Алексей Игоревич Бессонов

Лабиринт кочевников

Пролог

Несмотря на отвратительный холод, они скользили в темноте легко, как призраки. Их тела, и без того гибкие и сильные, наполняла сейчас сила зелья, составленного их наставником специально для противостояния морозу. О да, скоро за эту силу придется платить долгой слабостью, но сейчас – сейчас никто из них не думал об этом. Их вела цель, и ничего, никогда у них не было более важного и значимого, кроме этой цели.

Ни у одного из четверых, отобранных Отцом Путей для проникновения в этот страшный мир.

Холод и тьма казались здесь намного ужаснее, чем дома. Снег леденил ноги, ветер сбивал дыхание, но боялись они вовсе не зимы. Нет, нет, вовсе не этого стоило опасаться.

– Остерегайтесь Неразумных, – говорил им Отец Путей, перед тем как первая группа, лучшие из разведчиков, с безумной отвагой ушла в Лабиринт, вернуться из которого им не было суждено, – остерегайтесь их, ибо там, куда я отправляю вас, этим жалким существам известны многие секреты металлов, и они мало похожи на тех Неразумных, которых мы тесним в своем священном доме. Их сила – огонь и металл, они обладают оружием, убивающим на огромном расстоянии, поэтому помните: ни один из них не должен увидеть вас.

Ни один! – звенело в ушах, перекликаясь со свистящими порывами ветра в ночной тьме.

Их не видели, и страх постепенно уходил… Но на смену страху постепенно приходило отчаяние. То, что они так неистово искали, рискуя собой и мучаясь, оставалось неведомым, спрятанным где-то в морозной тьме, в чердачной пыли, в постоянной опасности быть увиденным и убитым. Они приходили сюда, в этот страшный для них город Неразумных, раз за разом преодолевая себя и свои муки, и снова уходили ни с чем.

Ключ, способный открыть Новый Путь, найти не удавалось. Он находился где-то здесь, совсем рядом, но где?!

И каждая группа, вернувшаяся домой, слышала, что времени осталось совсем мало.

Часть первая

Глава 1

К часу дня противный мелкий снежок, преследовавший Климова от самой Перми, наконец остался позади. В левом зеркале ненадолго появилось солнце, но быстро исчезло. Впереди стояла все та же сероватая муть поздней осени, давно уже ему надоевшая. Ян глянул в крупноформатный атлас, лежащий на сиденье справа, и вздохнул. Впереди, над пологими холмами, вставали трубы поселка Широкое, где находилась огромная ТЭЦ, а в пяти километрах от нее лежал уже и Заграйск.

Навстречу старенькому «Транзиту», купленному в Москве специально для переезда, с гулом пронесся «Икарус», заляпанный грязью до такого состояния, что Ян даже не смог понять, какого он цвета. За серыми стеклами автобуса качнулись такие же серые лица пассажиров.

Ян привычно усмехнулся. Много лет минуло с той поры, как он покинул Заграйск, однако здесь мало что изменилось, разве вот исчезли заводы да прибавилось зэков. Небольшой промышленный городок, спрятанный от уральских ветров в долине речки Граи, жил все той же вялой жизнью, в которой свадьбы, крестины и похороны следовали с такой же неизменной ясностью, как и смена сезонов. Одни рождались, другие умирали, третьи уходили на зону – все как всегда, все как у всех. Мало кто приезжал в этот старинный каторжный край по собственной воле, чаще всего в Заграйск ехали от безнадеги либо же по распределению. На двух заводах, Трубном и «закрытом», представлявшем собой опытное производство крупного военного КБ, платили хорошие деньги и быстро давали жилье. Теперь от заводов остались только руины цехов да кварталы общежитий, возле которых не следовало появляться с наступлением темноты. Молодежь разъехалась по областным центрам, а в городе остались одни старики – ну и те, кому ехать было совсем уж некуда.

Его путь в этот городок был возвращением в юность, в те дни, когда он, молоденький лейтенант, прибыл сюда по окончании училища. Здесь он провел целых пять лет, чтобы потом, капитаном уже, уехать в совсем-совсем другую жизнь…

И жизнь эта, сделав круг, вернула его в Заграйск, теперь беглецом.

За Широким трасса взяла левее, и скоро потянулись, поползли прикрытые тонким пока снегом бараки из серых досок – с разбитыми по большей части окнами, с перекошенными дверьми и ободранными крышами, на которых лишь кое-где виднелись ржавые железные листы. Справа появилась уродливая пирамида, к которой прилепился серебристый плоский самолет из толстого металла, под ним большие бетонные буквы: «ЗАГРАЙСК». Ян сбросил скорость, потому что еще год назад тут в кустах торчал наряд с радаром, а московские номера его «Форда» практически гарантировали взмах полосатой палки.

Сейчас гаишников не было. Ян безо всяких приключений добрался до центральной площади, в скверике которой гнил под снегом не до конца пока раскуроченный Ил‐28 с бортовым номером «41 синий»: когда-то под крылом еще целого в те времена бомбардировщика школьников принимали в пионеры, и Климову не раз приходилось участвовать в этом мероприятии. За площадью, точнее за серой четырехэтажкой универмага «Ракета», он свернул налево и скоро остановился перед деревянным купеческим особняком, который лет пять как занимало единственное в городе риелторское бюро. Втиснув свой микроавтобус между «Газелью» и черной хозяйской «Тойотой», Ян выбрался наконец на воздух.

В нос ему сразу ударил слабый печной душок. Здесь, в центре города, сохранились целыми и нетронутыми деревянные дореволюционные кварталы, не слишком доверяющие центральному отоплению. Ян постоял немного, принюхиваясь и улыбаясь, а потом потянул на себя высоченную дубовую дверь.

– Могу я увидеть Юлию Андреевну? Я звонил ей неделю назад… точнее, во вторник… Ян Климов из Москвы.

Широкоскулая девушка с толстой русой косой подняла на него глаза.

– Из Москвы? – с издевкой переспросила она. – Ага…

– Ну, вы позвоните на всякий случай, – попросил Климов, положив кулаки на стол. – Она меня знает, вы мне поверьте.

– Я-то, может, и поверю, вы только руки от меня уберите. Из Москвы, ну ты подумай. Ну-ну, сейчас проверим. – Ян недоуменно спрятал ладони в карманы потертой кожаной куртки, и секретарша наконец взяла трубку внутреннего телефона. – Юлия Андреевна?.. Тут мужик какой-то, водила, что ли, не знаю… из Москвы, говорит. Климов какой-то. Что делать с ним? А? А-а-а… н-ну, да, понятно, понятно…

Девица осторожно положила трубку на место и встала, оказавшись вдруг почти одного с Яном роста.

– Вы меня простите, – залопотала она, – я в окно видела, как вы подъехали, но разве ж тут у нас подумаешь… вы с дороги устали, наверное? Что вам сделать – чай, кофе? У нас хороший тут чай, с травами можно…

– Да ничего не надо, – отмахнулся Ян. – Не волнуйтесь вы так, бывает…

Он присел на краешек кожаного дивана в углу приемной и достал сигареты. Секретарша тут же принесла ему старую хрустальную пепельницу, добытую, как подумал Ян, еще при дорогом Леониде Ильиче.

– Так, может, чаю? – участливо спросила девушка. – Вы ж от самой Москвы поди…

– От Перми, – Ян улыбнулся и вдруг почувствовал себя неловко, будто сморозил какую-то глупость. – Я не так уж и устал, вы не переживайте.

Он хотел сказать рослой девице что-то еще, но тут раскрылась дверь, и в приемную вплыла замдиректора Юлия Андреевна, пергидрольная и сияющая невероятной помадой. В руках она держала плотную пластиковую папку, набитую бумагами.

– Господи-ин Климов!

Ян встал и коротко поклонился.

– А вы с прошлого года похудели, помолодели! И бородка вам идет! Вы как позвонили, мы сразу документики ваши все подняли, и в жилконтору сходили, и слесаря ваш дом посетили, так что с отоплением там теперь все прекрасно. И канализацию проверили, и плиту, что вы тогда завезли, подключили. Так что вот – все теперь для вас сделали. Документы ваши вот, и ключи там внутри. Все как договаривались!

Юлия Андреевна протянула Яну папку, он взял ее в руки и сразу ощутил внутри довольно толстую связку ключей.

– Спасибо, – с чувством ответил он. – Не знаю, что бы я без вас делал, дорогая Юлия Андреевна…

– Я вас провожу, господин Климов. Не каждый день у нас из Москвы покупатели приезжают.

Он понимающе кивнул и открыл дверь. У самой машины Ян аккуратно вложил в ладонь риелторши стодолларовую купюру, и Юлия Андреевна просто вспыхнула от восторга.

– Если что-то будет нужно, господин Климов, мы всегда… всегда!

Прежде чем запустить дизель, Климов захлопнул наконец свой атлас и положил сверху папку с документами на дом и ключами. Одно дело можно было считать оконченным.

Через десять минут, проехав по застроенному серыми пятиэтажками проспекту Щорса, Ян уверенно свернул налево, к реке. Асфальт закончился, колеса шлепали по мокрой древней брусчатке. По обе стороны улочки красовались когда-то богатые, а теперь в основном вросшие в землю деревянные домики с огрызками резных наличников. За пыльными стеклами окон виднелись герани. Еще один поворот, аляповатая коробочка аптеки на углу, и картинка поменялась: вместо классики деревянного зодчества появились шиферные заборы, за которыми белели первым недолгим снегом железные крыши домов послевоенной постройки. Эти участки раздавали когда-то рабочим и мастерам военного завода, а те старались строиться с особой солидностью, благо было из чего.

Ян остановился недалеко от перекрестка, возле третьего дома.

Меж проезжей частью и облезлой зеленой калиткой снег оказался изрядно растоптанным и подтаявшим – значит, мастера здесь действительно побывали. Не глуша дизель, Ян отпер калитку, а потом, пошуровав ржавым болтом, распахнул внутрь створки ворот.

Кирпичный дом со стеклянной верандой имел не совсем типичную для Заграйска архитектуру, потому как прежнему хозяину, особо секретному инженеру с военного завода, начальство, обычно строго пресекавшее любые излишества, разрешило выстроить мансарду. Внизу в доме располагались две комнаты и просторная кухня с печью – центральное отопление провели уже потом, годах в семидесятых, – а верхний этаж, куда Климов только заглянул при покупке, представлял собой что-то странное, с узким коридорчиком и фанерными перегородками, покрытыми обоями.

Дом он купил год назад, когда понял, что остаться в Москве ему не дадут. Старик инженер умер два года назад, а единственный его сын, приехав в Заграйск из какой-то балтийской страны, где он оказался после развала Союза, безо всяких разговоров сбагрил наследство риелторской конторе да и убыл восвояси. Больше года дом продать не могли, уж очень жадной оказалась бывшая комсомолка Юлечка Андреевна. Покупатели, наткнувшись на полное отсутствие желания сбросить непомерную для городка цену, разворачивались и уходили: из Заграйска люди сматывались толпами, так что свободной недвижимости хватало. Ян обратился в агентство в очень удачный момент, а именно тогда, когда хозяева, уставшие тянуть на себе сразу несколько «зависших» квартир и домов, думали уже избавиться от столь ненасытной замдиректорши. Своей покупкой он фактически спас ее от увольнения, так что Юлия Андреевна чувствовала себя в большом долгу перед московским гостем. Неделю назад, собирая уже вещи, Ян позвонил ей и попросил привести домик в порядок. При всей своей жадности человеком Юлия оказалась обязательным: батареи жарили вовсю, а канализация, год назад забитая, работала отлично. Газовая плита, которую он купил при оформлении документов взамен старой развалюхи, уже не стояла в коробке посреди кухни, а ждала хозяина в углу, аккуратно подключенная к магистрали.

Ян загнал свой микроавтобус кормой к веранде и принялся носить коробки с вещами. Поклажи у него было много, и за это пришлось отдать некоторое количество денежных знаков гаишникам, три раза тормозившим его по пути из Москвы. Закончив разгрузку, Климов едва не падал с ног, но отдыхать было пока рано, так как из еды у него остались только два бутерброда с сероватой колбасой, купленные в придорожной забегаловке. Ян посмотрел на гору в большой комнате и горку поменьше в прихожей, вытер трясущейся рукой пот и взял со старинного трюмо ключи. Ближайший магазин, синяя железная жуть семидесятых годов постройки, находился у перекрестка – это он помнил.

Пройдя по улице, Ян остановился возле автобусной остановки и удивленно завертел головой. Железный павильон, служивший гастрономом, отсутствовал, а на его месте красовался веселенький домик с острой черепичной крышей, под которой помаргивала вывеска «Мини-маркет».

– Ни фига себе, – поразился Ян. – И сюда, значит, цивилизация пришла? Что ж, глянем, чем у них тут народ потчуют…

Он прошел через двери и оказался в небольшом зале, привычно заставленном стеллажами с товаром. Тележек не полагалось, так что пришлось обойтись двумя корзинками. Продукты здесь были в основном европейские. Встречалась провизия и местного производства, но на нее Климов смотрел с сомнением, поэтому пришлось взять датскую колбасу и несколько банок польских маринованных овощей. В рыбной секции он прихватил шпроты и сардины, а потом надолго остановился в алкогольной…

Девушка на кассе, обслуживающая сгорбленную старушку, глянула на две с горкой набитые корзинки и моргнула в недоумении. Таких покупателей она видела нечасто.

– Вам пакетик нужен? Или, мм, пакетики?

– Четыре, наверное, – отозвался Ян. – Да мне тут рядом, вы не переживайте.

На улице он поднял глаза к темнеющему небу и вдруг остро ощутил, насколько стало холоднее. Лужи под ногами быстро покрывались корочкой льда.

– Вот тебе и далекий край, – пробормотал Ян. – Да уж, тут вам не мегаполис.

Замок калитки, немного заедавший еще полчаса назад, подался мягко, словно приглашающе: входи, хозяин, теперь дом этот твой и все живущие в нем вещи тоже твои.

Ян сбросил в прихожей ботинки, прошагал в кухню и поставил покупки на большой круглый стол. Стол этот, как и вся прочая мебель в доме, делался явно на заказ, да еще и с претензией. Густо-желтое полированное дерево было испещрено мелкими коричневыми прожилками, придающими ему какой-то особо благородный вид. Несколько мгновений Климов стоял, глядя в полутемное сумеречное окно, слушая тишину. В Заграйске привычный ему городской гул отсутствовал напрочь, а уж тут, в старом районе над рекой, о нем можно было забыть навсегда.

Ян положил консервы в холодильник – древний, но вполне еще рабочий «Саратов», переоделся в домашний спортивный костюм и вернулся на кухню. Распаковывать вещи у него не было никаких сил, поэтому он ограничился электрочайником, лежавшим на коробке с посудой. Заварочный чайник, пузатый и пыльный, стоял за гнутой стеклянной дверцей огромного, невероятно солидного буфета, занимавшего почти всю боковую стену кухни напротив плиты. Ян потянулся к дверце и остановился на полпути, заметив ключ, торчащий из замочной скважины ящика в нижней части буфета. Вынув его, Ян опробовал замки на всех дверцах и с изумлением убедился в том, что они, несмотря на свой возраст, работают прекрасно. По всей видимости, старик инженер, которому принадлежал этот дом, был большим аккуратистом.

Вымыв чайник, Ян заварил себе чаю и принялся наконец резать хлеб и колбасу. Напряжение дальней дороги отпустило его, теперь хотелось есть – да так, что пару минут он только и делал, что резал и сразу же бросал очередной ломтик в рот… Климов соорудил себе несколько бутербродов, откупорил наконец бутылку коньяка и достал из буфета рюмку – стекло было немного розоватым, толстым, а короткая ножка представляла собой шарик. Такие рюмки Ян видел когда-то на даче у одного приятеля отца, и сейчас встреча со знакомой по детству вещицей вызвала у него грустную улыбку.

Дешевый армянский коньяк показался ему необыкновенно вкусным. Ян посидел на старом скрипучем стуле, а потом снова открыл буфет. Пыльные стекла не дали ему сразу рассмотреть содержимое, и теперь он распахнул все три стеклянные дверцы сразу. В правой секции стояли рюмки – такие же, как и та, из которой он пил, и обычные хрустальные бокалы брежневской эпохи. Центральную занимал чайный сервиз, которым явно почти не пользовались, а в левой толпились пыльные чашки на каждый день, некоторые уже девяностых годов, с изображением Микки-Мауса, стодолларовых купюр и прочей ерунды.

Ян выбрал себе чашку постарше и побольше, солидную, с синими цветами и золотой каемочкой, промыл ее под краном и налил наконец чаю. Пока в чашке таял сахар, Климов исследовал нижнюю часть буфета и обнаружил там кучу старой посуды, включая здоровенную мельхиоровую супницу. Тот факт, что за все время, пока дом стоял пустым, в него ни разу не залезли, казался удивительным; впрочем, Юлия Андреевна говорила что-то о бдительных непьющих соседях и близости райотдела, рекламируя то и другое как огромный плюс для покупателя. Наследник, по ее словам, забрал из дома только ценности и семейные бумаги, а все остальное не интересовало его ни в малейшей степени. Агентству возиться с вывозом никчемной на первый взгляд мебели тоже не хотелось, поэтому дом продавался «как есть». Это обстоятельство сыграло решающую роль в выборе Яна – он догадывался, что если ему позволят бежать из Москвы, то делать это придется очень быстро. Тогда, оформляя сделку, Климов просто прошелся по дому, бегло отметив проблемы с отоплением и канализацией, глянул на огромные шкафы в комнатах и прихожей да и махнул рукой: подписываем. Долго сидеть в Заграйске он в те дни не мог никак.

Крепкий теплый чай подействовал на Яна умиротворяюще. Он налил себе еще коньяка и достал сигареты. С сигаретой и рюмкой Ян вышел из кухни, зажег свет в прихожей, потом прошел в большую комнату. Под низким потолком вспыхнула старомодная голубая люстра-тарелка с тремя лампочками.

Комната эта была просторной, больше двадцати метров, оба окна выходили на юг. В углу, на комоде, стоял телевизор семидесятых годов, у стены – раскладной диван, а напротив него почти упирался в потолок титанический шкаф из того же красивого желтого с прожилками дерева. Шкаф имел три створки и антресоль наверху. Ключик торчал в правой дверце. Повернув его, Ян увидел полки с затхлым постельным бельем, а еще банную суконную шапку в самом низу. В левой части шкафа обнаружились несколько мужских костюмов разной степени поношенности, сорочки и коробка, полная носков. На дверце висели галстуки. Ян с интересом вытащил вешалку с плотным коричневым пальто, примерил его на себя – нет, мелковат был дедушка, так что пойдет роскошная когда-то вещь к старьевщикам. Выбрасывать пальто на помойку было бы глупо.

На антресоли Ян не полез. Так и оставив включенной люстру, он отправился в спальню, где, как ему помнилось, стояла большая кровать и еще один шкаф.

Спальня освещалась скромным плафоном в виде цветка зеленого цвета, а по обеим сторонам двуспальной кровати висели бра в таком же стиле. В шкафу – ключ здесь также торчал в дверке – нашлись мелкие предметы одежды вроде трусов, маек и прочего, еще три костюма с рубашками и всякая ерунда типа цветастых шейных платков, явно не советского производства, и две модные когда-то велюровые шляпы.

Ян распаковал стоящую тут же коробку с бельем, застелил кое-как половину кровати, потом достал свою подушку со специальной набивкой против аллергии, натянул на нее наволочку и вышел. Сигарета была давно докурена, следовало выбросить ее куда-нибудь.

Мусорного ведра в кухне не нашлось, так что Яну пришлось использовать пакет из магазина. Порывшись в нижней части буфета, он нашел небольшую фарфоровую пепельницу – тут, по-видимому, курили только гости – и, поставив ее на стол, снова плеснул себе коньяку. Ему нравилось в этом доме. Здесь было как-то тепло… и надвигающаяся зима с неизбежными метелями, морозами и ледяной дымкой над Граей казалась далекой и совсем-совсем не страшной.

Едва Климов налил себе вторую чашку чаю, в калитку неожиданно грохнули.

– Эй! – услышал Ян слабый крик с улицы. – Есть кто? Кто в доме?

Климов набросил на плечи куртку, влез в ботинки и отпер входную дверь.

– Что надо? – рявкнул он, оставаясь благоразумно за углом дома. – Вы кто?

– Сосед! – раздалось из-за калитки. – А вы хозяин?

– Хозяин! Документы, что ли, показать?

– Да хорошо бы!.. А то райотдел тут рядом, за углом, и меня все знают!

Ян прошагал по обледенелой дорожке, выложенной бетонными плитками, отпер калитку и увидел невысокого, но широкоплечего мужчину лет пятидесяти в потасканной летной куртке с меховым воротником. Левую руку мужчина держал за спиной.

– Ян… Ян Климов. Проходите, пожалуйста, у меня как раз чай еще не остыл.

Мужик пару раз хлопнул большими светлыми глазами, потоптался немного на месте, потом все же вошел во двор. В руке у него оказалась милицейская дубинка.

– Да проходите вы, – спокойно произнес Ян. – Идемте, у меня бумаги прямо на кухне валяются. Я ж только приехал.

Он прошел к дому, открыл дверь, впуская незваного гостя, разулся и зашел в кухню.

– Вот, пожалуйста, – Ян протянул мужчине свой паспорт и документы на дом. – Смотрите, сколько хотите.

– Да я понял, – сосед глянул в паспорт, вернул его со вздохом. – И коробки у вас там вон. Вы меня извините. Меня за домом присмотреть просили. Владислав меня зовут, – он неловко сунул Яну короткопалую лапу и вздохнул: – Уж простите. Хорошо, что сосед появился. На соседней улице дом года не простоял – хозяева в Тюмень уехали, – так вынесли все до ложки до последней.

– Может, все-таки чаю? У меня и коньячок найдется.

– Не-не-не! – зажмурился от ужаса Владислав. – Это как моя в командировку в Пермь уедет, так тогда только. Она у меня – о-ох! Ну, закройте за мной, пойду я, а то она щас через забор орать начнет.

* * *

В половине двенадцатого Ян повязал немного пахнущий нафталином галстук из наследства старого хозяина, надел темный свитер с вырезом и облачился в свое любимое кожаное пальто, которое он купил в девяносто четвертом в Каире.

До Щорса идти было недолго, а там уже и вовсе рядом.

В четверть первого он остановился у массивной пятиэтажки сталинского стиля, возле дубовых дверей которой поблескивала фальшивым золотом табличка с двуглавым орлом.

