книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Эмма Миллс

До и после

Маме, дедуле, Ханне и Дэвиду


«До и после» – это история о том, какими внезапными и тяжелыми могут быть перемены, как эти перемены развивают нас и делают взрослее, сильнее и добрее.

Школьница Девон Теннисон довольна своей размеренной жизнью: скучные домашние задания, тайная влюбленность в лучшего друга, посещение матчей по пятницам. Но внезапно в ее жизни появляется двоюродный брат Фостер. Фостер из неблагополучной семьи, и за ним тянется вереница непредсказуемых проблем.

Как понять человека, столь непохожего на тебя? Пытаясь понять другого, ты лучше понимаешь и самого себя. «До и после» – добрая и светлая книга о сопереживании и принятии, которая поможет разобраться в себе.

«Я наконец поняла, каково ему было жить с нами. Раньше мне почему-то казалось, что он не скучает по матери. Что здесь он счастливее. Как иначе-то? Мои родители кормили его, одевали и в целом относились к нему как к собственному сыну: спрашивали, как прошел день, велели делать домашку. Разве это не перемена к лучшему, учитывая, что прежде он жил с человеком, которому не было дела ни до него, ни даже до себя? Но Элизабет была его мамой. И он привык к жизни с ней. Другой он не знал. Я взглянула на Фостера. До этого я не осознавала, что люблю его, а теперь наконец поняла. И его горе стало моим горем. И, несмотря на боль, мне было странным образом легче, потому что я знала, что мы несем эту ношу вместе.»

Книга вышла в новом формате нашей популярной серии #trendbooks mini. Мировые бестселлеры наших авторов мы выпускаем в компактном формате: их легко и удобно взять с собой и наслаждаться любимыми книгами где угодно!


Про автора

Эмма Миллс – американская писательница, также известная как видеоблоггер Elmify и один из авторов канала для подростков How to Adult. Эмма живет в Индианаполисе, получает степень доктора наук по клеточной биологии и пишет прекрасные книги для тех, кто чувствует всем сердцем.

1

Мое сочинение для университета называлось «Обеды в старшей школе Темпл-Стерлинга» и было настолько ужасным, насколько это вообще возможно. Пока миссис Уэнтворт читала этот шедевр, я разглядывала плакат на стене у нее за спиной – фото, будто сделанное для журнала National Geographic: львиный прайд в саванне. Лев на переднем плане казался особенно величественным. Роскошная грива отливала золотом в солнечных лучах, а темные глаза смотрели прямо на меня, львы на заднем плане поглядывали кто куда. Под фотографией красовалась крупная подпись «УСПЕХ». Видимо, этот плакат должен был на что-то меня вдохновить. Правда, не особо понятно, на что именно: быстрее бегать? Убивать больше газелей? Быть круче шушеры, которая болтается там, сзади?

Откашлявшись, миссис Уэнтворт наконец произнесла:

– Значит, школьные обеды.

Это явно был завуалированный вопрос «почему?», так что я пояснила:

– Для поступления надо написать страницу из истории своей жизни. Вот вы же съели ужасное количество школьных обедов за свою жизнь, правда?

– И что, еда в столовой… так много для тебя значит?

– Честно говоря, картофельное пюре иногда волнует меня до глубины души.

Уголки губ миссис Уэнтворт странно задергались, словно два желания – улыбнуться и нахмуриться – сошлись на ее лице в смертельной схватке.

– Девон, пожалуйста, отнесись к заданию серьезней.

Судя по ее тону, я должна была рвануть домой и написать новое сочинение – об умершем родственнике, или о птичке, которую я спасла и выходила в детстве, или о том, как я строила дома во время благотворительной миссии в Гвадалахаре. Едва ли я смогу такое написать, правда. Я и в Мексике-то ни разу не была.

Но вдруг миссис Уэнтворт продолжила:

– Не пойми меня неправильно. Дело не в теме, а в твоем подходе. Могло ведь получиться остроумное, изобретательное и по-настоящему увлекательное сочинение. А сейчас складывается впечатление, что ты написала его во время рекламной паузы.

Я даже оскорбилась. Вообще-то во время четырех рекламных пауз. По меньшей мере.

– Ты хоть немного старалась?

Да, я старалась. Даже придумала воображаемое сочинение в стиле моей любимой Джейн Остин. Возьмись я всерьез писать историю своей жизни, она была бы в духе ее романов. Джейн не боялась говорить правду о других людях. Прочитав ее книги, я словно узнала ее саму, и она мне ужасно понравилась. Остин видела людей насквозь и самым элегантным образом выводила их на чистую воду. Называла вещи своими именами. К сожалению, если бы и я вслед за ней решилась рубить сплеча, вряд ли из этого вышло бы что-то хорошее. «Мисс Левон Теннисон хочет поступить в вам университет, несмотря на то что она абсолютно заурядна».

Я не могла объяснить этого миссис Уэнтворт. Вряд ли она поняла бы, что мне порой приятно взглянуть на мир глазами Джейн Остин. И что мне куда больше нравится быть ничем не выдающейся мисс Левон Теннисон, чем просто скучной школьницей Девон Теннисон.

Я так и не ответила. Миссис Уэнтворт отложила мое сочинение.

– Девон, это решающий момент. Если хочешь поступить в университет, в этом семестре тебе придется поднапрячься. Средний балл у тебя неплохой, но ты мало участвуешь во внеклассных мероприятиях. Понимаешь?

Ага, точно. Капитаном женской команды по кроссу я была ровно один день. Организовывать встречу выпускников[1] меня не взяли. И даже в ужасной ежегодной постановке «Красавицы и Чудовища» я получила роль без единой реплики. Я могла бы напомнить миссис Уэнтворт, что состою в ее кружке – «Дороге в университет», но, во-первых, в нем я оказалась не по своей воле, а во-вторых, на данный момент была единственным его членом. Так что пришлось просто кивнуть, сохраняя серьезное выражение лица.

– Время еще есть, сейчас только август. Но ты и глазом моргнуть не успеешь, как сроки начнут поджимать. Ты вроде интересовалась Ридингским университетом, так? Тогда давай подготовимся к поступлению. Но стоит рассмотреть и другие варианты. Если тебе нравятся еще какие-то учебные заведения, можем вместе туда съездить.

– Съездить? Вместе?

На мгновение я представила, как во время поездки мы с миссис Уэнтворт ссоримся из-за шапочки для душа в каком-нибудь дешевом мотеле.

– Нельзя принимать осознанные решения, пока досконально не изучишь вопрос, – пояснила миссис Уэнтворт. – Ты ведь не покупаешь платье без примерки, разве нет?

Я проглотила фразу «только если не покупаю его в интернете» и просто кивнула. Меня не смущала идея поездить по учебным заведениям, скорее не устраивала сама концепция «Дороги в университет». Как-то раз мама принесла домой рекламную листовку кружка и заявила: «Тебе это будет полезно», словно речь шла о брокколи или солнцезащитном креме. Возможно, кружок и правда полезный. Но это не значит, что он должен мне нравиться.

– Тебя интересует какая-то конкретная специальность?

– Не сказала бы.

Вряд ли миссис Уэнтворт улыбнулась бы, назови я «углубленное завтраков едение» или «основы просмотра кабельного телевидения».

– Что ж, тогда тебе есть о чем подумать. А на этой неделе обязательно займись внеклассной деятельностью. Запишись в какой-нибудь кружок. Или организуй свой. Еще не поздно найти себе занятие по вкусу.

Ох, она будто брошюру мне зачитывает. Я подавила желание закатить глаза и неопределенно помотала головой. На секунду стало тихо. Я думала, что миссис Уэнтворт собирается меня отпустить, но, подняв глаза, встретила ее прищуренный взгляд.

Ее звали Изобель. Школьникам она уже казалась старушкой, но на самом деле старой еще не была. Она носила свитера с узорами и длинные бесформенные юбки в цветочек. Еще у миссис Уэнтворт были густые черные ресницы и очень красивые, по-юношески яркие зеленые глаза. Уверена, что в свое время она пользовалась популярностью у парней. Наверняка мальчишки ходили за ней толпами, предлагали подбросить до дома и уверяли, что она выглядит как фотомодель. А она хохотала, поправляя темные кудри, и даже не представляла, что когда-нибудь станет миссис Уэнтворт и будет переживать о судьбе несносной девчонки, пишущей сочинение для Ридингского университета.

– Девон, – начала она, и мне почудилось, что это говорит скорее Изобель, чем миссис Уэнтворт, – ты вообще хочешь поступать?

Меня ни разу об этом не спрашивали. Университет был частью естественного хода событий. Мои родители рассуждали так: ты рождаешься, потом умираешь, а в промежутке учишься в университете.

– Я не знаю, чем еще заняться, – ответила я.

– Иди служить в армию.

Я поморщилась:

– Не люблю, когда на меня орут.

– Тогда в Корпус мира.

Я издала сдавленный стон, будто придушенная кошка.

– Не люблю думать о других.

– Ну хорошо. – Губы миссис Уэнтворт опять задергались. – Найди работу.

– Просто взять и пойти работать?

– Так многие делают. Некоторые весьма успешные люди не заканчивали университетов.

– Точно. Актеры, например.

– Именно. Езжай в Голливуд. Стань звездой.

– Но я не умею играть. У меня даже роли со словами никогда не было.

– Запишись в театральный кружок.

– Ну конечно. Роль хористки номер двенадцать – моя путевка в будущее.

– Почему нет?

– Во-первых, я не люблю театр. Во-вторых, актриса из меня так себе.

– А в чем ты хороша?

– Не знаю. Кажется, ни в чем.

– Ох, ну как ты можешь так говорить?

У меня не получалось сформулировать ответ. Пришлось прибегнуть к помощи Джейн и ее оборотам речи, которые придают изящество даже неприятным вещам. Она бы сказала, что я отчаянно стремлюсь к уникальности. Поразительный середнячок. Феноменально ни на что не годный. Перед глазами так и маячило слово «УСПЕХ», выведенное крупными буквами. Но что, если у меня нет нужных качеств? Что, если я – обычный лев на заднем плане?

– Каждый человек в чем-нибудь да хорош, – произнесла миссис Уэнтворт, окинув меня внимательным взглядом. – И ты тоже найдешь свое призвание. Знаешь, где появится больше возможностей искать себя?

– В университете?

– Видишь, какая ты догадливая. Это уже кое-что.

Я слабо улыбнулась.

– Из тебя вышел бы отличный студент. Так что не думай, что я отговариваю тебя от поступления. Я просто хочу понять, почему ты собираешься продолжать образование.

– Из-за родителей, – ответила я.

Она могла бы и сразу спросить.

– Хочешь уехать от них?

– Скорее не хочу, чтобы они меня убили.

Губы миссис Уэнтворт особенно сильно затрепетали.

– Нужно, чтобы ты сама проявляла инициативу, – сказала она, убирая сочинение в мою папку. Больше в ней ничего не было, если не считать помятой открытки из Ридингского университета, которую я показала миссис Уэнтворт на нашей первой встрече. – И поработай над сочинением. Можешь хоть всю свою жизнь описать.

Я снова скривилась.

– Ладно-ладно, не буду забегать вперед. Хорошего тебе дня, Девон.

– И вам, – ответила я и вышла из кабинета.


Я брела к футбольному полю и думала о нашей встрече с миссис Уэнтворт – в основном о сочинении, странице из истории моей жизни. Я представляла, как пишу о службе в Корпусе мира от лица гуманистки Девон, преодолевающей джунгли и пустыни, готовой жертвовать собой во имя счастья других. Кроме хороших оценок в приемных комиссиях ждут именно такого бреда – впечатляющих историй, брызжущих оригинальностью, зажатых между средним баллом аттестата и оценками на вступительных. Сколько часов волонтерства на твоем счету? И скажи нам точно, когда и как свершилась твоя головокружительная победа над превратностями судьбы?

