Читать онлайн книгу «Сальтеадор» автора Александр Дюма

Среди горных цепей, пересекающих Испанию от Бильбао до Гибралтара и от Аликанте до мыса Финистерре, Сьерра-Невада, несомненно, самая живописная и поэтичная: там все дышит историей. Это продолжение Сьерра-де-Гуаро, отделенное от нее лишь прелестной долиной, откуда берет начало маленькая река Орхива, впадающая в море между Альмуньекаром и Мотрилем. Там до сих пор все осталось арабское: нравы, костюмы, названия городов, памятники, ландшафты, хотя мавры вот уже как два с половиной века покинули королевство Альмохадов[1].

Дело в том, что эта земля, доставшаяся маврам из-за измены графа Хулиана, была землей обетованной для сынов Пророка. Расположенная между Африкой и Европой, Андалусия переняла красоту одной «соседки» и богатство другой, не разделив их недостатков; ее роскошная растительность, орошенная чистыми водами, стекающими с Пиренеев, не знает ни палящего солнца Туниса, ни сурового климата России. Привет тебе, Андалусия, сестра Сицилии! Вы, счастливые обитатели Севильи, Гранады и Малаги, живите, любите, умирайте так же весело, как если бы вы жили в Неаполе!

Мне приходилось видеть в Тунисе мавров, владевших ключами от домов, которые принадлежали в Гранаде их предкам. Они получили эти ключи в наследство от своих отцов и думали завещать их своим детям. Они были уверены в том, что когда-нибудь их дети вернут себе город и найдут на его улицах дома, в которых жили их деды, нисколько не изменившимися за те двести сорок четыре года, что прошли с 1610 по 1854 год. Численность их народа, однако, уменьшилась за это время с пятисот тысяч до восьмидесяти тысяч. Счастливый обладатель ключа наверняка открыл бы дверь пустого дома, беспечные обитатели которого не потрудились даже сменить замок. Действительно, ничто испанское не укоренилось на этой земле, где растут пальмы, кактусы и алоэ; даже дворец, который начал строить благочестивый Карл V, чтобы не селиться в жилище эмиров и халифов, над которым возвышалась Альгамбра[2], не смог подняться под насмешливым взглядом своего соперника выше первого этажа.

Королевство Гранады – последний пережиток владычества арабов в Испании – простиралось по берегу Средиземного моря от Тарифы до Альмасарона на сто двадцать миль и на тридцать пять – сорок миль от Мотриля до Хаэна в глубь страны. Кроме того, оно славилось такими шедеврами искусства и достижениями цивилизации, о которых нашим современникам оставалось только мечтать. Сьерра-де-Гуаро и Сьерра-Невада отсекают две трети этой страны.

С высочайшей вершины Муласена видны были границы Гранады. На юге – Средиземное море, необъятная голубая скатерть, простирающаяся от Альмунекара до Алжира, на севере – долина Гранады, бесконечный зеленый ковер, расстилающийся от Уэльмы до Карденьяса. А на западе и востоке – бесконечная горная цепь с заснеженными вершинами, каждый изгиб которой кажется внезапно замерзшей волной океана, стремящейся ввысь.

У подножия этих снежных волн, справа и слева от моря льда, раскинулись горы меньшей высоты, постепенно переходящие в холмы. Они поросли лишайником, красноватым вереском, мрачными елями, зелеными дубами, желтеющими пробковыми деревьями, а также деревьями других пород с листвой всевозможных оттенков. Между ними зеленеют лужайки, покрытые, точно ковром, кустами ежевики, фисташника и мирт.

В настоящее время три дороги – из Мотриля, Велес-Малаги и Малаги – прорезают заснеженную сьерру[3] и ведут от берега моря в Гранаду: первая – через Хаэн, вторая – через Алькасин, а третья – через Кольменар. Но в те времена, о которых пойдет повествование в нашем рассказе, в начале июня 1519 года, этих дорог еще не существовало, вернее, они представляли собой едва заметные тропинки, по которым невозмутимо пробирались беспечные арриеро[4] и их мулы. Эти дорожки редко пролегали по ровным местам, чаще они тянулись по ущельям и возвышенностям, то опускаясь, то поднимаясь, будто нарочно испытывая терпение путешественников.

Время от времени узкая лента тропинки огибала какую-нибудь скалу, напоминавшую гигантский египетский пилон[5], – и тогда путешественник со своим беззаботным мулом свешивался над пропастью, устремляя вниз испуганный взгляд. Дорога становилась все круче, и нога человека или мула рисковала оступиться на этих блестящих и скользких, как мрамор, камнях, шероховатости которых сгладились благодаря проходившим по ним караванам.