– Мне к Вадим Сергеичу, – сказал Ян дежурному в стеклянной будочке. – Он ждет, мы созванивались.

– Как звать вас? – строго спросил немолодой сержант, снимая трубку внутреннего телефона.

– Климов, Ян Антонович. Он знает…

Сержант набрал какой-то номер, доложил неслышно для Яна, а потом два раза энергично кивнул и повернулся:

– Пропуск сказали не выписывать. Поднимайтесь на третий этаж, там налево, кабинет семнадцать. Вас ждут.

Климов послушно кивнул и прошел через раскрывшийся перед ним парапет. Широкая центральная лестница, расходящаяся потом на две ветви, была застелена грязным и местами вытертым ковром, который, видимо, не меняли лет двадцать. Семнадцатый кабинет нашелся в дальнем конце коридора с лакированными деревянными панелями на стенах. Ян постучал, и дверь открылась почти сразу.

– Климов? – спросила его невысокая полненькая блондинка лет тридцати. – Ах, Ян Антоныч, похудели вы! Не признала сразу. Проходите… только вот шеф, – она перешла на шепот, – уезжает уже. В мэрию…

– Ну, тут, – Ян запустил руку в карман пальто и достал плитку французского шоколада, купленную еще в Москве, – что будет, то и будет. Я ж, Светочка, так, договориться только.

Он распахнул обитую черным кожзамом дверь и оказался в просторном кабинете со знакомыми лакированными панелями на стенах. От громадного начальственного стола буквой «Т» шел стол для подчиненных, обставленный мягкими истертыми стульями. Хозяин кабинета, широкоплечий лысеющий подполковник, встретил Яна у самой двери, не дав ему пройти дальше: облапил, чмокнул в щеку и указал на кресло в углу.

– Садись, Яныч, только вот времени у меня, увы, совсем… Я вечером отзвонюсь, лады?

Подполковник достал из правой тумбы стола початую бутылку шотландского виски, привычно плеснул в два стакана – Климову почти полный, себе чуть-чуть, на донце.

– Мэр у нас новый, – вздохнул он.

– Да ты что? – искренне поднял брови Ян.

– Ага… из ваших, армейских – метет метла, что мама дорогая. Того и гляди и меня сметет. Так что… ну да ладно.

Климов поднял стакан, они чокнулись, и подполковник потянулся к приоткрытому шкафу, где висела его шинель. Ян встал.

– Вечером… Вечером – обещаю. Уж прости меня, Яныч, так все меняется… да, и вот что: райотдел у тебя там за углом, на Челюскинцев, так Светка отзвонится, чтобы они вокруг тебя приглядывали, если что. Мужик один в доме – знаешь, как бывает… иногда у нас дурак участковый хуже гопников.

– Давай, Сомов, – Ян улыбнулся и сделал полшага к двери. – Увидимся.

– Обещаю… – вздохнул подполковник.

Ян вышел на воздух и остановился, прикуривая. Мимо него, выплеснув серую грязь из лужи, пронеслась «японка» с чернявым бородатым юношей за рулем. Климов хмыкнул, отряхнул брюки и побрел в сторону проспекта Щорса. Дел у него было вроде бы по горло, а с другой стороны – и делать нечего. Все, чем он жил раньше, осталось за спиной и еще там, на маленьком кладбище в подмосковном поселке, где ждали его жена с дочерью.

На Щорса он снова остановился, растерянно глядя, как ползут мимо автобусы и бредут редкие прохожие с одинаково серыми лицами. Потом, встряхнувшись, зашел в длинный магазин, занимающий весь первый этаж пятиэтажной панельки. Справа был гастроном, слева торговали всяким китайским хламом. Поболтавшись по торговому залу, Климов вышел, так ничего и не купив. Метров через сто его глаза остановились на золотистой вывеске «Бар «Золушка». Ян моргнул и решительно поднялся по скользким грязным ступенькам.

Полутемный зальчик оказался совершенно пуст. На хлопок входной двери из подсобки выскочила молоденькая девушка в синем рабочем кокошнике, встала с близорукой улыбкой за стойкой.

– Мне сто коньячку, – попросил он, устраиваясь на высоком стуле, – ну и бутербродик с икоркой, если есть у вас.

– С икрой? – переспросила девушка, недоуменно рассматривая хитрый узел его галстука родом из начала семидесятых. – А у нас нету… может, с колбаской?

– Давайте, – легко согласился Ян. – И сок вон тот, апельсиновый.

Барменша выставила перед ним рюмку коньяку, блюдечко с бутербродом, налила в высокий стакан сок. Ян выпил, не почувствовав вкуса дрянного напитка, куснул серой колбасы и отставил блюдечко с ней в сторону.

– Не нравится? – участливо спросила девушка. – У нас тут контингент, знаете…

– Догадываюсь, – кивнул Ян.

– Через вечер участковый…

– Естественно…

– Да нет, вы не поняли! – Она вдруг заговорила горячо, часто моргая и жестикулируя: – У нас тут эти… с овощного рынка которые. Иди, говорит, ко мне, женой у меня будешь. Ага, а какой? Пятой? У них тут полрайона в женах ходит. Мужиков-то в городе не осталось! Кто в Тюмень на заработки подался, а остальные так… какие они уже мужики? Все из дома вынесли…

Ян со стоном вздохнул, и девушка вдруг остановилась, с испугом глядя на него.

– Если бы у меня все было так просто, – пробормотал он, кладя на стойку две сотенные бумажки.

– Так это… – забормотала юная барменша, – у меня сдачи не будет…

– Забудьте, – брякнул Ян и вышел.

На улице снова начинался дождь. К сумеркам он перейдет в снег, а потом прекратится вовсе, зато подтаявшие днем лужи превратятся в коварные скользкие ловушки. Неверный шаг – и мокрые ноги гарантированы, а этого Климов не любил до ужаса.

Он пошел по Щорса, размышляя о том, что же делать теперь. Дома ждала груда нераспакованных вещей, и еще нужно было разобраться, как тут подключить Интернет. И – ах да! – следовало все же зайти куда-нибудь и прикупить хоть чуть-чуть провизии: на консервах долго не протянешь.

«Потом, – мрачно сказал себе Ян. – За руль я сегодня не сяду, а таскать сумки?.. да сколько я их протащу-то?»

Город, изученный за пять лет службы весьма основательно, сейчас казался ему удивительно чужим. Хотелось домой, в тепло кухни с уютным столом и обязательно с чашкой крепкого чая в руке. Ян уже остановился у перекрестка, чтобы перейти на противоположную сторону, как вдруг за спиной резануло женским голосом:

– Молодой человек! Молодой человек, ну же!

Он обернулся. Возле старенького прямоугольного «Фольксвагена» стояла растрепанная блондинка в турецкой дубленке и смотрела на него совершенно отчаянными глазами. Ян подобрался: офицерская кость, взыграв где-то в подсознании, заставила его сделать два шага навстречу.

– Что случилось?

– Водила у меня забухал, вот что, – горько выдохнула та. – А мне товар на Грайку отвезти на точку надо, хоть убейся. А то деньги уйдут…

– Да я выпил, – развел руками Ян.

– Так отвезу-то я сама! Просто грыжа у меня, поднимать нельзя ничего. Вы вот помогите, если можете. Я ж вижу, человек вы интеллигентный, да и здоровья вон сколько. Шесть ящиков водки забросите?

Тут только Ян понял, что фургончик стоит кормой к ларьку с опущенными щитами на окнах – видно, точка не работала, использовалась как склад. Климов рассмеялся и быстро подошел к приоткрытой двери, за которой виднелся свет:

– Да что там забрасывать…

Плотные картонные коробки он брал по две, так что справился быстро. Закончив, хлопнул дверью задка и снял перчатку:

– Ян, если что, – ему было весело, и он ждал ответного рукопожатия, но женщина только мотнула головой, глядя на него с какой-то злой зимней тоской:

– Спасибо вам, – в ее руке появилась бумажка, и Климов застыл от изумления. – Как надо, так ни одного ханыги не видать…

– Отдайте на опохмел кому-нибудь, – с раздражением произнес он и повернулся, натягивая перчатку на застывшую уже ладонь.

– Танька меня зовут, – услышал он в спину за миг до того, как хлопнула водительская дверца. – Танька!

Ян лишь дернул в ответ плечами и шагнул на «зебру» пешеходного перехода. Серый и мокрый день уже шел, в общем-то, к вечеру – темнеет на Урале рано. Шлепая ногами по снежной каше тротуаров, Ян добрел до знакомого мини-маркета на перекрестке и сразу прошел в алкогольную секцию. Выпить ему не хотелось, да и не выпивал он, по сути, никогда, но сейчас жуткая серая пустота вокруг окутала его настолько плотно, что иного выхода он не видел. Он снова набрал четыре пакета жратвы – на сей раз у кассы сидела не вчерашняя девчушка, а матерая тетка в большущих очках – и неторопливо добрался до своей калитки.

Замок лягзгнул как-то особенно звонко, будто тявкнула собака, приветствующая грустного хозяина. Климов усмехнулся этой своей мысли и снег с ботинок отряхивал у крыльца уже почти весело. В конце концов, у него теперь был дом, а в этом доме теплая уютная кухня, где всегда можно засесть с чашкой чая.

Поставив греться чайник, Ян переоделся и потом только вспомнил, что так не выяснил, как же решить вопрос с Интернетом.

– Ладно, – сказал он себе, намазывая кусок белого хлеба плавленым сыром, – завтра займусь.

Он забрал из спальни недочитанный вчера номер журнала «Техника – молодежи» за 1984 год, который странным образом нашелся за комодом, на котором стоял телевизор, налил себе коньяка и взялся заваривать чай. За окнами начало темнеть.

«Что это я, полдня прогулял? – удивленно подумал Ян. – Ничего себе!»

Он подошел к окну, отодвинул в сторону пыльную занавеску, чихнул и заглянул в сырой сумрак, где шевелились на ветру ветви чахлого садика. У соседей везде горел свет, в одной из комнат большого кирпичного дома окно шевелилось голубоватыми тенями телевизора. От них Яна отделял всего лишь кривой заборчик из сетки-рабицы и, скользнув глазами по этим желтым живым окнам, Климов почувствовал облегчение. Люди были рядом, руку протяни. А подступающая осенняя ночь – ну что ж, осень есть осень, веселья не жди…

В прихожей приглушенно заверещал вызовом телефон. Ян выскочил из кухни, сунул руку в карман куртки, но ответил не сразу. Номер был совершенно незнакомый, и он сделал пару глубоких вдохов, прежде чем нажать кнопку.

– Ян Антонович? – молодой голос звучал предельно корректно, даже почтительно. – Это от подполковника Сомова. Ян Антонович, мы к вам сейчас подъедем, тут приказано пару коробочек вам закинуть, вы откроете, ладно?

– Сейчас – это когда? – облегченно переспросил Ян.

– Мы уже рядом совсем…

– Одеваюсь, – Ян отключился и сунул ноги в ботинки.

Через две минуты на улице показался «уазик» без милицейских полос, но с надписью «Экспертная лаборатория» на борту. Климов махнул приветственно рукой. Водитель остановился точно возле калитки, и из машины выбрались двое парней в кожаных куртках.

– Ян Антонович? – очень вежливо спросил один из них.

– Да вы же видите, ребята…

– Порядок есть порядок. Вадим Сергеич скоро подъедет, а пока вот занести надо…

Парни вытащили из салона две коробки от какой-то электроники и сноровисто внесли их на веранду.

– Там еда всякая, – озабоченно произнес один из них, – так вы… ну, если на стол накрыть, так скажите, я из райотдела девочек отправлю. Тут рядом, они мигом прибегут.

– Да я справлюсь, ребята. Спасибо вам.

– Если вдруг что, – поднял глаза второй, – вот по этому номерку моему отзванивайтесь сразу. Хорошо, Ян Антонович?

– Ребята, да вы что?.. – растерялся Климов. – Я офицер все-таки… был когда-то.

– Тут, Ян Антонович, дело такое, что… ну да ладно. Не будет ничего – да и хорошо.

Когда неожиданные гости захлопнули за собой калитку, Ян перетащил коробки в кухню и задумался: стоит ли искать скатерть? Если она где и найдется в наследстве старого хозяина, то вонять от нее будет противно, а этот старый стол красив, как ему виделось, просто сам по себе.

В коробках, вскрывать которые пришлось ножом, до того тщательно они были заклеены, обнаружилась такая куча сокровищ, что Ян аж присвистнул. Виски, коньяки, упаковка пепси, два пака немецкого баночного пива, колбасы, ветчины, овощные консервы – Сомов, очевидно, решил обеспечить своего старого приятеля надолго, потому как съесть это вдвоем невозможно было и за три дня.

Ян выставил на стол несколько бутылок, потом достал из комода тарелки, протер их немного затхлым полотенцем, нашел старинные вилки, нарезал хлеб, колбасу, копченое мясо, вскрыл две банки маринованных помидорчиков. Сильно не хватало вареной картошки, но взять ее сейчас было неоткуда.

Выпитая чашка чая погнала по телу тепло, даже заставила немного вспотеть. Ян накинул на плечи куртку, вышел на крыльцо и долго курил под старым плафоном, слушая тишину, лишь изредка нарушаемую далеким шумом автобусов на Щорса. Небо здесь было темным, совсем не таким, как над всегда освещенной Москвой; в густых сумерках еще виднелись рваные края облаков. На улице раздались негромкие голоса, тяжелые шаги, чей-то матерок, потом все стихло – скрип калитки у соседей слева, свет в окне, очевидно, кухонном. Ян вздохнул и вернулся в дом. Если Сомов сказал, что будет скоро, долго ждать его не придется.

Они познакомились давно, в ту пору, когда Ян только получил «старшóго»: двое солдат из взвода связи штаба умудрились подраться в самоходе с местными. Разбираться в райотдел послали именно Климова – как молодого, но бойкого. Там он и столкнулся с юным следователем Вадимом Сомовым, который только окончил юрфак, – в милиции он работал уже года три, но теперь диплом открывал для него новые возможности. Вадим все мечтал перебраться в Пермь, говорил об этом, завидуя Яну, которому служить в Заграйске оставалось от силы три года, да вот жизнь закрутила, и пришлось остаться Сомову в родном городе. Они как-то незаметно подружились, Климов стал часто ходить в гости к Вадику, на обеды, устраиваемые хлебосольной женой Сомова, Ирочкой. Когда пришел срок его перевода в другую часть, Ян обещал писать и действительно писал – года три, пока не начались для него Москва и все остальное…

Сомов же дружбы не забыл. Ян приехал сюда в прошлом году, раздумывая, где бы отсидеться годика три-четыре, позвонил наобум по городскому, и матерый уже подполковник встретил старого приятеля с радостным изумлением – помог найти агентство, напоил-накормил, а потом сказал коротко: жду.

Было уже почти шесть. Ян выпил рюмку коньяку, съел маленький кексик из пакетика, купленного сегодня в «мини-маркете», и, снова одевшись, вышел за ворота. В доме напротив открыта была кухонная форточка, так что до его слуха долетали бряканье посуды в раковине и монотонное бормотанье – по телевизору шли новости. Климов размял зачем-то сигарету, прикурил и повернулся на приближающийся шум большого двигателя. Из-за поворота выехал серебристый, влажный в свете уличного фонаря «Лендкрузер». Через несколько секунд он остановился возле Яна, из-за руля выбралась знакомая широкая фигура.

– Заждался? Ты прости, Яныч, дела все держат! Скоро уже и ночью работать придется…

Сомов был уже не в форме – добротная кожаная куртка, джинсы, кепка на сильно облысевшей голове.

– Что ты, Вадик, – осклабился Климов. – Кому ж тут не понять! Идем, твои архаровцы уже поляну завезли, я аж присел, как увидел.

– Тебе, холостяку, на первое время хватить должно! – засмеялся Сомов. – А там мы и даму сердца тебе подберем – время сейчас такое, что кандидатур хоть завались. Размотало город наш, Яныч, ох и размотало. Считай, одни бабы и остались.

Он ввалился в прихожую, распространяя вокруг себя ароматы одеколона и дорогого курева, бросил на стул свою куртку, разулся, прошел в кухню, встал, пристально оглядывая все вокруг.

– А хороший дом тебе сосватали, – подполковник говорил негромко, сквозь зубы: принюхивался. – Богатый был дом, а? А столик-то, ого, – он сел наконец на стул, уважительно потер пальцем желтую в прожилках столешницу, – карельская береза, Яныч! Представляешь себе, сколько она тогда стоила?

– Я в дереве не разбираюсь, – развел руками Климов. – Но мебель тут красивая. Заказная, я думаю.

– Интере-есный был хозяин. Из партийных?

– Сказали, инженер был на военном.

– Мм… еще интереснее.

Что именно его так заинтересовало, Сомов пояснять не стал. Выглядел он явно уставшим и даже немного подавленным. Не теряя времени, Ян свинтил голову бутылке виски, поставил хрустальные стаканы, придвинул к гостю закуски.

– Шпроты открыть?

– Не, – подполковник бросил на столешницу пачку «Мальборо», золотую зажигалку, поискал глазами пепельницу. – Это, если до девок дойдет. А так… давай, со свиданьицем, Яныч! Рад тебя видеть, ты даже не представляешь, как рад!

Они выпили. Не закусывая, Сомов сразу сунул в рот сигарету и потянулся к бутылке.

– Замерз, – произнес он. – Не зима еще, а замерз. Достал меня город Заграйск, приморозил. Думал, досижу себе до пенсии и – куда глаза глядят! Так будет мне, чувствую, «пенсия»…

– Какие наши годы, Вадик, – с тревогой в голосе произнес Ян, глядя, как друг разливает виски. – Что это ты? Сколько тебя помню, ты всегда ух какой был, конь-огонь. А теперь?

– Да вроде и хрень все это, – раздраженно ответил Сомов, – вроде и хорошо даже. А вот фиг вам, дорогие товарищи… Трубный завод у нас снова запускают. Ты не слышал, конечно, кто об этом знает?.. Мэр вот знает. Ох неспроста у нас этот самый новый мэр появился!

– От Трубного еще что-то осталось? – поразился Ян.

– Что надо, то осталось. Железка осталась, то, се. Главное, пакет документов остался. Завод с юридической точки зрения все эти годы как бы работал… ну, это не так уж важно. В Сергееве вон меткомбинат подняли, а там действительно вложиться пришлось. Так что запустят. Вопрос кто? Были бы наши, уральские, так я б и не парился. Но нет. Эти… они то ли московские, то ли питерские, то ли вообще не пойми кто. Денег у них – страшная сила. И город наш они с ног на голову поставят, я тебя уверяю. А тут, – Сомов вздохнул и повертел пальцами, – интересы кое-какие. А значит, кому-то двигаться придется, потому что теперь городом править будут совсем другие люди.

Вадим со злостью раздавил в пепельнице окурок, взял стакан и молча выпил. Ян не перебивал его, понимая, что другу надо выговориться: Климов был тут человеком чужим, незаинтересованным, с ним можно быть откровенным.

– Раньше было как, – продолжил Сомов, закурив новую сигарету, – вот бандиты, а вот барыжки. А посредине – Вадя Сомов, который следит, чтобы слишком близко они не сходились. Всем было хорошо. Потом бандиты друг дружку перебили – не без моей, скажу тебе честно, помощи, – а коммерсанты наши, кто деньгу поднял, по большим городам рассосались. И Заграйск разматывать начало. Вроде по чуть-чуть, да только народу все меньше и меньше. Кто в Тюмень, кто в Пермь, кто вообще в Москву к вам или в Питер. Дела другие пошли: шума меньше. Так бы и жили. Но… н-да!

– Страна меняется, – тихо произнес Ян. – Сильно меняется, Сомыч.

– Да я догадываюсь. Вот только место нам с тобой найдется ли?

– Ну, как я понимаю, для тебя ничего особо не изменится. Начальство новое – ну так от старого ничего хорошего ждать не приходилось.

– Как знать, Яныч, как знать. Кстати, – Сомов подался вперед, положил локти на стол, – есть у нас тут одна хитрая контора, что-то вроде совета офицеров запаса. Возможности у них большие, но держу их я. Ну, с моими друзьями, конечно. Хочешь, устрою типа консультантом? Работа для тебя найдется. Хорошая работа, не склад охранять: головой думать.

– Ты б со мной не связывался, Вадя, – тихонько вздохнул Ян.

– Да-а?

– Угум-с… или ты думаешь, чего это я в вашу курортную столицу из Москвы смылся, да рад, что вроде разрешили?

Сомов хмыкнул и налил по новой.

– Я подумал, ты влетел. По бабкам влетел.

– Если бы.

– Ну в тот раз ты не говорил, я не спрашивал. Сейчас тоже не надо? Только вот ты уже здесь, а я, знаешь, при должности. Большой должности, Яныч. Для Заграйска – большой.

– Да было бы мне что рассказывать, Вадя… Кроме того, что жену с дочкой у меня убили, а самого почему в живых оставили – загадка. Нужна кому-то моя голова, Сомыч, но ужас в том, что если б я действительно знал то, о чем они думают, так сам пошел бы давно и рассказал, а там будь что будет. Так ведь нет, Вадя, нет.

– Жену с дочкой?! – Сомов пристально посмотрел на друга, потом мотнул головой. Без слов поднял стакан, чокаться не стал. – На бандитов не похоже, – выдохнул он и потянулся наконец к колбасе.

– Ты угадал.

Ян вытащил сигарету из пачки Сомова, прикурил и откинулся на спинку стула. Дым вдруг ударил в голову, заставив несколько раз плотно прикрыть глаза – такой способ помогал ему с самой юности. Вадим молчал, жевал колбасу, глядя куда-то в сторону от Климова. Ян понимал, что подобрать слова ему сейчас трудно… Должность? Хорошо, пускай должность.

– Ну, я догадываюсь, кто так действует, – тяжело произнес Сомов. – Но сам-то ты в своих словах уверен?