Казалось, что я в жизни не сделала ничего стоящего. Не испытывала страданий. Не праздновала победу. Обыкновенная семнадцатилетняя девочка из семьи со средним достатком, всю жизнь умудрявшаяся оставаться незаметной. Нужно было как-то преодолевать собственную посредственность.

– Что, кружок студентиков отпустили пораньше?

Куда бы я ни шла, Фостер был тут как тут.

До этого лета мы с двоюродным братом виделись каждое четвертое Рождество или что-то вроде того. Они с семьей жили в Калифорнии, мы – во Флориде, и меня это вполне устраивало. Приемлемая доза Фостера. Но теперь все изменилось, Фостера в моей жизни стало многовато, и иногда было сложно с этим мириться. Он швырнул свою сумку на землю и плюхнулся рядом со мной на трибуны.

– Что, кружок дебилов отпустили пораньше? – передразнила я.

Он пару мгновений просто смотрел на меня, а потом сказал:

– Вот это шутка. Заменила «студентиков» на «дебилов». Умно.

Я перевела взгляд на поле – отчасти оттого, что не хотела отвечать, отчасти оттого, что началась тренировка. Я обожала наблюдать за тем, как ребята разминались. Больше всего мне нравилось, как они хором кричали «раз-два-три-четыре», прыгая с поднятыми руками. Из-за экипировки было сложно рассмотреть лица, но Кэса Кинкейда ни с кем не перепутать: он всегда халтурит во время разминки.

Фостеру Кэс не нравился. А мне не нравился Фостер. Наверное, стоило его пожалеть: общаться и вообще вести себя более-менее по-человечески он не умел. Если бы мне вздумалось разнести по щепочкам наш дом, Фостер, скорее всего, и бровью бы не повел – стоял бы себе на тротуаре и переключал треки в айподе.

– Чему научилась в кружке студентиков?

– Хватит его так называть.

Не то чтобы «Дорога в университет» звучало круче.

– Хватит называть мой кружок кружком дебилов, – парировал Фостер.

По иронии судьбы, кружок Фостера, «Будущие прогрессивные ученые США», как никакой другой попадал под определение «кружка студентиков» – клуб юных гениев, которые два раза в неделю собирали роботов и зубрили знаки после запятой в числе пи. Наверняка все они, еще учась в средней школе, могли поступить в большее количество университетов, чем я – в старшей.

Ребята на поле перестали считать и перешли к следующему упражнению. Фостер проследил за моим взглядом, направленным в основном на Кэса.

– Тебе не кажется, что бегать за ним – довольно глупо?

Я пропустила вопрос мимо ушей, но уши навострила.

– Все время торчать где-то поблизости, постоянно ждать его… – продолжил Фостер, ерзая и подпрыгивая на сиденье, как слишком туго натянутая резинка.

– Что в этом глупого?

– Ну он-то за тобой не бегает. Тебе разве не хотелось бы, чтобы парень за тобой бегал?

– Он мне не парень. Мы друзья.

– Тогда почему вы всегда запираетесь, когда он приходит?

– Чтобы ты не вошел.

– Чпокаетесь там, небось.

– Нет! – Я грозно посмотрела на Фостера. Зуб даю, он самый костлявый и самый незрелый четырнадцатилетний мальчишка во всей Флориде. Может, и во всем мире. – Нет. Никто ни с кем не чпокается.

– Уверен, что даже прямо сейчас кто-то чпокается. Миллионы людей. В Европе сейчас ночь. Ночью ведь люди чаще этим занимаются, да?

– Прекрати, Фостер.

– Почему? Тебе неловко? Это из-за Кэса? Давай я его побью. Я умею!

– Давай без драк. И без разговоров. Помолчи минутку, а? Сыграем в молчанку?

– Ладно.

Фостер считал, будто лучше всех играет в молчанку. У меня-то хватало мозгов, чтобы понимать: мама изобрела эту игру, когда я была маленькой, просто чтобы хоть ненадолго меня успокоить. Фостеру тоже пора бы это понять.

– Погоди. Нас твой папа заберет? С Кэсом я не поеду. Он воняет.

– Это ты воняешь.

Секунда молчания.

– Вот это шутка.

Я вздохнула:

– Давай уже играть, Фостер.

– Ты первая.

Я изобразила, что закрываю рот на замок, Фостер последовал моему примеру, и повисло временное молчание, которое сохранялось и во время поездки домой. Я проиграла, поприветствовав папу.

– Как дела в школе? – спросила мама, одной рукой уперевшись в бедро. В другой она держала деревянную ложку и помешивала соус для пасты.

Фостер застрял перед телевизором, а папа заперся в своем кабинете. В доме было тихо – слышалось только мягкое бульканье соуса и бубнеж телевизора.

– Нормально.

Я начала накрывать на стол – мама все равно попросит этим заняться.

– Как Фостер?

Ненавижу такие вопросы. Ну вот как на такое отвечать? Она будто о погоде спрашивает. Фостер сегодня облачный, вероятность осадков – 80 %.

– Вроде в норме, – ответила я, доставая салфетки из буфета. Непривычно все-таки накрывать на четверых, а не на троих.

– Думаешь… – Она пыталась говорить своим обычным тоном. – Думаешь, он влился в коллектив?

– Всего три дня прошло.

– Ну все равно. Как думаешь, он уже нашел Друзей?

– Не знаю, – соврала я. – Мы с ним редко видимся. – Тоже неправда. Вряд ли он нашел друзей, раз все время вокруг меня крутится.

– А как физкультура?

Когда я училась в десятом классе, физкультуру сделали обязательным предметом. Деваться было некуда, и теперь два семестра мне приходилось заниматься физкультурой – единственной выпускнице в компании девятиклассников с буйствующими гормонами, среди которых был и Фостер. Спорт я не любила, девятиклассники мне тоже особо не нравились, так что физкультура была единственным темным пятном в моем почти идеальном расписании.

– Только одно занятие было.

– И?

– Мистер Селлерс сказал о спортивной форме и графике занятий. Все.

Мама открыла было рот, чтобы продолжить допрос, но я ее опередила:

– Насколько мне известно, никто не закрывает Фостера в шкафчиках, не обзывает и не относится к нему хуже, чем к другим девятиклассникам.

Такой ответ ее устроил, но я знала – это ненадолго, поэтому быстро разложила столовые приборы и убежала в свою комнату, прежде чем мама успела задать новый вопрос.

Перед сном я позвонила Кэсу. Обожала сворачиваться калачиком под одеялом, прижимая телефон к уху и зная, что усну, едва положив трубку.

– Комбо номер четыре, – услышала я приглушенный голос Кэса на другом конце провода. – Пепси… О, Дев, напомни рассказать о тренировке… Только бургер без огурчиков. И можно побольше кетчупа?

Кэс был практически не способен концентрироваться на чем-то одном. Но упрекнуть его в этом трудно: общение служило ему топливом, он интересовался всем и вся. Впрочем, когда мне требовалась дружеская поддержка, на него можно было положиться.

– Так что было на тренировке?

– Тренер устроил разнос Марберри… – Потом в окошко выдачи: – Спасибо, друг, а салфеток не дашь? – И снова мне: – Потому что тот чуть не убился, пытаясь свалить Эзру.

– Чего это он?

– Да он долбанутый, – невнятно ответил Кэс: теперь он одновременно ел, говорил и вел машину. – Злится, что его сделали сейфти[2], а Эзру оставили стартовым раннинбеком[3].

Я знаю Кэса сто лет и поняла по голосу, что он слегка помрачнел.

– Ну и из-за Кубка, сама понимаешь.

Еще как понимала. Мало того, что журнал Parade назвал Эзру Линли одним из самых многообещающих молодых игроков, его еще и позвали играть за команду Восточного побережья на Кубке армии США[4]. Весь город только об этом и говорил. Нельзя было зайти в общественный туалет без того, чтобы на тебя с плаката на двери кабинки не пялился Эзра.

– Да, – ответила я. – Ему ведь представилась потрясающая и неожиданная возможность.

Кэс засмеялся. Это был слоган с плакатов: «Потрясающая и неожиданная возможность для Эзры Линли, ученика старшей школы Темпл-Стерлинга».

Повисла недолгая пауза – видимо, Кэс жевал картошку фри, – а потом он спросил:

– Как твой новый братишка?

– Не надо его так называть.

– Ну а как еще его называть?

– Как думаешь, это плохо, что мне не хочется пересекаться с ним в школе? Я ведь и так каждый день вижу его дома… Я плохая, да?

– С чего это ты плохая?

– Ну, не знаю. – На самом деле я знала. – Его же мама бросила.

– Ну и что? Джо Перри тоже бросила мама, и это не помешало тебе назвать его самым противным мальчишкой в мире. За всю историю человечества!

– Я такого…

– Говорила-говорила. В мире, да еще и за всю историю – прямо противный в квадрате.

– Это самая ботанская вещь, которую я от тебя слышала.

– Не меняй тему. Ты ненавидишь брошенных детей.

– Никого я не ненавижу! – Я знала, что он просто дразнит меня, но, как обычно, подыграла. – К тому же мама бросила Джо, когда он учился во втором классе. Совсем другая история.

– Не важно, давно это было или нет. Брошенный ребенок остается брошенным.

– Хватит говорить «брошенный ребенок»!

– Ты сама это начала. – Я поняла, что Кэс ухмыляется. – Прикинь, из-за этого разговора кто-то бросит ребенка.

– Не говори фигни.

– Хватит цензуры! У нас свобода слова, и никто меня не остановит!

– Заткнись. – Я засмеялась вместе с ним. – Врежешься сейчас во что-нибудь.

– Я уже почти дома.

– Было бы грустно умереть в квартале от родного дома, правда?

– Что толку слушать девчонку, которая даже не может сказать «брошенный ребенок».

– На самом деле Фостера не бросили, – сказала я, чувствуя, как улыбка сползает с моего лица. – Его просто… Ну, отправили в другой город.

– Будто это что-то меняет.

– Может быть. Она за ним вернется.

– Ага, – спокойно согласился Кэс.

Ни один из нас в это особо не верил.

2

Я всегда считала, что физкультура – это зло.

Заставлять подростков переодеваться в общей раздевалке в стремную одинаковую форму, а потом определять, кто достойнее, только исходя из того, насколько ловко они бросают мячи через сетку, в кольцо или друг в друга, – это абсолютное зло.

Перед третьим уроком я притащилась в раздевалку и швырнула сумку на пол, стараясь ни с кем не встретиться взглядом. Честно говоря, некоторые девчонки меня пугали. Лично я в девятом классе носила брекеты, маялась прыщами, не красилась, не щеголяла в коротких шортикиах. Не пробовала алкоголь и уж тем более не знала, зачем что-либо «дуть»[5]. А теперь на физкультуре я чувствовала себя типичным старикашкой из дешевых фильмов, что сидит у продуктового магазина, потрясает клюкой и бухтит: «Вот в мое время…»: газировка стоила пять центов, младшие уважали старших, девятиклассницы не носили глубокое декольте или стринги. И – мои глаза расширились, но челюсть я удержала на месте – не загорали так, чтобы у них на ягодицах оставалась надпись «иди ты». Мне не с кем было поделиться этим наблюдением, так что я оставила его при себе и подумала: может, и правда стоит написать для Ридинга сочинение о своей жизни. Глава первая: о раздевалке девятиклассниц в школе Темпл-Стерлинга, где больше лифчиков с пуш-апом, чем на распродаже в Victoria’s Secret.

Мальчишки, в общем-то, были не лучше. Подражали героям подростковых сериалов, задирали нос, выделывались. Да вот только видно, что они едва среднюю школу закончили. Какие из них девятиклассники? Ведут себя как пятиклашки.

