать ничему объяснения, даже если ты будешь сгорать от любопытства.

– С этой минуты я слеп и нем, – обещал носильщик.

Он закрыл глаза и стал щупать их груди, приговаривая:

– Что это такое… ничего не вижу!

Две сестры засмеялись, но хозяйка дома строго указала на дверь в другую комнату:

– Ты видел эту надпись?

Носильщик подошел ближе и прочел надпись на двери: «Не говори о том, что тебя не касается, чтобы не услышать то, что тебе не понравится».

– Обещаю, что не стану говорить о том, что меня не касается! – торжественно воскликнул он.

Хозяйка дома и привратница сели с ним рядом, а третья сестра зажгла свечи и благовония, и все четверо болтали, пили вино и ласкали друг друга, пока не услышали стук в дверь. Привратница вскочила, чтобы открыть.

Через какое-то время она, посмеиваясь, вернулась и прошептала:

– Послушайте, у двери стоят три дервиша с выбритыми подбородками, головами и бровями, и каждый из них крив на один правый глаз. Они говорят, что пришли в Багдад только сегодня в поисках ночлега, готовы переночевать в нашем саду или на конюшне. Они до того смешны, что вызвали бы улыбку даже у безутешной вдовы.

Сестры переглянулись.

– Впусти их, – решила хозяйка дома. – На том же условии, что носильщика: пусть останутся у них только глаза, но не языки.

– По глазу на каждого, – уточнил носильщик, и все засмеялись.

Дервиши и впрямь оказались смешными.

– Благодарим вас, храни вас Аллах за вашу доброту, – поклонились они вставшим навстречу сестрам.

Они глазели по сторонам, очарованные красотой роскошных покоев. При виде зажженных свечей и богатой трапезы на столе у них вырвался вздох восторга, а глядя на фонтан, они и вовсе раскрыли рты. Вдруг один из них увидел носильщика, растянувшегося на полу, усталого от выпивки и игр с девушками.

– Может быть, он и араб, но он такой же дервиш, как мы, – промолвил странник.

Носильщик вскочил и крикнул:

– Сидите и не болтайте! Или вы забыли, на каком условии вас впустили? Разве вы не прочли слова, начертанные на двери?

И дервиши прочитали надпись: «Не говори о том, что тебя не касается, чтобы не услышать то, что тебе не понравится».

– Прости нас великодушно, – смиренно сказал дервиш. – Да, мы обещали, и уж будьте уверены, можете делать с нами что угодно, если обещание свое мы нарушим.

– Ну, будет вам, помиритесь! – сказала хозяйка дома.

Одна из сестер принесла дервишам еды и напитков; подкрепившись, они поблагодарили девушек и попросили подать им бубен, флейту и персидскую арфу. Настроили инструменты и стали играть, подпевая. Девушки принялись вторить им, да так громко, с таким воодушевлением, что голоса их заглушали голоса дервишей и носильщика.

Но тут постучали в дверь, и привратница пошла взглянуть, кто пришел.

– Это три купца из Мосула, – сообщила она, вернувшись. – Прибыли в Багдад десять дней назад и остановились на лучшем из постоялых дворов. Багдадский купец пригласил их поужинать, призвал певиц и музыкантов. Все напились допьяна, шум стоял такой, что к дому прибыли стражи порядка. Купцы испугались, перескочили через стену и бросились наутек. Они бежали и бежали, пока не услышали наше пение. Они боятся возвращаться, чтобы не встретить ненароком тех самых стражей и не попасть в тюрьму за пьянство. Купцы спрашивают, не приютим ли мы их на этот вечер? Один из них даже поцеловал предо мной землю. На вид они люди богатые и знатные.

Хозяйка дома поглядела на сестер – они просто сгорали от любопытства.

– Впусти их, – приказала она.

Привратница вышла и вернулась с купцами. Все поднялись им навстречу, приветствуя их.

– Мы рады и счастливы видеть дорогих гостей в нашем доме, но есть одно условие, – сказала хозяйка дома.

– Что за условие, госпожа? – спросил один из купцов.

И хозяйка дома ответила:

– Не спрашивайте ни о чем, что видите или слышите в этом доме: не говорите о том, что вас не касается, чтобы не услышать то, что вам не понравится.

– Не сомневайся, твое условие принято, – ответили купцы с поклоном.

Им принесли еду и напитки, но купцы к ним не притронулись. Они с изумлением смотрели на кривых дервишей, находившихся в таком великолепном доме с женщинами несравненной красоты, очарования, красноречия и великодушия. Неужто они живут с дервишами?

Купцы, надо сказать, были так поражены увиденным, что даже не слышали храпа носильщика, который напился так, что заснул на полу. Вдруг хозяйка дома сказала:

– О сестры мои, давайте исполним наш долг.

Привратница встала, убрала со стола, зажгла новые свечи, переменила благовония, а закупщица подошла к носильщику.

– Поднимайся, лентяй ты эдакий, помоги нам, – растолкала она его.

– Что такое? – Носильщик с трудом поднялся с пола: ноги плохо его слушались. Однако последовал за закупщицей, которая подошла к большому чулану и отворила дверь. В чулане сидели на цепи две черные гончие.

– Веди их на средину зала, – велела красавица. А сама засучила рукава и взяла в руки плетку. И еще она взяла лютню в чехле из желтого атласа с кистями и тоже вернулась к гостям. Она села лицом к хозяйке дома, вынула из чехла лютню и стала играть, напевая с великим пылом:

О окно моей любви,

Дай мне ветер сладострастья…

Хозяйка дома велела носильщику подвести к ней собак. Те понурили головы, попятились и заскулили, но хозяйка осыпала их бока жестокими ударами: не тронули ее ни жалостный визг, ни плач животных, она била и считала удары плетки.

Закупщица все пела, с болью и отчаянием:

О окно моей любви,

Дай мне ветер сладострастья…

Коли мать тебя позовет,

Спрячу я тебя в своих волосах,

В теплых спутанных прядях…

Тут привратница расплакалась и закричала: «Ой-ой-ой!», и плач ее смешивался с пением, воем собак и голосом хозяйки дома, отсчитывающей удары. Поющая склонила голову к лютне, прижала ее к груди, словно желая, чтобы мелодия вторила биению сердца.

О окно моей любви,

Дай мне ветер сладострастья…

Коли мать тебя станет искать,

Спрячу я тебя под поясом,

Вокруг бедер обвяжу.

Три сестры пели, кричали, били, визжали и плакали. У всех семи гостей разгорелось сердце от возмущения и любопытства. Они старались делать вид, что ничего не замечают, кроме одного из купцов, который не смог сдержаться и стал шептаться со своими друзьями. Но другие купцы попросили его замолчать.