– Да понимаешь, там все было достаточно просто. В девяносто пятом меня отправили на полгода в Сирию – тесть помог, а то я ему вроде как глаза мозолил: ни карьеры особо, ничего. К тому же я в училище арабский учил. Ну, вроде как учил… я ж не военный переводчик в конце концов. Проторчал я два месяца в Латакии, а потом перевели меня на одну авиабазу к северу, там наши технари сидели. Ну и езжай, говорят, может, хоть они дело тебе найдут. Они нашли, конечно, – к вечеру с ног падал. Ну и однажды приехали к нам какие-то люди – полковник, два майора и с ними в штатском какие-то. Посадили меня в «уазик», дали старого прапора с автоматом – и вези полковника и одного штатского куда-то к границе. Куда они скажут. Что делать, поехали. Приезжаем в какой-то поселок, берем с собой араба с «дипломатом», едем дальше. Теперь уже он командует, ну, я понимаю кое-как. В языке уже ориентируюсь, слава богу, не то что раньше. Приехали мы… я так думаю, что на заброшенную французскую авиабазу: потому что бетонка древняя, песком почти занесенная, заправка полуразваленная, и два «Хьюи» американских стоят. Но без опознавательных и в серой какой-то раскраске, не пустынной.

– Это что? – резко перебил Сомов, до того слушавший друга очень внимательно.

– Вертолет… да ты его в кино сто раз видел. Про Вьетнам и все такое… двухлопастный такой, небольшой.

– Вспомнил, – кивнул Сомов. – Дальше…

– По краю бетонки палатки стоят бедуинские, богатые. Штук десять, людей не видно вообще. Вышел старый араб в галабее – именно араб, настоящий такой, не сирийский, я его вообще за саудовца принял, – поклонился, рукой махнул. Мои пассажиры подскочили и в палатку. Ну, я покурить вылез, по сторонам смотрю. А прапор мой психует что-то. Он дядька тертый был, Афган прошел… Хана нам, говорит, майор, хана теперь. Чую, говорит, хана. Зря мы сюда поехали. Давай, говорит, сдавай назад и, типа разворачиваешься, задом вон к той вертушке подъезжай. Ее заправили только что – видишь, керосин вокруг горловины блестит, засранцы заливали, – так смотри, до Ирака нам рукой подать, а если что, я и в Турцию дотяну. Там сдадимся, турки не выдадут. Мне аж дурно стало – только психа сейчас не хватало. Куда, говорю, ты полетишь, ты на нем летать умеешь? А он бледный стоит, в автомат вцепился. Я, говорит, и не на таком летать умею, и пусть там ротор в обратную сторону, справлюсь. Я ж Афган борттехником отлетал, навидался. Тут я уже посмеяться собрался, да не успел: выходят наши, за ними все тот же араб, кланяется, коробку со сластями полковнику в руки сует. Полкан ему тоже поклонился. Тот араб, что с нами был, с чемоданчиком который, он на переднее сиденье сел почему-то, а остальные – сзади. И поехали. Только не домой, а на восток куда-то. Полковник говорит: не волнуйся, скоро на трассу выскочим, на заправке полные баки нальем. Ну, я и не волнуюсь, по тропке какой-то еду, что мне… и вот тут самое интересное и случилось.

– Предложили к пиндосам бежать? – спросил Сомов, хватая бутылку виски.

– С ними мы, Вадя, дружим, давно и нежно. И вообще не надо такими терминами разбрасываться, мой тебе совет. В блатной среде – сколько хочешь, а вот с военными не надо…

– Да извини, – буркнул Сомов. – Ты прервись пока… давай за то, что живой ты там остался… в Сирии в этой. Слушаю я тебя, слушаю… – Он выпил, поставил стакан на стол, снова схватил сигарету. – А прапор-то твой жив остался? Или не подвела его чуйка? Летчик он был, да? Уважаю.

– Борттехник, – машинально ответил Ян. – Очень знающий, очень уравновешенный и хладнокровный. Пилотировать умел, понятное дело. После Афгана все почти бортачи летать умеют… насмотришься, да и научат. Почему он так уверенно готов был «американца» поднять – не знаю… ничего не скажу. Говорят, были они у нас из Пакистана, трофейные… да неважно это. Я… понимаешь, отъехали мы от той старой базы километров на десять, как я правым задним на мину наскочил. Французскую, тридцатых годов.

– И-и? – У подполковника непроизвольно отвисла челюсть, он шумно сглотнул, затянулся.

– Меня выбросило. Когда пришел в себя – уже в Ми‐8 нашем, ничего не помнил, ничего не соображал. Меня в Латакию. Контузия, ребра, нога – пофиг: сорок часов меня допрашивали, уколы все время… спать не давали, да и не хотелось после уколов. Там видишь, какая штука… прапор с полковником – мешки с костями, а араб со штатским исчезли. Нас, говорят, через шесть часов нашли… да какая теперь разница. Араб, «дипломат» его и штатский этот пропали с концами, и следов их крови обнаружено не было. Как они живы остались? Не знаю… А от меня узнать хотели, нарочно ли я на мину наехал и что я в том «дипломате» увидел. Потом… потом меня месяц долбили уколами и допрашивали в Москве… жена не знала ничего. Думала, я в Сирии, просто «на режиме», поэтому связаться нельзя. Так ей говорили. Потом… думаю, ну, они, наверное, решили, что из-за последствий контузии от меня добиться пока нельзя ничего. Отпустили. Ну, из армии – гуд бай без пенсии, все такое прочее… Устроился я в одну газетку. Жизнь вроде пошла. Тесть с квартирой помог… А потом кто-то взял да и вспомнил про меня.

– Пока хватит, – вздохнул Сомов. – Хватит. Я понял. Если что, сразу тебе скажу: я тебя этим красавцам не отдам. Знаю, когда ты байки травишь, а когда по делу говоришь. Я, брат, в каторжном краю вырос и погоны серые ношу… повидал, да? У нас тут, Яныч, Урал – не Москва с Питером. У них там свой закон, а у меня свой, потому как каторга, брат, каторга. На каторге живу, с каторги и пью. Скажи мне слово – разорву… Ну, ты сам знаешь, не маленький. Так вот: здесь – не отдам. И пока на этом закончим. Остальное потом расскажешь, хотя надо ли оно мне – сам не знаю. Так спрошу: что в том чемоданчике было, догадываешься?

– Кавказ, – меланхолично отозвался Климов.

– Во, – Вадим поднял указательный палец, – готовый, считай, оперативник. Прапора мне жалко… остальных – ни секунды, веришь? Торговали, суки, а ты, раз живой, крайним у них вышел.

– Забыли, Вадя. – Ян выговорился, и ему вдруг стало весело – не хмельным мутным весельем, а каким-то правдивым, настоящим, будто голову под кран в жару. – Это забыли. Наливай!.. Тут пацанчики твои меня пугнули, скажу я тебе…

– Чего это? – Подполковник прищурился, разлил, бросил бутылку в мусорный пакет возле плиты. – Ты не стесняйся, я им так зады надеру, что мамку позабудут. Паспорт просили, урки малолетние? Личность проверяли? Я им тебя описал подробно, словесно: азы, сука, профессии. Так они что, над тобой, блин, покуражились еще?

– Да что ты, Вадя?! – Ян от изумления встал со стула. – Я тут контуженый, я! Не ты, мужчина! Парнишки твои вежливые были по самое никуда, все занесли, только вот темнили что-то, а я ж нервный теперь. Если вдруг что, говорят, так звоните сразу – нам, а не в райотдел. А то тут… А что тут, Вадя? Зачем меня, майора военно-воздушного, пугать? Или замполит не человек, с ним можно?

– Да тут, понимаешь… – Сомов замолк, яростно затягиваясь.

– Что? Уже меня искали? Здесь?

– Нет, Яныч, при чем тут ты? Если б тебя искали, я б тебя сюда не пустил, уж поверь. Не первый же я день в системе… Два человека у вас тут пропали бесследно – вот, в квартале твоем. Дело это висит на мне… Зацепок никаких. Хуже того: странно все. Того и гляди, маньяка мэр на меня повесит.

– И ты, Вадя, разобраться не можешь?

Сомов только засопел в ответ. С минуту он сидел, не глядя на Климова, а потом раздраженно махнул рукой:

– Не за что зацепиться, Яныч, совершенно не за что. Получается так, что два взрослых и почти непьющих мужика пропали из собственных домов да средь бела дня… и никаких следов насилия, ничего. Вот просто ничего! Один был водила с автобазы на железке – сидел дома с температурой, выходить никуда не собирался. Жена вечером приходит – его нет. Мобильник на кухонном столе, вещи на месте – он что, в марте месяце в одних трусах из дому рванул? С температурой под сорок? Со вторым… тоже там весело. Молодой парень, бухгалтер, в двух фирмочках работал, не пил, работяга, каких мало, и все такое. Был дома, работал за компьютером, чашка кофе на столе осталась. С мобильником не расставался вообще никогда, потому что позвонить ему могли хоть днем, хоть ночью – бухгалтер, сам понимаешь. Пропал! И тоже без верхней одежды – все в доме осталось. И ключи от дома в кармане пальто. От запертого дома…

– Ничего себе, – присвистнул Климов. – А раньше тут такого не случалось?

– Исчезновения людей, Яныч, – это такая тема… кто сам находится, а кого в посадках по весне… всякое бывает. Но чтоб из дома, зимой, без одежды? Не-е… Этих двоих, Яныч, все лето искали. Всю весну и все лето! А тут еще казус был – за поворотом там, на Слепакова, бабка одна наряд посреди ночи вызвала: кто-то у нее по чердаку ходит. Да и бабка она не бабка, так, в годах женщина. Старший технолог у нас на «молочке» – совершенно адекватная, никакой шизы, нормальная пожилая женщина. Очень уважаемый человек, специалист незаменимый и все такое прочее. Ну, пацаны смотрят – тут психбригаду не вызовешь, не тот случай. Поднялись на чердак, а там старый сундук вверх дном, тряпье разбросано, журналы какие-то, и видно по пыли, что все это вот прямо сейчас случилось… Приехали эксперты. Ничего… что они там найдут?

– Полтергейст? – предположил Климов.

– Да я уже во что угодно готов поверить. А мэр новый, зараза такая, теперь из-за этих пропавших готов маньяка мне на шею повесить, представляешь? У тебя, Сомов, маньяк под носом орудует, а ты его от общественности скрываешь. Завтра людей начнет на улице резать, что ты тогда запоешь? Вот сиди, Сомов, и думай, куда у тебя люди исчезают и кто по чердакам бегает.

– А чердак-то тут при чем?

– Да при том, что бабуленция эта, говорю ж тебе, человек уважаемый. И язык как помело. Уже полгорода знает, что к ней ночью маньяки забрались, а милиция их ловить не хочет. И мэр знает, что у гражданки Симонян Лидии Максимовны, ветерана труда, заслуженного работника пищевой промышленности и все такое прочее, бандиты чердак перевернули и ее саму чуть не убили. А потом у нее инфаркт едва не случился. И все это потому, что милиция не бандитов ловит, а целыми днями водку пьянствует. Мэр, правда, этой водки не видел, но люди ж все знают…

– Интересное дело! А почему мэр вообще связывает пропавших с этой мадам Симонян? Чердак, нечистая сила – хорошо, а те двое тут при чем?

– Так это она связывает, Яныч, она сама.

– Она?

– Ну да. По словам Симонян, у нее на чердаке орудовали те же самые бандюки, которые выкрали и зарезали этих двух мужиков. При этом как они на чердак попали – науке неизвестно. На чердачном окошке пыль не тронута…

– Это они, значит, мимо тетки прошли? Через ее дом?

– Нет, мой дорогой, люк на замке был, она сама его пацанам из наряда открывала. Единственная версия по этому делу: гражданка Симонян решила пошутить. Вот только на шутницу она не похожа, понимаешь? Она действительно серьезный специалист, умная, волевая такая. Вдова, дети в Питере, все в порядке. Не бабка чокнутая, никак. Следаку четко заявила: были на чердаке бандиты. Были, и все тут. Она ясно слышала, как ейный сундук потрошат. Как они туда попали? Куда потом делись? Это все идиотизм – плюнул и забыл, да вот мэр так не считает.

Климов задумчиво потер лоб.

– Слушай, – произнес он, откупоривая новую бутылку виски, – а в тех домах, откуда мужики пропали, на чердаках все в порядке было?

– Ч-что?! – Сомов, морща лоб, смотрел на друга с искренним недоумением. – Что ты этим хочешь сказать?

– На чердак к ним эксперты поднимались?

– Они оба дома перерыли по пять раз сверху донизу. И гаражи, и погреба, и сараи, и все на свете.

– Ты не понял, Вадя. На чердаках разгрома не было? Вещей разбросанных, пыли стертой… ну?

– Так, Климов, – Вадим постучал пальцем по столешнице, – ты из меня дурака не делай, пожалуйста. А то я начну подозревать, что ты с этой Симонянихой уже успел в сговор вступить. При чем тут чердаки? Опера людей искали, трупы, вероятно. Они когда на чердак поднимались, их там пыль не интересовала в тот момент.

– Чердаки были открыты или закрыты? – перебил его Климов.

– Яныч, ты… псих ты чокнутый.

Сомов сунул руку в карман пиджака, вынул дорогущую «Нокиа» и набрал какой-то номер. Потом, приложив к губам палец, вышел сперва в прихожую, а там и на крыльцо. Входную дверь он плотно прикрыл за собой.

Говорил Сомов долго, минут пять-семь: Климов успел выкурить сигарету и даже заволновался, не замерзнет ли его друг там без куртки. Когда дверь наконец хлопнула снова, Ян в нетерпении встал со стула.

Вид у подполковника был не то что озадаченный, хуже: бледный. Сев за стол, он налил себе на два пальца, выпил, подцепил вилкой кусочек ветчины.

– Значит, так, Яныч… У водителя, у Зарифуллина этого, замка на люке не было, и люк был закрыт. Но! На чердаке у него хранилась куча паркета – они с женой ремонт делать собирались, все такое. Опера, когда на чердак лазили, за паркет заглядывали, само собой – они ж, повторяю, труп искали. Так вот, говорят, связки были не то чтобы раскиданы, а как-то так неаккуратно лежали. Будто кто-то их с места на место таскал. Но на это внимания не обратили – мало ли что там Зарифуллин делал, может, искал чего. Там еще ведра всякие стояли, банки с лаком закупоренные. Это, значит, у гражданина Зарифуллина такое дело. А вот у бухгалтера Сергеева… Оторву я кому-то голову! У Сергеева ход на чердак – через кладовку. Там и люк был нараспашку, и свет в кладовке горел! Но в тот день было солнце, конец марта уже, все потекло: решили, что парень открыл люк для проветривания. Нет, чердачное окно было опять-таки закрыто. А на чердаке у него старые журналы лежали и ковер драный, скрученный. И там еще барахло всякое старое, от отца осталось. Все на месте, мать его подтвердила. Но люк был открыт… Ох и втравил ты меня, Яныч. Я ж теперь спать не буду. Это что ж получается: нечистая сила, проникнув на чердаки к гражданам Зарифуллину и Сергееву, дурковала у них над головами, а когда упомянутые граждане полезли наверх разобраться, что там, исчезла, унеся их обоих с собой? Так?

– Не дурковала нечистая сила, – помотал головой Климов.

– А что?

– А что-то искала, Вадя. Искала, твердо зная, что искомое находится не в подполе с огурцами, а именно на чердаке. Вот только в каком доме – вопрос…

Глава 2

Наутро Климов проснулся поздно, аж в половине десятого. За окном царил странный, какой-то невесомый свет. Некоторое время Ян лежал, не понимая, что произошло, потом встал, отдернул тюлевую занавеску и моргнул от удивления. Сад, вчера еще черный и понурый, за ночь густо оделся белым. Толстые ломти снега лежали на ветках, заставляя их немного пригибаться, а выше сквозь заснеженные верхушки деревьев светило солнце.

– Зима, – выдохнул Климов. – Вот, значит, и зима пришла.

Он влез в старый спортивный костюм, умылся и прошлепал в кухню. Шаги по старому паркету звучали как-то неожиданно, по-новому. Дом светился изнутри, белый снежный свет проникал в него через все окна, а на полу кухни лежали озорные золотистые полосы.

На круглом столе стояла полупустая бутылка вискаря – выпили они с Сомовым, в общем-то, немного, – и стакан. Немытая посуда валялась в раковине.

Ян машинально вымыл холодной водой три тарелки, стаканы, вилки и включил электрочайник. Вчерашний разговор со старым другом вспомнился с удивительной отчетливостью.

– Чердаки, – пробормотал Климов. – Во всех трех случаях чердаки. Действительно, дьявольщина какая-то. Кому расскажи, так смеяться станут. Так и Вадя смеялся… поначалу.

Он догадывался, какой разнос устроит сегодня Сомов своим сотрудникам – да, может, устраивает прямо сейчас…

На столе щелкнул чайник. Климов заварил чай, подошел к окну и стал смотреть на искрящийся снег. Здесь такое утро случалось ой как редко, он знал, что теперь дождется этой нежданной красы совсем не скоро. Перед глазами вдруг возникло смеющееся личико дочери… Ян опустил веки. Он отплакал свое, он давно все отплакал. Жена и дочь иногда приходили к нему, но это происходило все реже, и Ян знал, что однажды прекратится совсем. Отчаяние давно осталось за спиной, равно как и мысли о мести. Мстить было некому… Впереди его ждала пустая, отупелая жизнь без смысла и надежды, жизнь беглеца, который хорошо знает, что рано или поздно, но бег этот закончится. Вот только где?..

Через полчаса он вышел из дому и быстро зашагал в сторону Щорса. Дел у него накопилось изрядно, и тянуть с ними уже было нельзя. Мороз стоял легкий, немного влажноватый, снег весело шуршал под ногами. Побелевший Заграйск казался Климову незнакомо светлым: лица прохожих расцветили улыбки. На проспекте старенький трактор сгребал бульдозерным ножом разъезженный уже снег к обочине, так что у светофора Яну пришлось ждать, пока трактор, повернув, протащится мимо. На противоположной стороне проспекта начиналась улица Кирова, где стояла серая махина Главпочтамта, – именно там Сомов посоветовал искать фирму, занимающуюся Интернетом.

С этим делом Ян управился быстро. Подписал договор, заплатил аванс и снова выбрался на воздух. Спецов следовало ждать дня через три, что вполне его устроило. Теперь надо было искать магазин бытовой техники. Климов снова направился к проспекту, но не успел сделать и десятка шагов, как за спиной у него кто-то требовательно бибикнул. Ян резко повернул голову, одновременно шагнув в сторону от обочины, и увидел знакомый «Фольксваген», из кабины которого выглядывала вчерашняя бизнесвумен Танька.

– Ян! – звонко крикнула она. – Подождите! Да подождите же вы!

Она спрыгнула в снег, подошла поближе.

– Мне так неудобно вчера стало, знаете… обидела ни за что ни про что хорошего человека. Вы ведь мне помогли, а я вот…

– Бывает, – примиряюще улыбнулся Климов. – Подумаешь… Ну, были вы не в духе, так что ж тут. Я, знаете, тоже вот иногда – не подходи. Со всеми бывает.

– Слушайте, хотите, я вас подвезу куда-нибудь? У меня на сегодня уже все дела сделаны, кассу за меня Ленка снимет, бухгалтер мой, так я, если хотите…

Предложение выглядело настолько неожиданным, что Ян даже немного опешил. В Москве вообразить такую ситуацию было трудно – но тут, в маленьком городке, все это виделось иначе.

– Знаете, – решился он, глядя в светлые глаза женщины, – а я, пожалуй, соглашусь. Я в Заграйске совсем недавно и, наверное, надолго. Мне надо стиралку купить, а то как я без нее буду? Сам я стирать умею, конечно, но вот заставить себя – это целая история. Где тут у вас приличный магазин есть?

– Стира-алку? – заулыбалась Татьяна. – Так это мы вам мигом. Садитесь, поехали!

Ян забрался на черное дерматиновое сиденье, в корме фургона затарахтел дизель, и Танька привычно толкнула длинный рычаг. Климов незаметно посмотрел на ее руку: ладонь выглядела грубоватой, лак на ногтях облупился. Видно было, что ей постоянно приходится возиться с ящиками и коробками.

– Вы на рынке торгуете? – спросил Климов.

– Да-а, три точки держу. И еще на Соломенке магазин у меня. Как муж мой помер, так все самой приходится. Считай одни бабы у меня пашут – где у нас мужика найдешь? Разъехались… Все теперь на заработках. Афанасий, вот, водила мой, забухал, так приходится и возить все самой. А что делать? На оптовую надо, по точкам надо, да и так, всякое.

Фургончиком она управляла весьма лихо, «Фольксваген» домчался до конца проспекта Щорса, где торчал массивный Дом культуры Трубзавода, свернул направо и, поднявшись на холм, затормозил возле двухэтажного купеческого дома, перестроенного в магазин. Татьяна заглушила движок, деловито махнула рукой:

– Пошли. Я тут всех знаю, сейчас договоримся.

На первом этаже торговали всяким шмотьем, а второй занимал большой магазин с рядами телевизоров, холодильников и стиральных машин. Едва завидев посетителей, молодая девушка в синей блузке с бейджиком на груди, бесцельно бродившая по залу, заулыбалась и ринулась навстречу.

– Татьяна Ивановна, – заворковала она, – вот уж здрасте! Это вы нам покупателя привели? Сегодня с утра – никого, вот никого прямо!

– Ты мне зубы не заговаривай, – перебила ее та. – Лучше Аню позови. Человеку вещь подобрать надо да и скидочку сделать хорошую.

Через минуту из подсобки выскочила пухловатая брюнетка с невероятно ярким макияжем. Чмокнув в щеку Татьяну, она смущенно повернулась к Яну:

– Что бы вы хотели?

– Мне стиралка нужна, – улыбнулся тот. – И телевизор, наверное. А то я дом купил, а в доме только мебель. Сам-то я издалека приехал, вещи с собой особо не тащил.

Татьяна сделала большие глаза и толкнула подругу в бок.

– Давай-давай, – сказала она. – Таких покупателей у тебя сто лет уже не было.

С покупками Ян не морочился, выбрав себе дешевый «Индезит» и небольшой кухонный телик. Машину должны были доставить завтра утром, а коробку с телевизором он взял в руки.

– Вы где живете? – спросила у него Татьяна, когда они вышли на улицу.

– Недалеко, на Верхней, – весело ответил Ян. – В частном… Слушайте, я вам так благодарен, да и покупку обмыть надо. А у меня все есть, даже с избытком. Что скажете?

– Да с удовольствием, – улыбнулась женщина, и в этой улыбке Яну почудилось облегчение. – Тем более что повод такой.

Она быстро домчала до его квартала, затормозила, следуя указаниям Яна, у нужных ворот, выключила двигатель и посмотрела немного вопросительно.

– Машина, в принципе, войдет во двор, – произнес Климов. – Сейчас я свой «Форд» в сад перекачу, и тогда места точно хватит.