Раз уж мне предстояло заниматься с этими детишками целых два семестра, я хотела окружить себя ребятами поспокойнее, которые выглядели и вели себя на свой возраст. Адекватными ребятами. Но таких было очень мало. Видимо, нормальными сейчас считаются как раз стервозные девчонки и кичливые мальчишки.

Фостер тоже не был знаком с понятием адекватности. Зато, к сожалению, он был знаком со мной, и ближе, чем с кем-то еще в этом классе.

– Эй, Девон! Дев!

Выйдя из раздевалки, я увидела, как он прыгает и машет мне руками. Я сделала глубокий вдох и подошла к нему. Фостер был одет в школьную спортивную форму, как и все остальные ребята, но она сидела на нем как-то не так. Мальчики заказывали себе длинные шорты до колена или даже ниже, а шорты Фостера были намного короче. К тому же он заправлял в них футболку и высоко натягивал носки, а шнурки кроссовок, купленных моей мамон, завязывал огромными бантиками.

Я чуяла нутром – нутром старшеклассницы, – что над Фостером не собираются издеваться. У него не будут отнимать учебники и бросать их на землю после уроков. Из-под него не будут выдергивать стул в кафетерии.

– Привет, Фостер! – помахали какие-то девчонки.

Тот, слегка смутившись, махнул в ответ. Они захихикали, но явно не потому, что считали Фостера милым. Да. Над ним попросту будут смеяться. А это так фигово. Что делать, чтобы над тобой не смеялись? Чтобы тебя воспринимали всерьез? Быть крутым. Влиться в коллектив. Дружить с кем-то вроде Фонзи[6]. Да черт его знает.

Я вяло поздоровалась с Фостером и тихонько ретировалась к баскетбольному кольцу. Мне хотелось держаться подальше от брата и производить впечатление загадочной старшеклассницы. Впрочем, трудно казаться глубокой, зрелой личностью, когда в раздевалке, полной девочек с дерзкими надписями на задницах, оказываешься единственной в трусах-парашютах.

Фостер вприпрыжку последовал за мной.

– Эй, Дев, ты уже со всеми познакомилась?

Я поняла, что он имеет в виду остальных девятиклассников.

– Э-э-э… Нет.

– Ты не общаешься с девчонками в раздевалке?

– Нет.

– Даже с Грейси Хольцер? Ты не познакомилась с Грейси Хольцер?

Он указал на девочку, которая, по-видимому, считалась местной королевой. Волосы у нее были так тщательно выпрямлены, что ни один завиток не выбивался из каштановой гривы. Девочка откинула волосы за плечо и кокетливо улыбнулась стоявшим поблизости одноклассникам.

– Даже с Грейси Хольцер, – сказала я, наблюдая за Фостером.

Он смотрел на Грейси не так, как другие мальчишки. Те из кожи вон лезли, чтобы привлечь ее внимание, а Фостер разглядывал Грейси со смесью страха и любопытства, будто перед ним не девочка, а осиное гнездо.

– Встаем в круг!

Мистер Селлерс вышел из своего кабинета, хлопнул в ладоши и направился к центру зала. Ребята образовали вокруг него большой кривой овал. Я послушно присоединилась, и Фостер хвостиком последовал за мной.

Пока мистер Селлерс рассказывал об осенних видах спорта, девчонки громко перешептывались между собой – сплошь советы из Cosmopolitan. Я старалась внимательно слушать учителя, но, по иронии судьбы, отвлеклась именно тогда, когда шепот разом утих. Я огляделась по сторонам и увидела, что все смотрят на дверь. В проеме стояла знакомая фигура. Каждый ученик школы Темпл-Стерлинга узнал бы ее даже без красного номера «25» на груди. Я опять вспомнила о плакатах в общественных туалетах. Под торжественными словами «потрясающая и неожиданная возможность» красовалась черно-белая фотография именно этого парня.

Раньше я не видела Эзру Линли вблизи. У нас не было общих занятий. Мы не встречались на вечеринках после футбола. Я наблюдала за ним только с трибун. Он не был качком, как некоторые его товарищи по команде, но и худобой не отличался. Достаточно сильный, чтобы выдержать тэкл[7], и при этом легкий на ногу, и этим был знаменит. Как выразилась бы моя мама, у него «хорошая кость». Но пока весь зал беззастенчиво рассматривал красивый подбородок и прямой нос, я думала, что чего-то в его лице не хватает. Черты вроде бы правильные, но нет огонька в глазах. Не похоже, что он часто улыбается, как Кэс.

После затянувшегося неловкого молчания мистер Селлерс наконец ожил:

– Эзра! Тренер предупредил, что ты присоединишься! Скорее переодевайся. Мы только начинаем.

Эзра выразительным взглядом дал понять мистеру Селлерсу, что спешить он не собирается. Двадцать пять пар глаз внимательно наблюдали за тем, как он вразвалку направился к раздевалкам. Казалось, мистера Селлерса совсем не огорчило его наглое поведение. Более того, когда он поймал мой взгляд, то лишь кротко улыбнулся, словно говоря: «Ох уж эти мальчишки!» Я закатила глаза.

Мистер Селлерс сказал, что первый блок занятий будет посвящен футболу. После объяснений, как правильно овладевать мячом (некоторые парни понимающе переглянулись), он велел нам разбиться на пары и отрабатывать пасы. Началась суматоха. Почти все девчонки встали в пары с подругами, но некоторые фифы, хихикая, выбрали мальчиков-задавак. Я огляделась. Пары распределялись очень быстро. Вдруг я увидела, как из раздевалки выходит Эзра Линли.

– Привет, – сказала я, подходя к нему. – Я Девон. – И протянула ему руку.

Он пару секунд пялился на нее, прежде чем небрежно пожать, но не представился. Конечно, я знала, кто он, но все равно было неприятно. Впрочем, все лучше, чем оказаться в паре с Фостером – тот бы наверняка сделал из меня новую Маршу Брейди[8].

– Хочешь быть со мной в паре? – спросила я, стараясь говорить с энтузиазмом. – Старшеклассникам хорошо бы… э-э-э… держаться вместе.

– Ты старшеклассница? – с недоверием произнес Эзра.

Хотелось думать, что я выгляжу повзрослее остальных девочек. Хотя, учитывая, как одеты большинство девятиклассниц, скорее это я смахиваю на малолетку, а не они.

– Да.

Он окинул меня оценивающим взглядом и сказал:

– Иди за мячом.

– Сам иди.

Кем он себя возомнил? А меня за кого держит? За футбольную фанатку, которая жаждет погреться в лучах его славы?

Он посмотрел на меня с каменным лицом, и мне показалось, будто я прохожу какой-то тест, даже не зная критериев оценки. Но, видимо, я все-таки его прошла, потому что Эзра развернулся и зашагал к ящику с футбольными мячами рядом с кабинетом мистера Селлерса. Взяв один, он привычным движением бросил его прямо с того места, где стоял. Конечно же, я не поймала – он едва коснулся кончиков моих пальцев и отскочил в сторону баскетбольного кольца. Эзра не шелохнулся. Стиснув зубы, я побежала за мячом и со всей силы швырнула его назад, злясь и одновременно понимая, что бросок не удастся. Это был безумный пас: мяч взлетел слишком высоко и куда-то влево, но Эзра сделал пару легких шагов и без труда поймал его.

Несколько фифочек восхищенно ахнули, но Эзра не выглядел польщенным. Он послал мне медленный слабый пас, а я неохотно поймала мяч и снова вернула его Эзре.

Мы перекидывались целую вечность, но потом мистер Селлерс сказал нам разбиться на группы по три человека, чтобы заняться следующим видом упражнений. Я поискала глазами двух одиноких девочек, но Эзра по-прежнему стоял рядом, и еще до того, как я успела сделать выбор, к нам подошел Фостер:

– Можно с вами?

Я покосилась на Эзру. Тот смотрел куда-то в стену, как будто она смотрела на него в ответ.

– Конечно, – ответила я, стараясь не думать о сломанных носах.

Мистер Селлерс объяснил суть упражнения – несколько не слишком понятных действий, которые должна была последовательно выполнять каждая группа. После этого он велел нам встать в три ряда под баскетбольным кольцом. Я, Эзра и Фостер стояли к кольцу ближе всех, так что остальные выстроились за нами. Я выругалась про себя. Как я разберусь, что нужно делать, если я первая в очереди?

– Так что делать? – шепнула я Эзре, но тот не ответил.

– Отлично! – Мистер Селлерс хлопнул в ладоши. – Первая группа пошла!

Выбора не было, и я бросилась вперед. Эзра кинул мне мяч и тоже сорвался с места. Я упустила пас, и пришлось возвращаться за мячом. Затем я бросила его Фостеру, который выглядел не спортивнее меня. Мистер Селлерс сказал нам поменяться местами, так что я встала туда, где раньше был Эзра, и еле поймала вернувшийся от Фостера мяч.

– Ты должен был бросить его туда, – сказал Эзра, появившись позади нас. – А ты, – он ткнул в меня пальцем, – должна была стоять там, – он указал в сторону Фостера.

Я замерла с мячом в руках.

– А раньше ты объяснить не мог?

– Мистер Селлерс все понятно объяснил.

– Ну, может, я не поняла с первого раза.

Его лицо все еще ничего не выражало.

– Надо было слушать внимательнее.

Я чуть не нагрубила ему в ответ, но тут вмешался мистер Селлерс.

– Ну, Эзра, – добродушно улыбнулся он. – Не всем же быть лучшими игроками страны, верно? Присоединись-ка к Риверсу и Кеньону, а к Теннисонам встанет Грейси, пусть попробуют еще раз. И присмотри за Кеньоном, Эзра, он наш новый звездный защитник!

Кеньон был крупным мальчиком с жесткими темными волосами. Если кому-то в этом зале и подходило звание звездного человека-бульдозера, так это ему.

Эзра отправился в конец другого ряда, а Грейси Хольцер вышла вперед, надув губки и всем своим видом изображая недовольство. Но, как только она приблизилась, ее лицо исказил ужас.

– Фу-у-у! – протянула она, указывая пальцем на что-то позади меня.

Я обернулась. Позади стоял Фостер, и на его серую футболку капала кровь.

– Дев, – хрипло проговорил он, зажимая ноздри двумя пальцами. – Дев, кажется, у меня кровь пошла.

Я тяжело вздохнула.


– Значит, на физре было не очень-то весело? – ухмыльнулся Кэс, уплетая рыбные палочки за обедом.

Я все еще бесилась.

– Я не продержусь там целый год. Не смогу. Это, блин, невозможно.

– Ну, ты вроде как сама виновата, что так долго оттягивала, нет?

Я бросила на него свирепый взгляд:

– Это не совсем то, что ты сейчас должен сказать.

– Все остальные виноваты, а ты молодец?

– Так-то лучше. – Я открыла пачку шоколадного молока. – И почему Эзра вообще с нами ходит? Звездный игрок, казалось бы, должен был раньше отзаниматься физрой.

– Ему требовался курс по выбору, – пояснил Кэс. – Так что ему разрешили по второму кругу ходить на физру. Слышал, как они это с тренером обсуждали.

– Ну ясно. Мне вот тоже нужна халявная пятерка, но почему-то никто не разрешил мне заново пройти курс английского за девятый класс.

– Ты же не спортсменка. Мы важнее.

– Ненавижу тебя.

– Любишь. Настолько сильно, что отдашь мне свое шоколадное молоко.

– Блин, кажется, мы единственные старшеклассники во всей долбаной школе, которые едят в кафетерии.

– Мне нравится здешняя еда. Она жирная и, что важнее, дешевая. Нет, важнее, что жирная. Ну, отдай молоко.