Хозяйка дома продолжала избивать собак и все считала удары, а та, что сидела с лютней, все пела:

О окно моей любви,

Дай мне ветер сладострастья…

Коли мать тебя станет искать,

Спрячу я тебя у себя в глазах,

Под насурьмленными веками.

Как только она замолчала, привратница, которая сидела напротив, застонала: «Ой-ой-ой» и зашлась громкими криками. Она сжала свою шею руками, словно хотела себя умертвить, разорвала платье от ворота до подола, бросилась на пол и забилась в судорогах. И тут собравшиеся с болью в сердце увидели, что все ее тело покрыто синяками и шрамами, словно ее тоже высекли, как собак. Закупщица положила лютню на кресло и поспешила к привратнице, дала понюхать розовой воды, чтобы привести в чувство, и накрыла несчастную своей шалью. Насчитав триста ударов, хозяйка дома бросила плетку на пол, опустилась на колени и, плача, обняла дрожащих сук. Она вынула из кармана платок и вытерла им слезы, умоляя не плакать. Потом поцеловала их в головы, велела носильщику отвести их обратно в чулан, а после поспешила к привратнице, обняла ее и завернула в свою накидку, и все три женщины тихо заплакали.

Гости молчали, но на лицах их ясно читались недоумение и отвращение. Откуда у привратницы взялись раны, почему хозяйка дома избила собак чуть не до полусмерти и при этом плакала, целовала их и вытирала им слезы?

Хозяйка дома и закупщица помогли привратнице встать и отвели ее в чулан, где переодели, а семеро мужчин в это время ерзали на своих местах и беспокойно переглядывались. Купец, который говорил последним, прошептал что-то своему другу, но тот сделал ему знак замолчать, и указал на надпись на двери. Но купец не мог забыть увиденного.

– Мы должны что-то сделать, – сердито сказал он своему другу.

– Помни, что мы обещали этим трем женщинам, – спокойно отвечал тот.

Но купец повернулся к дервишам и попросил их:

– Объясните, что происходит.

Один из дервишей отвечал:

– Клянусь Аллахом, мы оказались здесь лишь незадолго до вас, а теперь мы жалеем, что вошли в этот дом и стали свидетелями такого душераздирающего зрелища – уж лучше бы мы переночевали на городской свалке!

Услышав это, купец подмигнул носильщику и задал ему тот же вопрос.

– Вы меня спрашиваете? Я этого дома раньше никогда не видел, хотя и родился в Багдаде. Но одно я знаю, чего вы не знаете: эти женщины живут одни, без мужчины.

– Ты говоришь, они живут без мужчины? Тогда послушайте меня все, – сказал купец. – Нас семеро мужчин, а их трое женщин. Спросим их, что с ними, и если они не ответят по доброй воле, то заставим силой!

Все мужчины согласились, и только один из купцов воспротивился:

– Вы что, забыли, что мы у них в гостях и поклялись соблюдать их условия? Кто знает, почему они решили хранить свою тайну?

Но первый купец был твердо намерен узнать правду и продолжал уговаривать носильщика выведать, что происходит.

Хозяйка дома, которая, как и ее сестры, уже совсем успокоилась, заметила, что гости спорят, и спросила:

– Почему вы шепчетесь? В чем дело?

Носильщик собрался с духом и проговорил:

– Эти люди хотят знать, почему вы били собак, пока они не обессилели, но, однако, плакали о них, целовали их, вытирали им слезы. И они спрашивают, почему эта госпожа сорвала одежду и открыла ужасные следы побоев на своем теле? Почему и ее исхлестали плетью, точно провинившегося раба?

Слыша это, хозяйка дома повернулась к гостям:

– Правду ли говорит носильщик?

– Да, – ответили все, кроме одного купца, который промолчал.

Лицо хозяйки омрачилось гневом.

– Разве вы не согласились ни о чем нас не спрашивать? Вы нас жестоко оскорбили, но мы и сами виноваты. Мы зря открыли вам двери и ввели вас в наш дом.

Она трижды стукнула в пол и крикнула:

– Эй, сюда!

Тут распахнулась потайная дверь, и вышли семь чернокожих рабов с обнаженными мечами в руках. Каждый живо схватил по одному гостю, связал ему руки, затем их связали всех вместе и вывели в середину помещения.

Один из рабов обратился к хозяйке дома:

– О благородная и добродетельная госпожа, не прикажешь ли нам обезглавить их?

Слыша это, носильщик заплакал и зарыдал, указал на дервишей и сказал:

– Я ни в чем не виноват. Я не хочу умирать из-за чужого греха. Эти дервиши и впрямь стали вестниками горя.

И он прочел стихи:

Прекрасно прощение от властных всегда,

Особенно тем, кто защиты лишен.

Прошу я во имя взаимной любви:

Одних за других ты не вздумай убить[5].

Услышав это, три женщины едва удержались от смеха, особенно хозяйка дома. Но она сдержалась, отвернулась от него и сказала:

– Я хочу расспросить наших гостей, прежде чем они лишатся своих голов.

И она обратилась к дервишам и купцам:

– Если бы вы не были знатными и влиятельными вельможами, вы бы не осмелились так оскорбить нас. Так кто же вы такие?

Купец прошептал своему другу, который не хотел задавать вопросов:

– Скажи ей, кто мы такие, чтобы она не погубила нас по ошибке.

И его друг ответил:

– Потерпи, я стараюсь спасти тебя от постыдной необходимости открыться.

Хозяйка дома повернулась к дервишам.

– Вы братья? – спросила она.

– Нет, о милостивая госпожа, – ответили они.

Тогда она спросила их:

– Вы кривы от рождения?

Они ответили в один голос:

– Клянемся Аллахом, о госпожа, все мы родились с двумя глазами. Но каждого из нас постигло великое несчастье.

– Вы друзья? – спросила хозяйка дома.

– Мы только сегодня познакомились.

– Пусть каждый из вас расскажет нам свою историю и причину своего прихода к нам, и если я поверю вашей повести и она вызовет у меня сочувствие, то я прощу и отпущу вас, – сказала хозяйка дома связанным мужчинам.

Затем она повернулась к одному из рабов и сказала:

– А если нет, я прикажу тебе отрубить им всем головы.

И носильщик выступил первым и сказал:

– О госпожа моя, ты сама прекрасно знаешь, как я попал к вам в дом, но не знаешь, что я брат рыбака, который был очень беден до тех пор, как в прошлом году Аллах Всемогущий обогатил его, и он стал ювелиром, таким, что даже царица Зубейда, супруга калифа Гаруна аль-Рашида, посылает к нему своих прислужниц покупать ей роскошные драгоценности. Но я отказался работать в лавке своего брата, потому что любил шум и суету базара и людей, которых встречал на рынке, и продавцов и покупателей, особенно покупательниц, таких прекрасных, утонченных и почтенных, как твоя сестра, – он указал на ту, что делала покупки. – Когда она наняла меня, я шел за ней со своей корзиной, словно тень, от фруктов и овощей к свечам и благовониям, фисташкам и сладостям. Но когда она остановилась у мясной лавки и погладила по голове ягненка, я подумал, что она решила купить его, и сказал ей: «Жаль, что, когда ты нанимала меня, ты не сказала, что собираешься купить живого ягненка, а то я привел бы мула с повозкой».