Правда, как только удавалось миновать это орлиное гнездо, носившее имя Альхамы, идти становилось легче, и путники попадали в долину Хаэны, если они направлялись из Малаги в Гранаду через более простой спуск. Преодолев все эти препятствия, путник, однако, не чувствовал себя в безопасности, хотя, конечно, теперь опасность была менее ощутима, но все еще присутствовала в сознании. Ни справа, ни слева не было пропастей, дорогу окружали густые заросли кустарника, но то здесь, то там попадались кресты со зловещими надписями. Эти кресты отмечали могилы путешественников, убитых бандитами. В то неспокойное время они заполонили горы Кордовы и Гранады, то есть Сьерру-Морену и Сьерру-Неваду.

Надписи, покрывавшие эти кресты, не оставляли никакого сомнения в причине смерти тех, кто покоился под ними. Проезжая по этим землям после тех путешественников, с которыми через несколько мгновений познакомятся наши читатели, три века спустя, мы видели подобные кресты и списали с них мрачные и вовсе не вселяющие в путников успокоения слова:

Но чаще встречаем другое: «Aqui mataron un hombre»[6]. Это подобие кладбища растянулось на полторы-две мили, во всю ширину долины. Далее, перебравшись через ручеек, который, обогнув деревню Касен, впадал в Хениль, путники оказывались в другой части гор. Они были менее суровы, чем первые, и легче проходимы. Тропинка, миновав узкие места и остроконечные скалы, теперь терялась в необъятном сосновом бору. Путник чувствовал, что вступает в более спокойную местность. Мили полторы дорога шла в тени леса, а затем глазам путешественника открывался райский уголок. К нему вел пологий спуск – зеленый ковер, испещренный желтыми благоухающими цветами дрока и красными ягодами толокнянки, очень похожими на землянику; вкус этих ягод скорее напоминает банан, нежели ту прекрасную ягоду, на которую они похожи. Достигнув этого места, путник мог облегченно вздохнуть: он оставил позади двойную опасность – разбиться, скатившись в пропасть, или быть убитым бандитами.

Слева от дороги, в четверти мили от нее, возвышалось точно построенное из меловых камней маленькое строение, одновременно походившее и на таверну, и на крепость. Террасу этого сооружения окружал парапет с прорезанными в нем амбразурами, дверь была обита железом. Над ней был нарисован смуглый мужчина с черной бородой и тюрбаном на голове. В руке он держал скипетр. Под портретом красовалась следующая надпись: «Al Rey Moro»[7].

Хотя из этой надписи вовсе не следовало, что мавританский король, под покровительством которого стала процветать таверна, был последним властелином Гранады, – это было очевидно всякому человеку, даже совершенно чуждому искусства. Художник явно старался изобразить сына Зорая, Абу Абала, прозванного Аль-Закиром, которого Флориан сделал одним из главных персонажей в своей поэме «Гонсальво де Кордова»[8], наделив его именем Боабдила[9].

Наша поспешность и желание пустить лошадь галопом, чтобы поскорее добраться до таверны, – что, впрочем, вполне отвечало привычкам путешественника, – помешали нам обратить внимание на особу, достойную отдельного описания, хотя ее и окружала очень скромная обстановка. Эта девушка сидела в тени старого дуба, за небольшим холмом, где ее сложно было сразу заметить. Ей было лет семнадцать-восемнадцать, некоторыми чертами она походила на мавританку, но в то же время в ней можно было увидеть и представительницу европейских народностей, что только делало честь ее внешности. Она, вероятно, происходила от смешения двух рас и представляла собой как бы промежуточное звено, редкое сочетание жгучей обольстительности южной женщины с нежной красотой девы севера. Волосы ее были так черны, что напоминали крыло ворона; они обрамляли чудный овал ее лица, преисполненного необычайного достоинства. Ее большие голубые глаза были подобны цветам барвинка, их оттеняли такие же черные, как ее волосы, ресницы и брови. Ее алые губы напоминали цветом вишню, а белоснежные зубы могли бы соперничать с жемчугом. В каждом изгибе ее шеи проглядывала лебединая грация, гибкий стан походил на колеблющийся над озером тростник или на качающуюся от ветра пальму на оазисе, босые ноги отличались маленьким размером и красотой формы. Такова была внешность особы, на которую мы решили обратить внимание читателя.