Я демонстративно сделала большой глоток из коробки.

– Ты, кстати, не упоминал, что Эзра – ужасный засранец, – произнесла я, отставив молоко и принявшись за салат с макаронами.

Кэс засмеялся и чуть не подавился рыбной палочкой.

– Я думал, это и так всем известно.

– Звездным футболистам вроде как положено быть приятными и обаятельными, а не угрюмыми гаденышами.

– Да нет, все талантливые как раз такие.

– Казалось бы, чего б не быть благодарным за свой талант? А козлами пусть будут бесталанные. У них хотя бы есть причина злиться на весь мир.

– Ну слушай, Эзре наверняка тяжело живется – повсюду же потрясающие и неожиданные возможности. Бедняга отлить нормально не может – тут же потрясающая и неожиданная возможность так и напрыгивает. Обделаться же можно.

– Не беда, раз он в туалете.

– Типа есть куда обделаться?

– Именно, – усмехнулась я.

Кэс ухмыльнулся, а затем перевел взгляд на кого-то позади меня:

– Привет, Марабелль.

Я обернулась и увидела в паре метров от нашего столика Марабелль Финч. Она выглядела задумчивой – типичное для нее состояние.

– Ой, – отозвалась Марабелль, рассеянно взглянув на Кэса. – Привет.

– Как дела? – спросила я.

Она слегка пожала плечами:

– Не могу вспомнить, что собиралась сделать.

– Пообедать? – предположил Кэс.

– Ребеночек не голоден, – ответила она.

– А Марабелль голодна? – Лицо Кэса оставалось невозмутимым, но в глазах заплясали искорки. Он считал Марабелль очень забавной.

– Нет. – Она пару секунд не шевелилась, а потом внезапно схватила себя за грудь, точно проверяя, на месте ли та. – Смотрите, какая у меня теперь грудь. Заметили?

– Ага, – кивнул Кэс, не удержавшись от ухмылки. – Отличная.

Я незаметно пнула Кэса под столом.

– А мне не нравится, – сказала Марабелль.

– А отцу ребеночка нравится? – спросил Кэс.

Марабелль просто посмотрела на него и ничего не сказала. Я пнула Кэса еще раз, уже не скрываясь. Не то чтобы мы с Марабелль были лучшими подружками, но чем-то она мне нравилась.

Мы познакомились в городской библиотеке в нескольких кварталах от школы. Я довольно часто там бывала и всякий раз видела ее: Марабелль то перебирала журналы, то перевозила книги в тележке, то расставляла их по полкам. Она на два года младше меня, поэтому совместных занятий в школе у нас не было, но меня вполне устраивало наше общение в библиотеке. Я здоровалась, она кивала, просматривала книги, которые я брала, и комментировала мой выбор.

– Нравится тут работать? – как-то спросила я, пока она вела меня к полке с изданиями «Гамлета».

– Ну, формально я тут не работаю, – ответила она. – Но мне разрешают помогать. – И Марабелль быстро достала четыре разных издания «Гамлета». – Правда, вот эту брать не стоит. Там адаптированный текст – хотели, чтоб стало понятнее, а на деле все испортили. А вот в этой хорошие комментарии.

Так я поняла, что Марабелль лучше, чем Google. Еще она оказалась невероятно странной. Чем-то она напоминала Фостера – оба жили на своей волне. Но закидоны Фостера сразу бросались в глаза, а Марабелль была чудачкой тихой и незаметной. Я не могла взять в толк: она не понимает, что вокруг происходит, – например, что Кэс над ней смеется, – или ей просто плевать?

– Как уроки, Марабелль? – спросила я, когда Кэс вернулся к своему обеду.

Она сморщила нос:

– Тригонометрия – кошмар.

– Ух, да, отстой. Сочувствую.

Она удивленно моргнула:

– Чему?

– Обожаю эту девчонку, – заявил Кэс, когда мы возвращались в класс после обеда. Марабелль поплыла в сторону крыла иностранных языков, поглаживая растущий живот под своим кукольным платьицем. – Серьезно. Обожаю. Не встречал никого смешнее.

– Она не пытается быть смешной.

– Что делает ее еще более уморительной.

– Она же молодая мама. Будь снисходительнее.

– Значит, молодые мамы вызывают у тебя сочувствие, а брошенные дети – нет?

Я пихнула его плечом:

– Какой же ты засранец.

– Прямо как Эзра Линли?

– Хуже. Ты не такой красавчик.

Кэс схватился за сердце:

– Это жуткая, несправедливая ложь!

– Брось. – Я посмотрела на часы. – Опоздаем на алгебру.

Он хлопнул себя по груди и встал как вкопанный посреди коридора.

– Кэс, завязывай. Ты же знаешь, что я считаю тебя милашкой.

Он покачал головой и начал поглаживать себя по груди с таким видом, будто его терзала страшная боль.

– Дело не в этом.

– А что с тобой?

Кэс скорчил рожу:

– Приступ аллергии на школу.

Я хлопнула его по плечу:

– Иди давай на урок.

– Смешно же?

Я не сдержала улыбку:

– Иди-иди.

3

Фостер каждый день вставал в полшестого. Уроки начинались только в восемь, к тому же за летние каникулы я отвыкла рано просыпаться, так что обычно не реагировала на его утреннюю возню. Если я и просыпалась, то лишь на пару минут, а потом меня снова одолевала дремота. Но этим утром глаза не закрывались, подушка казалась неудобной, а одеяло – слишком жарким.

Я отпихнула и то и другое и перевернулась на бок. В окно ворвался легкий ветерок, шевеля шторы. Снаружи послышался скрип кроссовок и чье-то сбивчивое дыхание – видимо, сосед вышел на пробежку. Неподалеку кто-то хлопнул дверцей машины. Зажужжал блендер. Фостер делал себе смузи.

Я застонала. Ну теперь-то я официально проснулась.

Никогда не видела Фостера в пижаме. Он ложился спать позже всех, а вставал очень рано и всегда был одет так же, как и накануне вечером. Наверное, он привез из дома больше вещей, чем казалось, да вот только все они выглядели одинаково. А новенькие футболки, рубашки и джинсы, которые купила моя мама, лежали нетронутыми в шкафу. Я переживала за Фостера, отказавшегося выходить в этом барахле из дома, но еще больше – за маму. Она, хоть и ни за что не призналась бы в этом, тщательно изучила подростковую моду по журналам и телику, чтобы купить Фостеру подходящие вещи. Он отказался их носить, и мама решила, что это было глупо с ее стороны: ну конечно же, он хотел бы сам подобрать себе образ. Но после совместного похода в магазин они вернулись с пустыми руками, и стало ясно: образ у Фостера уже есть – вот такой вот непримечательный.

– Смузи хочешь? – спросил Фостер, когда я приплелась на кухню.

– Знаешь, как-то рановато для блендера, Фостер.

– А на Западном побережье вообще только полчетвертого.

– Когда ты там жил, то вставал в полчетвертого?

– Бывало. Чем раньше встаешь, тем длиннее день, тебе так не кажется?

Как по мне, день – это двадцать четыре часа, и как бы рано ты ни вставал, ничего не изменится.

– Знаешь, какой сегодня день? – спросил Фостер, не дождавшись ответа.

– Пятница?

– Ага. А знаешь, что бывает по пятницам?

«Будущие прогрессивные ученые США» собираются вместе, чтобы попытаться силой мысли сдвинуть машину директора школы влево на пару сантиметров? А, нет, погодите, это по четвергам.

– Не знаю, Фостер.

У него округлились глаза.

– Правда не знаешь?

– И что же бывает по пятницам?

Я начинала терять терпение. И тут меня осенило. Но ведь Фостер никогда в жизни бы не сказал нечто настолько нормальное…

– Футбол!

Я удивленно уставилась на него. Все-таки он живет с нами всего три месяца. Мне еще многое предстоит о нем узнать.

– Тебе нравится футбол?

– Не знаю. Никогда не ходил на игры. – Это больше похоже на правду. – Тетя Кэти сказала, что ты сходишь со мной.

У мамы была манера организовывать нам с Фостером совместный досуг, не предупреждая об этом меня. Судя по взгляду Фостера, вид у меня был огорошенный.

– Сходишь?

– Конечно, – ответила я.

Что тут еще ответить? Времена изменились.

* * *

В Темпл-Стерлинге футбол процветал не в таких масштабах, как в Техасе или даже других городах Флориды, где строят стадионы на двадцать тысяч мест и на время матчей закрывают все городские учреждения. И все же эта игра была несомненно важна для нас. Все мы были преданными зрителями: родители, братья и сестры, тети и дяди мальчиков-футболистов; ребята вроде меня, без родственников в команде, но все равно хотевшие стать частью чего-то большого; мужчины – от банковских клерков до семидесятилетнего автомеханика Фреда, – которые играли в футбол в школе, любили царившую пятничным вечером атмосферу на стадионе и приходили вспомнить былое. Футбол объединял нас не хуже религии. Все мы верили в силу голов и тачдаунов[9]. Все мы приняли крещение в свете прожекторов.

В тот вечер я пробиралась сквозь толпу с Фостером на буксире. Он вцепился сзади в мою майку, пока я вела его к полупустым дальним трибунам прямо перед зачетной зоной.

– Будто армия, – пробормотал Фостер. Он косился на трибуну, где сидели болельщики команды соперников – сине-золотое море.

Мы заняли места, и я окинула толпу взглядом. На первых рядах сидели девятиклашки, а позади нас – старшеклассники. Я многих знала, но ни с кем особо не дружила. Во времена Джейн Остин было важно разделять знакомых и друзей. Друзьям поверялись самые сокровенные тайны и уделялось много времени. Знакомых же было принято навещать не дольше пятнадцати минут. Сегодня эквивалентом такого пятнадцатиминутного визита стали улыбки и короткие приветствия тут и там. Именно так меня встретили старшеклассники, и я с готовностью ответила им тем же – даже, пожалуй, с чрезмерным дружелюбием, – а потом снова принялась разглядывать толпу.

Фостер пристроился рядом с парочкой готов, которые так тесно сплелись в объятиях, что сложно было понять, где чьи конечности. Справа от меня сидел Эмир Зуривич и со скучающим видом курил.

– Все думал, заметишь ты меня или нет, – произнес он.

Я ничего не знала об Эмире – кроме того, что он не так давно переехал в Америку и всего за пару лет выучил больше клевых словечек и матов, чем я за семнадцать.

– Готов смотреть игру? – спросила я. Не знала, что еще сказать, но почему-то казалось, будто должна поддержать разговор.

– Скорее готов заработать баблишка. Я поставил сто баксов на то, что мы выиграем и очков будет больше тридцати.

– Больше тридцати? Это же пять тачдаунов.

Он пожал плечами:

– Команда у Флэт-Лейка отстойная, а наш Эзра хорош.

– Настолько хорош, что заработает пять тачдаунов?

– Ты вообще видела, как он играет?

Все видели, как он играет. Все знали, что он хорош и вполне мог заработать пять тачдаунов. Он никогда не пропускал пасы. Все остальные бежали пять метров, а он за это время пробегал двадцать. Но тут я вспомнила физкультуру и то, как он лениво протянул: «Ты должен был бросить его в ту сторону», и поэтому ответила:

– Да, нормально. Ничего особенного.

Эмир улыбнулся:

– Мне нравятся девчонки с завышенными требованиями.

Я отвела взгляд и посмотрела на поле. От улыбок Эмира становилось слегка неловко. Все-таки привычнее видеть его с недовольной гримасой на лице.