Все собравшиеся засмеялись, но хозяйка дома прервала его и сказала:

– Погладь свою голову в знак радости, что она остается при тебе, и ступай!

Но носильщик сказал:

– Нельзя ли мне, о госпожа, остаться и послушать рассказы других?

– Оставайся, – разрешила хозяйка дома. Она повернулась к трем дервишам и сказала: – Теперь послушаем ваши рассказы. Вы, трое, решите между собой, кто будет говорить первым.

Дервиши испуганно переглянулись, словно требование рассказать о своей жизни страшило их не меньше, чем близкая казнь. Через некоторое время один из них, потрепанный жизнью более других, тихо начал свой рассказ.

Первый дервиш

О, госпожа, я стою перед тобой, чтобы рассказать свою историю о том, как я стал дервишем с одним глазом.

Меня зовут Азиз, родился я сыном одного из богатейших купцов Персии. У меня была любимая двоюродная сестра по имени Азиза, и мы вместе играли каждый день. Обычно ладили, иногда ссорились, но любили друг друга всей душой. Отцы договорились поженить нас, как только мы достигнем совершеннолетия. Но затем смерть унесла и мать Азизы, и отца, и девушка стала жить в нашем доме. Нас с ней не разделяли – все у нас было общее, даже постель, и, когда мы достигли совершеннолетия, отец решил, что настало время составить брачный договор, и начались приготовления к свадьбе. Слуги до блеска натерли мраморные полы в доме, разложили новые ковры, украсили стены парчой и приготовили для пира наилучшие яства и сладости.

В назначенный день мать послала меня в хамам, там после мытья мне размяли все тело и натерли амброй и мускусом, нарядили в лучшую одежду, а затем обрызгали благовониями. Я вышел из бани и направился домой, но, проходя мимо переулка, в котором жил мой друг, решил постучаться к нему и пригласить на свадьбу. Мать друга моего сказала, что он скоро должен прийти, и попросила подождать его. Чтобы скоротать время, я погулял по переулку и заметил, что каждый прохожий принюхивается к приятному аромату, который исходит от моих одежд. Я нашел скамейку и, прежде чем присесть, расстелил на ней носовой платок, чтобы не запачкать новую одежду и этим не расстроить мою мать.

Но вдруг с неба на меня, порхая, словно бабочка, слетел белый платочек. Я поймал его – он был невесомый, как ветерок. Я поднял голову, чтобы увидеть, кто уронил платок, и увидел у окна женщину. Она была так красива, что могла бы сказать луне: «Спускайся с небес, ибо я прекраснее тебя». Она улыбнулась, и я улыбнулся в ответ, и тогда она сунула палец в рот, а затем приложила средний палец к указательному, спрятала оба между грудями, а затем исчезла из виду. С бьющимся сердцем я ждал, когда она появится снова. Никогда еще не испытывал я такого смятения чувств! Я опустил глаза на платок и увидел, что он завязан узлом. Когда я развязал его, на колени мне выпал клочок бумаги, на котором были написаны такие строки:

Мой возлюбленный спросил:

«Почему твое перо едва касается бумаги?»

Я тихо ответила:

«Потому что я день ото дня чахну без любви».

Я все сидел на скамье, поглядывая то на окно, но на платок, и меня наполнила сильнейшая тоска по этой женщине и отчаянное желание оказаться с ней наедине. Лишь потеряв надежду на то, что она снова появится, я вернулся домой, обезумев от печали, не в силах забыть ее лицо, прочно запечатлевшееся в моей памяти, крепко сжимая в руке платок и спрятав в кармане записку.

Дома меня встретила плачущая Азиза.

– Где ты был? – спросила она и рассказала, как все гости – и богатые купцы, и эмиры, и судья-кади, свидетели и родственники – собрались, ожидали меня несколько часов и разошлись, когда я так и не показался.

Отец так разгневался на меня, что поклялся отложить свадьбу еще на год.

– Я так беспокоилась за тебя, думала, что тебя постигло какое-нибудь ужасное несчастье! Но теперь вижу, что ты жив и невредим, и могу возблагодарить Аллаха. Так расскажи мне, что случилось!

И я ответил:

– Случилось странное и необычное.

Я рассказал ей о девушке и показал платок и записку. Она взяла платок, понюхала его, прочла строки, написанные на клочке, и слезы побежали у нее по щекам. Но у меня все не шли из головы таинственные жесты женщины, и я спросил двоюродную сестру:

– Азиза, ты можешь помочь мне понять, что она пыталась сказать мне?

Она утерла слезы рукавом и ответила:

– Если бы ты попросил у меня глаз, о возлюбленный брат, я бы вырвала его из глазницы. Знай же, что носовой платок – это приветствие возлюбленному. Положив палец в рот, она сказала, что ты – как душа у нее в теле, и она будет держаться за тебя так же крепко, как зубы сидят во рту. Две строчки записки понять легко – она уверяет тебя в том, что ее душа привязана к твоей. И наконец, положив пальцы между грудей, она сказала тебе, чтобы ты пришел к ней через два дня и облегчил ее страдания от вашей разлуки.

Я согласился с толкованием моей двоюродной сестры, потому что она была разумнее, даром что ровесница мне, и лучше понимала окружающий мир.

– Но, сестра, я не смогу ждать так долго…

Азиза обняла меня, и положила мою голову к себе на колени, и погладила меня по волосам. А потом она утешала меня и развлекала, пока не пришло время моей новой встречи с той молодой женщиной. Азиза помогла мне одеться и обрызгала меня благовониями. Она наказала мне быть сильным и решительным.

– Азиз, – сказала она. – Все, чего я хочу, – видеть тебя счастливым.

Когда я вышел на улицу, мне показалось, что все вокруг исчезло – лавки, дома, прохожие… Я не слышал ни звука.

Я дошел до дома моей возлюбленной. Увидев, что она выглядывает из окна, я глубоко вздохнул и едва не лишился чувств. На этот раз в руке она держала красный платок, которым трижды махнула в направлении переулка. Затем она растопырила пальцы и ударила себя ладонью в грудь. А потом достала зеркальце, выставила его в окно, выглянула наружу еще на несколько мгновений, после чего закрыла окно и исчезла. Долго я стоял под окном, зачарованный, не в силах понять ее знаков. И в полночь я оставил наконец надежду увидеть ее снова и поневоле отправился домой, с трудом волоча ноги.