Костюм девушки казался весьма причудливым. Ее голову украшал венок из жасмина, сорванного в саду у описанного нами домика; темно-зеленые листья и иссиня-черные плоды жасмина чудесно гармонировали с блеском ее волос. На шее у девушки висела цепь, составленная из плоских колец, продетых одно в другое и отбрасывавших желтые, как пламя, отблески. Платье необычного покроя было сшито из шелковой материи с блестящими полосками, какую раньше ткали в Гранаде и какую до сих пор ткут в Алжире, Тунисе и Смирне. Ее талию стягивал пояс с золотой бахромой, такие пояса в наше время надевают элегантные молодые испанцы, исполняя серенады в честь дам сердца. Если бы платье и пояс были новыми, то они, пожалуй, резали бы глаз яркой расцветкой, столь любимой арабами и испанцами, но от долгого ношения краски смягчились и обрели прелестный оттенок, который порадовал бы даже Тициана[10], а позднее заставил бы трепетать от радости и сердце Веронезе[11].

Что особенно поражало в этой девушке, – хотя в Испании подобная странность более понятна, чем где бы то ни было, – так это роскошь одежды по сравнению с простотой ее работы. Она пряла, сидя на большом камне в тени громадного зеленого дуба, у подножия одного из мрачных крестов, опустив ноги в серебристый ручей. Около нее, прыгая по скалистым уступам, грызла горькую кору ракитника жизнерадостная козочка – смелое и подвижное животное, обычный спутник бедняков, согласно Вергилию. В левой руке девушка держала веретено, а правой вытягивала нить. Поглядывая на свои ноги в водах струящегося ручья, она вполголоса напевала какой-то мотив. Он полностью отражал ее мысли и был отголоском никому неведомых звуков, рождавшихся в глубине души.

Время от времени красавица прерывала свое пение и работу, чтобы позвать козочку по-арабски и приласкать ее. Всякий раз, когда козочка слышала «maza», она встряхивала головой, звеня серебряным колокольчиком, и снова принималась щипать траву. Вот какие слова тихо и монотонно напевала пряха (впоследствии мы слышали их в долинах Танжера и в горах Кабилии):

Тут девушка подняла голову, чтобы позвать козочку, но едва она произнесла «maza», как вдруг застыла и устремила взор на дорогу, ведущую из Альхамы. На горизонте появился всадник на андалусской лошади. Он быстрым галопом спускался по склону горы, местами тенистому, местами освещенному солнцем.

Пряха еще на мгновение задержала на нем взгляд и снова принялась за работу, рассеянно вытягивая нить и делая вид, что не обращает внимания на приближающегося всадника. Но, когда он оказался поблизости, она начала четвертый куплет песни, в котором заключался ответ королю дону Фернандо.

El correo d’amor[13]

Пока пряха пела последний куплет, всадник успел настолько приблизиться к ней, что, подняв голову, она смогла хорошо рассмотреть его костюм и черты лица. Это был красивый молодой человек лет двадцати пяти, в шляпе с широкими полями, с пером огненного цвета, то стелившимся по полям шляпы, то развевавшимся в воздухе от ветра. Из-под его головного убора, оставлявшего бо`льшую часть лица в тени, сверкали красивые черные глаза, с одинаковой легкостью загоравшиеся как пламенем гнева, так и огнем любви. Помимо прочего, всадника отличали прямой нос прекрасной формы, слегка приподнятые усы и великолепно очерченные губы.

Юноша, несмотря на жару, или, вернее, из-за жары, накинул плащ, скроенный подобно американскому пончо с отверстием для головы в середине; он почти целиком скрывал всадника. Под этим плащом из сукна огненного цвета, который вокруг шеи был расшит золотом под стать перу на шляпе, таился, судя по всему, весьма элегантный костюм – на это указывали выглядывающие из-под плаща рукава и ленты шаровар.

Что же касается лошади, с которой всадник будто составлял единое целое, то это было статное животное лет пяти-шести, с круто выгнутой шеей, с развевающейся гривой и с длинным хвостом – одним словом, той прекрасной масти, которую ввела в моду последняя кастильская королева Изабелла. Удивительно, как только всадник и лошадь, обладавшие столь пылким темпераментом, миновали опасные переходы, не скатившись в одну из пропастей Алькасина или Альхамы! Недаром одна мудрая испанская пословица гласит, что у пьяных и у влюбленных свои боги-покровители.

По правде сказать, наш всадник не был похож на пьяного, но на влюбленного походил как две капли воды. Об этом свидетельствовал и тот факт, что всадник промчался мимо нашей девушки, не взглянув на нее и, вероятно, даже не заметив ее, а между тем перед этой красавицей остановился бы даже сам король дон Карлос, умный и сдержанный, несмотря на свои девятнадцать лет. Подняв голову и посмотрев вслед промчавшемуся всаднику, девушка прошептала: «Бедный мальчик!.. Как жаль!»

Отчего же она жалела путника? На какую настоящую или будущую опасность она намекала? Мы, вероятно, узнаем это, проводив нашего всадника до венты[14] «Король мавров».