Сложно представить, каково ему было переехать в Темпл-Стерлинг. Об Эмире ходило много слухов – в основном о жизни в пригороде Флориды. Почти все они казались мне жутко бредовыми, но теперь, сидя рядом с Эмиром, я невольно разглядывала его лицо в попытке распознать какое-нибудь свидетельство прошлого. Может быть, у тех, кто пережил трагедию, как-то меняется лицо? Синяки под глазами, опущенные уголки губ… Но нет, в лице Эмира не было ничего особенного, если не считать пирсинга в левой брови.

Движуха на поле отвлекла меня от мыслей о прошлом Эмира. Вышли наши игроки, и болельщики Темпл-Стерлинга сразу вскочили с мест – по стадиону прокатилась красно-белая волна. Чирлидеры растянули плакат, через который с легкостью прорвались первые футболисты. На другом конце поля появились парни в сине-золотом, и трибуны болельщиков Флэт-Лейка взорвались аплодисментами. Зажглось табло с очками, и началась игра.

Не сказала бы, что она получилась особенно хорошей. Уж точно не захватывающей: в первом тайме мы взяли отрыв в три тачдауна и сохраняли его до самого конца. В последние пятнадцать минут тачдаунов стало пять. Эмир сиял, предвкушая победу.

Большую часть игры я думала о своем. В последнее время я перечитывала «Чувство и чувствительность». Я бы назвала этот роман своим любимым, но так происходит с каждой книгой Остин, стоит только взяться ее перечитать. Пожалуй, единственное, что я не могла полностью принять, – это «Мэнсфилд-парк», потому что – внимание, спойлер! – главная героиня влюблена в своего двоюродного брата. Знаю, что в то время подобные вещи были нормой, но у меня мысли о любви кузенов вызывали тошноту, особенно после того, как в моей жизни появился Фостер.

Если не принимать во внимание любовь ьсузенов, в книгах Остин мне не слишком нравилась только одна вещь – финальное воссоединение. Джейн писала о непобедимой любви и сильных чувствах, о перипетиях отношений, от которых захватывает дух… Ну неужели нельзя было чуть больше внимания уделять признаниям в любви? Это же самое интересное. Мне хотелось читать о долгих страстных поцелуях, а Джейн ни о чем подобном не упоминала.

Как и о школьных футбольных матчах. Я представляла, какими словами она описала бы гордость, объявшую мисс Теннисон, когда та наблюдала за игрой мистера Кинкейда. И багровые шлемы команды Темпл-Стерлинга, которые сверкали в свете прожекторов. И слабый запах марихуаны, исходивший от Эмира. Интересно, в те времена кто-нибудь осмелился бы писать о марихуане? Джейн наверняка была бы в шоке.

Фостер всю игру молчал. Я иногда косилась на него, чтобы удостовериться, что он все еще дышит, но его взгляд будто приклеился к полю.

– Тебе понравилось? – спросила я после матча, когда мы двинулись в сторону парковки.

Он ответил в типичной фостеровской манере – вопросом на вопрос:

– Как думаешь, как они научились драться с незнакомцами?

– Не знаю… Ну это же не драка, просто тэкл.

– Но как бросаться на людей, если не ненавидишь их?

– Это же необязательно. Нужно просто не хотеть, чтобы они победили.

Какое-то время он обдумывал сказанное и заговорил, лишь когда мы ехали домой.

– Тот парень по имени Эзра очень хорош, – заявил он почти как Эмир. – Прямо… магнит для мячей.

Я не удержалась и фыркнула:

– Чего-чего?

– Магнит для мячей. Он был магнитом, а мяч – металлом. Сам летел и прилипал к нему.

Лучший игрок страны, уже четыре года начинающий матчи. Магнит для мячей. Интересно, как великий и ужасный Эзра Линли отреагировал бы, услышь он новый титул.

– Кэс уронил мяч, – спустя пару мгновений добавил Фостер. Да, было дело, ближе к концу игры. – Он антимагнит.

Я даже возмущаться не стала. Просто еще раз фыркнула.

4

Фостер все еще пребывал в глубоких раздумьях. Он даже забыл напроситься на вечеринку в честь победы. Только выходя из машины рядом с домом, Фостер наконец спросил:

– Я точно не могу пойти? Я буду вести себя тихо. И не стану мешать, если ты захочешь напиться. Даже тете Кэти ничего не скажу.

Я бросила взгляд на дом и убедилась, что окна закрыты.

– Я не собираюсь напиваться, – ответила я. – Никто там не будет напиваться. А у тебя уже комендантский час, иди в дом.

Фостер должен был быть дома во столько же, во сколько и я в его возрасте, – в десять. Сейчас мне разрешалось возвращаться в полдвенадцатого. Не особо честно добавлять всего полтора часа, но мне не хотелось ни с кем ругаться.

– Но я даже не устал, – возразил Фостер, все еще не закрывая дверь машины.

– Какая разница, устал ты или нет. Ты просто должен быть дома в десять.

– Но мне же нужно присматривать за тобой.

Я не выдержала и расхохоталась:

– Иди-ка домой.

Фостер послушно захлопнул дверцу и молча смотрел, как я уезжаю.

Я не особо любила тусить у кого-то дома, но это была первая такая вечеринка в новом учебном году, и я чувствовала, что обязана туда сходить. Подъезжая к дому Мартина Лейхи, я мечтала о светских приемах времен Джейн Остин: о роскошном экипаже и красивом вечернем платье, о слугах, которые объявляют имена и титулы вошедших. О настоящих танцах под настоящую музыку. О соблюдении приличий. В общем, чтобы без блевотины в кустах. Без дуракаваляния. В сериалах и кино школьные вечеринки слегка приукрашивают: фоном ставят какую-то попсу, снимают слишком мало народу под слишком ярким освещением, но по сути все верно. Подобные тусовки – сборище идиотов, которые обожают все драматизировать. Когда я вошла в дом Мартина Лейхи (разумеется, объявлять мое имя никто и не думал), то вспомнила еще одну деталь, о которой молчат в кино и по телику и о которой я успела забыть за лето: если ты не один из таких идиотов, то на этих вечеринках тебе будет до смерти скучно.

На кухне я увидела Кэса, окруженного товарищами по команде, которые отхлебывали пиво из традицонных красных стаканчиков. У Кэса стакана не было, так что, едва я подошла, он обнял меня за плечи. Еще он что-то сказал, но я не расслышала из-за музыки. Остальные вроде как меня поприветствовали, но я просто слабо помахала в ответ. На вечеринках и раньше было так шумно?

Говорил, по-видимому, в основном Стентон Перкинс – большой парень с квадратной головой, игрок защиты. Он уже осушил свой стакан, и только его и было хорошо слышно за надрывавшейся аудиосистемой Мартина Лейхи.

– Да, игра была ничего, – сказал Стентон. – Не лучшая наша работа, но какая теперь разница. – Он метнул многозначительный взгляд на Кэса.

– Хотелось бы, конечно, больше активности на поле, – отозвался тот.

– Жаль вас, ребята, – сказал Стентон. Музыка заиграла громче, и он тоже повысил голос. – Остальным нападающим не поиграть, пока Линли в деле.

Кто-то упомянул перехват, выполненный Джексоном, и пятнадцать метров, которые пробежал Смит перед четвертым тачдауном. Но Стентон лишь махнул своей ручищей.

– Нет, мяч теперь бывает только у Линли. И у Уилкокса – но только потому, что он гребаный квотербек[10]. А все остальное – гребаная случайность! – Он допил свое пиво. – Хорошо было бы без Линли. Все в команде стало бы как надо. И капитаном сделали бы Кэса, а не этого хмыря из Шонесси, любителя покомандовать.

Стентон Перкинс вообще был неприятным типом. Наверняка в детстве он таскал кошек за хвосты и швырял камни в проезжающие автомобили.

Я покосилась на Кэса. Тот лишь улыбнулся, крепче обхватил меня за плечи и увел подальше, сказав всем что-то про то, что нам нужна еще выпивка. И лишь когда мы вышли из кухни, он шепнул мне на ухо:

– Этот парень пугает меня до ужаса.

Я кивнула:

– Наверняка рано или поздно начнет бомбы по почте рассылать.

Кэс засмеялся, но ответить не успел: едва мы зашли в гостиную, нам помахал Джордан Хантер.

Джордан был и спортсменом, и круглым отличником, и, по закону жанра, самым классным парнем в школе. Вот и сейчас он, натянув на бейсболку капюшон, сидел на диване в окружении кучи друзей и поклонниц, которые отражались в его зеркальных очках. Под капюшоном скрывались его фирменные дреды, а под очками – ни с чем не сравнимые глаза. Вот каким он был крутым – мог позволить себе прятать лучшие черты своей внешности. Впрочем, в Джордане казалось идеальным абсолютно все. Как и положено нападающему, он был широкоплечим и чертовски хорошо сложенным парнем. Его кожа выглядела безупречно, а зубы сверкали, как в рекламе.

Я была по уши влюблена в него, как и все остальные. Нет, я не томилась от невзаимности – речь скорее о глубоком уважении и благодарности. В присутствии Джордана с моего лица не сходила улыбка и невозможно было что-то сказать и не выглядеть при этом полной идиоткой.

– Кэссиди, дружище! – Джордан хлопнул Кэса по руке, не вставая со своего импровизированного трона. Справа от него сидела Лорен Макфи, с которой мы в прошлом году вместе ходили на англиискии, а слева – явно скучающий Эзра Линли. Остальная часть дивана была забита разными ребятами, которые даже не замечали, что проливают напитки, купаясь в лучах славы невероятного Джордана Хантера.

– Привет, – сказала я, поймав взгляд Эзры. Кэс и Джордан увлеклись обсуждением игры.

Эзра не ответил, просто уставился на меня пустыми глазами, и я почувствовала ту же смесь смущения и негодования, что и тогда на физкультуре, когда он начал знакомство с насмешливого «Ты старшеклассница?».

– Мы на физру вместе ходим, – равнодушно пояснила я.

В глазах Эзры мелькнуло нечто вроде удивления.

– Я знаю.

– Неужто это Девон Теннисон? – Джордан мигом перехватил мое внимание. Он приподнял очки, как будто ему и правда требовалось как следует меня рассмотреть, а потом вскочил на ноги.

На моем лице расползлась глупая ухмылка, как всегда в присутствии людей вроде Джордана.

– Привет.

Он обнял меня. Это было самое непринужденное и приятное объятие в моей жизни.

– Где пропадала, чемпион? Не видел тебя все лето. Чем занималась?

Да, знаю, чемпионами обычно называют друг друга тупые пассивно-агрессивные качки, но Джордан уверял, что это сокращение от фразы «чемпион моего сердца», и я, честно говоря, таяла каждый раз, когда он это говорил.

– Э-э-э… Была с семьей в Калифорнии, – ответила я, когда мы разомкнули объятия.

– В Калифорнии, значит, – понимающе кивнул он. – Люблю местные пляжи. Ни в какое сравнение с Западным побережьем, да? – Он вернулся на свое место на диване. – Хотите выпить, ребята? И где Мартин?

Я весь вечер не видела Мартина Лейхи. Обычное дело для таких вечеринок: на хозяина дома всем плевать.

Не получив ответа, Джордан продолжил:

– Видели, как наш красавчик Эзра играл в первом тайме? Взял отрыв в три тачдауна. И я, как обычно, прикрывал его задницу. – Он шлепнул Эзру по руке. – Я всегда готов тебя прикрыть, да?

Эзра едва заметно кивнул.

– Ох, заткнись, чувак. – Джордан еще раз пихнул Эзру. – Слишком много болтаешь. Дай кому-нибудь хоть слово вставить!

На каменном лице Эзры не возникло ни тени улыбки. Никто не мог устоять перед обаянием Джордана – кроме, видимо, Эзры.

– Вот это чувство юмора, – продолжил Джордан. – Люблю этого парня. Прирожденный комик. Нет, серьезно, Эзра, заткнись, дай остальным пообщаться.