Вернувшись домой, я увидел, что Азиза плачет и тихонько поет:

Люблю его, о, как люблю его –

Любовь к нему мне сердце наполняет!

Когда она увидела меня, то осушила свои слезы и подняла голову, словно недоумевая, что произошло. Я начал рассказывать, но почувствовал, что лишаюсь чувств. Когда я пришел в себя, сестра обнимала меня и вытирала слезы с моих щек.

Я рассказал ей обо всем, и она вздохнула со словами:

– Не расстраивайся, о возлюбленный брат, ее знаки, напротив, должны тебя обнадежить. Пять пальцев значат «Приходи через пять дней». А то, что она показала тебе красный платок и зеркальце и высунула голову из окна, значит: «Сиди в лавке красильщика, покуда я не дам о себе знать».

– А ведь ты права, сестрица, – радостно воскликнул я. – В том переулке, где она живет, есть лавка еврея-красильщика.

Но когда я понял, что не увижу свою возлюбленную еще пять дней, я залился слезами.

– Крепись, о братец, – сказала Азиза. – Вспомни о тех влюбленных, которые много месяцев и даже лет дожидались встречи. Положись на меня. Обещаю, что помогу тебе и защищу тебя, как голубка защищает своих птенцов, укрывая их крыльями.

Она встала и приготовила мне еду и питье, но я не мог проглотить ни кусочка. Азиза попыталась развлечь меня рассказами о любви и страсти, и оставила меня, только когда усталость взяла свое и я заснул. Даже просыпаясь среди ночи, я видел Азизу рядом с собой, и слезы бежали у нее по щекам.

Пять дней тянулись, как пять веков. Когда наконец приблизилось время встречи, я встал с постели и увидел, что вода для купания уже приготовлена. Я помылся и переменил одежду.

– Да пребудет с тобой Аллах, – сказала мне Азиза. – Надеюсь, на этот раз ты получишь от своей возлюбленной то, чего так желаешь.

Я поторопился к лавке еврея-красильщика, но, к великому своему горю, увидел, что закрыта не только лавка, но и окно моей красавицы. Я хотел уже свести счеты с жизнью, столь велико было мое отчаяние, но остался сидеть, словно статуя, на скамье у нее под окном, покуда не настала полночь. Тогда я, тяжело ступая, вернулся домой. И увидел, что Азиза стоит, держась одной рукой за крючок в стене, другую прижав к сердцу, и, вздыхая, напевает чуть слышно:

Огонь в груди моей расплавит медь,

А слезы тридцать напоят пустынь.

Любовь моя смиренно преклонилась

Перед возлюбленным, но видит лишь немилость.

Увидев меня, Азиза смахнула слезы и улыбнулась:

– Почему же ты не провел ночь со своей возлюбленной и не добился наконец того, о чем так тосковал?

Решив, что она насмехается надо мной, я со всей силы ударил ее ногой так, что она упала на пол и ушибла голову о порог. Кровь полилась из ее раны, но Азиза поднялась, не сказав ни слова, и утерла лицо.

– Ничего не случилось, совсем ничего! – сказал я ей. – Вот почему я в таком гневе.

– Ты ошибаешься, – сказала мне Азиза. – Поступки этой госпожи, напротив, должны внушить тебе надежду. Она хочет узнать, правда ли ты ее любишь, и спряталась, чтобы испытать тебя. Ты должен пойти к ней завтра, потому что, если ты не вернешься, она подумает, что ты недостаточно терпелив. О, брат мой! Я рада, что до счастья тебе всего лишь шаг!

Но слова сестры не успокоили меня, а лишь усилили мое отчаяние. Она подала мне поесть, но я оттолкнул тарелку, вскричав:

– Всякий влюбленный – безумец, не способный ни есть, ни спать.

– По этим признакам мы и узнаем настоящую любовь, – сказала мне Азиза.

На рассвете следующего дня я бегом побежал по переулку и сел на скамью под окном. Очень скоро красавица открыла окно и когда увидела меня, то улыбнулась сначала слегка, потом шире, а потом я услышал ее смех! Она исчезла на минуту и вернулась с лампой и цветком в горшке. Сначала она прикрыла лицо волосами, затем провела лампой над цветком и захлопнула окно.

Странным образом чувство мое росло и крепло, хотя все эти таинственные знаки меня измучили. Я еще не услышал от нее ни единого слова. Быть может, она немая?

Я вернулся домой, снова печальный и озадаченный, но глубоко влюбленный. И увидел, что сестра моя с перевязанной головой плачет и поет:

Куда бы ты ни шел и где бы ни скитался,

Ты в сердце навсегда моем остался.

Она глянула на меня сквозь слезы и замолчала на миг, затем поднялась и спросила меня, что случилось.

– Ты наконец достиг того, чего желала твоя душа, – сказала она мне, когда я описал ей, что произошло. – Прикрыв волосами лицо, она показала, чтобы ты пришел к ней ночью, когда солнце скрывается во тьме. Цветок означает, что ты встретишься с ней в саду, а лампа говорит, чтобы ты искал огонек в темноте.

Но вместо того чтобы обрадоваться, я закричал на свою двоюродную сестру:

– Каждый раз ты обещаешь, что я наконец встречусь с ней, а я остаюсь ни с чем. Может статься, ты все толкуешь неправильно!

Азиза засмеялась и сказала:

– Терпение, о брат мой, и не забывай: Аллах всегда с теми, кто терпелив.

Я сел и взмолился:

– О Аллах, вели сегодня солнцу зайти раньше времени!

Я с нетерпением ожидал вечера, а двоюродная сестра моя сидела рядом, вздыхая и плача. Вскоре сгустилась ночь, я радостно бросился к двери, словно тот, кого выпускают из долгого заточения.

Но Азиза подозвала меня, протянула мне кусок мускуса и сказала:

– Пожуй его, когда увидишь ее, а когда твоя возлюбленная даст тебе то, чего ты так желаешь, прочти эти строки:

Во имя Аллаха, скажите, влюбленные,

Как сердцу унять эту боль бесконечную?

Я дошел до переулка, обогнул дом моей красавицы и нашел путь в садик позади него: калитку она оставила открытой. Я пошел на свет вдали и увидел прекрасную беседку, украшенную черным деревом и слоновой костью, с лампой, висящей внутри, с удобными диванами и перинами и разбросанными по ним подушками. Мерцали свечи, успокаивающе журчал фонтан, рядом с которым стоял столик, украшенный цветами и уставленный вином и богатыми кушаньями, – были там жареный цыпленок и дичь, фрукты и сладости. Я прождал там много часов, но она все не шла, и я понял, что умираю от голода, и набросился на еду так, как будто пожирал саму прекрасную девушку. Я наелся досыта и блаженно растянулся на перине, готовый ждать дальше.