Чтобы достичь венты, куда так спешил всадник, ему надо было миновать несколько небольших холмов, вроде тех, на котором сидела не замеченная им девушка. Между этими возвышенностями, прорезая густые заросли кустов мирта и мастиковых деревьев, извивалась дорога шириной в восемь-десять футов, не больше; рядом с ней стояли два-три креста, предупреждавшие о том, что соседство с вентой вовсе не избавляло незадачливых путешественников от обычных опасностей. Путники, следовавшие этой дорогой, где погибло столько людей, должны были обладать стальным сердцем, как у первых мореплавателей. Приближаясь к этим мрачным местам, наш всадник ограничился только тем, что проверил, висит ли его сабля сбоку, а пистолеты – у седла. Машинально осуществив эти действия, он, не теряя спокойствия, продолжил опасный путь, пустив лошадь галопом.

Взобравшись на вершину горы, юноша нетерпеливо приподнялся на стременах, чтобы поскорее увидеть венту. Разглядев ее наконец, он пришпорил лошадь, и та помчалась вперед со скоростью вихря, словно желание услужить всаднику прибавляло ей сил. Всадник почти не обратил внимания на дорогу, так как стремился поскорее добраться до венты, и это возымело свои последствия.

Молодой человек не заметил, что в кустах, покрывавших обочины дороги на протяжении четверти мили, притаился десяток людей, которые осторожно поддерживали фитили штуцеров[15], лежавших возле них на земле. Подпустив всадника поближе, сидевшие в засаде разбойники подняли головы и, опираясь на колено, взяли дымящиеся штуцера, затем, немного приподнявшись, поднесли приклады к плечу. Бандиты, заметив, с какой поспешностью едет всадник, тихо говорили друг другу, что, достигнув венты, он обязательно там остановится. Они решили не выдавать себя пальбой на дороге и подстеречь какой-нибудь караван, от которого могло быть гораздо больше наживы, чем от одинокого путника, как бы ни был он богат и знатен.

Порой путешественники оказывались неосмотрительны и предпочитали, рискуя собственной жизнью, защищать свои кошельки. Тогда бравые грабители приветствовали таких путников наведенными на них штуцерами и обращались к ним со внушающей ужас фразой, одинаковой на всех языках и у всех народов: «Кошелек или жизнь!» Если путники продолжали упорствовать, то бандиты, засевшие в кустах, расправлялись с ними, а потом, как добрые христиане, водружали над ними кресты.

Вероятно, мысль об этой опасности и пришла в голову девушке, когда она увидела красивого юношу на коне. Вздохнув, она произнесла: «Как жаль!» Но, как мы уже сказали, люди, сидевшие в засаде, совершенно не обнаружили своего присутствия.

Подобно охотникам, снимающимся с места, если дичь прошла мимо них, некоторые из лежавших в кустах разбойников приподняли головы, а потом встали и вышли из леса вслед за путником. Они направились к венте, во двор которой стремительно въехал всадник.

Во дворе стоял слуга, готовый принять поводья лошади.

– Ячменя для моего коня! Стакан хереса для меня! И роскошный обед для моих друзей, которые прибудут чуть позже!

Не успел путешественник произнести все это, как из окна выглянул хозяин, а у ворот появились грабители. Хозяин обменялся с последними многозначительным взглядом. В глазах у разбойников читалось: «Хорошо, что мы его не остановили!», а у хозяина – «Прекрасная работа!» Пока ничего не подозревавший всадник отряхивал дорожную пыль с плаща и сапог, хозяин обратился к нему с приглашением:

– Входите, сударь! Хоть вента «Король мавров» и стоит в горах, мы, слава богу, не терпим лишений! Наши кладовые ломятся от дичи! В них есть все, кроме зайца. На огне – солянка, к тому же кое-что было приготовлено еще вчера. А если вы немного подождете, то я смогу предложить вам свежую дичь: один из моих друзей отправился выслеживать медведя, спустившегося с гор, чтобы полакомиться моим ячменем.

– Какое соблазнительное предложение! Однако нам некогда ждать возвращения твоего охотника.

– Как бы там ни было, я постараюсь угодить вам, сударь.

– Да уж, постарайся, будь добр. Сеньора, посланником которой я являюсь, – настоящая богиня, питающаяся только ароматами цветов и утоляющая жажду утренней росой! Приготовь для нее самое лучшее из того, что у тебя найдется, и покажи мне, в какой комнате ты думаешь ее принять.

Хозяин открыл дверь в большую чистую комнату с белыми занавесками на окнах и дубовыми столами.

– Хорошо, – ответил довольный путешественник, – налей мне стакан хереса да посмотри, дали ли моей лошади ячменя. И нарви в саду лучших цветов.

– Будет исполнено, – отозвался хозяин. – Сколько приборов?