Мы с Кэсом еще немного постояли с Джорданом и его друзьями, но истории Джордана становились все живописнее, а народу вокруг – все больше, так что мы снова решили сменить место. Мы вышли в прихожую и сквозь общий гомон услышали возглас: «Кэс!» От толпы отделилась девушка с блестящими волосами и бросилась к Кэсу. Он высвободил свою руку из моей и обнял ее. Это была Линдси Реншоу. Она оторвалась от Кэса и обвила руками меня.

– Где вы пропадали, ребята? – спросила она и прижала меня к себе гораздо сильнее и искреннее, чем обычно позволяют себе другие. – Я вас на этой неделе ни разу не видела!

Линдси чуть отстранилась, и я смогла хорошенько рассмотреть ее впервые после летних каникул. От ее красоты дух захватывало. Щеки Линдси покрывал легкий румянец, как будто она только-только вернулась с утренней пробежки. Из хвостика, как обычно, выбивались отдельные пряди. Она всегда выглядела так, словно спешит куда-то, занятая радостными хлопотами и не способная усидеть на месте дольше секунды.

Линдси не походила на мерзких чирлидерш, которых показывают по телику, – тех, что готовы сбросить конкурентку с вершины чирлидерской пирамиды или отбить парня у соперницы. Она была неподдельно милой. Такой, что всем хотелось с ней дружить. Даже мне, несмотря на то что при ней Кэс перестал горбиться, а глаза Линдси при взгляде на него засияли.

Ох, Джейн Остин было бы где разгуляться.

– Как у тебя лето прошло? – спросила я, пытаясь отвлечь их друг от друга.

– Просто обалдеть. Я строила дома для бедных и бездомных вместе со своей церковной группой.

Ну а как же. Иначе и быть не могло.

– А у вас как, ребята? – она улыбнулась Кэсу. – Как твое лето?

– Супер. – Кэс внезапно заговорил басом. – Просто супер. Много работал. Но вообще супер.

«Давай, скажи это слово еще раз, – подумала я. – Давай-давай».

– И много тренировок, – продолжил Кэс. – По две в день. Но команда в этом году просто супер.

Линдси, кажется, не заметила, что Кэс внезапно забыл все эпитеты.

– Точно. Игра сегодня была просто замечательной, правда? Девон… – обратилась она ко мне. – Слышала, к вам переехал твой двоюродный брат. Так здорово.

Я удивленно подняла брови:

– Ты с ним знакома?

– Еще нет. Но ты обязательно приводи его на следующую вечеринку. Уверена, он классный.

– Фостер не самый крутой тусовщик. Как, кстати, и я. – Я умела находить моментальные отмазки. – Пойду уже, наверное.

– Я тебя провожу, – откликнулся Кэс.

– Да нет, не надо.

Но Линдси уже вся сияла от галантности Кэса. Да и я знала, что не смогу ему отказать.

– Ты же вернешься, да, Кэс?

– Конечно. Прибереги для меня танец.

Я открыла сумочку, едва не поперхнувшись от этих любезностей.

– Пойдем. – Кэс хотел взять меня за руку, но я сосредоточенно рылась в сумке в поисках ключей, хотя на самом деле уже четыре-пять раз их нашарила. Продолжая ковыряться в сумочке, я пошла к двери, и Кэс, наверняка одарив Линдси обезоруживающей улыбкой, последовал за мной.

– Где ты припарковалась? – спросил он, когда входная дверь за нами закрылась и звуки веселья стали тише. Если они продолжат в том же духе, скоро приедут копы.

– Чуть дальше по улице. Тебе правда не стоит…

– Вот именно тогда, когда я откажусь тебя провожать, тебя обязательно похитят и убьют в какой-нибудь подворотне. Ты умрешь, проклиная мое имя, а меня до конца жизни будет терзать всепоглощающее чувство вины.

– Очень продуманный ответ.

– Спасибо, я старался.

Я посмотрела на Кэса и увидела, что он улыбается. Описывая этот момент, Джейн Остин наверняка сказала бы о моих чувствах к нему. Она бы выразилась так: Девон была сердечно привязана к Кэсу. Так долго, что даже представить себе не могла, что бывает как-то иначе.

В книгах Остин мне очень нравилось описание эмоций. Она хорошо понимала, каково это – испытывать невзаимные чувства, мучиться, томиться и надеяться. Но больше мне нравилось, когда любовь оказывалась взаимной, – это было еще одной гранью очарования. Героини решались полюбить, осмеливались верить в лучшее, потом их мечты разбивались вдребезги, а по конец все становилось с ног на голову! Откровение в последнем акте: возлюбленный отвечает взаимностью. Оказывается, все это время он испытывал то же самое.

У Кэса подобных чувств не было. По крайней мере, ко мне. Я была почти уверена в этом. Он любил меня как сестру, обнимал как лучшего друга, и большую часть времени меня это устраивало. Мне это нравилось. Но иногда… Иногда мне кошмарно хотелось его поцеловать.

В восьмом классе, увидев, как Кэс целуется с Молли Макдауэлл в классе домоводства, я вернулась домой в слезах. У Молли были длинные волнистые волосы, как у диснеевской принцессы, она играла в волейбол и носила такие шмотки, которые другие девочки тщетно пытаются выпросить у родителей. В их поцелуе не было ничего удивительного: логично, что такого крутого парня, как Кэс, и такую классную девчонку, как Молли, потянуло друг к другу. Но мне все равно было больно.

Мама налила мне молока, щедро полив его шоколадным сиропом, и сказала, что это просто не та вселенная, в которой мы с Кэсом должны быть вместе, вот и все. Может быть, в другом времени и месте, если бы он был другим или я другой…

– Только не надо меняться ради парня, – заявила она. – Ни для кого не надо меняться.

– Ты ничего не понимаешь, – хлюпая носом, ответила я.

Но мама настаивала:

– Когда-нибудь найдется тот, кто полюбит тебя такой, какая ты есть. И пусть тебе сейчас нравится Кэс, с тем человеком тебе будет гораздо лучше.

Тогда это не особо помогло. Я со всхлипами допила шоколадное молоко, поднялась к себе, врубила радио и накрылась одеялом с головой, ненавидя Кэса, Молли и весь мир.

Глупо, но даже сейчас, когда я знала, что у Кэса после Молли было много других девчонок, воспоминание об их поцелуе все еще причиняло мне боль. Что-то неприятно кололо в груди, будто я опять в средней школе, мне снова хочется попасть в ту вселенную, где мы с Кэсом можем быть вместе, – и я всей душой ненавижу ту вселенную, где не можем и где, так уж вышло, я нахожусь на самом деле.

Но я бы никогда в этом не призналась. Я просто улыбнулась Кэсу, и мы побрели к машине: он – засунув руки в карманы, я – закинув голову к небу. Вечер был прекрасный. Мы подошли к моей машине, которая стояла под неправильным углом на позорном расстоянии от бордюра. Я бы не смогла нормально припарковаться, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

– Веди аккуратно, ладно? – сказал Кэс, взяв у меня ключи и открыв дверь.

– А я-то как раз собиралась вести неаккуратно.

Кэс прижал руку к груди.

– Опять аллергия на школу? – криво усмехнулась я.

– Да нет. Просто представил мир без Девон Теннисон. Небо заволокут черные тучи, деревья засохнут и умрут, а все модные поп-группы распадутся.

– Заметил, что мы почти никогда не говорим ни о чем настоящем?

Он ухмыльнулся:

– Люблю тебя.

Я залезла в машину. Мне хотелось попросить его никогда не говорить мне этих слов и одновременно – сказать еще раз, прямо сейчас.

– Ну правда, веди аккуратно, хорошо? – произнес он, не дав мне ответить.

– Вообще я собиралась надеть повязку на глаза, но повременю с этим. Раз уж ты просишь.

Знаю, это было так же глупо, как и слова Кэса «Прибереги для меня танец». И знаю, что рядом с Кэсом мой голос менялся, будто я пыталась казаться круче, увереннее и сексуальнее, а на самом деле звучала по-идиотски, прямо как сам Кэс – рядом с Линдси. Но я ничего не могла с этим поделать.

Он постучал по крыше машины.

– Спокойной ночи, Девон.

А потом закрыл дверцу, отошел к обочине и стал наблюдать за тем, как я отъезжаю.

5

Вторая неделя учебного года определенно хуже первой, особенно если ты в выпускном классе. В первой есть прелесть новизны: подмечаешь, кто покрасил волосы или подкачался за лето, запоминаешь новые лица, привыкаешь к новым привилегиям. Ко второй неделе вся эта прелесть улетучивается. Ты попросту снова ходишь в школу, и даже несмотря на то, что теперь можно парковаться в специально отведенном месте, а у парня из параллели появились кубики пресса на животе, новый учебный год ничем не отличается от предыдущих. Наверное, единственное серьезное отличие в том, что вопреки неотвратимому приближению выпускного складывается впечатление, будто он совсем не скоро. А будущее после школы кажется еще более далеким и неопределенным, чем обычно.

Я с неохотой стала выбирать, в каком бы внеклассном мероприятии поучаствовать, чтобы рассказать об этом миссис Уэнтворт на следующей встрече. Не уверена, что смогла бы выдержать неодобрительный взгляд успешного льва, если бы вернулась с пустыми руками.

На перемене я подошла к доске объявлений. Осенью собирались ставить «Пиппина»[11]. Шел набор в команду волейболистов. В кружок рисования. В общество юных экологов. «Будущие прогрессивные ученые США» искали кого-нибудь с машиной, чтобы съездить на экскурсию в музей науки. Школьному оркестру требовался еще один ударник.

Я ни по каким параметрам никуда не подходила. Машина у меня была (правда, работать эта старушка соглашалась не всегда), но я совсем не прогрессивный ученый, да и проводить еще больше времени с Фостером – последнее, чего мне хотелось. Для спорта у меня была плохая координация, для кружка рисования – мало вдохновения. Я могла бы сойти за юного эколога, но мысль о том, что придется целыми днями исследовать экосистемы и рассуждать о слоях атмосферы, вгоняла в тоску.

К тому времени как прозвенел звонок, количество мероприятий, в которых я участвовала, осталось неизменным: ноль.


Во вторник Фостер опять чуть свет загромыхал на кухне. Я со стоном перевернулась на другой бок. Вторник означал физкультуру.

На третьем уроке мистер Селлерс повел группу девятиклассников (и двух старшеклассников) к стадиону, волоча за собой гигантскую сетчатую сумку с мячами. Едва мы пришли, он стал кидать нам мячи.

– Разбились по парам! – крикнул он, бросив мяч в мою сторону.

Я подняла руки, но в итоге просто посмотрела, как он пролетает над моей головой.

– Будем отрабатывать пасы. Помните о правильном положении пальцев! И пробуйте крученые подачи!

Я стояла совсем рядом с Эзрой Линли, но знала, что мы вряд ли будем партнерами: Эзра не выберет меня, потому что он слишком высокомерный, а я не выберу его… да, в общем-то, по той же причине.

Вокруг него уже собралась стайка фифочек, которые наперебой визжали:

– Встань со мной в пару, Эзра! Со мной!

Он поглядел на них и указал в сторону самой пышногрудой фифы, которая подвязала школьную темно-бордовую футболку так, что та стала скорее укороченным топом.

– Ты, – сказал Эзра.

Я закатила глаза. Остальные разочарованные фифы разошлись и взяли в пары друг друга. Эзра тоже отошел, но, к моему удивлению, пышногрудая фифа к нему не присоединилась. Оказалось, что Эзра указывал не на нее, а стоявшего за ней Фостера.

Фостер пытался удержать мяч на лбу, как тюлень в зоопарке. Футболка у него была так безобразно заправлена, что казалось, будто он запихнул в шорты рулон ваты. Эзра подошел и смахнул мяч со лба Фостера.