Ключи лежали на веранде, так что пришлось зайти в дом. Ян проехал чуть вперед, к самым воротам, потом выкрутил руль до упора и подался назад, загнав «Транзит» меж двух деревьев. Потом он распахнул створки ворот, чтобы Татьяна могла спокойно заехать во двор.

– Хороший у вас дом, – заметила она. – Богатый был когда-то. Только вот не наш он какой-то, не заграйский. Не строили у нас таких.

– Заходите, – предложил Ян, открывая перед гостьей дверь. – Этот дом мне тем и понравился, что не такой, как у всех. Уютный, знаете ли.

Он поставил коробку с телевизором в углу кухни, сполоснул руки и открыл холодильник. Татьяна сидела на стуле у стола, с кошачьим любопытством глядя туда-сюда по сторонам. Без дубленки она оказалась довольно плотненькой, но вовсе не расплывшейся, синие джинсы обтягивали тугой, крепкий зад.

Деликатесов в холодильнике было столько, что Климов даже задумался, с чего же начать. В конце концов он остановился на колбасе, немецкой ветчине в банке и маринованных помидорах, среди которых плавали крохотные перчики.

– Ко мне тут старый друг заезжал, – объяснил Ян. – Привез всего… мне и не съесть одному.

– Давайте я помогу, – Татьяна вскочила со стула, взяла нож, поискала глазами доску. – Вы пока помидорчики доставайте, а все остальное я сама нарежу.

Климов кивнул. Деловитость гостьи его не смущала нисколько, она вела себя именно так, как он и ожидал. Жизнь в Заграйске не способствовала куртуазности, здесь нужно было уметь шевелиться в любых обстоятельствах.

Совместными усилиями они быстро собрали на стол, Ян достал из буфета бутылку виски и рюмки на ножках-шариках.

– Солидный был дом, – заметила Татьяна, рассматривая обстановку кухни. – А кто тут раньше жил, не знаете?

– Да инженер какой-то, с воензавода, – пожал плечами Климов. – Сам он помер, а наследники дом в агентство сбагрили. Мне сразу понравился, я и купил. Квартиру не хотелось. Я, знаете, давно мечтал именно в собственном доме жить. И раз уж так вышло, что пришлось мне сюда перебираться, искал дом поприличнее.

– Он тут, я думаю, один такой. Народец-то у нас все больше каторжный, запойный, такие корней не пускают. Поселили в бараке – да и то хорошо, чего еще надо? А тут у вас серьезно все так, на века прямо!

– Давайте за знакомство, – прервал женщину Ян, немного удивленный ее восторгами.

Они выпили. Татьяна закурила, в глазах ее появилось немного мечтательное выражение:

– Я-то ведь тоже из барака, можно сказать, родом. Да-а, с Южанки, самый бандитский край. Как темнота, так у нас никто без ножа не выходил. Попотела я, чтобы оттуда вырваться. Хотела в Пермь, но… – женщина с грустной улыбкой махнула рукой, – в Заграйске тоже жить можно. Пахать, конечно, за двоих приходится, зато вот сама теперь себе хозяйка.

– А я тут служил когда-то, – признался Климов.

– В полку, что ли?

– В полку! Сразу после училища, пять лет оттарабанил. Повидал виды! Как, помню, шабашники из Тюмени приезжали, так начполитотдела младшим офицерам выход за пределы части сразу обрезал, на трое суток минимум. И сидели мы – кто с женами, а кто и холостой, – и слушали, как ветер над аэродромом свищет… А когда на Трубном выброс – так аж полеты отменялись.

– Ох, Трубный как вспомню, так страшно сразу. Кого туда завозили, боже мой! Зэки бывшие, бомжи какие-то, там под общагами вообще ходить нельзя было. А сейчас слухи по городу идут, будто снова его запустят. Вопрос только, кто ж там работать будет, спецов-то у нас совсем не осталось, разъехались все к чертовой матери! – Женщина раздавила в пепельнице окурок и тяжко вздохнула. – И вроде как ехать отсюда надо, а куда? И как все сначала начинать, уже ж не девочка давно.

– Ну, вы же сами сказали, что и в Заграйске жить можно.

– Да можно, в общем-то. В последние годы чуть легче стало, у людей мал-мала денег появилось, но все равно ведь безнадега, Ян, ох какая ж тут безнадега! Как зима подступает, так хоть вешайся. Народ натурально с ума сходит. На базаре вон какая-то женщина рассказывала, что чертей видела. Только не тех, что от водки, она на пьющую не похожа. Будто бы черти у нее по крыше лазили, а потом взяли да исчезли.

Ян прикусил губу. Черти?.. На крыше? Этого только не хватало!

– Может, молодежь баловалась? – спросил он.

– Ага, молодежь с коленками назад? Да и вообще, молодняк у нас все больше по стакану выступает, какие там крыши.

– Вот прям так она про коленки, что ли, упоминала?

– Именно. – Татьяна перегнулась через стол, заговорила полушепотом: – Вы еще не знаете, где поселились. Не дай бог!.. О пропавших мал-мала слыхали, нет? Два мужика тут исчезли. Непьющие, да еще прямо из домов своих. А вещи все на месте. И ключи… Как без ключей выйти, а еще когда двери изнутри заперты?

Климов поспешил подлить виски. Ситуация казалась ему все более и более странной. Просто так народ болтать не станет. То ли баламутит кто, то ли и в самом деле аномалка какая-то творится. В журналистскую бытность Яну уже случалось видеть некоторые совершенно необъяснимые вещи, но черти на крыше – это уже слишком, знаете ли!

– Слышал я что-то такое, – осторожно заметил он.

– А что люди на чердаках капканы медвежьи ставить начали, не слышали? – Татьяна залпом выпила, потянулась к помидорам на тарелке. – Тут такое говорят… Причем вроде уже поутихло все, а теперь снова, с чертями-то этими самыми. Теперь пойдут разговоры!

– Дурь какая-то, – передернуло Яна. – Это от водки все, я думаю. Сколько в городе безработных?..

– Не так уж много, – мотнула головой женщина. – Вы пройдитесь – мужики по улицам не шатаются. Я вот водилу нормального не найду никак, уехали все. Есть работа, в принципе, а пьют у нас как везде, не больше и не меньше. Не в том дело. Страхи какие-то начались, знаете… И все говорят, что милиция ничего делать не хочет. Вот вообще ничего!

– А что ж она может сделать? Начальник угро чертей ловить пойдет? Так его самого поймают… На «Скорой помощи».

– Да уж хоть что-нибудь, я откуда знаю, как у них там положено? Люди-то говорят, будто все это дело с исчезновениями засекретили полностью, никому не говорят ничего.

– Дурь, – повторил Климов. – И вообще, о таких вещах к ночи рассуждать как-то неохота! Давайте я вот лучше, – он встал, прошел в угол просторной кухни, где стоял так и не распакованный телик, – сейчас аппаратец включу и настроить попробую. Современные, они даже на рожки хорошо ловят. Вот только поставить его куда?

Татьяна вскочила, закрутила головой.

– А вон у окна, – посоветовала она, показав на шкафчик под самой стеной, – сюда влезет, и смотреть из-за стола можно. Я только протру там…

Маленький «Самсунг» легко настроился на четыре канала, включая один местный, из Перми – на нем Ян и остановился, потому как на экране появилась под знакомую музыку заставка «Собаки Баскервилей».

– Ой, обожаю этот фильм про Холмса, – весело сообщила Татьяна. – Все серии – вот обожаю просто! А Соломин какой был красотулечка!

– М-да, – пробурчал Ян. – Англичане вообще Ливанову какой-то орден за эту роль дали.

– Правда? Орден?

– Или премию, я уже не помню. Это давно было. Да и бог с ними… Давайте выпьем лучше.

– Ой, – Татьяна посмотрела на часы и потянулась к чехольчику мобильного, который висел у нее на шее, – мне Ленке позвонить надо! Сейчас я…

Ян вежливо убавил громкость. Татьяна отдавала распоряжения своей бухгалтерше с военной четкостью и обстоятельностью, – Климов даже мотнул головой от удивления, а потом отошел к окну, пряча улыбку. Похоже, привычка к одиночеству сделала из провинциальной бизнесвумен настоящую акулу. В каких-то других обстоятельствах он, возможно, нашел бы во всем этом некие комические нотки, но, увы, не здесь и не сейчас. Любой из «грайчан» – так они себя называли – с детства усваивал нехитрую местную максиму: «сперва выжить, потом жить». И то, если получится… Тут вам не Сочи, знаете ли!

– Завтра… ну, завтра я даже не знаю… – Татьяна подняла глаза, ища Яна, и тот, едва столкнувшись с ее взглядом, тотчас опустил веки, наклонил немного голову в вежливом согласии – слова были не нужны, – в общем, завтра я к обеду буду. Сама откроешься, сама с кассами разберешься, знаешь все… Хорошо! Тогда до завтра.

Она выдохнула с облегчением. На экране телевизора Холмс и доктор Мортимер рассуждали о старинной рукописи, определившей судьбу рода Баскервилей. Ян повернул голову, увидел улыбку на лице женщины и решительно вернулся за стол:

– Может, перейдем на «ты»?

* * *

Утро вышло несколько необычным для Климова, давно уже привыкшего к холостяцкому бытию. С трудом оторвавшись от Яна к девяти, Татьяна шмыгнула в ванную, где без проблем, судя по звукам, освоила древнюю газовую колонку с двумя хитрыми рычагами, а Климов остался в постели, тут же снова задремав. Проснулся он совсем скоро от запахов из кухни. Пахло яичницей с ветчиной, но… яиц он не покупал, уж это майор помнил абсолютно точно! Ян схватил с тумбочки свои часы, глянул на циферблат. Пол-одиннадцатого. Господи, она еще и в магазин сбегать успела?

Быстро одевшись – домашний спортивный костюм лежал уже в нижнем отделении «дедушкиного» шкафа, – Климов рванул на кухню.

Татьяна, в джинсах и легкой вчерашней кофточке, стояла у плиты. При виде Яна она обернулась:

– Завтракать пора, мальчик мой. Голова не болит?

– Как ты машину поведешь? – протирая глаза, спросил Климов. – Может, тут бросишь, у меня? А я потом отгоню, куда скажешь?

– От меня по утрам никогда не пахнет, милый, – засмеялась женщина, – мне повезло в этом смысле. Уже проверяли. Выветривается. Да и ездить мне сегодня особо не надо, точки с товаром. Мне Ленку проконтролировать нужно, и еще дела. Так что и ездить я, считай, не буду. Ты за меня не переживай, в общем…

С этими словами она достала из буфета две старые тарелки с золотистой каймой, протерла их невесть откуда взявшейся тряпочкой и поставила на стол.

– Иди, умывайся. Мне уже ехать скоро, Ленка там одна торчит.

Когда Ян вернулся в кухню, возле тарелки с яичницей его ждала старинная стопка розоватого стекла.

Климов сел, закатал рукава, вздохнул и поднял глаза на Татьяну, сидевшую напротив.

– Когда позвонишь?

В кухне будто лопнул воздушный шарик – беззвучно, но ощутимо. Женщина вскинулась, несколько секунд пронзительно смотрела на Яна, потом улыбнулась – как-то по-новому, легко, будто девчонка:

– Я жуть как боялась, что ты начнешь мять на тему: «Знаешь, все, что с нами было, это случайность, так давай это вот…». Но все равно, – не прикасаясь к еде, она взяла сигарету из пачки, прикурила, – до конца не пойму. Ты офицер… из-за этого?

– Моих жену и дочь убили… Давно. Теперь уже давно.

Он взял в руку стопку и меланхолично отправил в рот ее содержимое.

– Я боюсь причинить боль близкому мне человеку. Это сильнее меня, ничего тут не сделать.

Она вспыхнула. Коротко, на мгновение, но очень уж непривычно для Яна: светлые глаза потемнели, сузились, и поднялась грудь под кофточкой. Встав, Татьяна обошла стол, наклонилась и прикоснулась губами к его затылку. Горло Яна вздулось комком. Он был благодарен ей за это молчание. Слабый запах духов, уже знакомый, снова обдал его, но он сидел не шевелясь.

– Дай мне свой телефон. – Она положила перед ним визитку, на которой он успел только разобрать «Татьяна Малькова, предприниматель», и Ян встал.

– Сейчас…

Она заботливо вырвала листочек из своего блокнота, он накорябал номер: женщина уже натягивала дубленку, деловитая и спокойная, как жена, обыденно уходящая на работу.

– Держи.

Ян влез в ботинки, накинул куртку. Прежде чем Татьяна успела спохватиться, он сорвал с полочки валявшиеся там ключи от «Фольксвагена» и вышел через веранду.

Свечи прогрели быстро, он крутнул стартер, и дизелек в корме фургончика застрекотал ровно и уверенно. Ян выпрыгнул из кабины, прошелся к воротам, сдвинул болт. Татьяна стояла на углу дома с сигаретой, задумчиво наблюдая за его действиями.

– Ты мне не звони сейчас, – произнесла она, когда Ян, разобравшись с воротами, подошел к машине. – У меня налоговая на носу, там такие дела… В общем, я тебя сама мал-мала найду, ладно?

– Ты умница, – пробормотал Климов.

– Да-а? А все мои мужья меня конченой дурой считали.

Она чмокнула его в щеку и захлопнула дверцу.

Доев яичницу, Ян выпил еще стопку и закурил. Дом, вчера почти привычный и уютный, теперь был пуст. Эта пустота причиняла боль, она металась вдоль стен и потолков, невидимая, но почти осязаемая. Можно было пойти шататься по городу, но за окном моросил то ли снег, то ли дождь, размывая недавнее еще белое великолепие, превращая его в грязь, от которой, как знал Ян, станет еще хуже. В другой ситуации он предпочел бы сейчас засесть с бутылкой и хорошей нечитаной книгой, однако книг, как ни странно, в доме старого инженера не оказалось.

«Гараж! – вдруг вспомнил Ян. – По документам я покупал дом с гаражом и автомобилем… в пакете даже техпаспорт лежал старый. И что там, хотел бы я знать?»

Про гараж и машину в нем Климов позабыл напрочь, не до того ему было. Эти дни после приезда в Заграйск вымотали его до смерти, да и дом, если честно… Дом пока казался чужим, словно не желая впускать нового хозяина.

Где лежала здоровенная связка ключей, он знал – в нижнем ящике трюмо в прихожей. Одевшись, Климов достал ключи и вышел.

Гараж находился там, где ему и полагалось находиться по логике вещей, то есть в торце небольшой асфальтированной площадки, что начиналась за воротами. Искать нужный ключ пришлось недолго, стоило лишь повернуть старый висячий замок, крепко измусоленный подсохшим маслом. Ян легко потянул деревянную створку, отбросил ее на петлях к углу и – отпрянул.

Покрытая слоями пыли, на него смотрела массивная серая корма автомобиля тридцатых годов. Климов ожидал увидеть двадцать первую «Волгу» или на худой конец какой-нибудь «Москвич», но это!

– «Капитан»… – пробормотал он, не веря своим глазам. – Мама дорогая, действительно… да еще кабриолет!

Здоровенная выштамповка под запасное колесо на крышке багажника и характерная эмблема – дирижабль в круге – свидетельствовали о том, что перед ним действительно знаменитый Opel Kapitan конца тридцатых, причем в удивительном сохране: уж в этих делах Ян, давно помешанный на теме авторетро и знакомый с некоторыми московскими коллекционерами, разбирался довольно хорошо.

Скользнув вдоль левого борта почтенного авто, Климов остановился. Водительская дверца была закрыта, стекло – поднято. Пару раз дернув ручку, он понял, что надо снова искать ключи. Но где? На связке у него ничего похожего на маленький автомобильный ключик, да еще и с опелевской эмблемой, не было.

Ключи нашлись легче, чем он мог себе представить. Над серьезным, цеховым верстаком с тисками, который стоял у стены слева, висел аккуратный самодельный шкафчик. Сбоку хозяин привинтил десятка два одежных крючочков для всякой ерунды типа ножниц, мелких съемников и прочего, что нужно в хозяйстве постоянно, – там и висели ключи с каким-то замысловатым серебристым брелоком. Прежде чем соваться в личинку замка, Ян на всякий случай сунул оба ключа в банку с автолом, стоящую под верстаком.

Замок открылся легко. Разрывая паутину, Ян потянул на себя дверь, и в нос ему ударила легкая затхлость. Он ожидал увидеть изуродованный советскими приборами и полугнилой салон, но внутри древний «Опель» выглядел почти как новый. По всей видимости, ездил хозяин редко, а времени на возню с машиной ему хватало. И он ее очень любил, в этом не могло быть никаких сомнений. Судя по дому, мебели и остаткам одежды, товарищ инженер зарабатывал совершенно сумасшедшие деньги… и уж явно мог выбить себе в профкоме сперва «Победу», а потом и «Волгу», однако оставался верен «Опелю», приобретенному, скорее всего, сразу после войны. А может, и привезенному из Германии?.. Под капотом стояла «родная» рядная шестерка на два с половиной литра, старый советский аккумулятор и – ничего лишнего. Ходовая также оказалась родной, только вот шины – чуть более широкие, чем полагалось, Goodyear годов семидесятых заставил Климова поднять в удивлении брови. Откуда он их взял?.. Потрогав пальцами обросший паутиной серый тент, Ян все же вздохнул. Тент шили уже в СССР, причем в три слоя, для уральского климата. Это снижало продажную цену авто, но с другой стороны, а стоило ли его продавать? Климов испытывал сильнейшее желание дернуть аккумулятор со своего «Транзита» и попытаться завести поразительную находку, но опыт говорил ему, что делать этого нельзя. Сперва нужно вывернуть свечи, залить в цилиндры смесь «синтетики» с керосином и оставить на недельку – а вот потом, после тщательной внешней ревизии двигателя, можно и попробовать.

– Ну мне и свезло, – пробормотал Климов, запирая гараж.

После бесконечной череды неудач и трагедий эта находка чуть ли не тянула его в пляс. Он посмотрел в сад, закурил сигарету, вздохнул. Его ждали сугробы, морозы и долгая, темная уральская ночь. Слабо светящиеся окна кухни звали к себе. Если б еще осталась Татьяна…

Когда-то давно, еще в училище, он придумал для себя странное разделение: на свете существуют «женщины весны» и «женщины зимы». Жену он выбрал себе из первой категории и долгие годы был вполне счастлив… До той самой автоматной очереди, что навсегда разделила его жизнь на две части: до и после. Женщин второго типа Ян всегда инстинктивно сторонился, в чем-то даже боясь их. Он, случалось, спал с ними, но ни в коем случае не стремился к продолжению отношений. В те годы он не видел настоящих зим и не испытывал страха одиночества. Наоборот, он ломился сквозь любую бурю, испытывая на прочность свою волю, разрывая к чертям свои страхи, – и лишь улыбался, ощущая себя победителем.

Сейчас все было по-другому. Он хотел снова втянуть носом запах ее дешевых турецких духов, зарыться пальцами в крашенные в нелепый «блонд» волосы, прикоснуться к чуть пухлым рукам. Он хотел, чтобы она была рядом – она, с такими широкими, пошлыми и «немосковскими» лодыжками, с тщательно скрываемой косолапостью… И еще: в каком-нибудь теплом халате с полосками.

Здесь, в этом доме. Накануне зимы. Он не знал и не мог знать, что ждет его этой зимой. Дом стоял перед ним, слабо светясь верандой. Ян вздохнул. Сегодняшний день снова зиял пустотой, особенно отчетливой после отъезда Татьяны. Можно было позвонить Сомову и попросить «приятных дам», благо денег хватало надолго – но не было ни малейшего желания.

В слабеющем послеобеденном свете Ян запер гараж и поплелся на кухню. На пороге он вдруг поднял голову вверх. Слева от него находилась деревянная лестница, ведущая в мансарду. Пыльная, грязная, заросшая местами паутиной. Крашенная когда-то коричневой краской, которая сохранилась вполне недурно.

Климов нашел под раковиной две новенькие половые тряпки – точно, Танька купила вместе с яйцами, – смочил одну в ведре, прихватил вторую, сухую, и начал отмывать ступени, медленно поднимаясь. Шагал осторожно – кроссовки скользили по мокрым ступенькам. Спускаясь вниз, он вытирал ступени насухо. В училище приходилось мыть и не такое. И за старшекурсниками тоже – это только в кино в советских военных училищах дедовщины не было…

Света пока хватало. Ян взял с собой недопитую бутылку виски, связку ключей и бодро поднялся по лестнице.

Мансарда, как он помнил, была разделена на части то ли фанерными, то ли легкими дощатыми перегородками, оклеенными бумагой. Поднявшись наверх, Ян снова свистнул в некотором удивлении. Сейчас второй этаж казался куда больше, чем год назад, при покупке дома. Короткий коридорчик действительно делил его надвое – однако площадь получалась больше, чем на первом этаже. Слева в двери торчал ключ, и Ян тотчас же провернул его. Замок, как и все в этом доме, работал просто превосходно.

Перед ним оказалась спальня – удивительно аккуратная, заклеенная обоями под камень и с большой, какой-то сказочной по виду широкой кроватью из все той же карельской березы. Узкое окно смотрело во двор.

Ян изумленно провел рукой по пыли на гнутом ложе кровати, хмыкнул, глянув на пару сундуков под аккуратно обшитой фанерой стрехой, и пошел назад. Дверь странным образом защелкнулась за ним – очевидно, стенка стояла под углом. Противоположная же дверь, оклеенная другими, в цветочек, обоями, ключа не имела. Климов ткнул в нее кулаком – картон, наклеенный на раму из сосны. Ломать замок было жалко, но все же ему хотелось именно туда. Ян перебрал ключи и вдруг нашел на связке странный двухсторонний ключик из какого-то красноватого металла, явно подходящий к личинке. Плюнув на него для смазки, Климов попытался воткнуть ключ в личину, и у него получилось. Ключик легко провернулся, дверь пошла наружу.

Едва он вошел, в нос ударила пыль. Старая, совсем старая, забытая пыль. Сюда никто не поднимался много лет. Чихнув, Ян отхлебнул из бутылки и огляделся по сторонам. Нет, сюда тоже нужно было заходить с ведром и тряпкой… А лучше с двумя ведрами. Досадливо мотнув головой, Ян огляделся по сторонам и застыл. Слева, у окна, стоял книжный шкаф – невысокий, по моде 50-х, и закрытый изнутри шторками. Справа громоздились ящики под грязной желтой тряпкой. Ян сдернул ее.