– Два – для дамы и ее отца. Слуги пообедают в кухне после господ. Да не скупитесь на вино!

– Не беспокойтесь, сударь, когда приказывают так, как вы, можно быть уверенным, что все будет сделано быстро и хорошо!

И как бы в подтверждение своих слов хозяин поспешно вышел и закричал:

– Эй, Хиль, два прибора! Педро, дали ли лошади ячменя? Амапола, беги в сад и нарви цветов!

– Отлично, – прошептал всадник, улыбнувшись, – теперь мой черед.

Молодой человек снял с цепочки маленький шарик из ажурного золота величиной с голубиное яйцо, висевший у него на шее, открыл его и положил на стол. Затем юноша сходил в кухню за горящим угольком, положил его в золотой шарик и бросил на уголек шепотку какого-то порошка. В следующий миг по зале распространилось благоухание, подобное тому, которое ласкает обоняние всякого, кто входит в комнату арабской женщины. В это мгновение появился хозяин. В одной руке он держал поднос со стаканом хереса, а в другой – только что откупоренную бутылку. За ним шел Хиль со скатертью, салфетками и стопкой тарелок и Амапола с огромной охапкой ярких андалусских цветов. Таких во Франции не встретишь, так что их названия мне неизвестны.

– Сделай букет из лучших цветов, а остальное отдай мне, – сказал юноша.

Амапола выбрала лучшие цветы и, составив букет, спросила у него:

– Прекрасно, – ответил путешественник, – теперь перевяжите его.

Девушка стала оглядываться в поисках какой-нибудь ниточки, тесемки или веревки. Тогда юноша вынул из кармана красную с золотом ленту, очевидно, припасенную как раз для такого случая, и разрезал ее кинжалом. Затем молодой человек передал отрезанную часть Амаполе. Девушка перевязала букет и по приказанию путешественника положила его на одну из тарелок.

Оставшиеся цветы юноша разбросал по полу – от двери до стола. Таким образом, у него получилась дорожка вроде той, которую делают для подносителей святых даров в день праздника Тела Господня. Затем молодой человек позвал хозяина и дал ему золотую монету со словами:

– Вот, возьми за беспокойство, которое я тебе причинил.

– И еще, – продолжал путешественник, – если дон Иниго Веласко де Гаро спросит тебя, кто заказал обед, скажи, что имя этого человека тебе неизвестно. Если же донья Флор поинтересуется, кто усыпал ее путь цветами, кто приготовил букет, кто закурил благовония, ты ответишь, что это сделал ее посол любви, дон Рамиро д’Авила. – И, быстро вскочив на своего прекрасного коня, которого слуга держал под уздцы, он в один миг очутился за воротами венты и помчался по направлению к Гранаде.

III

Дон Иниго Веласко де Гаро

Девушка с козочкой сидела за одним из окружающих венту холмов, а потому не могла видеть ни того, как юноша въехал во двор венты, ни того, как он покинул ее. Она прислушивалась, не донесется ли до нее какой-нибудь шум, и несколько раз отрывалась от работы и устремляла вдаль вопрошающий взор, словно удивляясь тому, каким образом такой богатый и красивый молодой человек смог благополучно миновать все опасности.

Вполне естественно, что, оставаясь на своем месте и не слыша разговора путешественника с хозяином гостиницы, девушка не подозревала о том, из каких побуждений хозяева венты отпустили целым и невредимым посла любви прекрасной доньи Флор.

К тому же как раз в тот момент, когда дон Рамиро д’Авила, отдав все распоряжения для того, чтобы вента «Король мавров» достойным образом приняла дона Иниго Веласко и его дочь, выехал со двора и направился к Гранаде, – цыганка увидела приближавшийся караван, который разбился на три части. Авангардом служил элегантный гоффурьер[16] из штата дона Иниго Веласко. Он появился на западном склоне холма: одежда его походила и на ливрею, и на военный мундир, напоминавший форму полевых сторожей, что были слугами в мирное время и превращались в солдат в часы опасности. Сбоку у него висел щит, в руках он держал прямо, как копье, оперев приклад о колено, мушкет, тлеющий фитиль которого не оставлял сомнений в том, что в случае нападения караван сумеет постоять за себя.

Корпус армии, отставший шагов на тридцать от авангарда, состоял из старика шестидесяти – шестидесяти пяти лет и девушки лет семнадцати или восемнадцати. Наконец за ними, на таком же расстоянии, на каком обычно идет человек, освещающий дорогу, шел арьергард, состоящий из двух слуг со щитами и дымящимися мушкетами. Итак, всего было двое господ и трое слуг.