– Иди туда, – велел Эзра, указав на отметку где-то в десяти метрах от себя.

Фостер радостно оскалился и поскакал туда.

– Готов! – Он повернулся к Эзре, не переставая прыгать, как идиот.

– Девон! – рявкнул мистер Селлерс. – Ищи партнера!

Я посмотрела по сторонам, увидела одинокую фифу, стоявшую в сторонке, и подошла к ней:

– Давай встанем в пару.

Эти слова поразили ее так, будто я предложила заключить со мной договор на крови, но она все же встала напротив меня. Она была густо накрашена: черная подводка, блестящие тени, переливающийся блеск для губ. Футболку она тоже подвязала, но не как та пышногрудая, – моей фифе за неимением форм пришлось воспользоваться резинкой для волос.

Пока фифа бегала за упущенным мячом, я бросила взгляд на Эзру и Фостера – последний как раз выполнял крученую подачу. Его мяч лихо завертелся в воздухе и приземлился на скамейку болельщиков.

– Ой! – Фостер поскакал за мячом.

Я мысленно поморщилась. Эзра Линли, конечно, козел, но он все-таки почти профессиональный футболист, а Фостер позорит его искусство.

– Это твой брат, да? – спросила фифа, проследив за моим взглядом.

– Двоюродный.

– Да? А он говорит, что просто брат.

– С чего мне врать?

Она бросила на меня уверенный взгляд из-под блестящих век.

– А ему с чего врать?

Споров с фифами мне еще не хватало.

Я опять посмотрела на своего «брата». Тот подошел к мячу и наклонился поднять его. «Не кидай его, Фостер, – взмолилась я про себя. – Не надо». Тот выпрямился, отпустил мяч и легким, непринужденным движением пнул его ногой. Мяч описал большую дугу над нашими головами и приземлился на трибуне с противоположной стороны поля. Все остолбенели, кроме моей фифы: та как раз решила бросить мне мяч. Он отскочил от моего плеча, но я даже не обратила внимания.

Фостер первым нарушил молчание, воскликнув: «Простите!», и поскакал за мячом. Он достал его из-под скамейки, подбежал к Эзре и отдал.

– Прости, что так получилось, – сказал Фостер с кроткой улыбкой.

Эзра взглянул на мяч с таким видом, будто Фостер только что вручил ему картофелину, а потом посмотрел на Фостера, как… пожалуй, на кого-то, кто вручил ему картофелину.

– Кикер[12], – сказал Эзра.

– Фостер, – отозвался мой двоюродный брат. – Но звучит похоже!

– У него отличный удар. – Эзра повернулся к мистеру Селлерсу. – Вы же видели?

Я раньше не замечала, чтобы Эзра хоть к чему-то проявлял интерес. К ним подошел мистер Селлерс, готовый высказать свое экспертное мнение. Фостер, кажется, смутился.

Удар был отличным, ничего не скажешь, но, думаю, это вышло случайно. Наверняка все дело в ветре и весе меча. Или дело в особой резине на подошвах кроссовок, которые купила моя мама.

Эзра поманил Фостера к себе, встал на одно колено и положил мяч на землю.

– Ты отрабатывал удары по неподвижному мячу?

Фостер покачал головой. Я наблюдала за тем, как Эзра рассказывает Фостеру, что делать, и вдруг ощутила тесноту в груди. Как-то все это неправильно.

Фостер отошел подальше и наклонился. Меня осенило: Эзра сейчас уберет мяч, Фостер запнется и шлепнется на спину, прямо как в старых комиксах про Чарли Брауна[13]. Да, будет смешно, но поступок свинский. Я направилась к ним.

– Фостер, стой…

И тут Фостер ударил по мячу. На сей раз он бешено закрутился в воздухе, пролетел чуть меньше двадцати метров и приземлился где-то слева от ворот. Значит, это и правда была случайность.

Фостер выглядел увлеченным, но не особо обеспокоенным. А вот Эзра был настроен решительно.

– Еще раз, – сказал он. – Попробуй еще.

Пока мистер Селлерс бегал за сетчатой сумкой с мячами, Эзра что-то тихо объяснял Фостеру, указывая на поле и ворота.

– Не прекращаем отрабатывать пасы! – Мистер Селлерс грозно посмотрел на нас и вернулся к Эзре с Фостером.

Я увидела свой мяч и подняла его, но моя фифа уже присоединилась к другой группе. Правда, они не кидали друг другу мяч, а просто передавали его из рук в руки, одновременно увлеченно болтая – наверняка о каких-нибудь глупостях вроде любимого бренда носков Эзры Линли.

Я решила, что лучше стоять в одиночестве, чем принимать участие в подобных разговорах. Мяч я не выпускала, чтобы бросить его в сторону чьей-нибудь группки, если мистер Селлерс вдруг обернется, а сама потихоньку подбиралась поближе к Фостеру и Эзре.

Эзра опустился на колено рядом с новым мячом и сделал приглашающий жест:

– Попробуй еще раз.

На этот раз мяч попал в левую стойку ворот и отскочил влево.

– Уже лучше. – Эзра взглянул на Фостера. – Еще раз.

Он положил на землю еще один мяч. И теперь все получилось.

Тот же мощный удар, что и в самый первый раз, – и мяч прямо в воротах.

– Вот блин, – пробормотал какой-то девятиклассник. Он пихнул локтем своего соседа – Кеньона, которого мистер Селлерс недавно назвал «нашим новым звездным защитником».

Кеньон, мальчишка размером с двух Эзр или трех Фостеров, стоял с отвисшей челюстью.

– Блин, ты видел, да? – повторил его приятель.

Фостер ударил по мячу еще четыре раза: дважды неудачно, дважды – попав в цель. Потом Эзра показал, как правильно бить. Фостер повторил все движения за Эзрой, и его мяч приземлился на десять метров дальше, чем мяч Эзры.

Я без зазрения совести пялилась на них весь урок. Все это было так странно, словно я узнала, что мой пес умеет отбивать чечетку. В конце занятия мистер Селлерс отпустил нас и отвел Эзру с Фостером поговорить.

– Что он сказал? – набросилась я на Фостера после урока.

Он последним вышел из раздевалки. Даже Эзра со спортивной сумкой на плече появился через десять минут после того, как остальные девятиклассники разбежались, – минут через пять после начала четвертого урока. Меня он и взглядом не удостоил.

Фостер наклонился подтянуть носки. Рюкзак сполз ему на голову, и он стал похож на черепаху, спрятавшуюся в панцирь.

– Он сказал, что, если потренироваться, я смогу играть за школу.

«Шок» и «удивление» – слишком слабые слова для описания того, что я испытала.

– Играть за школу? Так и сказал?

– Ага.

– Но мистер Селлерс даже не тренирует школьную команду.

– Это не мистер Селлерс сказал. Эзра.

– Эзра? С чего бы Эзре такое говорить?

Фостер пожал плечами:

– Может, я и вправду хорош.

Он совсем не возмущался. Мне стало немного стыдно: я вот наверняка взбесилась бы, если б кто-то отнесся ко мне скептически.

– Я ничего такого не имела в виду. Просто девятиклассники обычно не играют за школу.

– Мистер Селлерс сказал подойти на стадион команды глубокого запаса[14] после уроков. Он посоветуется с тренерами и скажет, можно ли мне играть.

Команда глубокого запаса. Это больше похоже на правду.

– Ты рад? – Вот и все, что пришло мне в голову.

– Дома всем плевать на то, какой у меня удар.

Я нахмурилась:

– Но мама с папой даже…

Фостер уставился в стену. Я замолкла, а когда заговорила вновь, голос звучал как-то чересчур жизнерадостно:

– А как ты научился так пинать мяч?

Фостер снова посмотрел на меня, и неловкость развеялась.

– У меня был мяч. Иногда я старался пнуть его так, чтобы он перелетал наш гараж, но не всегда выходило. Эзра сказал, что, если я буду тренироваться, у меня все получится.

– Что ж… Ты и правда хорош.

Фостер улыбнулся:

– Видимо, да.

6

Игроки по очереди наваливались всем весом на спортивные снаряды, отрабатывая тэкл. Назвать этих бугаев пятиклашками язык не поворачивался.

Фостер наблюдал за парнями с округлившимися глазами.

– Думаю, поначалу ты будешь одним из снарядов, – глупо пошутила я.

Фостер не улыбнулся.

Команда глубокого запаса, в которой играли девятиклассники, тренировалась на поле позади школы, буквально через дорогу от нее. Фостер напрямую не просил меня сходить с ним, но, увидев, что он ждет меня возле кабинета после урока, я поняла, что приглашение подразумевалось само собой.

За ребятами приглядывали два тренера – мистер Джонс, который вообще-то преподавал математику, и волонтер мистер Эверетт.

Фостер смотрел то на снаряды, то на мистера Эверетта, который наблюдал за тем, как нападающие разыгрывают разные выносные комбинации. Это выглядело странно: хоть мальчишки были и существенно мощнее, чем Фостер, двигались они не так ловко и быстро, как игроки основной школьной команды.

Фостер подтолкнул меня локтем.

– Что?

– Поговори с ним, – попросил он.

– Я? Почему я-то?

– Не знаю.

Фостер как-то сник. Я не могла разглядеть выражения его лица, но, будь я на его месте, мне бы хотелось быть повыше и посильнее. И чтобы с кроссовок не свисали эти безумные бантики. Могли ли такие естественные мысли прийти в голову чудику Фостеру? Если и так, он этого не показывал. Просто с опаской смотрел на мистера Эверетта, пока тот не обернулся и не увидел нас. На его лице появилась широкая улыбка.

– Ты, наверное, Фостер! – воскликнул он и поманил нас к себе. – Мистер Селлерс предупредил, что ты придешь.

Когда мы приблизились, он понизил голос, но улыбаться не перестал. Мистер Эверетт казался лет на двадцать старше моего папы и при этом был в гораздо более хорошей форме.

– Слышал, у тебя отличный удар, Фостер, – сказал он. – Мистер Селлерс надеется, что ты сможешь играть за нашу команду.

– У меня будут пробы?

Я сморщилась. Он же не на роль в «Пиппине» прослушиваться пришел. Но мистер Эверетт и глазом не моргнул.

– Да, если ты не против. Мы обычно не набираем новых игроков в течение сезона, но мистер Селлерс тебя хвалил. И я слышал, что твоим наставником стал Эзра Линли!

Для меня это было новостью.

Фостер важно кивнул:

– Он сказал, что поможет мне тренироваться. Я пока от него отстаю.

Мистер Эверетт хохотнул:

– От Эзры и многие профессионалы отстают.

Ослепительно улыбнувшись напоследок, мистер Эверетт попросил Фостера подождать до конца тренировки, и мы отошли в сторону. Фостер бросил на меня взгляд, в котором явно читалась просьба остаться, так что мы вместе присели на скамейку. Я открыла книгу, а Фостер наблюдал за происходящим на поле, пока мистер Эверетт не забрал его.

Фостер стал отрабатывать удары ногой по мячу – еще лучше, чем на физкультуре. У него получилось забить несколько прицельных голов. Потом к нему подошел мистер Джонс, и Фостер стал работать над пасами. Ловил он неплохо, но подавал так же слабо, как и я. Все-таки Теннисоны – не квотербеки.

Я услышала, что мистер Эверетт и мистер Джонс говорят что-то про спецкоманды[15] и работу на поле. Они подошли к Фостеру сообщить итоговое решение, и я потеряла место, на котором остановилась в «Чувстве и чувствительности». Мне хотелось оказаться поближе, чтобы услышать разговор целиком.

Каким бы ни было решение, выражение лица Фостера не изменилось. Он просто покивал и вернулся к скамейке за вещами.