Проснулся я от жары, обливаясь потом. Солнце обжигало меня почти отвесными лучами. Стояло утро, я вскочил, словно укушенный змеей, и увидел, что на живот мне кто-то положил уголек и немного соли.

Вокруг было пусто – ни следа беседки и подушек, свечей и прекрасно накрытого стола. Охваченный яростью и глубоким отчаянием, я вновь вернулся к моей возлюбленной сестре и увидел, что она плачет и напевает:

Если видишь, что в слезах я, прости,

Ведь твоя возлюбленная любит тебя,

А любимый мой неласков ко мне –

Щедр и милостив пусть будет к нему Аллах.

Она перестала плакать, подошла ко мне и понюхала мою одежду.

– О, не так пахнет тот, кто насладился любимой женщиной, – сказала она. – Теперь я боюсь за тебя, Азиз. Я прекрасно знаю, что женщины иногда дразнят мужчин, но эта женщина ранила твое сердце намеренно – она попыталась оскорбить тебя так глубоко, как только могла. Соль, что она оставила у тебя на животе, означает, что ты как невкусное блюдо, которое приходится посолить, чтобы его не выплюнуть. И, как будто этого недостаточно, она оставила тебе еще и уголек, а это значит, что она желает, чтобы Аллах очернил твое лицо, если ты утверждаешь, что влюблен, но на деле любишь лишь еду и питье: ты не влюбленный, а обманщик, говорит она. Так что, дорогой брат мой, эта женщина жестока и безжалостна, и обманщица она, а не ты. Почему она не разбудила тебя, если увидела, что ты заснул? Да освободит тебя Аллах из ее когтей!

«Напротив, – думал я про себя, слушая Азизу. – Моя возлюбленная права – я заснул, а ведь все знают, что настоящим влюбленным сон неведом. Я был несправедлив и к себе, и к ней, когда позволил голоду взять верх над страстью».

Я ударил себя в грудь, и заплакал о своем злосчастье, и стал умолять сестру помочь мне, угрожая иначе покончить с собой.

Азиза сказала:

– Для тебя, возлюбленный брат мой, я бы даже глаз достала из глазницы. Ах, если бы я могла выходить из этого дома по своему усмотрению, чтобы свести вас вместе, – ради тебя, а не ради нее. Послушай, Азиз. Иди опять к ней, но на этот раз не притрагивайся к еде – даже маленький кусочек раздразнит твою утробу, а ты знаешь, что, насытившись, ты захочешь спать. Иди к ней и не забудь перед тем, как уйти, сказать эти строки:

Во имя Аллаха, скажите, влюбленные,

Как сердцу унять эту боль бесконечную?

Я вошел в сад и увидел, что он выглядит точно так же, как в прошлую ночь. На этот раз я не дотронулся до еды, а только сидел и прохаживался по саду в ожидании. Но мало-помалу меня одолела скука, и я снова оказался за столом, говоря себе, что отведаю лишь кислого молока, и то лишь одну ложку, чтобы унять сердцебиение. Но, как Азиза и предупреждала меня, от одного глотка аппетит у меня разыгрался, и я не смог удержаться от того, чтобы перепробовать все многочисленные блюда, что стояли на столе. Не успел я оглянуться, как наелся досыта, но вместо того чтобы лечь, я сел, опустив голову на руки. Несмотря на все усилия, я крепко заснул и увидел во сне, что не сплю, а хлопаю себя по лицу, брызжу в глаза водой и тру глаза, чтобы не задремать и бодрствовать до нашей встречи. Но на самом деле я все проспал, и солнце снова разбудило меня, хлеща лучами, как раскаленной плетью, и я, плача, поплелся домой. Там я увидел Азизу, что, вся в слезах, напевала:

Сердце мое разбито,

Тело мое кровоточит,

Но даже обидам я радуюсь всей душой:

Их причиняет возлюбленный мой!

Я был вне себя от ярости, и принялся упрекать и проклинать ее, и швырнул в нее игральную кость и семечко – то, что моя возлюбленная оставила у меня на животе. Но дочь моего дяди пропустила мимо ушей мои крики и ругательства, опустилась передо мной на колени и сказала:

– Эта большая игральная кость значит, что, хотя ты ждал ее, сердце твое было далеко. Если бы ты действительно был влюблен, то, конечно бы, не заснул. Твое влюбленное сердце воспламенило бы тебя, как огниво разжигает уголь. А семечко рожкового дерева значит, что ты должен приготовиться к разлуке и переносить ее терпеливо, как пророк Айюб.

Услышав слово «разлука», я вцепился в платье дочери моего дяди и заплакал, и взмолился:

– Помоги мне, Азиза, спаси меня, а то я погибну и умру.

И моя двоюродная сестра, которая в тот день была задумчива и молчалива (хотя я даже не подумал спросить отчего), тихо ответила мне:

– Мысли мои неспокойны, как волны бурного моря. – Некоторое время она помолчала, но затем сжалилась надо мной и сказала: – Иди к ней сегодня и помирись с ней. Я ничего не могу посоветовать тебе, только повторю: не ешь, не ешь.

И она приготовила мне вкусный ужин, и покормила сама, как ручного ягненка, чтобы меня не соблазнил аромат лакомств, которые будут стоять передо мной вечером в саду.

И тем вечером я снова вернулся в сад, нарядившись в новые одежды, которые Азиза сшила для меня и в которые заботливо меня одела, вновь взяв с меня слово сказать девушке:

Во имя Аллаха, скажите, влюбленные,

Как сердцу унять эту боль бесконечную?

Снова оказался я в саду и стал стеречь мою возлюбленную, точно тигр, готовый к прыжку. Я вслушивался в малейшие звуки, так что слышал даже шорох, с которым соловей укладывался спать в свое гнездо. Но тишина и спокойствие, и луна, и звезды над головой, и сила моего желания и страсти лишили меня бдительности, и я налил себе чашу вина, твердо уверенный, что не засну. Затем я налил еще чашу, трогая свои веки, чтобы проверить, не опускаются ли они, – ведь я подумал, что вино придаст мне остроумия и красноречия, когда я наконец встречусь со своей возлюбленной. Но она все не появлялась, и настроение мое изменилось: я почувствовал невыносимое раздражение и нетерпение и стал пить чашу за чашей, пока не потерял счет выпитому вину. И я заснул так же, как в две предыдущие ночи. И снова меня разбудили палящие лучи солнца, и я увидел, что лежу на траве в саду, с ножом и медной монетой на животе.