Через секунду он увидел, что желто-серая тряпка, упав на пол, зашевелилась, меняя на глазах цвет… но потом застыла, оставшись серо-паркетной.

«Неужели астма? – подумал Климов, глотая виски. – Да нет, возраст дает себя знать: наверное, скачок давления. Или все-таки астма? Черт, так что же там?»

Ключей к ящикам не было. Задыхаясь, Ян распахнул дверцы книжного шкафа, схватил наобум три книги и пошел вниз, подальше от этой немыслимой пыли.

В кухне он смахнул с книг пыль тряпочкой и сел за стол. Первое, что попалось под руку, – толстый томик в картонном переплете с тиснением «Основы теоретической механики». Его Ян отложил в сторону – в этом он не понимал ничего, а вот вторая книга оказалась, судя по всему, фантастическим романом совершенно неизвестного ему автора И. Нуннана: «Странствия средь водородных полей». Климов открыл наугад на пятой странице, прочитал пару абзацев и удивленно отбросил листы назад. Когда это издали?

«Смоленск, 1942».

Этого не могло быть. Какие книги, какой «Издательский дом Митин и сыновья» в сорок втором году в оккупированном немцами и вдребезги разгромленном Смоленске? Да еще и на такой бумаге и, главное, с цветными фотографиями космоса и странных пузырчатых звездолетов… Фотографии! Снимки высочайшего качества, не хуже, чем в сегодняшних глянцевых журналах – в этом Ян как недавний журналист разбирался получше многих. Это были именно фотоснимки, а не рисунки и, похоже, не на пленку снятые, четкость изображения казалась нереальной, давая глубину, для достижения которой требовалась очень дорогая современная камера.

Ян отшвырнул «Странствия», встал, едва не уронив стул, и налил полный стакан коньяку.

«Нет, – сказал он себе, с ненавистью глядя на книгу, лежащую теперь на краю стола, – этого не может быть. Но раз все остальное не галлюцинация, тогда что это? Или мне надо просто выспаться как следует?»

Третью книгу Климов рассматривал с особой задумчивостью. Называлась она «Сателлиты великого мира», обложку имела явно пластиковую: гладкую, гибкую и в то же время прочную. Издал ее некий «Дом Павлова в Перми», в 1921 году, бумага не походила ни на что из виденного Яном, а содержание… Не слишком толстая книжка, насыщенная великолепного качества фотографиями, повествовала о геологических работах на спутниках Юпитера.

И к фантастике она не имела никакого отношения, то есть вот абсолютно, потому что на снимках тут и там попадались люди в оранжевых или синих плотно облегающих скафандрах с очень компактными дыхательными приборами за спиной, и люди эти управляли невероятно сложными роботами, способными, судя по всему, менять свой облик под каждую конкретную задачу.

Текст оказался довольно сух; рассказывалось об экспедиции научного общества Пермского университета, финансируемой рядом благодетелей с очень странными именами. Два корабля – «решительно устарелого типа, но вполне исправных», как пояснял автор, – предоставил «торговый клан Виеррли», командовал ими «кнор г-н Даагл ат-Трорх», который, ко всему прочему, «любезно взял на себя все заботы о безопасности пермских ученых».

Минут десять Ян листал эту книжку. Восторженно, забыв уже обо всем, разглядывал изумительные по качеству фотографии, а потом, вдруг резко захлопнув странное издание, сделал большой глоток из стакана. Коньяк отрезвил его, точнее, вернул в реальный мир.

За окном угасал синий зимний вечер. В наполненной густыми сумерками кухне слабо прорезался контур только что купленного телевизора, старинного буфета… Климову вдруг стало страшно, и он вскочил со стула, чтобы включить свет. Сразу нашел пульт – забормотавший телик немного успокоил его. Ян раскурил сигарету и какое-то время сидел, тупо глядя на три книги, разбросанные по столу. Нужно было бы подняться наверх и посмотреть, что там еще, но Климову хотелось отложить это до завтрашнего утра.

Там, на втором этаже, находилось нечто, не принадлежащее нашему миру. Кем он был, этот старый инженер, хозяин добротного дома и владелец небольшого красноватого ключика, открывающего дверь в нечто абсолютно чуждое? Откуда он пришел?.. из какой немыслимой дали?

Климов придвинул к себе книжку про спутники Юпитера, еще раз пощупал обложку, а потом, раскрыв ее, решительно поднес огонек зажигалки к уголку первой страницы. Черный едкий дым, шипение – и он тут же ударил книгой по столу, сбивая прорезавшийся огонек. Это была не бумага, бумага так не горит. Ян внимательно осмотрел остывший край листа: ну да, характерные пузырьки, да и вонь, пусть ни на что не похожая, но все же – пластик, пластик… Какой-то незнакомый полимер, судя по всему.

Ага, в 1921 году издали эту книгу… В Перми, которая тогда представляла собой скопище деревянных изб вокруг нескольких каменных административных кварталов. В бытность свою журналистом Яну случалось сталкиваться с полтергейстом: явлением никак не объяснимым, пугающим и вполне реальным. Пару раз он видел призраков, хотя тут стопроцентной уверенности не было… Но то, что он видел сейчас, ужасало по-настоящему. Старый хозяин, как подумалось Яну, был, по всей видимости, человеком из некоего другого, параллельного мира, существующего в нашем же времени, однако обладающего совершенно другой историей.

Орфография во всех трех книгах была «пореформенная», как говорили еще в военном училище, и все же кое в чем отличалась. В том мире тоже кто-то когда-то стремился упростить русский язык, сделав его доступным для людей необразованных, однако смахнул не только «ижицы и яти», а за компанию и твердый знак вместе с мягким. Твердый знак, что бросилось в глаза Яну, заменялся апострофом.

Но даже не это казалось ему самым загадочным. Множество имен в тексте «Сателлитов» – странных, не пойми какому народу могли принадлежать эти имена! – даны были латиницей, и поди угадай, зачем да почему.

– Следовательно, где-то существует Россия, в которой к началу двадцатого века уже имелись технологии, позволяющие добраться по крайней мере до Юпитера, – пробормотал Климов, дымя сигаретой. – Но как? Что и когда изменилось?..

Он снова открыл книгу, которую только что пытался поджечь, и принялся читать короткие абзацы под снимками. Обычная университетская экспедиция… ну ладно, пусть не совсем обычная, потому как пермяки так далеко еще не забирались. Спонсоры, хотя слова такого в тексте не было, видно, не придумали еще, – некий «торговый клан». Что это за чертовщина такая, откуда в России какие-то кланы? Шотландцы это, что ли? Но и у шотландцев таких фамилий быть не может, это Климов знал четко. Если «Виеррли» – еще куда ни шло, чем-то на «Уэверли» похоже, то уж «ad thaan-Qloo» или «Wisdl en-tyy Morkl» ни разу не напоминали каких-нибудь там Кэмбеллов с Маклаудами. И тут же участники экспедиции: «проф. Соломатин, приват-доцент Ложкарев, су-аспирант Коломойко… буровой мастер г-н Непомук…».

Еще пара глотков из стакана с коньяком, и Климов, тяжко вздыхая, погасил окурок в пепельнице. Достал из-под раковины старое эмалированное ведро, прошел с ним в ванную комнату. Налил холодной воды, бросил в ведро тряпки, которыми мыл лестницу, потом нагнулся – под ванной лежали еще несколько тряпок, заскорузлых и ссохшихся в комки. Ну ничего, сейчас и для них работа найдется.

Прежде чем подняться наверх, Климов достал из внутреннего кармана куртки небольшой фонарик, с которым давно уже не расставался, а потом включил свет везде, по всему первому этажу, кроме сортира. Так ему было легче.

Где включается свет в коридорчике второго этажа, он помнил – черный круглый выключатель сразу возле лестницы. Ян повернул старинный рычажок, под потолком тускло засветился светильник – казенного вида, забранный пластмассовой решеткой. Ключ все так же легко повернулся в замке, и Климов, светя перед собой фонариком, вступил в царство древней пыли. Ведро он пока оставил за дверью. Пошарив лучиком по стене, нашел и выключатель, такой же точно, как в коридоре. Под потолком висела небольшая стеклянная люстра-диск, модная в шестидесятые. Из двух лампочек вспыхнула одна: Ян чихнул, быстро затащил в комнатку ведро, в котором плавали тряпки, и выпрямился, не зная, с чего начинать.

Слева стоял шкаф, справа – три ящика, один на другом. Присмотревшись, Климов разглядел то, на что не хватило времени днем, когда он бежал вниз от воображаемой астмы: облупившиеся, но все еще крепкие ящики имели типичный военно-советский вид, и раньше в них хранилось, скорее всего, какое-то радиотехническое имущество. Ничего удивительного в этом не было, ибо загадочный хозяин-инженер работал на «секретном» заводе и вынести оттуда какую-то несчастную тару для него не составляло труда. Не такое выносили. За ящиками торчало высокое зеркало-трюмо, наполовину прикрытое полотном – таким же, кстати, как то, что напугало Климова. Левее стояло кресло, здоровенное, обшитое коричневой кожей… похоже, начала двадцатого века, а дальше, в самом углу, – комод, почти черный от старости, с восемью выдвижными ящичками.

Возле книжного шкафа ждала своего часа позабытая бутылка вискаря.

Дав себе слово не чихать, Климов отжал в ведре самую ветхую старую тряпку и, присев на корточки, принялся смывать пыль и грязь с паркета – там, где это было возможно. Начал он от окна, протер попутно боковины шкафа, потом дополз до армейских ящиков, отшвырнул в сторону покрывало, взял тряпку попрочнее, смыл все, как мог, и двинулся в сторону трюмо. Едва придя в движение, серое полотно исторгло целое облако пыли, заставившее Климова податься в сторону. Он плеснул на полотно водой, стекающей с мокрой тряпки, и тут же, холодея, увидел, как по мятой материи побежали серо-желтые, живые волны. Пятна от воды исчезли! Комок плотной ткани, упав на серый паркет, приобрел его цвет.

– О боже мой… – пробормотал Ян. – Да она ж мимикрирует, как хамелеон! Значит, не причудилось мне, не-ет…

Он бросил в ведро тряпку, вытер руки о свои старые тренировочные штаны и ушел к окну, где стояла на подоконнике бутылка. Сигареты у него были с собой. Сейчас только Ян ощутил, как же здесь холодно, – мансарда была летней, батареи отопления сюда тащить не стали, – и хотя поднимавшегося снизу теплого воздуха хватало, говорить о комфортной температуре не стоило.

«Кстати, – подумал он, рассматривая комнату, – при покупке мне об этом сказали, но я что-то и внимания не обратил… Уж очень дом понравился».

Климов присел на корточки. Страха уже не было, шок отошел. В голове крутились мысли о способах монетизации неожиданной находки, однако горький жизненный опыт говорил, что пока об этом не стоит даже думать. Угробят сразу и без разговоров: уж слишком это все серьезно. Серьезней, пожалуй, чем прежде. С такими вещами не шутят, так что молчать и хранить этот секрет.

«А Танька? – горько спросил он себя. – Если даже не стану звонить ей я, то позвонит она. Позвонит, судьба такая…»

Он погасил бычок о паркетину, плюнул на него для надежности и забросил в угол. Прежде чем начинать серьезные раскопки, следовало хоть как-то смыть пыль, иначе хана, сдохнешь тут. У Яна возникла даже мысль, что в эту комнату никто не заходил лет так сорок, не меньше, уж очень много было грязи, явно занесенной с улицы через щели в оконной раме. Под подоконником – так просто караул, хоть отскребай ее. Да и шкаф загажен дальше некуда, а вот трюмо, похоже, просто в пыли.

Часто выполаскивая тряпку, Климов протер и трюмо, и кресло, протиснулся к комоду, смыл пыль и с него, подергав заодно ящики – ага, фигушки, все на замках, а такого ключа нет, это уж точно. Придется как-то вскрывать. Ломать жалко, но придется применить дрель, иначе не выйдет. А еще замки на щеколдах армейских ящиков… Ну, это все «болгаркой» за один вжик…

Дверцы старинного трюмо, к счастью, оказались не заперты. Ян вытащил на свет четыре маленьких, пахнущих затхлостью ящичка и обомлел. Оба правых были завалены мужской бижутерией, причем ну никак не советского производства – запонки, заколки для галстука, какие-то зажимы, янтарные мундштуки, булавки с прозрачными камушками, три костяных портсигара разных размеров, золотая зажигалка с тиснением «Мулiнсон Одесса»… Ян обалдел от такого богатства, как ребенок: дедуля-то выходил изрядным франтом! Впрочем, кто знает, может, там, «у них», это обычный набор бирюлек образованного человека, которому хочешь не хочешь, а приходится вертеться в обществе? В левом верхнем нашелся целый набор лент, видимо, для шляп, с уже готовыми узлами-бабочками, а вот в нижнем, сразу показавшемся Яну непривычно тяжелым, лежал пистолет.

Сперва, увидев позеленелый кожаный чехол-коробку, Климов решительно взял ее в руки, поискал замочек, не нашел, открыл крышку в противоположную от петель сторону – и ошалел.

Ян никогда не интересовался историей оружия, да и стрелял только из табельного ПМ, ну плюс неизбежный ТТ, а тут… Он даже глянул снова на вытертое серебряное тиснение по коже короба: все тот же одесский «Мулiнсон», вот только ничего похожего Климову еще видеть не приходилось. На темно-синем бархатном ложе помимо изящной серебристой конструкции с непривычно широкой рукояткой лежали, каждый в своей выемке, шесть патронов – длинных, как автоматные, однако крохотного, не более четырех миллиметров калибра, и снаряжены они были острыми, похожими на иголки пульками. Климов осторожно вытащил пистолет, покрутил в руках. У него не было привычной затворной рамы, только пара ушек над стволом – это напоминало «Парабеллум», но все же конструкция тут была какая-то иная. Исследуя рукоятку, Ян легко нашел кнопку извлечения обоймы с левой стороны. Кнопка подалась не сразу, со сдвигом вверх: обойма выпала в ладонь, и еще по боковым прорезям Климов заметил – она полна. Попытка потянуть «ушки» привела к тому, что они сдвинулись на сантиметр назад, но ничего похожего на взвод затвора не произошло. Держа пистолет в левой руке, правой Ян вытащил один из запасных патронов. Привычного капсюля у него не было…

Климов вздохнул, вытер грязной рукой пот со лба и раскрыл маленькое отделение в коробке, прикрытое бархатной крышечкой с подшитой снизу лентой. Там, в прозрачном шуршащем кулечке, лежала небольшая медного цвета «таблетка». Ян вскрыл ее, повертел в пальцах, и тут его наконец осенило, авиационный опыт подсказал: патроны имеют электровоспламенение, а это батарейка! Нужный отсек, скрытый сдвижной крышечкой, нашелся слева, чуть выше спуска. Там было пусто, и Ян легко вогнал «таблетку» на место. Едва контакты замкнулись, внутри пистолета раздался легкий, чуть слышный щелчок, а спусковой крючок подался вперед.

Дыхание немного сбилось, и вовсе не от пыли. Ян очень аккуратно умостил пистолет на синем ложе, закрыл крышку и положил сверху обойму. Мысль о том, что теперь у него, по-видимому, есть очень серьезное оружие, с одной стороны, грела, с другой – немного пугала. Климов мотнул головой, снова вытащил свою находку, внимательно осмотрел ее со всех сторон. Машинка выглядела как новенькая, ствол сиял, и ничто не говорило о том, что этот странный «электропистолет» способен причинить хоть какой-то вред хозяину.

«Да и Мулинсон же, – сказал себе Климов, снова возвращая оружие на место, – из Одессы. Разве там фуфло погонят? Кто брать будет? Они дело знают. Если уж такое в Одессе делают, так это фильдеперс, о чем говорить! Да и не стал бы дед старый брать себе паршивый ствол! Он, видно, жизнь видел, раз сюда от ужаса слинял…»

На этой мысли Ян замер.

Да, действительно? А что заставило его оказаться здесь? И как? Он знал способ? А если знал он, то сколько еще их, таких… других?

Климова вдруг заколотило от холода. Здесь, наверху, было градусов пятнадцать, не меньше, да и руки у него давно высохли, но колотило его ощутимо, аж трясло всего. Несколько шагов, и бутылка оказалась в руках. Давясь, он глотал виски как воду. Допив до дна, поставил бутылку на подоконник, закурил. Постепенно напряжение спадало. Книжный шкаф по левую руку звал, не давая покоя, – Ян рывком распахнул обе дверцы, стал всматриваться в корешки, а потом просто вышвыривать книги на пол.

Здесь его ждало неожиданное разочарование. Подавляющее большинство книг оказалось советскими справочниками по теормеху, изданными в пятидесятые годы. Еще попадались всякие научно-популярные издания типа «Занимательной физики». Но пять книжек на верхней полке оказались особенными.

Толстый том «Астрография Солнечной системы» – Пермь, 1921, «Гравиконы и начальные поля для младших техников» – Хабаровск, 1942, «Sternenflug» – Berlin, 1901, «Дневники дальних походов» – Иркутск, 1941, и, наконец, «Нежные чувства в новостерео» – Москва, 1939, заставили Климова снова широко распахнуть глаза. Поставив на место немецкое издание – с этим языком Ян не дружил никак, – он сунул под мышку остальные четыре, взял в руки коробку с пистолетом и, погасив за собой свет, отправился вниз.

Уснуть он смог только глубоко за полночь. Справочник по Солнечной системе, насыщенный массой схем и снимков, содержал в себе данные, явно недоступные для сегодняшней космонавтики: Ян вообще подумал, что некоторые термины пока еще отсутствуют, потому как наука не имеет представления о множестве природных явлений… Гравитационные оси и склонения, угловая интенсивность полей – все это не говорило ему ровным счетом ни о чем, понятно было только, что пухлый том представляет собой справочник для навигаторов, работающих в нашей звездной системе. В чем-то он помог прояснить и картину мира, из которого прибыл старый хозяин дома. Например, компьютеры у них, конечно же, были, и весьма мощные, но работали они как-то не так, непривычно. Скорее всего, как подумалось Яну, вычислительная техника в том мире пошла по пути узкоспециализированных систем, поэтому от того же штурмана требовалось еще и мастерство электронщика. Ввод данных требовал времени, и вообще выходило, что иметь под рукой бумажный справочник очень даже полезно, а то промахнешься и улетишь не туда, куда надо.

«Дневники…» Ян только и не одолел – сморило. Некий профессор Лямин из Новосибирского университета полжизни потратил на исследование окрестностей Плутона и ледяных полей за его орбитой. Фотографий там оказалось мало, сплошные схемы, непонятные формулы и графики. В половине второго Ян погасил свет в доме, проверил, заперта ли дверь, и ушел в спальню. Едва раздевшись, он накрылся одеялом, вздохнул, а потом уснул так крепко, как не спал уже довольно давно.

Глава 3

После завтрака Климов решил было двинуть по магазинам – дрель и «болгарка» так или иначе входили в план закупок для дома, а тут еще и загадочные ящики, вскрыть которые без инструмента не получалось, – однако, глянув в окно кухни, резко передумал. Ян быстро собрал все вчерашние находки со стола, отнес в спальню и сунул в шкаф. Пистолет в чехле, заботливо положенный вчера на тумбочку, переехал в глубину шляпного отделения. Ян, надев куртку и ботинки, выбежал во двор, разминая по древней привычке сигарету:

– Владислав! Сосед дорогой!

Невысокий, но коренастый мужик во все той же синей летной куртке, топтавшийся неподалеку от забора из «рабицы», который разделял два участка, резко обернулся, посветлел лицом:

– А, это вы… Ян, кажется? Вы меня простите, я имена вечно путаю, – он подошел к низкой сетке, протянул поверх руку: – Здорово, знаете, что дом теперь при хозяине. А то у нас тут такое делается, что тьфу! Ну его, скажу вам!

– Рад вас видеть, – засмеялся Климов. – И кстати, вы тогда не сказали, да и я не спрашивал: вы что ж, в полку тут служили?

– Ну… да, – сосед посмотрел на вытертый рукав куртки. – А вы это что?..

– Так я сюда после училища попал, при Бондаренко дело было. Вас вот что-то не помню.

– При Бондаренко? – изумился Владислав. – Ну подумать же! Я его самым краем застал, а потом уж при Клочкове до самого расформирования. Хорошо, мне на пенсию выслуги за глаза хватало, да и я ж на северах полжизни, знаете… Прапорщик я, техник… Ну, и связист, и оружейник был. Тут так-то вот, у Ямского, во второй эскадрилье – и до конца. Хотя там меня за три месяца на ТЭЧ перевели, но ничего, так-то легче даже.

– Я вот так и подумал, что однополчане мы с вами, – закивал Климов. – Тут-то вы давно?

– А, так я дом купил через год, как сюда перевели. Деньги были, а тут женился, знаете. Это, считай, девять лет уже.

– Девять лет! Ого-о! Я вот думаю, сосед дорогой, надо бы нам, – Ян притиснулся к сетке и быстренько провел пальцем по горлу, – за знакомство. Тем более где еще вдруг вот так однополчанина встретишь? Это ж кому рассказать – так не поверят!

– Да я… – сосед замялся, вздохнул, – как что, так жена у меня…

– Так она сейчас на работе?

– Ну, на работе, понятно…

– А до вечера выдохнется. Скажете, с мебелью помогал, по сто выпили. Разъясните, в общем, ситуацию.

– Вы, Ян, это… не по политической, случайно, служили? – прищурился, довольно улыбаясь, сосед.

– Да там, как понимаете.

– Вот я и понял… Грамотно говорите! Все, сейчас дом запру и иду. Пропади она, жена моя! Авиаторы мы с вами или где, я спрашиваю? Авиаторы! Ну и все…

Климов даже не стал заходить в дом, встал у калитки. Словоохотливый сосед-однополчанин был сейчас очень кстати, особенно с учетом того факта, что жил он тут довольно давно и должен был знать старого хозяина дома.

Владислав появился быстро. Щелкнула дверь его дома, потом заскрипела калитка, и вот уже подошел он сам: в магазинном кульке виднелась трехлитровая банка.

– Я это вот, как что… – немного стеснительно вздохнул отставной прапор. – Закусь там.

– О, отлично! – обрадовался Ян, увидев соленые помидоры. – Нам все подойдет. А что выпить, так у меня надолго хватит. Вы не разувайтесь, не надо! Я тут все равно пол мыть всерьез собрался. А то видите, что творится?