– Ну что?

– Сказали, что даже их лучший кикер не бьет на такое расстояние.

– Значит, все получилось?

Он пожал плечами:

– Две недели буду тренироваться, а потом разрешат играть.


За ужином этим вечером моя мама издала радостный вопль:

– Ты шутишь? Нет, ты точно меня дурачишь!

– Молодец, дружок! – воскликнул папа. – У нас в семье появился спортсмен, настоящий спортсмен!

– Мне нужно пройти медосмотр, – заявил Фостер и бесцеремонно вцепился зубами в огромный кусок мясного рулета.

– Ты же только недавно прошел, – ответила мама. – Я позвоню врачу, он пришлет все нужные бумаги.

– И еще мне нужны бутсы, – продолжил Фостер, запихивая в себя новую порцию мяса.

– Съездим после ужина в торговый центр, – отозвалась мама.

Фостер недоверчиво посмотрел на нее:

– Но они дорогие.

– Не волнуйся, – сказал папа. – Пообещай только, что у тебя не вырастет нога до тех пор, пока ты не попадешь в основную команду.

Фостер даже не улыбнулся. Я уже к этому привыкла – и конечно, родители тоже это заметили. Фостер вечно радостно скакал вокруг «тети Кэти» и болтал с ней без умолку, как и со мной. А вот с папой он был холоден. Я думала, он вел себя так потому, что мой папа напоминал Фостеру собственного отца. Разумеется, у наших отцов имелась разница в возрасте, но, возможно, у них были похожие голоса или черты лица, и это могло причинять Фостеру боль. Наверняка я не знала и спрашивать не собиралась.

– Фостеру поможет Эзра Линли, – сказала я, попытавшись разрядить обстановку. Мне казалось, это впечатлит родителей, которые знали о спортивных успехах Эзры.

– Быть не может! – воскликнул папа. – Как так получилось?

Фостер молча пожал плечами. Я кашлянула и ответила за него:

– Мы вместе на физкультуру ходим.

– Я помню. Старшеклассники-одиночки.

– Ага. Ну и как-то во время физры Эзра предложил Фостеру помощь. Да? – Я посмотрела на Фостера. – Так и было?

Фостер жевал кожуру от печеной картошки.

– Ага, – протянул он.

Я взглянула на маму – она никогда не разрешала мне есть кожуру, но сейчас будто бы ничего не заметила.

– Что Эзра тебе говорил? – спросила мама.

– У нас теперь общий секрет.

– Какой? – неожиданно для себя самой произнесла я.

– Если я тебе скажу, – ответил Фостер, – то это уже не будет секретом.

Мама с папой улыбнулись друг другу с таким видом, будто у них двоих тоже есть какой-то секрет.

– Что ж, пусть это останется между тобой и Эзрой.

Фостер молча продолжил жевать.

7

У нас теперь общий секрет.

В среду после встречи с миссис Уэнтворт я наблюдала за тренировкой школьной команды и размышляла о секретах. У меня не было особенных тайн, разве что влюбленность в Кэса. Впрочем, и та ни для кого не была секретом: тайные влюбленности вышли из моды, еще когда я училась в седьмом классе.

А вот у Фостера было много секретов, и, несмотря на привычку чесать языком, хранил он их бережно. Раз в неделю он ходил к психотерапевту и никогда не рассказывал об этих встречах. После смерти дяди Чарли мама Фостера была в ужасном состоянии, и об этом Фостер тоже ничего не говорил. Меня это беспокоило. Беседы с психотерапевтом – это, конечно, личное. Но он ни слова не сказал о маме с тех пор, как мы забрали его из их дома в Калифорнии. Будто у него никогда и не было мамы. Он не говорил о ней, не плакал, не жаловался, и, как по мне, это ненормально.

Может быть, он проявлял эмоции только за закрытой дверью в кабинете психотерапевта. Может быть, час в неделю он рыдал, кричал и бил кулаком в подушку, как обычный человек. А может быть, из-за того, что случилось с его мамой, он больше не мог вести себя нормально.

– Пахнет сырными начос.

Я подняла голову. К моей скамейке пробиралась Марабелль Финч, одной рукой, как обычно, поглаживая живот. Она начала так делать уже на втором месяце беременности, когда животик у нее был еще плоским.

Пока ребеночек не начал расти, Марабелль казалась красивой, тонкой и хрупкой, как сахарная вата или стеклянная фигурка. Но теперь она была уже на шестом месяце и заметно поправилась. Ее лицо стало круглее, тело – полнее, и теперь она больше напоминала настоящего человека – очень красивого человека.

Пока она устраивалась рядом со мной, я понюхала свою подмышку.

– Не от тебя, – сказала Марабелль. – Просто в воздухе витает.

Я втянула носом воздух. По-моему, пахло уличной жарой и четырьмя десятками парней, которые занимались на поле.

– Как ты? – спросила я.

– Нормально. Голова болит.

– Не стоит тебе, наверное, торчать на улице. Слишком жарко.

– А они торчат. – Марабелль указала на поле.

– Им можно.

Марабелль нахмурилась:

– Потому что они мальчишки?

Я вздохнула:

– Пойдем-ка в школу. – По дороге я спросила: – Хочешь газировку или еще чего-нибудь?

– Ребеночек не выносит газировку.

У Марабелль теперь не было собственного мнения. Все решал ребеночек, и, кажется, ему вообще мало что нравилось.

Прошлой весной я была в библиотеке и просматривала книги в отделе художественной литературы. Свернув в очередной проход, я увидела Марабелль. Она сидела на стремянке, а рядом с ней стояла брошенная тележка с книгами. Марабелль сидела прямо, положив ладони на гору книг на коленях, и сосредоточенно смотрела на верхнюю полку напротив себя.

– Привет, – сказала я.

Та не шевельнулась.

– С тобой все нормально?

Марабелль моргнула раз, другой, а затем перевела взгляд на меня.

– Да, – наконец ответила она. – Надо кое-что проверить.

– В какой-то книге? – спросила я, и она засмеялась. Даже расхохоталась, слезы на глазах выступили.

– Нет, – произнесла Марабелль, отсмеявшись. – Не в книге.

Мы пошли в ближайший супермаркет. Пока я пыталась найти нужную стойку, она стояла у витрины со снеками, закрыв глаза и глубоко дыша. На мгновение я решила, что Марабелль волнуется, но затем ее лицо приняло спокойное выражение, и она улыбнулась.

– Что такое?

– Это лучший запах на свете, – ответила Марабелль.

– Что-что?

– Запах сосисок на гриле.

Я даже не знала, как реагировать.

– Пойдем. Нам… В общем, пойдем.

Она взяла тест с собой в туалет и попросила меня сходить с ней. Я стояла у раковины, а она сидела на унитазе, уставившись на тест. На нем не было голубой полоски. Знаю, что раньше тесты меняли цвет, но на этих новых просто появлялась надпись. Буковки маленькие, но очень ясные.

Ох.

Я была поражена до глубины души: во-первых, Марабелль, в отличие от меня, уже занималась сексом, а во-вторых, несмотря на эту пластиковую штуку, в мгновение ока изменившую ее жизнь, она выглядела лишь слегка… взволнованной. Не грустной и не напуганной. Просто взволнованной.

– На нем моча, – сказала Марабелль после затянувшегося молчания. – Представляешь, я держу в руках штуку, на которой моча.

Я взяла у нее тест, несмотря на то что на нем действительно была моча, и несколько раз встряхнула, будто это шар предсказаний, который может изменить ответ.

– Может, он соврал.

Марабелль не ответила. Все это было так странно. Почти смешно. Она не казалась расстроенной. И главное – удивленной.

– Что будешь делать?

Я не хотела об этом спрашивать, но не удержалась. Марабелль подняла взгляд:

– А ты как думаешь?

– Ты… Ну, я не знаю. Ты его оставишь?

Марабелль забрала у меня тест и бросила в урну, а потом стала мыть руки.

– Это же ребенок. А я его мама. Что ты еще предлагаешь, кроме как родить его?

– Но ты ведь не обязана его оставлять, – вылетело у меня. Я не могла этого не сказать. В конце концов, Марабелль было пятнадцать, и она носила розовую пластиковую бижутерию, ради всего святого. Ну какая из нее мать?

Марабелль обернулась, стряхивая воду с рук, и посмотрела мне прямо в глаза. Я была выше – ей пришлось поднять голову.

– Я скорее от тебя избавлюсь, – бросила она и вышла из туалета.

Ни до, ни после этого я не видела Марабелль такой уверенной. Она просто знала, что делать, и ни на секунду не сомневалась в своем выборе. Не думаю, что когда-либо буду хоть в чем-то настолько уверена.

Теперь она стояла рядом со мной у вендингового аппарата с соками и со слегка озабоченным видом смотрела то на кнопку «манго-папайя», то на кнопку «клубника-киви». Я засунула доллар в купюроприемник.

– Выбирай.

Она погладила живот, а потом нажала на «манго-папайю».

– Почему ты еще в школе? Уроки же закончились, – спросила Марабелль, пока мы шли по коридору, зажав пачки сока в руках.

– У меня была встреча с миссис Уэнтворт.

– Со школьным психологом?

– Ага.

– Она в свое время дала мне буклеты о специализированных школах. И мило со мной поболтала. Не то что мама.

– Но ты не собираешься переводиться?

– Из ребеночка не выйдет нормального человека, если он не вырастет в обычном обществе.

Я слегка улыбнулась.

– А ты почему еще здесь? – спросила я. Мы уже заворачивали за угол, приближаясь к холлу.

– У меня нет прав, – ответила Марабелль. – Нас подвозят.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Встреча выпускников (не путать с выпускным балом) – ежегодная традиция в американских школах, университетах и церквях, торжественное мероприятие для бывших учеников, студентов или членов церковного сообщества. Школьные вечера обычно состоят из спортивного матча, различных конкурсов для учеников и выпускников, банкета, танцев и коронации короля и королевы бала.

2

Сейфти – игрок команды защиты в американском футболе.

3

Раннинбек – игрок команды нападения. «Стартовый» означает лучшего игрока в команде, который обычно начинает игру.

4

Кубок армии США – ежегодный матч по американскому футболу, в котором участвуют юные звезды со всей страны. По результатам матча ребята могут получить спортивную стипендию в университете или место в профессиональной футбольной команде.

5

Курить марихуану (сленг).

6

Фонзи (Артур Фонзарелли) – персонаж американского комедийного телесериала «Счастливые дни» (1974–1984), обаятельный байкер, любимец девушек.

7

Тэкл – быстрый захват противника и опрокидывание его на землю в попытке отобрать мяч.

8

Марша Брейди – персонаж американского комедийного телесериала «Семейка Брейди» (1969–1974). В одном из самых ярких эпизодов братья по неосторожности ломают Марше нос футбольным мячом.

9

Тачдаун – занос мяча в зачетную зону соперника.

10

Квотербек – основной игрок команды нападения.

11

«Пиппин» – мюзикл Стивена Шварца и Боба Фосса, впервые поставленный на Бродвее в 1972 году.

12

Кикер – игрок, который выполняет кик-оффы (удары ногой по мячу в начале каждого тайма), пробивает одноочковые реализации (удары ногой по мячу после тачдауна) и забивает филд-голы в ворота соперника.

13

Чарли Браун – один из главных персонажей серии комиксов Peanuts, хозяин пса Снупи.

14

В старших школах США обычно три спортивные команды: основная, в которой играют старшеклассники, запасная для ребят помладше (впоследствии игроков из запасной часто приглашают в основную) и команда глубокого запаса, которая состоит из девятиклассников.

15

Спецкоманды состоят из игроков, выходящих на поле, когда нужно пробить мяч ногой (в том числе кикеры).