Потому как слугам в нашей истории отведена второстепенная роль, а главные роли должны разыграть господа, то мы позволим себе пренебречь слугами Нуньесом, Комаско и Торрибио, чтобы обратить внимание читателя на дона Иниго Веласко и его дочь донью Флор.

Как мы уже сказали, дон Иниго Веласко был стариком лет шестидесяти – шестидесяти пяти, хотя слово «старик», пожалуй, не подходит человеку пожилому, но еще крепкому телом. И правда, по его бороде с небольшой проседью и по волосам, что он укладывал, подражая Филиппу Красивому и Фердинанду Католику, в которых едва проглядывала седина, ему можно было дать самое большее лет пятьдесят – пятьдесят пять. Между тем он не мог скрыть свой возраст, так как в пору блестящей молодости оставил не один глубокий след в истории своей страны.

В тридцать лет дон Иниго Веласко, потомок одного из самых древних родов, наследник одной из самых богатых семей Кастилии, почувствовал жажду приключений. Он влюбился в девушку, на которой не мог жениться, так как отец доньи Мерседес де Мендо был врагом его отца, а их отцы, в свою очередь, тоже давно враждовали. Наставником дона Иниго Веласко был отец Марчена, один из первых отцов церкви, признавший, рискуя пойти вразрез со Священным Писанием, доказательство Христофора Колумба о шарообразности Земли, – и дон Иниго Веласко, не столько по убеждению, сколько от отчаяния, тоже принял это учение и стал на защиту генуэзского мореплавателя.

Известно, что` пришлось вытерпеть при дворе католического короля этому гениальному человеку, в котором даже самые доброжелательные советники Изабеллы и Фердинанда видели мечтателя и сумасшедшего. Колумб безрезультатно представил у себя на родине, в Генуе, разработанный им проект. Согласно его убеждениям, направляясь на запад, можно было открыть государство Китай, о существовании которого говорил еще его предшественник Марко Поло.

Хуан II Кастильский оттолкнул от себя путешественника, предательски подослав к нему лоцмана, чтобы сорвать бессмысленную, по общему мнению, экспедицию. Тогда Колумб обратился к королю арагонскому Фердинанду и к королеве кастильской Изабелле, предлагая обогатить Испанию не городом, не провинцией, даже не государством, а целым Новым Светом. Восемь лет прошло в бесплодных просьбах и тщетных попытках. Но, к счастью для знаменитого генуэзца, жизнь и приключения которого не раз становились наглядным примером своенравия судьбы, Провидению было угодно, чтобы в то время, когда он хотел отправиться в плавание, совпавшее с падением калифов в Испании, племянник ближайшей подруги королевы безнадежно влюбился.

Мы смиренно просим прощения у любви, которую привели здесь как столь незначительную причину. Но, раз мы назвали причину, укажем и последствия. Племянником этим был дон Иниго Веласко, князь де Гаро, а теткой его – маркиза Беатриса де Мойя. Надо принять во внимание, что маркиза де Мойя была нежнейшим другом и поверенной королевы Изабеллы. Мы упоминаем об этом намеренно, чтобы вскоре к этому вернуться.

Что касается Веласко, то он решил свести счеты с жизнью и не был убит только потому, что смерть обходила этого смельчака стороной. Он неизменно оказывался в первых рядах во время войн, которые вели католические короли против мавров, принимал участие в штурме крепостей Ильоры и Моклина, таких неприступных укреплений столицы, что их называли глазами Гранады; осаждал Велес, когда Абу-Абдуллах пытался снять осаду с этого города и был отброшен с ужасными потерями; содействовал взятию Хибальфара, который был в конечном счете предан разграблению. Он был под стенами столицы Бобадильи, когда, по испанской поговорке, съели гранат по зернышку, покорив все государство, город за городом; католические короли окружили старую часть города, подойдя к ней со стороны новой его части. Последнюю, с ее валами, церквями и домами, они назвали Санта-Фе, в знак надежды и решимости не прекращать блокаду Гранады до тех пор, пока она не сдастся.

Гранада пала 25 ноября 1491 года, в 897 год хиджры[17] магометанского летоисчисления, в 22-й день лунного месяца Могаррема[18]. Колумб вернулся к бурной деятельности после восьми лет ожидания, король Фердинанд и королева Изабелла окончили дело, начатое Пелагом семь веков назад: они покорили неверных Испании. Конечным исходом экспедиции Колумба должно было стать обращение неверных Нового Света. Для этого требовались только две каравеллы – морских судна, сто человек экипажа и три тысячи крон.

Помимо защиты интересов религии, Колумб обещал материальную выгоду в виде неистощимых золотоносных россыпей и залежей драгоценных алмазов. Как же было скупому Фердинанду и благочестивой Изабелле не поддержать это предприятие, казавшееся выгодным с материальной и духовной точки зрения, если допустить существование этого неизвестного мира. Сейчас мы расскажем, что мешало в этом деле Колумбу.