Я бросился домой с ножом в руке, и, наверное, казался безумным, потому что люди шарахались от меня и убегали с моего пути. Добежав до дома, я услышал жалобную песню дочери моего дяди:

Я одна в этом постылом доме,

Стены его словно душу мою сдавили,

Окна его источают удушливый дым,

Двери его сдавливают мне горло.

Эта песня растрогала меня, ибо в ней звучало то, что сам я чувствовал сердцем и душой. Мир померк передо мной, и очнулся я оттого, что мое лицо омывали розовой водой.

– Монета – ее правый глаз, а нож – орудие убийства, – сказала Азиза.

– Храни меня Аллах! – в ужасе вскричал я. – Неужели моя возлюбленная задумала выколоть себе глаз?

Но дочь моего дяди сказала:

– Нет, не тревожься, она просто говорит тебе: «Клянусь Аллахом Всемогущим и клянусь своим правым глазом, что, если ты еще раз придешь ко мне в сад и заснешь, я зарежу тебя этим ножом».

И я задрожал всем телом – не от страха, но от любви и сострадания. Дочь моего дяди заметила легкую улыбку у меня на лице и догадалась, о чем я думаю.

– Я так беспокоюсь о тебе, возлюбленный брат, – умоляюще проговорила она. – Эта женщина жестока, расчетлива, хитра, а сердце ее полно ненависти и черно.

Но я в свою очередь взмолился:

– Помоги мне и надоумь, что делать, Азиза.

– Для тебя, о возлюбленный брат мой Азиз, я бы и глаз вынула из глазницы. Ложись и спи – крепко, как сурок. Вот что тебе сейчас нужно.

Она взяла меня за руку, и отвела к моей постели, и растерла мне плечи и тело, и обмахивала лицо опахалом, пока я не заснул, а проснулся я, только когда солнце уже село. Когда Азиза увидела, что я проснулся, то вскочила и вытерла слезы. Затем сытно накормила меня, а потом обняла и крепко прижала к себе.

– Азиз, слушай меня внимательно, – сказала она. – Твоя возлюбленная не покажется до предрассветного часа. Не сиди и не жди праздно, а найди себе занятие. Гуляй по саду и нюхай цветы, особенно жасмин, ибо его аромат займет твои чувства и пересилит запахи трапезы.

Я постарался следовать совету Азизы, и прошла почти вся ночь, и уже раздались первые крики петухов, когда я услышал легкий шорох. Я обернулся и оторопел, увидев, что моя возлюбленная вошла в сад в сопровождении десяти рабынь, словно луна, окруженная звездами. Увидев меня, она засмеялась и сказала:

– Теперь я вижу, что ты настоящий влюбленный – даже сон тебя не взял, так мучил тебя страх никогда больше меня не увидеть.

Она отпустила рабынь, и мы обнялись и осыпали друг друга поцелуями, и я сосал ее верхнюю губу, а она сосала мою нижнюю, и, когда она развязала тесемки своих шальвар, мое желание и страсть взяли над ней верх, и тело ее поддалось моему натиску. Я вознес ее на седьмое небо блаженства, и сам последовал за ней, полностью растворившись в сладострастии. Когда мы оба постепенно пришли в себя, я услышал, что клянусь ей в том, что лишь сейчас по-настоящему стал жить и с этой минуты моя душа в ее руках.

Когда пришло утро, я прошептал много нежностей ей на ухо, и ласково укусил ее за грудь, чтобы она вспоминала меня весь день. Я опустился на колени и поцеловал ее бедра и ноги, а в награду она достала из кармана одежд носовой платок и отдала мне со словами:

– Вот, возьми на память.

На платке была вышита газель.

Я спрятал платок в карман, и мы договорились встретиться следующей ночью, и впредь сходиться каждую ночь, до конца наших дней. Домой я пришел, шатаясь как пьяный, столь сильна была моя страсть.

Я вошел в дом и увидел, что дочь моего дяди лежит в постели, но она сразу встала и приветствовала меня, вытирая рукавом слезы, бегущие по щекам. Даже не спрашивая, она поняла, что я наконец добился того, чего хотел, и спросила меня:

– Прочел ли ты ей те строки, что я наказала тебе прочесть?

Я ответил, что забыл об этом, и показал ей носовой платок с вышитой газелью. Сестра моя внимательно рассмотрела его и попросила подарить его ей. Я охотно согласился, а когда мне пришло время отправляться к моей возлюбленной, Азиза напомнила мне, чтобы я сказал ей стихи. Мне пришлось признаться, что я забыл их, и она повторила их мне несколько раз.

Я добрался до сада, бормоча про себя строки, чтобы их запомнить. Моя возлюбленная уже поджидала меня. Мы бросились друг другу на шею, а затем она села мне на колени, и мы тешились, пока не издали стон наслаждения, а после этого ели и пили, а затем снова предавались любви до самой зари.

Но прежде чем оставить ее, я не забыл произнести строки, которым научила меня Азиза:

Во имя Аллаха, скажите, влюбленные,

Как сердцу унять эту боль бесконечную?

Когда моя возлюбленная услышала эти строки, глаза ее наполнились слезами, и она ответила мне:

Таиться ты должен и прятать любовь,

Смирить свое сердце и дальше терпеть.

Я вернулся домой, улыбаясь от радости, потому что не забыл выполнить пожелание дочери моего дяди, но увидел, что Азиза лежит больная, а моя мать сидит рядом с ней и пытается ее утешить.

– Ты прочел ей стихи? – сразу спросила сестра, несмотря на свое нездоровье.

– Да, – весело ответил я, – и вот что она мне ответила:

Таиться ты должен и прятать любовь,

Смирить свое сердце и дальше терпеть.

Услышав мои слова, дочь моего дяди забилась в постели, как раненая птичка. Мать прикрикнула на меня:

– Стыда у тебя нет, себялюбивый, беспечный и распутный мальчишка! Как ты смеешь проводить ночи напролет на стороне, а возвращаясь, даже не спросить, как поживают твои домашние? Ты даже об Азизе не побеспокоился, а она так больна!

На это я не мог ничего ответить, ведь каждое мое дыхание отныне принадлежало моей возлюбленной. Когда мать наконец оставила нас, Азиза сказала мне, что ответить моей возлюбленной:

Влюбленный таился, смиренно терпя,

Но сердце исполнилось смутной тоской.

Я сказал эти строки моей возлюбленной следующей ночью, после еще одной встречи, которую невозможно описать словами. Моя возлюбленная заплакала, как и в первый раз, когда я прочел ей строки Азизы, и ответила такими стихами:

Коль тайну не будет влюбленный хранить,

Тогда только смерть его муку уймет.

Когда я вернулся домой, Азиза не поджидала меня, а лежала в постели, а мать пыталась уговорить ее что-нибудь съесть или выпить. Я заметил, как бледна и истощена дочь моего дяди, как запали ее глаза. Великая жалость охватила меня, и я подошел к ее ложу, и она прошептала мне:

– Азиз, сокровище моего сердца, прочел ли ты ей эти строки?