– Эт, так бабу вам надо, – деловито заметил сосед, вешая синюю куртку на крючок. – Хотя, скажу, сами же мыли, да?

– Вот сразу вижу глаз авиатехника! – искренне восхитился Ян. – Ну, давайте присаживайтесь. У меня тут просторно, как видите.

Сосед с любопытством покрутил головой, осматриваясь в кухне, и Климов понял, что старый инженер гостей, по всей видимости, чурался. Владислав здесь явно не бывал. У него аж руки чесались погладить карельскую березу буфета…

– Богатый дом вы, Ян, купили, – произнес он, наблюдая, как Климов откупоривает банки с оливками и польской ветчиной. – Ох и богатый!

– За копейки, – перебил его Климов. – Никто его брать не хотел, агентство уже убилось квартплату вносить, а тут я – и сторговался хорошо.

– Ходили люди, – словно не слыша его, продолжил прапорщик, – было дело. Но смотрели, охали да и уезжали. Дом руками содержать нужно, а кому оно надо?

Ян выставил на стол литровую бутыль рому, и Владислав аж порозовел от восторга.

– Это ж я когда-то, пацаном, на Кубе был, там видел такое, – вдруг произнес он, нежно гладя этикетку пальцем. – Это что у нас? А, Гватемала? Не пил такого. Но вот на Кубе…

– Помилуйте! – помимо воли возразил Ян, застыв с пачкой кофе в руке. – Это когда ж было?

– Семьдесят – семьдесят два, – четко ответил сосед. – То я выгляжу молодо, а так вся жизнь с самолетами. Я МиГ‐19 как свою ладонь знаю, и «двадцать первый», как это… понятное дело, а потом на Су‐24 переучился, самым старым во всей группе был, а куда меня денешь, у меня и ордена, и льготы.

Климов наполнил все те же полюбившиеся уже розоватые стопки, придвинул гостю сыр:

– Давайте, дядька, за знакомство. Ну и за авиацию, дело ясное.

Владислав кивнул. Ром он пил благодарно, цедил по глоточку, а едва выпив, тут же поставил рюмку к бутылке, и Ян, искренне радуясь гостю, налил еще.

– Женились, вижу, вы поздно, – заметил он, подливая себе.

– А что мне? – удивился Владислав. – Хрен железный, вот жена только молодая, так что как-то… Что делать? Я ж с авиацией. Всю жизнь, с детства, только с авиацией. Поступить – куда? Я с северов таких, что НКВД туда не добирался, да! Староверы, скиты кругом, о чем ты! Клобуки! Я девок живых до армии не видел, что ты! Ну, сестер, понятно… А так – что ты!

– Простите, – удивился Ян, – НКВД… это как?

– А так, – спокойно ответил сосед. – Что думаешь, везде советская власть была? А хрен тебе с маятником! Староверы на северах сидели и при царях, и при большевиках. Добраться до них трудно было. А когда после войны, в пятидесятые, добрались, так они сожглись все в скитах, вот что. И до свиданья, понял? Ну а я, – он мотнул головой, взялся за ром, – я что, я с поселка. Мои родичи староверы были, в партию не вступали, ну, так вот. Я семь классов… а потом в армию. А там уже… Домой не думал вертаться, потому как помереть лучше. Чего я сделаю-то сам? Три сестры у меня было, мать их в семьдесят третьем по тайным скитам распихала, там они и сожглись все. Вот тебе и вся советская власть, вот тебе и КГБ и все прочее. Все сожглись! Я тогда уже служил давно, что я – я знать не знал, я вообще об этом в семьдесят пятом узнал. Вызвали меня «куда надо» – так и так, товарищ прапорщик, сестры ваши сгорели в скиту, мать получила пятнадцать лет, но к вам лично никаких претензий, кроме того, понятно, что вы даже не кандидат с вашими заслугами… Так я, говорю, и комсомольцем не был. И на северах всю жизнь. И сейчас я где? Не, я, как что, так я в Сочи хочу или пусть бы вон в Полтаву. А там должность для меня есть? А нету. Так и понятно, почему я не кандидат партии, хоть и с орденами.

– Черт, – вдруг произнес Климов, наливая прапорщику полную. – Прости, дядька.

– Чего «прости»? – искренне удивился тот. – Ты-то в чем виноват? Все я себе устроил или, можно сказать, матушка моя. После десяти лет срока выпущена была в Норильске на вольное поселение – ну и померла там сразу. Она ж не делала никогда ничего, только молилась целыми днями, а все, как что, так мы с отцом и сестрички. Отец в совхозе рыбу ловил, нам всем кашу варил. Так и жили. А ее как выпустили, так и померла. Кто б ее кормить стал, с такой-то статьей? Дочерей в скиту спалила! Как она срок отсидела – вопрос!..

Яну стало не по себе. Человек городской, выросший в довольно обеспеченной советской семье, он никогда не слышал ничего подобного – хотя и знал, понятно, что пропаганда весьма далека от реальности. Иногда аж до тошноты… Однако со староверами ему сталкиваться не приходилось.

– Спасибо, дядька Слава, – проговорил он, налив соседу и придвинув к нему банку с ветчиной. – Не знал я такого, ты меня прости. И не замполит я давно, так, живу сам по себе…

– Что, пенсию не выслужил? – сочувственно поинтересовался Владислав.

– Тебе интересно? На северах не служил, Африки не видел, да и не мое уже время было. Ты мне вот что скажи – это ж сколько тебе, пятьдесят пять?

– Промахнулся ты, замполит, да здорово, – засмеялся сосед. – Говорю ж тебе – выгляжу молодо. Потому и женился тут удачно… Сорокового я года, вот оно как.

– Ну ничего себе! И живешь тут давно. Доволен? Это я так спрашиваю, сам понимаешь, по-соседски. Как оно тут?

– Уж не знаю, на кой хрен ты сюда приперся, – без всякой любезности заговорил старый техник, жуя ветчину, – но скажу тебе так: ничего тут хорошего нет. Мне-то ладно, у меня пенсия. У старика, профессора, – он вдруг ткнул пальцем в столешницу, – тоже пенсия была, да он и мотался постоянно по Европам всяким. А ты что тут делать будешь? К ворам в горсовет пойдешь?

– Погоди-ка, это вот интересно, – вздохнул Ян. – А старый что, действительно профессором был?

– А как же? – вскинулся сосед. – Да он, ты что!.. Ну, я лично не скажу, конечно, но все его тут за профессора считали. Пока завод работал – я еще застал, – за ним каждое утро черная «Волга» приезжала. Причем, бывало, и ночью… А иногда он сам на своем «Опеле» ночью куда-то ездил.

– А жена? – спросил Ян.

– Тут дело такое… Он тут после войны появился. Сразу сказали: секретный ученый. Это вот, что как, то я слышал… Дали ему дом построить. Жену он себе где-то нашел, она вроде по-русски вообще не говорила. Может, из Сибири откуда-то. Я знаю? Меня там не было, я тебе говорю, что слышал. Вот жена ему сына родила и через три года померла, это еще в пятидесятые было. Сына он в суворовское отправил, куда – никто не знает. Я его сам не видел… Я профессора раз десять и видел-то. Он по двору не ходил, садом не занимался. Все на заводе, день и ночь.

– Погоди, Слав, дорогой, – взвился Ян. – Что ж ты, столько лет прожил с соседом, а так и не видел его толком ни разу? Как же это? Ладно, все понимаю… Но вот уволили тебя, все, с концами, свой дом – ты ни разу старику профессору даже снег под воротами не помог убрать?

Авиатехник расправил свои широченные плечи, посмотрел на Яна и хмыкнул:

– Было бы мне интересно, как бы ты ему снег убрал. Умный ты сейчас. А профессор… Ну что тут… говорил он с акцентом, я такого даже не слышал. Вроде как, по слухам, родился он где-то в Прибалтике, но нет, не тот был акцент. Да что там – по-русски он говорил вроде с трудом как-то. А работал на заводе, и держали его там зачем-то, старого такого. Видел я его… ну, редко видел. Здоровался он всегда вежливо, очень. Спрашивал, как дела, как жена, только я с его акцентом почти ничего не понимал. Пару раз на «гробу» своем древнем уезжал куда-то надолго, а потом «Опель» весь серый приезжал.

– Серый? Интересно, – хмыкнул Ян, – и как этот «Капитан» мог ездить без ремонта…

– Не в курсе, – замотал головой сосед. – Ничего тебе не скажу, политрук. Одно только знаю… лично видел, сам: за полгода до его смерти, сам видел, клянусь… февраль был, «Опель» его стоял перед воротами весь в желтой пыли, без снега, без грязищи нашей, без ничего – желтой такой пылью засыпанный, весь, снизу доверху!

– Да пугаешь ты меня, Слав, – захохотал Ян. – Откуда пыли тут такой взяться?

– Вот и я о чем! Оно ведь как у нас? Зимой, понятно, грязь, снег, так ведь? Ну там морозище когда, так грязь замерзает. А тогда морозов не было, так себе – пять-семь градусов. Я погоду помню, сам знаешь, авиация, она… Привычка возникает. Ну да. А тут пыль. Темно-желтая такая, я и не видал такой никогда. Я вышел как раз, в гастроном надо было – смотрю, стоит. Глазам не поверил. А обратно иду – уже и нет его. То ли уехал куда, то ли в гараж загнал.

– Погоди, погоди… А может, его на карьер черт носил? Тот, внизу, за Ерофейкой? Мало ли что деду понадобилось, да и еще: там, помню, рыбу ловили. Ты пыль с грязюкой не перепутал?

– Пыль была, – упрямо мотнул головой старый прапорщик. – Хорошо помню. Пыль сухая, понимаешь?

– Нарочно не придумаешь! Где он в мокрую зиму мог пыль найти сухую? Или все-таки мороз тогда был, а?

– Да мороз-то был, – вспомнил Владислав. – Но градусов пять было. И грязюка, если задуматься, где и подсохнуть могла. Вот все равно как-то странно мне тогда стало, веришь? Странно. И никак не сказал бы я, что дед сумасшедший был. Он ведь работал, пока завод не закрылся. А чем тот завод занимался, кто знает? Правильно, приборостроением. А приборы, говорят, хитрые были – учет радиационной обстановки на подлодках и все такое прочее. Кстати, чтоб ты знал, из рабочих бывших тут мало кто остался. Либо уехали, либо от рака померли.

Ян непритворно нахмурился, потер ладонью лоб.

– Да, – сказал он, наливая соседу, – дела!

– Дела тут такие, – с живостью подхватил тот, – что мне и с людьми говорить иногда страшно. То два мужика пропали, один за другим, то теперь, понимаешь, народ привидений видит. И с трезвых глаз, веришь? Супружница моя не так давно приходит и рассказывает: у них там женщина одна работает, а у нее свекровь тут у нас, на Донской, за Домом быта живет. Так вечером в субботу ложились уже с мужем, часов в одиннадцать – и тут вроде как цок-цок-цок по крыше. Что такое? Выбегает во двор в чем была, а там на крыше черти, черные, три штуки. Она заорала, они нырнули куда-то, вроде как за стену, и пропали. Что тут делать? Милицию вызывать? Так они и не приедут, а как приедут, сам знаешь, что скажут. Ты что, так и не пьешь совсем? – вдруг озабоченно прервал рассказ прапорщик. – А?

– Задумался, – признался Ян, тут же наливая в обе рюмки. – Привидений и я вроде как видел, но то, знаешь, в такую ночь было: дождь, ветер, осень… Но чтоб по крыше цокали – нет, про такое не слыхал. Они ж, говорят, никаких звуков издавать не могут! Так, скользят бесшумно…

– Ты чего это, серьезно, что ли? – изумился сосед.

– Ну, вроде как. А может, и примерещилось, кто знает. А сам-то ты что об этих «чертях» думаешь? Нормальные ж люди их видели, и тумана, как я понял, не было. Да?

– Никакого тумана, – помотал головой Владислав. – И еще вот что, политрук: ты учти, там, за Донской, железнодорожная станция – электричка там останавливается. Улавливаешь? Это у нас тут по ночам небо довольно темное бывает, а там всегда свет со станции, то есть небо какое? Правильно, желтоватое… Прожектора ведь на станции, так? Порядок такой на железной дороге. Так что ничего ей не привиделось, знаешь. Был у нее кто-то на крыше. Может, конечно, пацаны какие – сейчас люди по-всякому с ума сходят. Да только рассмотрела она их вроде как, успела. Длинные, тощие, и вот еще что: коленки назад, как у кузнечика. Такого, сам понимаешь, быть не может.

– Верно ты сказал, и с людьми говорить страшно, – покивал, соглашаясь, Климов. – Идиотизм какой-то, иначе и не скажешь. Так еще, я слышал, мэр в городе новый?

– Именно. И всем, говорят, недоволен – а толку что? Народ из города бежит. Не хотят тут оставаться… А если еще и черти по крышам скакать начнут, так, сам понимаешь, разбежится наш Заграйск окончательно. И так уже одни старики остались. Ну да ладно, – с этими словами бывший авиатехник встал со стула, налил себе еще рюмку. И вздохнул: – Пойду я. А то жена… сам понимаешь. Еще увидимся. Ты заходи, если надо, не стесняйся. Я, знаешь, человек такой – чем могу, помогу.

Он выпил, помотал в блаженстве головой и решительно двинулся к выходу.

Ян проводил соседа до калитки, постоял немного, а потом вернулся на кухню. Он почти не пил, голова оставалась ясной, и сидела у него в голове одна-единственная мысль: неужели между «дедом-профессором», построившим когда-то этот дом, и «чертями» есть какая-то связь?! Все это, понятно, выглядело чистым бредом, но находки в запыленной комнате позволяли поверить и не в такое…

В спальне истошно заверещал мобильник. Чертыхнувшись от неожиданности, Климов вскочил из-за стола – звонили из магазина, где он купил позавчера стиралку. В условленное время ее почему-то не доставили, а он позабыл, но хорошо хоть так. Машина уже стояла под загрузкой, уточняли адрес.

Серый фургон подъехал на удивление быстро. Трое парней занесли коробку со стиральной машиной в коридор, получили несколько купюр и удалились, обсуждая между собой каких-то ментов, болтающихся по окрестностям. Раньше, говорили, такого не наблюдалось. Климов запер ворота, глянул на часы: скоро стемнеет, потому идти в центр за инструментами нет никакого интереса. Точнее говоря, вскрыть ящики, конечно, интересно, да еще как, вот только возвращаться потом в темноте по этим проулкам… Да гори оно огнем!

Задумчиво раскуривая сигарету, Климов прошел на кухню, машинально включил телевизор и вдруг, прищурясь, быстро вышел прочь.

– Документы… – бормотал он. – Я их на стол бросил. Да, на письменный стол!

Письменный стол был задвинут в дальний угол спальни и зачем-то укутан белой скатертью. Едва заехав в дом, он бросил туда пакет с документами, а потом все закрутилось так, что вспомнить о них было некогда.

В спальне Ян достал оба договора, вчитался снова: агентству дом продал, разумеется, сын, Ленц Виктор Викторович. Климов сел на разобранную кровать, взял с тумбочки пепельницу, полную окурков со следами помады. Ленц… Сибирский немец, что ли? Отсюда и акцент его отца, наверное. Искать в Литве сына, этого самого Виктора Викторовича, долго и муторно. Да и много ли он про отца знает, если тот его в суворовское отправил? Черт, ну и дела…

Климов посмотрел на пыльную скатерть, из-под которой виднелись ящики солидного, на две тумбы, письменного стола, погасил окурок и очень аккуратно смотал белую ткань в рулон. Хватит ему тут пыли, и так с кроватью замучился!

Как и вся прочая мебель в доме, стол оказался сработан из все той же карельской березы. Внизу, в ногах, обнаружилась лампа, солидная настолько, что Ян просто ахнул: мраморное основание, бронзовый «столбик», темно-зеленый купол толстого матового стекла. Климов поставил ее на стол, но включать в розетку на стене не стал – надо было сперва как следует вымыть стекло. Ящики он открывал резко, даже нервно, однако тут его ждало легкое разочарование. Пусто, пусто, снова пусто… в верхнем левом нашлась серая папка с надписью «Синьки», сделанной химическим карандашом, но и там не было ничего. Ян принялся ставить все на место и тут вдруг почувствовал, что нижний справа не хочет лезть по своим планкам, что-то мешает. Климов быстро выдернул его, нагнулся, залез рукой.

В глубине тумбы торчала, завалившись углом в щель, небольшая книжечка. Климов осторожно вытянул ее.

«Заслуженный работник химической промышленности СССР тов. Ленц Виктор Антсович», – прочитал он и вгляделся в немного размытую фотокарточку с обрезом под печать. Удостоверение выдано было в шестьдесят седьмом: на Яна смотрел узколицый мужчина с залысинами, под модными тогда очками в толстой оправе улыбались веселые темные глаза. На немца или прибалта он не походил ни в малейшей степени, скорее уж на цыгана лет сорока. Кожа казалась смугловатой, а рисунок губ вообще не европейский.

«Еврей? – предположил Ян. – Если представить семитский тип, то нет, не похож. Семитов я видал всяких. Не еврей, не цыган. Да кто ты был такой, в конце концов?»

Ян пошарил в левой тумбе – мало ли, может, партбилет завалялся? – но не нашел там ничего, кроме все той же пыли. Это снова разочаровало его, и он пожалел вдруг, что не пошел за инструментом. Впрочем, разговор с соседом вышел весьма полезным… Распихав ящики по местам, Климов бросил в один из верхних папочку с бумагами, найденное удостоверение и снова пошел на кухню. Было понятно, что сын забрал все для него ценное и семейный архив. Остальное для него не имело никакого значения, а про комнату наверху он, скорее всего, забыл. Почему? Да потому, что никогда в ней не был или же считал ее складом всякого старого хлама, каковым она, по сути, и являлась. И спешил он к тому же, как Юлия Андреевна говорила.

Ничего он про этот дом не знал, понял вдруг Климов. И про отца своего – еще, пожалуй, меньше. А уж тому было что скрывать…

И вроде ж проверяли в послевоенные времена чекисты всех и каждого, тем более человека с акцентом и сомнительной национальности! Но… – тут в Яне проснулся бывалый журналист, повидавший виды, – во‐первых, он мог оказаться здесь, «у нас», посреди войны, а в то время на всех никакого СМЕРШа бы не хватило. А во‐вторых, наверняка с возможностями того мира, откуда он прибыл, сварганить абсолютно достоверные бумаги сороковых годов было легко.

Конечно, его должны были проверять и потом. Но проверяли ли? Вот не факт. Инженер с уникальными знаниями, маскируемыми «гениальностью», ведущий специалист по сложным, государственного значения темам вполне мог обойтись несколькими задушевными беседами с особистом. А в том, что Виктор Антсович кинул бы через палец самого Лаврентия Павловича, Ян почему-то не сомневался.

Климов поклацал пультом, нашел какой-то латиноамериканский сериал, потом распахнул холодильник, все еще до неприличия набитый деликатесами, и, взяв банку шпрот, масло и маринованные огурчики, вернулся за стол. Намазал маслом большой ломоть хлеба, налил в рюмку ром, вздохнул. За окном темнело. Окна у соседа Владислава не горели: очевидно, он, мужчина тертый, предусмотрительно отсыпался, дабы не быть застуканным женою.

Ян подцепил вилкой пару шпротин, отправил их в рот, и тут вдруг загремело железо калитки. Стучали требовательно, даже нагло: Климов дернулся, встал, прислушался.

– Откройте, милиция! – и снова грохот.

Поспешно впрыгнув в ботинки и накинув куртку, Ян выбежал во двор. Краем глаза заметил, как вспыхнул свет у соседа.

– Кто там? – сдвигать болт калитки Климов не спешил, да и сам встал чуть сбоку – так, на всякий случай.

– Участковый! Открывайте давайте!

Ян приоткрыл калитку, и во двор вошел рослый, широкоплечий мужчина в форменной куртке, с ним двое сержантов с автоматами Калашникова – АКСУ. Климов разглядел у старлея толстую папку в руке, выдохнул.

– Здравствуйте, – проговорил он. – Чем обязан?

– Документики ваши где? – спросил старлей, сверху вниз рассматривая Яна.

– В доме, – спокойно ответил Климов. – Идемте, все покажу. Дом я год назад купил, но вот переехал сейчас только.

– Переехали? – задумчиво уточнил участковый. – А, от нас еще и спиртным пахнет… Архипцев, – повернулся он к одному из своих сержантов, – ты пока здесь оставайся. А мы с Павловским пройдемся, по гражданину уточнимся.

Не разуваясь, участковый прошел в кухню, повертел головой.

– Ага, еще и разгул, как я вижу, – он бесцеремонно взял в руки бутылку с недопитым ромом, оглядел ее со всех сторон, потом зачем-то поставил на печку. – Ну?

Ян вытащил из кармана куртки паспорт, пожал недоуменно плечами:

– Сейчас документы на купленный дом принесу.

– Не спешим… – процедил участковый. – Присядьте пока.

Климов остался стоять. Старлей изучил его паспорт, поднял глаза:

– Пили с кем?

У Яна перехватило горло, но он сдержался, кашлянул только.

– С соседом. Мы с ним в полку здешнем служили, только я на перевод пошел раньше, чем его сюда законопатили. Ну, так, познакомиться ж надо.

Брови участкового резко взлетели вверх. Он распахнул свою папку, порылся в листках:

– Военпенс Пахомов, что ли?

– Ну да, – борясь с раздражением, ответил Климов и вдруг, повинуясь непонятному порыву, взял с печки бутылку, вернул ее на стол. – Он авиатехником был, орденоносец, выслуги лет так пятьдесят, я думаю. Есть такие места, где год за два идет, знаете?

– Не знаю, – отрезал старлей. – Мне это без надобности. Кроме Пахомова в доме был кто? Сами куда сегодня ходили?

– Никуда не ходил.

– Понял… А в полку чего делали?

– Замполит ОБАТО [1] моя последняя должность, – отчеканил Климов. – Потом на повышение поехал.

– А здесь зачем?

– Личные дела.

– Личные?

Участковый просверлил Климова взглядом, сунул под мышку папку и отодвинул зачем-то бутылку рома к дальнему краю стола.

– Павловский! – крикнул он в коридор, где торчал автоматчик. – Проводи гражданина, чтобы он документы на дом поискал. Будем, гражданин Климов, вашими личными делами предметно заниматься. Давайте договор, все, как положено, в общем.

Ян молча кивнул, прошел, не глядя на сержанта, в спальню, достал пакет с бумагами, вернулся. Во рту у него вдруг пересохло.