Христофор Колумб, подчеркивая значимость своего подвига, заранее требовал звание адмирала испанского флота, титул вице-короля всех стран, которые он откроет, десятую часть того, что будет добыто в экспедиции, а также сохранение за его потомками всех титулов и почестей, которые будут ему присвоены.

Притязания его казались тем более преувеличенными, что Христофор Колумб – хотя он утверждал, что происходит от одной из самых знатных фамилий Пьяченцы, и написал королеве Изабелле, что если его назначат адмиралом, то он будет не первым адмиралом в своем роду, – что Христофор Колумб, повторяем мы, не мог представить доказательств своего благородного происхождения, а между тем при дворе распространился слух, что он был попросту сыном бедного ткача из Нерви.

Эти притязания возбудили, между прочим, негодование архиепископа гранадского Фердинанда де Талаверы, которому их католические величества поручили рассмотреть проект «генуэзского лоцмана» – так Христофора Колумба обычно называли при дворе.

Особенно задевал религиозные чувства Фердинанда де Талаверы тот факт, что Колумб требовал десятую часть добычи: эта часть составляла церковный доход под названием «десятина». Дела бедного Христофора Колумба складывались из рук вон плохо также потому, что остальные три его требования – о возведении в чин адмирала, присвоении титула вице-короля и, наконец, наследственности этого титула, как это водится в королевской или княжеской семье, – задевали гордость Фердинанда и Изабеллы: властелины того времен не желали равняться с простыми смертными, а Колумб был беден, происхождение его темно, и рассуждал он с такой гордостью, будто уже носил золотую корону Гваканагари и Монтесумы.

В результате после оживленных прений в совете, где у Христофора Колумба было только два сторонника – сборщик податей в Арагоне дон Луис де Сант-Анхель и директор финансов в Кастилии дон Алонсо де Квинтанилья, – предложение Колумба было решительно отвергнуто, к полному удовольствию короля Фердинанда, человека сомневающегося и прагматичного, и к большой печали королевы Изабеллы, одухотворенной и благородной женщины.

Что же касается врагов Колумба, а их у него при дворе было много, то они считали решение совета неизменным и были уверены, что навсегда отделались от назойливого мечтателя с его фантастическими обещаниями. Но они не приняли во внимание дона Иниго Веласко и его тетку, маркизу Беатрису де Мойя. Действительно, на другой день после того, как архиепископ дон Фердинанд де Талавера передал Колумбу отказ их католических величеств – отказ, который так старались отвратить дон Луис де Сант-Анхель и дон Алонсо де Квинтанилья, не желавшие лишать бедного мореплавателя надежды, – донья Беатриса вошла в молельню королевы и удрученным голосом попросила у нее аудиенции для своего племянника.

Королева Изабелла, удивленная расстроенным видом своей подруги, внимательно посмотрела на нее, а потом спросила с той мягкостью в голосе, которая была ей свойственна в разговорах с близкими:

Так королева Кастилии обращалась порой к самым преданным своим подругам.

– Я имею честь просить ваше величество от имени моего племянника, дона Иниго Веласко, о прощальной аудиенции.

– Дон Иниго Веласко? – повторила королева, пытаясь вспомнить того, о ком шла речь. – Не тот ли это молодой капитан, что так отличился во время последней войны при штурме Ильоры и Моклина, блокаде Велеса, взятии Гибальфаро и во множестве других случаев?

– Да, это он! – радостно воскликнула донья Беатриса, гордая тем, что имя ее племянника пробудило у королевы подобные воспоминания. – Да, да, ваше величество, именно он!

– И ты говоришь, что он уезжает? – спросила королева.

– Он как будто считает себя виновным в том, что не может больше оказать никаких услуг вашему величеству.

– Я думаю, – сказала донья Беатриса, – что королева разрешит ему самому ответить на этот вопрос.

В то время как маркиза де Мойя направилась к двери, чтобы привести своего племянника, королева Изабелла, скорее по требованию этикета, чем из желания потрудиться, принялась за вышивку хоругви[19] в честь Святой Девы, заступничеству которой она приписывала счастливую сдачу Гранады, капитулировавшей, как известно, без кровопролития.

Минуту спустя дверь вновь отворилась – вошел молодой человек в сопровождении доньи Беатрисы и остановился, почтительно держа в руке шляпу, в нескольких шагах от Изабеллы.