Я кивнул, подтверждая, что сделал так, как она хотела, и прочел ответ:

Коль тайну не будет влюбленный хранить,

Тогда только смерть его муку уймет.

И тут же пожалел, что не промолчал, потому что, услышав эти слова, она лишилась чувств. Вошла моя мать и побрызгала ей лицо розовой водой и привела ее в чувство. Я сидел рядом, пытаясь утешить мою сестру и успокоить. Азиза улыбнулась мне с великой нежностью и заставила меня выучить еще один стих, чтобы прочесть вечером моей любимой.

Услышав, смирюсь я и скоро умру.

Разлучница наша пусть вечно живет.

И на нашем любовном свидании в тот вечер я прочел эти строки, и моя возлюбленная горестно вскрикнула и сказала:

– О Аллах, та, что сказала эти строки, скоро умрет!

Она заплакала и спросила, кто эта женщина.

– Дочь моего дяди, Азиза, – ответил я. – Она всю жизнь ждала нашей свадьбы и дожидалась меня из бани в тот день, когда должны были подписать наш брачный договор, но я сидел под твоим окном, завороженный, неподвижный, как статуя, на голову которой садятся птицы.

Я рассказал, что это Азиза разгадала все ее знаки и послания и это ее мы должны благодарить, потому что иначе я не добрался бы до сада и не утолил свою страсть.

Моя возлюбленная вздохнула и заговорила, словно обращаясь к Азизе:

– Какая жалость, Азиза, что ты умираешь такой молодой. – И она сказала мне: – Ступай к ней скорее, может быть, она еще жива.

Я поспешил домой в великой печали, но там услышал громкие крики, плач и рыдания, и мне сказали, что дочь моего дяди умерла. Мать, рыдая, набросилась на меня:

– Аллах накажет тебя за то, что ты ее сгубил – ведь ты один виноват в смерти Азизы!

Мы устроили похороны и погребли ее, а моя мать не отставала с вопросами:

– Что ты сделал, почему она умерла от горя и страданий?

– Я ничего не сделал, матушка, – отвечал я.

Но мать не переставала меня упрекать:

– Я тебе не верю. Расскажи, что между вами произошло! Ведь перед смертью Азиза открыла глаза и попросила меня передать тебе, что она никогда не будет тебя винить, и молит Аллаха не наказывать тебя, потому что ты всего лишь увел ее из этого мира в мир вечный. А еще она попросила меня передать тебе, чтобы ты сказал той, к которой ходишь каждую ночь: «Верность – добро, а предательство – зло». Она надеялась, что эти слова помогут тебе, и, умирая, сказала, что жалеет тебя, в этой жизни и в последующей.

И мать зарыдала и застонала, и добавила:

– Азиза оставила тебе кое-что, но взяла с меня обещание, что я отдам тебе это, только когда увижу, что ты плачешь и тоскуешь по ней.

Но, хоть я и горевал по дочери моего дяди, но в урочное время снова поспешил в сад, и в сердце моем были лишь страсть и вожделение к моей возлюбленной, а в памяти – лишь ее прекрасное лицо и обольстительное тело. Как только она увидела, что я вошел в сад, то спросила меня о моей двоюродной сестре, и я ответил, что она умерла. Моя возлюбленная отстранилась и сказала:

– Ты погубил ее молодость и убил ее.

Но я уверил мою возлюбленную, что невиновен в смерти двоюродной сестры, и повторил то, что велела сказать Азиза: «Верность – добро, а предательство – зло».

Услышав это, моя возлюбленная заплакала и сказала:

– Да сжалится Всемилостивый Аллах над Азизой, ибо она спасла тебя от меня даже после смерти. Она знала, что я намерена тебе навредить, но теперь – будь уверен – этого не случится.

Ее слова поразили меня.

– Навредить? Но ведь мы любим друг друга!

– Ты так молод, – отвечала она, – и твое сердце невинно, а у нас, женщин, свои хитрости и уловки. Обещай, что не будешь доверять ни одной женщине, ни молодой, ни старой, кроме меня, особенно теперь, когда нет в живых дочери твоего дяди, которая бы защитила тебя.

И она попросила меня отвести ее на могилу Азизы, и приказала резчику вырезать такие слова на ее надгробном камне:

На древней гробнице выросли семь алых цветов.

– Кто здесь похоронен? – спросил я,

Земля отвечала: – Тихо ступай,

Здесь спит та, что любила.

И раздала милостыню бедным и нуждающимся, чтобы они поминали Азизу в своих молитвах.

Прошел год. Моя возлюбленная все так же нетерпеливо ждала меня каждую ночь, а я набрасывался на нее, как коршун на добычу. Мы обнимали друг друга и любили друг друга с великим пылом и редко говорили о несчастной Азизе. Если мы и говорили о ней, моя возлюбленная вздыхала и говорила:

– Ах, если бы я была знакома с ней и узнала о ней побольше! Тогда я была бы осмотрительнее.

Так мы и жили спокойно и счастливо, но в один прекрасный день по дороге в сад меня остановила старуха и попросила прочесть ей письмо от сына, которое наконец-то получила, – впервые с тех пор, как он отправился в путешествие.

Хоть я и был опьянен желанием и страстью, но согласился ей помочь. Я прочел письмо и уверил старуху, что сын ее жив и здоров, а затем пустился дальше, но старуха пошла за мной и спросила, не могу ли я прочесть письмо еще раз для ее дочери, потому что иначе та не поверит, что ее брат жив.

– Просто прочти письмо вслух из переулка, – попросила она, – и моя дочь услышит тебя.

Старуха поспешила к двери и открыла ее, и я увидел, как рука протянулась за письмом, и мелодичный голос спросил:

– Это ты, матушка?

Но стоило мне подойти ближе, старуха толкнула меня в дом и заперла дверь, и я понял, что попал в западню.

Девушка, стоящая передо мной, была красива и обольстительна. Она обратилась ко мне, и теперь голос ее звучал совсем не ласково:

– Скажи, Азиз, что тебе милее – жизнь или смерть?

– Конечно, жизнь, – отвечал я.

– Прекрасно! Тогда возьми меня в жены, – отвечала она.

– Будь я проклят, если женюсь на такой, как ты! – воскликнул я.

– Если ты женишься на мне, то избежишь гнева дочери Альсавахи Альдавахи.

– Но кто такая дочь Альсавахи Альдавахи?

Услышав это, девушка окликнула мать:

– Иди сюда, матушка! Он говорит, что не знает дочери Альсавахи Альдавахи!

Она громко расхохоталась, и мать присоединилась к ней.