– Держите, – он передал пакет участковому, который уже сидел на стуле, – здесь все.

– Есть в городе кто-то, кто может подтвердить ваши слова? – спросил старлей, с профессиональной скоростью перелистывая документы.

– Какие? – моргнул Ян.

– Насчет службы прежней и все такое.

– А это зачем? Я обычный гражданин, купил себе дом за честно заработанные деньги, приехал. Какие ко мне претензии? Выпил? Так это мое дело, знаете ли. Я вдовец, у меня нервы. Вам любой врач скажет…

– В вашем положении, Климов, до врачей еще дожить надо, – участковый аккуратно засунул просмотренные документы в пакет, но отдавать даже не подумал, как и паспорт, – держал у себя под локтем все вместе. – Я последний раз спрашиваю, знает вас тут кто или нет?

– Сомов меня знает, – чувствуя, как отливает от лица кровь, процедил Ян, – Вадим Сергеич. Хорошо знает, давно. Позвонить?

Участковый нахмурился.

– Ему сейчас звонить без толку, трубку не возьмет, – с недоверием в голосе произнес он. – А давно вы с ним знакомы?

– Со службы. Холодильник откройте – почти все, что там лежит, его ребята привезли.

Участковый не поленился. Заглянув в недра холодильника, он удивленно покачал головой, потом вернулся к столу и передвинул пакет вместе с лежащим сверху паспортом к стене.

– Вы у соседа уж потише себя ведите, – Ян старался говорить спокойно. Он встал, понимая, что спектакль окончен. – Пахомов – старший прапорщик, всю жизнь в войсках. Если зайдете, как ко мне, не представившись и без документов, он вас потом жалобами со свету сживет, я людей знаю, профессия такая. Вы тут, я вижу, недавно, так вот меня послушайте, я политработник как-никак: военным ты, старлей, не хами. Дурное дело.

– Хромов моя фамилия, – мрачно выдавил милиционер. – Идемте, закроете за нами. И никому не открывайте, понятно?

– Случилось что?

– Ничего… Вас, гражданин, это не касается. А то слухи только распускают, а потом город с ума сходит.

Ян с диким грохотом задвинул болт на калитке, да вдобавок еще и пнул ногой по железу – вроде как для проверки, а на самом деле сигнализируя Владиславу. Старый прапор, повидавший службу, не мог не понимать, что происходит. Обход зачем-то – и значит, сейчас к нему придут. Ну, ему-то стесняться нечего, он тут давно живет, сам на пенсии. Попробуй надави, ха-ха. На прапорщика советских ВВС. Да-да-да!..

Климов прошел вдоль веранды, встал так, чтобы видеть то, что происходит за воротами соседа – сам оставаясь в темноте. Вот раздался стук, и Слава почти сразу же открыл дверь дома, вышел. Скрипнула калитка. Хромов говорил по-прежнему громко, уверенно, но уже без так взбесивших Яна интонаций абсолютной самоуверенности.

– Пенсионное, вот! – довольно злобно рявкнул Пахомов. – Вот оно все, до копейки! Смотрите! А то жена придет, вы с ней до утра беседовать будете, а потом в прокуратуре… Я больной человек, у меня справок чемодан целый, военный пенсионер! Нервы у меня, понятно? А вас я не знаю, раньше участковый у нас Семен Николаич был, так я с ним лично водку пил.

Мелькнул лучик фонарика. Хромов глухо извинился, следом бахнула калитка. Ян пару раз плюнул в снег и пошел обратно в дом.

Глава 4

Звонить Вадиму Климов так и не стал. Повертел в руках телефон, отложил в сторону. Не было желания: месть такого рода виделась ему делом мерзким, для офицера недопустимым. Сомов вдруг позвонил сам – утром, в половине десятого, когда Ян, вырубив капризную древнюю колонку, мазал щеки кремом после бритья.

– Уже осведомлен я, – мрачно буркнул Вадим, – про чудеса вчерашние. Недоработали мои, что тут сделаешь… Сильно он тебя помял?

– Да так, – хмыкнул, снова надуваясь, Климов. – Наглый очень. Ни тебе представиться, ни тебе удостоверение показать. Странно даже. У вас тут так принято, что ли?

– Да нет, в общем, – всегда невозмутимый Сомов вздохнул. – Докладывают про него все кому не лень. Сам понимаешь, у нас вся система на стукачах держится.

– И кто? – ехидно перебил его Климов. – Павловский или Архипцев?

– Какая разница? Нам его прислали недавно, жалоб на него уже куча, а убрать я его не могу. У него, видишь ли, детей аж четверо, прячется он за ними. И жена инвалид со справкой, не работает. Хотя на самом деле уже точку на базаре открыла. Не уволю я его, хоть ты тресни. Ну да я не про это… Повидаться не хочешь? Пару слов сказать надо бы.

– Ну, я как раз в центр собирался, – хмыкнул Ян. – Уже одеваюсь, считай.

– Вот и здорово. Бар есть такой, «Уралец» называется, за универмагом налево, там улица Пермская, ты увидишь. Вывеска синяя, не промахнись, смотри! Я часа через полтора там буду.

Ян подошел к бару за четверть часа до срока, потоптался на тротуаре и решил не валять дурака: с утра потеплело, но повалил снег, липкий и пухлый. Он спустился в подвальчик, вспоминая на ходу – ну верно, когда-то здесь была рюмочная, и без названий всяких, конечно же. Обком рюмочные плодил одну за другой, а вот названия нужно было утверждать, тут-то и горести начинались. Рюмочным имена не полагались! И стояли тут за столиками и прапора из полка, и мастеровые с Трубного. Да и офицеры тоже иногда забегали.

Внутри, понятное дело, все оказалось совсем не так, как прежде. Канули в Лету стоячие столики с обломанными крючками на железной «ноге», исчезла стойка, украшенная сиропным конусом, в котором пузырился томатный сок, а главное – пропал, как рудимент ушедшей эпохи, вечный запах беляшей с кухни. Теперь тут располагался обычный скучный бар с драпировкой на стенах, искусственными цветами и Шуфутинским из китайского двухкассетника. Народу не было. Едва Ян уселся, за стойкой прошуршала бамбуком занавесь, и появилась молодая официантка.

– Здравствуйте, – приветливо улыбнулась она. – Вам покушать или?..

– Мне пока пивка кружечку, – кивнул Ян. – Я тут знакомого жду. И чипсы какие-нибудь, если можно.

– Ага…

Он успел сделать лишь пару глотков – пиво оказалось на удивление приличным, – как в дверях появился Сомов. Очевидно, его тут хорошо знали: Вадим был в форме, и официантка, оставшаяся за стойкой, сразу заулыбалась, махнула приветственно рукой.

– Вам как всегда, Вадим Сергеич?

– Нет, нельзя сегодня, – помотал головой тот. – Дел по горло. Мне, зайчик, отбивнушку и по маленькой. Больше никак нельзя.

Девушка закатила глаза, развернулась на кухню, и там сразу что-то захлюпало, заворчало, пару раз звякнуло. Со стороны это выглядело так, будто резко проснувшийся повар кинулся готовить пять блюд сразу.

Сомов снял с себя форменную куртку, но к вешалке не пошел, бросил на спинку стула. Глаза у него были какие-то темные, для Яна непривычные.

– Привет, – сказал он. – Я, в общем, еще раз…

– Все, забыли, – мотнул головой Климов. – Ну что ты в самом деле?.. Кстати, а почему это вдруг обход у нас там начался? Или Хромов своей волей решил с местным населением познакомиться?

– Своей волей он никогда ничего делать не станет, – скривился в ответ Вадим. – Другое там, Яныч. Один из пропавших объявился, Зарифуллин. Звонят, в общем, жене соседи на работу – старый твой во дворе сидит, в тряпье каком-то, головой крутит, пьяный… мычит что-то. Она, понятно, чуть не в обморок. Примчалась с двумя подружками, их там кто-то на машине подкинул. Сидит товарищ Зарифуллин, мычит. Только вот не пьяный, а одурелый. Потому как ничего не помнит и ничего не понимает.

– Что, полная амнезия? – нахмурился Ян. – Вот дела! Так может, его перемкнуло, да и ушел он тогда, а сейчас вот вернулся?

– Если бы, – Сомов закурил, сдвинул в задумчивости брови. – Амнезия не полная, частичная – время для него как бы остановилось в тот момент, когда шум на чердаке услышал и решил туда подняться. Испуган был, кстати – следак удивился даже! Из одежды на нем костюм спортивный, в котором он и исчез, только вот грязный донельзя и рваный. Костюмчик у экспертов сейчас… Да, и вот еще что – почему я, собственно, задерганный такой. У потерпевшего, понимаешь ли, ожоги по всему телу очень нетипичные. Кислотой какой-то его полили. Месяц назад, не меньше. Ничего страшного, все зажило уже. Но кислота! Не, в паяльнички тут играли пару раз – было дело, было. Не вчера, конечно, но было. А вот чтоб кислотой кого-то пытали – тут, Ян, у меня судмедэксперт аж на уши встал. В больницу примчался – Зарифуллина, понятно, жена на «Скорой» привезла в больницу. Она баба умная, сразу поняла, что ни о какой пьянке и речи нет, там беда с человеком. Да и руки у него… Ожоги видны.

Яна передернуло.

– Химические ожоги, – повторил он. – Кислота… А что за кислота, эксперты сказать не могут?

– Вот непонятно. Ожоги такие, не совсем типичные, как доктора говорят. Они видали разные ожоги, на Трубном, сам понимаешь, такого травматизма хватало. Так вот, непонятные какие-то ожоги. Вроде кислота – а может, и нет. В заключении пока написали: «Множественные химические ожоги по телу»… Они там сами спорят, доктора из районки нашей с экспертами моими. Одни одно говорят, другие – другое. Что в финале будет, я тебе сказать не могу.

– А в остальном-то он здоров, мужик этот?

– В остальном да. Похудел только сильно, но так, в целом – все ничего. Ни тебе обморожений, ни почек отбитых. Царапины на ладонях недельной давности. И все. И не помнит ни-че-го. На чердак полез – все, отрубило. А потом во дворе у себя сидит, голова от боли лопается, что с ним, как на улице оказался – ни хрена понять не может. Первая мысль у него была – с лестницы упал, башкой треснулся. Он в адеквате, нормально все. Все помнит отлично, но вот где он был все эти месяцы, почему одежда на нем в лохмотья подрана, кто кислотой его пытал – никак, ничего… Фф-фух!..

Сомов хлопнул себя ладонью по бедру, помотал головой в раздражении. Официантка принесла маленький графинчик с коньяком, рюмку, поставила перед ним. Вадим попытался выдавить улыбку, не смог, прищурился только – потом налил, выпил, потянул новую сигарету из пачки.

– Я так понимаю, – произнес Ян, избегая заглядывать другу в глаза, – что в Заграйске ничего подобного до сегодняшнего дня не случалось?

– Нет, – мотнул головой Сомов, – не случалось. Психи запойные из дому сбегали – это сколько угодно. Но тут не тот случай.

– Жена Зарифуллина еще заяву какую писать будет?

– Нет. Я так думаю… Дело мы закроем: ну, заболел человек, ушел, пропал, теперь вернулся, ничего не помнит. А где в кислоту влез – так пускай вспоминает… Не в том проблема, Яныч. Я, наверное, сам скоро психом стану, только вот неспроста это все. Никуда Зарифуллин сам не уходил, это очевидно.

– Ты слышал, кстати, что у нас там, – Ян неопределенно махнул рукой, – люди на чердаках теперь медвежьи капканы ставят?

– Это еще что?! – вытаращился на него Сомов. – Это откуда такое?

– Ну, по словам местного населения, – хмыкнул в ответ Ян.

– Вот оно, значит, как… Дела-делишки! Капкан – это не шутки, знаешь ли. Видывал я такое. Если на чердаках действительно малолетки развлекаются, то покалечить может здорово. А тут уже статья, сам понимаешь!

– Ты подумай, как они туда попадают, малолетки ваши.

Сомов отрезал кусок мяса, отправил в рот и принялся сосредоточенно жевать. На лбу у него задвигались две вертикальные морщинки, подполковник ел не ртом, а всем лицом, даже ушами.

– Знаешь, – произнес он, цыкнув зубом, – мы тут тоже… Малые были, так чего только не творили. И по крышам лазили, и на свалке воензавода шныряли – а там охрана была, между прочим. Аж два дедушки с ружьишками. В принципе, и подстрелить могли! И что, нас это останавливало? А как деталюшки магниевые в полку добывали? Тоже через забор перескакивали! Солдатики знали, что мы всегда им пачку «Примы» притащим… Расфигачишь магний потом напильником, опилочки собрал – и в аптеку за марганцовкой. Взрывалось громко, скажу тебе.

Ян только вздохнул. Ни в каких подростков, бродящих по чердакам и крышам частных домов, Сомов, конечно же, не верил. Даже в десятом приближении не верил, потому и позвал Яна на этот разговор, вот только начать никак не выходило.

– Слушай, – Климов допил свое пиво, отставил в сторону кружку и сделал знак официантке налить еще, – а вот этот воензавод… Его когда, кстати, закрыли-то?

– В девяносто шестом, – отозвался подполковник. – Туда американцы приехали, ну и куча начальства заявилась, соответственно. Попотел я тогда здорово, как сейчас вот помню.

– Американцы?

– Ну да. Завод-то ведь секретный был, и закрывали его на их деньги. Ты ж не видел… Разобрали его подчистую, там теперь не то что цехов, ничего не осталось, пустырь. Борщевик лезет не пойми откуда, так там и не ходит никто, даже собачники. Интересно это все.

– Америка давала деньги на ликвидацию особо опасных производств. Завод был, как я помню, опытным производством какого-то приборостроительного КБ из Новосибирска. Радиация? Но у нас в полку об этом не говорили, а знали бы, если б там была радиация. Или все-таки какая-то химия? Как считаешь?

– Она, родимая, – тихо произнес Сомов и отрезал себе еще мяса. – Какую-то гадость они там разрабатывали. Что да как, тебе вряд ли расскажут – спецы все сразу уехали, а работяги… Говорят, был такой «пятый цех», особо секретный. В Союзе много такого было, ты это лучше меня знать должен! Заводик вроде как одно делает, а на самом деле совсем другое. Видно, и тут оно так же… А к чему ты это вдруг? А?..

– Да так, – Ян вежливо кивнул официантке, которая поставила перед ним вторую кружку, вздохнул: – В общем-то, сам не знаю. Я бы на твоем месте сейчас знаешь, что сделал?

– Ну?

– Поинтересуйся, что могло быть общего у этого Зарифуллина и второго пропавшего, как его там, бухгалтера этого?

– Сергеева вроде. Да, Сергеев его фамилия. Только что у них общего быть может? Сергеев – молодой парень, в Перми учился, потом домой приехал. Занимался компьютерами, программами какими-то, ну, бухгалтером работал – деньги-то надо зарабатывать? Говорили, хотел бизнес свой открыть, мы там копнули слегка, но нет за ним ничего. Ни долгов, ничего такого. А Зарифуллин – обычный работяга, да и старше намного.

– А он у себя на предприятии всю жизнь проработал?

– Ну откуда ж я знать могу? Может, и всю жизнь, а может, и нет. Судимостей не было у него, это мы проверили. А остальное – чего опера в его дела полезут, делать им больше нечего? Они на ногах целыми днями, сдался им этот Зарифуллин!

– Вот в том-то и все дело. Ты не дуйся, мужчина, не дуйся. Почему чертики наши хватанули этих двоих, а не еще кого-нибудь? Я понимаю, дело ты закрыл и все остальное вроде как побоку. Но сам же понимаешь…

– Да вот да, Яныч, в том-то и дело. М-мм, – Сомов снова потер лоб, вылил в рюмку остатки коньяка. – Лизонька, заинька, – позвал он официантку, – принеси-ка мне еще… Черт с ним, с этим совещанием, без меня управятся. На что мне столько замов, в конце концов? Так вот, Яныч, чуйка у меня такая есть – она с годами вырабатывается, сам знаешь, – что с чертями этими мы еще здорово наплачемся. Мне тут опер один, молодой, толковый парень такой, старый роман подсунул, про японских шпионов в Сибири. Бред, конечно, конец тридцатых, тогда все это в моде было, но там момент один интересный. Агент один, чтобы якутов местных запугать, в злого духа переодевался.

– А на кой хрен ему якутов-то пугать было? – не выдержал Ян. – Чтоб у них олени доиться перестали?

– Погоди, не перебивай! Там все хитро у них. Наши, в общем, военный аэродром строили. А якуты мешали шпиону наблюдать… Но шпион этот японский, он, чтобы костюм злого духа себе сделать, двух оленей украл, из их шкур и рогов себе халат какой-то сшил. Так, чтобы похоже было на духа. И знаешь, чем закончилось? Волки его задрали… Людей-то они побаивались, а от него оленьей кровью воняло, вот они и набросились.

– Слушай, вот это да! Вот это сюжет, я понимаю. Я б до такого не додумался.

– Читается, кстати, легко… Так я вот о чем, Яныч, подумал: как бы не было оно так, что у нас тут кто-то народ запугать хочет.

– Зачем?! Кому оно надо – тут, в Заграйске? Чем пугать, как?

– О-ой, вопрос у нас тут интересный. Мэр-то наш новый не просто так здесь оказался. Помнишь, я тебе про Трубный завод рассказывал, что вроде как запускать его собираются? Так вот имею я сведения, что претендентов на него не так чтобы мало, оказывается. И люди сюда ездят всякие, не только из Москвы. Есть такие, что Москвы не боятся и даже на чекистов им плевать по большому счету. Мне из Перми звонили по этому вот поводу. – Сомов наклонился к Яну, заговорил вполголоса: – В общем, так получается, что у нас тут новую, как они выразились, «технологию» обкатать хотят. В город заезжают банды, раскачивается криминал, народ, понятное дело, хватается за голову. Меня снимают с должности – я им тут не нужен, у них свои расклады, а потом появляются добрые дяди, которые говорят: мы сейчас же наведем порядок, вот только Трубный останется именно за нами.

Климов задумался. О подобных методах он еще не слышал, а вот же, оказывается, как все просто! Но в то же время не клеилось тут что-то, ох не клеилось…

– Очень возможно, – кивнул он. – Только методы какие-то странные, тебе не кажется?

– Да я уже и не знаю, что мне кажется, – горько признался Сомов. – Мэр про этих двоих исчезнувших забыл уже, а тут на тебе – товарищ Зарифуллин прибыл! Нет, оно, конечно, ничего страшного, дело закроем, психиатры там с ним поработают. А если еще что в таком же духе? Ты только не думай, что я за погоны так уж держусь: мне работа найдется. В Пермь хотя бы перееду… Противно только. Сколько сил-то потрачено, Яныч! Сколько лет!.. Да и люблю я эту нашу каторгу, куда деваться. Люблю. Каждый закоулок знаю – и везде вот, веришь, памятное что-то. Не только потому, что я тут родился. Когда патрульным улицы потопчешь, город совсем другим видишь… Совсем другим, Яныч. Ты не обижайся, только ты у нас чужой, заезжий! А я вот сросся с Заграйском и обидно мне за него.

– Это да, – в задумчивости отозвался Ян. – Чудес ты тут, пожалуй, навидался, хоть садись да детективы пиши.

– Ну, у нас не поймут, – хмыкнул подполковник. – То в Москве, говорят, или в Питере опер какой-то детективы писал. У нас тут нравы не те. Смеяться будут, а потом еще и завидовать, чего доброго. А чудес – да-а, этого тут хватало. Я тебе так скажу: еще года три назад в Заграйске шумно было. Не так, как в Перми, скажем, но скучать не приходилось. А потом вроде рассосалось. Старые авторитеты померли, молодняк разъехался. Все уже не то!

– Мне в прошлом году еще, когда дом оформлял, про могилы вдоль Граи рассказывали, – подхватил Климов, – про то, как покойнички весной из песка вылезают. Я сперва подумал, напугать меня хотят, а потом вижу – да нет, просто обычное это у вас тут дело.

Сомов насупился, подлил себе коньяку. Видно было, что про бандитские захоронения он знает лучше прочих, вот только вспоминать не любит.

– Вдоль Граи – это еще что… Тут на карьере такое творилось, о-о! И покойников мы там находили – пятерых так опознать и не смогли, это на моей вот памяти. Залетные были красавчики. Ну, оружие, понятное дело. Один ствол аж на Камчатке из РОВД украден был, во как! За тот ПМ, как сейчас помню, двое ребят у меня премию получили.

– На карьере? – удивленно моргнул Климов. – А, ну понятно вообще-то. Когда там песок добывать перестали – году еще в девяностом?

– Там потом еще и обрушение было, в девяносто шестом, как сейчас помню. Чуть пацанов малых не засыпало! А через год после того, – Вадим вдруг засопел, потер лоб, вспоминая, – два трупа там нашли. Не трупы даже – «скелетированные останки», как судмедэксперты пишут. И очень странные они были, эти останки. Я тогда двух сотрудников в музей краеведческий отправил, потому что понять мы не могли, что это перед нами…

– В смысле? – Ян вдруг напрягся, сам не зная отчего.

– Да понимаешь, лежали они рядом, обнявшись как бы: парень, видимо, и девушка, судя по волосам и украшениям. Остатки какой-то кожаной одежды, но без пуговиц, без «молний», зато у парня ножик из бронзового сплава, серьезный такой по размерам. И еще там… кольца какие-то непонятные, тоже все бронза. У девицы вещички серебряные. Приехал заведующий музеем, посмотрел. О, говорит, аборигены Пермского края! Сохранились-то как здорово! Я, говорит, потом все эти вещи заберу. А у нас эксперт был, Антоныч, он потом от водки помер – старой закалки человек, много чего в жизни видел, – так он сразу и заявил: какие, на хрен, аборигены, если трупам лет семь-восемь от силы. По состоянию видно. Я ему верил, а связываться с этим делом не хотел, у меня в тот момент проблем хватало, так что отправил я эту парочку в Пермь, а там… – Сомов махнул рукой, – кому они нужны? Заявлений от родственников нет? Нет… Полежали в холодильнике, потом в крематорий, как положено.

– А вещи?