– Стало быть, ты не знаешь, кто она такая? – повторила девушка, все еще смеясь. – А ведь это с ней ты был каждую ночь, целый год, четыре месяца и два дня – с той, с которой ты видишься каждую ночь в саду и которая убивает своих любовников одного за другим. Почему она еще не убила тебя? Хотели бы мы это знать!

Сердце мое застучало, когда я это услышал.

– Так ты ее знаешь? – спросил я.

– Знаю так же хорошо, как время знает людские горести, – отвечала девушка. – Чего я не знаю, так это того, как ты уцелел.

И я рассказал девушке и ее матери все о своей возлюбленной и о том, как Азиза помогла мне с ней сойтись. И наконец повторил последние слова Азизы, обращенные к моей возлюбленной: «Верность – добро, а предательство – зло».

– Теперь я понимаю, – сказала девушка. – Ты знаешь, что эти слова спасли тебя от дочери Альсавахи Альдавахи? Послушай, ты человек еще молодой, не сведущий ни в девичьих уловках, ни в женском предательстве. Давай поженимся. Я от тебя ничего не попрошу, только чтобы ты жил со мной как петух.

– Как петух? Но я не знаю, как живет петух!

Девушка расхохоталась, а мать ей вторила; девушка смеялась громче и громче, так что наконец упала на пол и насилу выговорила:

– Что петух делает в жизни, кроме как ест, спит и любится?

Я так смутился, что не знал, куда и смотреть. Но девушка, вовсе не стыдясь, приказала мне:

– Ступай же, подкрепи свои силы, готовься топтать меня, как курочку, посильнее да почаще!

И тут показалась ее мать с четырьмя свидетелями. Я оглянулся на дверь, думая бежать, но девушка сказала:

– Двери заперты так крепко, что и муравей не выберется.

Ее мать подбежала к нам и зажгла четыре свечи, а затем нотариус достал брачный договор. Девушка свидетельствовала за себя, что я выплатил выкуп за нее полностью, в два взноса, уплатила нотариусу и затем всех выпроводила. После этого она вышла и вернулась в одной прозрачной сорочке, бросилась на постель и принялась стонать и изгибаться, мурлыкая: «Теперь я твоя женушка!»

И так она продолжала, пока я, не стерпев, не набросился на нее. Вместе мы достигли вершины блаженства, и закричали от радости и удовольствия так, что голоса наши слышны были и на улице. Но когда я проснулся на следующее утро, меня охватил страх и ужас от того, что я сделал, и я задрожал, вспомнив о том, что не пришел к своей возлюбленной тем вечером. Я торопливо оделся, пытаясь придумать какое-нибудь хитрое оправдание своего отсутствия, которое убедило бы ее в моей невиновности.

Но девушка тоже встала с постели и выпрямилась, уперев руки в бока, со словами:

– Ты что это задумал? Считаешь, что как вошел в баню, так из нее и уйдешь? Думаешь, я такая же, как дочь Альсавахи Альдавахи, – ночью со мной порезвишься, а утром иди на все четыре стороны? Вот что я скажу тебе про этот дом – он заперт весь год напролет, кроме одного дня.

Услышав это, я содрогнулся от ужаса и огляделся по сторонам, ища, как бы сбежать.

– Я бы на твоем месте не тратила время попусту, – продолжала моя жена. – И ворота, и двери, и окна – все заперто, и замки очень крепкие. Но не волнуйся: еды у нас хватит на целый год. Обещаю потчевать тебя самыми вкусными яствами, месяцы пролетят, словно дни, не успеешь и глазом моргнуть, и жить ты будешь счастливо, как петух.

И она засмеялась, и я засмеялся с ней, и она бросилась на кровать со стонами, и так я пробыл в заточении целый год, в конце которого она родила мне сына.

В начале нового года ворота распахнулись, двери и окна открылись, и в дом поспешили слуги с мешками припасов.

Я вскочил на ноги, собираясь уйти, но жена заставила меня дождаться вечера, сказав:

– Ты должен уйти точно в то же время, когда пришел.

Я боялся, что она продержит меня взаперти еще год, но она выполнила свое обещание и выпустила меня на том условии, что я вернусь, прежде чем ворота закроются. Она заставила меня поклясться на святом Коране, на сабле и на брачном договоре, что я не опоздаю. Я сразу же поспешил в сад и увидел, что ворота открыты и возлюбленная моя сидит на скамье, опустив голову на колени. Она исхудала и выглядела нездоровой, но просияла, когда меня увидела.

– Хвала Аллаху, ты жив!

– Откуда ты знала, что я приду сегодня? – спросил я ее.

– Я ждала тебя каждый вечер эти двенадцать месяцев.

Я бросился к ней и сжал ее в объятьях, и она, казалось, снова ожила.

– Теперь расскажи мне, что с тобой случилось? – спросила она голосом, полным любопытства и тоски.

Я рассказал ей все, и возлюбленная моя, казалось, поняла меня. И, убаюканный ее ласковостью и спокойствием, я доверился и сказал ей:

– Я должен вернуться к жене на заре.

Она пришла в ярость и стала кричать и браниться.

– Я могла бы сразу убить тебя, если бы не твоя Азиза!

Она посмотрела на меня взглядом, исполненным всей ненависти мира, и сказала:

– Как бы там ни было, теперь ты женат, у тебя есть сын, и мне ты не нужен. Но, клянусь Аллахом, я заставлю эту шлюху пожалеть о содеянном – ты перестанешь существовать и для нее, и для меня, ибо я перережу тебе глотку, как козлу.

Я задрожал от страха и взмолился о пощаде, но она громко крикнула, и откуда-то появилось десять рабов и сбили меня с ног, и связали мои ноги и руки веревками, пока она точила огромный нож, не обращая внимания на мои мольбы.

– Убить тебя – самое меньшее, что я могу сделать, чтобы отомстить за твою двоюродную сестру.

Я чуть не лишился чувств, когда увидел нож в ее руке, но все умолял ее, взывая к Аллаху, однако напрасно: она все точила нож. Когда она пошла ко мне, Аллах надоумил меня крикнуть: «Верность – добро, а предательство – зло!»

Услышав эти слова, моя возлюбленная, превратившаяся в убийцу, воскликнула:

– Истинно, твоя сестра спасла тебя и живая, и после смерти.

Я вздохнул с облегчением, но любимая продолжала:

– Но я не отпущу тебя так, я оставлю тебе отметину, которая будет напоминать о твоем позоре всю жизнь, и отомщу этой шлюхе.

И она приказала рабам разжечь огонь, и два из них сели на меня, чтобы я не мог двинуться, а она одним движением отрезала мне пенис, и я закричал, словно расставался с жизнью, и лишился чувств, и пришел в себя, когда она налила мне чашу вина и сказала:

Сноски