– Ай, да выкинули те вещи! А может, на базаре продали перекупщикам. Мне что, докладывали? У нас система такая: если повезло тебе и наверх дело спихнул, больше ты его не увидишь. Тут тогда такое творилось, что к каким-то там историческим скелетам ни у кого интереса не было. У нас один вор старый банду малолеток сколотил, они в ту же Пермь ездили людей резать, и никак их вычислить не могли. Но у меня, знаешь, эта парочка долго потом из головы не шла. Что-то в них такое было, странное, непонятное совершенно, а что именно, так и сказать не смогу. Жалко, Антоныч наш сгорел от водки, ведь он больше моего увидел. Говорить только не хотел, я думаю. Ни к чему ему было со мной спорить.

– Значит, странности в Заграйске и раньше происходили? – вопросительно глянул на друга Климов. – Так, что ли? Ты не темни, Вадя, я ж все понимаю. У тебя просто так ничего не бывает, не тот ты человек. Начал – так уж говори до конца, чего тянешь?

– Да и сказать так, чтоб всерьез, особо нечего, – вздохнул подполковник. – Ты человек столичный, да и в жизни поболе моего видел… Что я тут – всю дорогу в провинции нашей, за бандитами гоняюсь!..

– Вербуешь? – прищурился Климов.

– Да что ты? – Сомов отшатнулся, изображая обиду. – Тебя? Не-е, я друзей не подставляю. К тому же не так это происходит, знаешь ли. Нет… Я именно совета прошу. Точнее, смотри сам по сторонам, и если вдруг мыслишка придет какая, ты ее от меня не держи, лады? Мои-то ребята, они свое дело знают, но вот с фантазией у них не очень. Не располагает Заграйск к фантазиям!

– Я тебя понял, – Ян допил пиво, подмигнул, – ясно все. Правда, пока, конечно, ничего мне не ясно, но по сторонам смотреть обещаю. И если вдруг что – значит, наберу сразу.

– Во! Вот это я и хотел услышать, – вроде как с облегчением улыбнулся Сомов. – Ну ладно, пойду я к своим, ждут меня уже. Ты посиди еще, если хочешь, только смотри расплачиваться не думай. Все за мой счет! Этот бар – он для меня особенный.

– Да ладно, – отмахнулся Климов. – У меня еще тоже дела сегодня. Ты иди, я сигаретку выкурю, да мне в «Ракету» надо. А то по дому кое-что прикрутить, так у меня даже дрели нет.

– Это я понимаю! Если что, кстати, по дому надо сделать, все равно звони – мастеров у нас тут хватает пока.

Сомов встал, подошел к стойке, переговорил коротко с официанткой и, не оглядываясь на Климова, двинул на выход.

* * *

Отдел электротоваров и всякого инструмента Ян нашел на третьем этаже – там, где раньше, как сразу припомнилось, торговали тканями. Не слишком избалованные жизнью офицерские жены мгновенно узнавали, что «выбросили» под конец месяца, и неслись в «Ракету» сломя голову. Без умения шить в гарнизонной жизни – никуда, так что и машинки у всех были, и шили все.

Вспомнив обо всем этом, Ян грустно улыбнулся. Прошлое уже растаяло для него, возвращаясь только туманом подзабытой боли, которая уходила все дальше и дальше…

Выбор в отделе был невелик. Поболтав со скучающим продавцом, Климов выбрал дрель «Бош» и самую маленькую – большая была ни к чему – «болгарку» какой-то тайваньской фирмы.

– Диски забыли, – меланхолично напомнил продавец, когда Климов достал из кармана бумажник.

– Диски? – удивился Ян.

– Ну, вы резать собрались, или вам там щетки нужны, или что?

– А-а! Точно. Резать, резать. Металл резать.

Продавец помог ему выбрать пару дисков для «болгарки», пробил товар и даже упаковал все в два прочных полиэтиленовых пакета. На Яна он смотрел немного удивленно – видимо, в Заграйске не видели еще мужиков, плохо понимающих, для чего они покупают инструмент. Климов и вправду никогда не пользовался такой штукой – так, видел несколько раз. В том, что спилить замки на ящиках у него получится, Ян не сомневался, на это его мастерства хватит.

Да и думал он в общем-то сейчас о другом. Упомянув песчаный карьер, Сомов заставил его вспомнить рассказ соседа про странную желтую пыль на машине покойного инженера Ленца. Получается, загадочный старик действительно ездил на карьер, да еще и колесил там туда-сюда. Какой у него мог быть интерес? Песок понадобился? Ха!.. Как бы не так.

Небо темнело до того стремительно, что Ян понял – к ночи пойдет снег. А может, даже и раньше. Часы показывали начало четвертого, значит, день опять оказался потерян. Пилить замки вечером при электрическом освещении Климову почему-то не хотелось. Окно потайной комнаты выходило на улицу – увидят и соседи напротив, и Пахомов, наверное. Свет из окна он увидит почти наверняка, а уж визг «болгарки» услышат многие… Вроде банальное дело: мало ли что хозяин может пилить у себя на втором этаже, а вот не хотелось теперь привлекать внимание, опаска появилась.

Ян остановился, прикуривая сигарету, потом вдруг обернулся. В сквере на центральной площади виднелся силуэт Ил‐28, «41 синий». Когда-то на каждый праздник перед кабиной штурмана устраивали небольшую трибуну, с которой местный партхозактив толкал речи, вызывающие мрачную зевоту у работяг, ожидающих того момента, когда официальная часть закончится и можно будет взяться за стакан. После печально известного горбачевского указа о борьбе с алкоголизмом в городе вдруг пропала водка. На Трубном заводе пошли разговоры о забастовке, и тогда глава райкома, молодой и вполне сообразительный парень, метнулся аж в Молдавию – он-то хорошо понимал: мудрость начальства безгранична, но вот за работу заграйских заводов отвечать придется ему. В темпе необыкновенном, через месяц всего, в город пришли семь цистерн портвейна, а чуть позже – несколько фур с удивительным, коньячного цвета напитком под названием «Стругураш».

– Вот это, – сразу сказал начштаба полка, служивший прежде в Бельцах, – я вам, товарищи офицеры, пить не рекомендую. А товарищам прапорщикам особенно, потому как авиатехник есть профессия высокая, требующая ответственности и творческого подхода. Ну и нормы расхода спирта мы немножко пересмотрим, конечно. Тут уж, товарищи, деваться нам некуда!

Ту краткую эпоху виноградно-ароматного изобилия Ян запомнил хорошо. Как только в окрестных деревнях и поселках прослышали о чудесах, творящихся в райцентре, Заграйск узрел нашествие мрачных мужичков с канистрами в руках. Вскоре, впрочем, снабжение водкой наладилось, жуткое похмелье от молдавского пойла подзабылось. Но тогда еще Климов заметил – работяги с воензавода никаких бунтов устраивать даже не думали. И дело там было вовсе не в дисциплине. Сами они об этом не распространялись, но любой заграйский пьяница мог рассказать, что, мол, выдают им «за вредность» вино. По пятницам – да хоть залейся, сколько унесешь.

И значит, все-таки не только приборами они там занимались. А может, и вообще не столько приборами, сколько боевыми отравляющими веществами, о которых в армии того времени распространяться не рекомендовалось. Конвенции мы, конечно, подписали… и еще, товарищи, подпишем, но, если что…

Завод закрыли, с землей сравняли, а это самое «если что» может теперь появиться совсем с другой стороны.

«И все-таки, почему он был именно химиком, ведь среди книжек «оттуда», найденных в шкафу, не было ни одной по химии, все они о космосе? Увлекался именно книгами о космосе? Видимо, да, потому и тащил их с собой, чтобы иногда перелистать, глянуть… – Ян медленно плелся по Щорса, дотягивая сигарету и иногда посматривая в небо. – А с другой стороны, откуда я знаю, что он перебрался без права возврата? Может, он был агентом, мотающимся туда-сюда? Хотя нет. Одежда в шкафу… Ленц точно ездил по всяким Венгриям с Польшами – дальше его, понятно, не пустили бы, но одевался он при том по моде конца шестидесятых и никак иначе, хотя некоторые вещи почти новые. Правда, в той же Польше и в восьмидесятых годах портные шили в старом стиле: модников, любящих ретро, там хватает. Но нельзя же думать, что «у них», там, откуда он родом, одевались так же, как у нас! Нет, такого не бывает!»

Когда Климов добрался наконец до своего перекрестка, стемнело. Мягкие, сонные снежинки посыпались на тротуар, облепили плечи. Снегопад усиливался с каждой минутой. Возле своей калитки Ян замешкался, отыскивая ключ, потом буквально влетел во двор и, весь засыпанный снегом, скинул наконец куртку на веранде.

В доме было тепло. Ян включил свет в кухне, потом прошел в спальню, переоделся в спортивный костюм и сел на стул возле стола из карельской березы. Усталость обволокла его, требуя несколько минут на передышку. Климов ткнул пальцем в кнопку на пульте, послушал диктора, бодро вещающего об успехах строительной отрасли в Перми, встал и распахнул дверцу холодильника.

– Хлеб, – вдруг пробормотал он. – Елки-палки, я ж про хлеб забыл!

Глава 5

Вслед за снегом пришел ветер – ну, здесь, в долине Граи, это было делом обычным. Ян хорошо помнил, как зимой отменялись полеты, хотя метеослужба вроде бы обещала… Свитер он не надел, влез в потасканные джинсы, да и все. Сколько тут идти?

Вдоль улицы уже мело. Привычное дело, хорошо хоть сейчас в спину. На попутном ветре Ян добежал до дальнего перекрестка, где стоял мини-маркет, влетел в тепло, выдохнул. Людей почти не было. Схватив батон и буханку черного, Климов прошел на кассу. Перед ним оказался старичок с аккуратной седой бородкой, одетый в дубленку, местами протершуюся по швам – годах в семидесятых такие считались признаком особого, статусного достатка, да и вообще выглядел дедуля как-то странновато, не по-здешнему. Кассирша пробила его кефир, сметану и банку шпрот, подняла веселые глаза:

– Что это вы сегодня, Михал Семеныч, минералку свою не берете?

– Да бог с ней, голубушка, – вздохнул старик. – Пенсию задерживают…

На выходе дед решил переложить кошелек из кармана дубленки в брюки, вдруг поскользнулся и едва не упал – да и упал бы, если б не Ян, резво выскочивший ему на помощь.

– Давайте я вам помогу, Михаил Семенович, – предложил он. – Вам же тут рядом, наверное? Скользко сегодня, снег вон валит.

Старик вперил в него внимательный, острый, какой-то на удивление юный взгляд.

– Я вас что-то не знаю, молодой человек, – негромко произнес он. – А живу здесь давно, очень давно.

– Дом я тут купил, – пояснил Ян. – А сам из Москвы… Ну, так вышло. Ян Климов… когда-то здесь в полку служил.

– Невинский, – глаза старика потеплели, он охотно пожал протянутую ему руку, – инженер-технолог. Ну, то есть бывший инженер, конечно… Так это вы, получается, дом Ленца купили? Я уже слышал, что там хозяин наконец появился. Повезло вам. Дом добротный.

– Да он этим мне и понравился, – кивнул Ян. – Хороший дом, солидный.

– Я поселился в этом районе, на Самойловской, в шестьдесят восьмом, но от людей слышал, что Ленц строил его сам, чуть ли не собственными руками. Впрочем, меня это нисколько не удивляет. Хозяин этого дома был удивительный человек. Вам что-нибудь рассказывали о нем?

– Н-ну, – помялся Климов. – Риелторов его личность не волновала, а соседи его особо и не знали, как я понял.

Они перешли дорогу и побрели по противоположной от дома Ленца стороне улицы. Невинский задумчиво покачал головой:

– Н-да, нет тут больше наших заводчан. Кто умер, остальные по большей части уехали, хотя в последние годы там и так одно старичье трудилось. Завод еще при Горбачеве помирать начал. Впрочем, это естественно, удивляться тут нечему… А что касается Ленца – вам интересно, молодой человек? – так о нем много кто слышал, но мало кто его знал.

– Вот как? – вежливо поднял брови Ян.

– Да. Ленца считали гением, но при этом абсолютно не от мира сего. Я, к сожалению, с ним не очень пересекался, а вот те ученые, кому повезло работать под его руководством, считали, что Ленц поддерживает связь с какими-то высшими сферами. Да-да! Все мы, конечно, атеисты, но все же… Как еще объяснить некоторые его находки, я лично не знаю. Городецкий – это был главный инженер в его бюро – утверждал, правда, что подавляющее большинство проектов Ленца пока на практике неосуществимы, нет технологий, да и не совсем понятно, куда их приткнуть. Тематика у нас, как вы понимаете, была сугубо военная, прикладная, я бы сказал. Но даже в таких жестких рамках… Ах, если бы мембраны Ленца были в Чернобыле, сколько людей можно было спасти, вы даже не представляете!

– Он что же, – изумленно остановился Ян, – нашел способ защиты от радиации?! Простите, но в это довольно трудно поверить.

Невинский тоже остановился. Переложив пакет с покупками из одной руки в другую, он с улыбкой глянул на Климова и даже хихикнул.

– Не совсем, молодой человек, не на сто процентов, но уж что было, то было. Вы, конечно же, спросите, почему же открытие такого уровня, такой важности не получило никакого применения на практике? О, причин тут множество. И ведомственная закрытость, и трусость того же Городецкого, который, называя себя ученым, боялся любой ошибки – говорят, напугали его в пятьдесят первом, сильно напугали… Но главное, как мне кажется, это та самая «невоспроизводимость». У себя в лабораториях Ленц мог создать такое, что никто не мог повторить. Собственно, защита от радиации была для него не основной темой, он занялся ею едва ли не случайно. Всю свою жизнь, насколько я знаю, он посвятил защите от боевой химии. Не просто защите – нейтрализации отравляющих веществ самого широкого спектра. И здесь он достиг многого. На наших подлодках работают некоторые приборы, созданные именно в его лаборатории. Да и не только… Ленц был словно помешан на всяких ядовитых для человека соединениях, точнее говоря на том, как сделать их безопасными. Он мог работать сутками, сидел у себя по ночам. Что стало с его проектами, не знаю. По крайней мере, о них ничего не слышно, а значит, все эти темы давно забыты.

Климов и старик дошли до перекрестка, Невинский снова остановился и указал на одноэтажный кирпичный домик под шиферной крышей:

– Там я живу, на Самойловской. Спасибо, что проводили, сегодня действительно очень скользко, а ноги уже не те, знаете ли. Годы давят. Кстати, может, зайдете на полчасика? С тех пор как я овдовел, да и соседи все умерли, поболтать решительно не с кем, а вы, как я вижу, человек образованный…

Ян вздохнул. Идти в гости ему не слишком хотелось, однако Невинский оказался просто кладом, точнее кладезем информации. Воспоминания старого инженера могли хоть что-то прояснить, так что, поразмыслив, Ян кивнул:

– Ну разве что на полчасика, Михал Семеныч.

Невинский радостно кивнул. Они перешли дорогу, старик вытащил из кармана дубленки хитрый, явно «самопальной» работы ключ со складным крючком, вставил его в отверстие железной калитки, пошуровал, провернул, потянул на себя.

– Да, – сказал он, поймав взгляд Климова, – у нас на заводе умельцев хватало. Водкой, что показательно, не брали, только деньгами. Но сделать могли буквально все, что угодно.

– Погодите, – вдруг чихнул Ян, – так это правда, что на заводе у вас вино выдавали?

– Конечно, – совершенно спокойно отозвался Невинский, пропуская гостя вперед, в темный двор, – а как вы хотели? Работа с изотопами, знаете…

Он поднялся на крыльцо, отпер дверь и включил свет. Войдя в прихожую, Ян сразу понял, что в старые времена инженер Невинский жил весьма кучеряво. Снаружи дом выглядел как все прочие, ничем особо не выделяясь, а вот внутри… Лаковый когда-то паркет на полу, дорогие чешские бра с хрустальными висюльками, заказная мебель – не какая-то там Румыния, нет – дуб, на века, добротно и аккуратно.

– Я так понимаю, на заводе у вас была еще и шикарная столярка? – усмехнулся Ян, входя в просторную, на два окна, кухню.

– Это само собой, – усмехнулся Невинский, доставая из бокового шкафчика бутылку коньяка. – Системы управления атомным реактором подлодки – не шутки. Все приборные блоки мы упаковывали сами, ведь случись что, так с нас же и спросят. Да, у нас все было очень серьезно, – он вытащил откуда-то коробку шоколадных конфет, рюмки и спросил: – Вам чай или кофе?

– Лучше чай, Михаил Семенович. В моем новом доме мне спится хорошо, но все же кофе я предпочитаю только с утра.

– Ну, мне с моей бессонницей уже все равно, – Невинский наполнил электрический чайник, щелкнул клавишей. – После смерти супруги я и не сплю почти – так, часа четыре, не больше. Бывает, просыпаюсь задолго до рассвета, лежу, думаю. Вспоминаю. Дети давным-давно уехали и здесь появляться не хотят, завода больше нет… Иногда сажусь за компьютер, брожу по Интернету. Много интересных статей выходит, да и языки стараюсь не забыть. Хотя зачем? Просто привычка, знаете ли…

Старик налил коньяк в маленькие рюмочки, присел на краешек стула.

– Ну, за знакомство! – провозгласил он.

– Очень рад, – ответил Ян.

Когда они выпили, большой чайник коротко дзинькнул и отключился. Невинский тут же встал, ополоснул кипятком заварочный, загрузил его чаем из большой жестяной банки и неторопливо, как-то даже вдумчиво, влил кипяток. По кухне почти сразу же поплыл терпковатый, не знакомый Климову аромат.

– Да, в Перми сейчас можно найти интересный чай, – улыбнулся Невинский. – Открылась там одна фирмочка, возит чаи со всего мира. А у меня, знаете, слабость: с тех самых пор, как побывал в Китае в пятьдесят седьмом. Я тогда совсем молодой был, и командировка запомнилась на всю жизнь. Ну и чай – ах, какой мы пробовали чай!

– А в Заграйск вы приехали уже в конце шестидесятых? – спросил Климов, доставая из коробки конфету.

– Нет, чуть раньше, в шестьдесят четвертом. У меня не сложилось в Новосибирске, так что, когда предложили ехать сюда, на завод, отказываться было глупо. В противном случае о серьезной работе можно было забыть навсегда – хоть иди учителем химии в деревенскую школу. А без работы я себя не мыслил совершенно. Это даже не вопрос самоуважения, знаете – инженер выставил на стол пару красивых, явно не советских, чашек, сахарницу и пару ложечек, – это что-то такое внутреннее, постоянная потребность в решении каких-то задач. Когда эта потребность входит в привычку, а у меня именно так и было, отказаться от нее уже невозможно. Наркотик, молодой человек! Настоящая работа – это всегда наркотик! Только она дает ощущение жизни, и ничто другое.

– Я с вами согласен, – покивал Ян. – Мужчина должен иметь дело, которое держит его на плаву. В противном случае и утонуть можно. Кстати, Михал Семеныч! Вы вот обмолвились, что Ленц вроде как не от мира сего был… Н-да, я как гараж открыл, так удивился сильно. Дом я с машиной покупал, мне об этом сразу сказали: развалюха, говорят, старая, а я и смотреть не стал. Документы без меня переоформили, там генералка от наследника… Ну, я думал, там «Волга» 21-я, а тут бац – «Опель» довоенный! Теперь думаю, как его оживить…

Невинский тихонько захихикал, даже по столу пальцами пристукнул. Глядя на него, Климов не без удивления налил себе чаю, бросил пару ложечек сахара и принялся размешивать. Инженер тем временем снова наполнил рюмки.

– Оживлять его не надо, Ленц ездил до последних дней. Не часто, но машину держал на ходу. Зарядите аккумулятор, и вперед. Масло, конечно, поменять хорошо бы. С этим «Капитаном», дорогой Ян – вас же Яном кличут, я не ошибся? – мехцех дело имел регулярно… Половина деталей для него у нас на заводе сделана, но! – точно по оригиналу, с этим строго было. Вы говорите «Волга», ха, да Ленц и «ЗиМ» себе взять мог бы, только ни к чему ему было, незачем. С «Опелем» у него какие-то воспоминания связаны, он вроде как сам у какого-то особиста его купил в сорок пятом. Видели, какой там радиоприемник стоит?

– Нет, я в салон заглянул только. Меня больше движок интересовал.

– А-а… Приемник там марки АЕГ, штабной, всеволновый, весь мир ловит. Ленц так над ним трясся, что, когда машину в мехцех загонял, приемник снимал и к себе в кабинет заносил. Боялся, что повредят, а его уж никак не починишь. Наши чекисты, кстати, об этом деле знали, но к Ленцу им хода не было. Его из Москвы курировали, напрямую. Об этом слухи всякие ходили, но в былые времена люди вообще любили поболтать, это сейчас никому ни до чего дела нет. Был такой Розенфельд, так тот клялся, что собственными глазами видел рабочий альбом Ленца, а там рисунки непонятные и записи на несуществующем языке, потому что букв таких нет на свете, вот просто нет их. Ну, посмеялись, а потом кто-то спрашивает: может, то иврит был? Розенфельд позеленел весь, голову опустил – уж кто-кто, а Ленц к их племени никакого отношения не имел. Однако антисемитизма у нас никакого не было, не пахло даже, вы уж поверьте, просто Розенфельд из Одессы, ну и подшучивали над ним. А он тогда обиделся, да так, что я иногда почему-то этот разговор нет-нет да и вспомню. Особенно учитывая тот факт, что до самых последних дней своих Ленц по-русски говорил не то чтобы плохо, но от акцента избавиться не смог.

– Да, мне сосед рассказал уже, – охотно подхватил Климов. – И что за акцент, сосед понять не смог, а он ведь всю жизнь в армии, наслушался. Но то, что не прибалтийский, это точно.

– Так Ленц и не был ни латышом, ни эстонцем, – немного задумчиво кивнул Невинский. – Ни даже немцем. Его происхождение – полная тайна. По слухам, он откуда-то из глубины Сибири, хотя точно никто не знал, да это и не обсуждалось. Внешность у него была довольно необычная, но на такие вещи никто внимания не обращал. Тем более не просто завлаб, а ведущий ученый, инженер, на котором весь завод держится. Да и, знаете… После войны, годах в пятидесятых, в Сибири вообще появилось много новых людей. Очень, я бы так сказал, неожиданных. Я встречал в Новосибирске замечательного инженера-механика, итальянца, попавшего в плен где-то под Сталинградом и принявшего в итоге советское гражданство. Попадались венгры, а на Дальнем Востоке осталось какое-то количество японцев. Кто знает, почему люди не хотели возвращаться домой, мало ли у кого какие причины?

Примечания