Изабелла и Фердинанд

Дон Иниго Веласко, которого мы только что представили нашим читателям как прекрасно сохранившегося старика лет шестидесяти – шестидесяти пяти, в эпоху взятия Гранады был красивым молодым человеком тридцати – тридцати двух лет, с большими глазами и длинными черными волосами. На его бледном лице запечатлелось меланхоличное выражение – след несчастной любви, так часто вызывающий участие в сердце женщины, будь она даже самой королевой. Лоб его пересекал ярко-красный рубец. С годами и первыми морщинами он стал незаметным, но в то время рана его едва успела зажить и свидетельствовала о том, что он лицом к лицу сражался с маврами, чей палаш[20] и оставил кровавый след на его челе.

Королева часто слышала рассказы об этом юноше как об обольстительном кавалере и славном воине, но видела его впервые. Дон Иниго возбудил в ней двойной интерес: как племянник ее лучшей подруги и как кавалер, который так достойно сражался за короля и за веру.

– Вы дон Иниго Веласко? – спросила Изабелла, и в молельне воцарилось глубокое молчание, хотя там, кроме королевы и дона Иниго, находилось еще с десяток лиц, расположившихся рядом с королевой или поодаль от нее в зависимости от ранга.

– Почему же вы в таком случае стоите перед нами с непокрытой головой?

– Уважение к женщине не позволяет мне воспользоваться правом, о котором мне напоминает королева.

Изабелла улыбнулась и обратилась к юноше на «ты», что и теперь в порядке вещей при общении королей и королев Испании с грандами.

– Итак, дитя мое, дон Иниго, ты хочешь отправиться в путешествие? – спросила она.

– Да, ваше величество, – ответил молодой человек.

– Мне кажется, – продолжала между тем королева, – что при моем дворе найдется место, достойное молодого победителя, подобного тебе.

– Ваше величество, вы ошибаетесь относительно моей юности, я уже успел состариться, – печально произнес дон Иниго, склонив голову.

– Да, сеньора, в каком бы возрасте ни был человек, он начинает стариться с той минуты, когда его надежды разбиты! Что же касается титула победителя, которым вы меня наградили, как какого-нибудь вождя, то скоро я утрачу его, так как, покорив Гранаду и свергнув последнего короля мавров Абу-Абдуллаха, вам уже некого завоевывать.

Молодой человек произнес эти слова с такой глубокой грустью, что королева изумленно взглянула на него, а донья Беатриса, очевидно, осведомленная о несчастной любви своего племянника, смахнула слезу, медленно покатившуюся было по ее щеке.

– Куда же ты хочешь поехать? – спросила королева.

– Я хочу поехать во Францию, ваше величество.

– Разве король Карл Восьмой пригласил вас на свое бракосочетание с наследницей Бретани или предложил вам службу в армии, которую, как говорят, он собирает для покорения Италии?

– Я не имею чести знать короля Карла Восьмого, ваше величество, – ответил дон Иниго, – и какую бы должность в своей армии он ни предлагал мне, я, конечно, не принял бы ее, так как это значило бы, что я пошел служить против своей государыни, горячо мною любимой.

– Зачем же ты направляешься во Францию, если ты не ищешь для себя нового господина, лучшего, чем мы?

– Я сопровождаю друга, которого вы прогнали от себя.

Повисла пауза, в кабинете короля едва слышно скрипнула дверь.

– Мы, слава богу, не прогоняли вашего друга, дон Иниго, – сказала в свою очередь Изабелла, не будучи в состоянии скрыть грусть. – Наш совет постановил только то, что условия, выдвинутые генуэзцем, непомерны и мы не можем принять их без ущерба для нас и для нашей власти. Если бы, дон Иниго, ваш друг согласился на некоторые уступки, то добрая воля короля Фердинанда и мое участие в этом деле позволили бы осуществить этот проект, который ваш друг сам обрек на неудачу.

Изабелла замолчала, ожидая ответа от дона Иниго, но он тоже молчал.

– Во всяком случае, – продолжила она, – даже если оставить в стороне вопрос о шарообразности земли, противоречащий текстам Священного Писания, вам должно быть известно, что выдающиеся ученые считают Христофора Колумба пустым мечтателем.

– Не надо быть мечтателем, ваше величество, – ответил племянник доньи Беатрисы, – чтобы уметь отстаивать свои надежды и свое достоинство. Колумб говорит о государстве, которое в десять раз больше Испании, и потому его притязания вполне соответствуют важности его замысла. Я его понимаю.

– Как ты можешь говорить такое! – прошептала донья Беатриса племяннику.

– Разве я, сам того не желая, сказал какую-то неучтивость? – спросил дон Иниго. – Я был бы весьма этим удручен.

– Нет, дитя мое, нет, все в порядке! – поспешно произнесла королева.

Потом, немного подумав, она спросила дона Иниго:

– Разве ты думаешь, что в мечтаниях этого лоцмана есть что-нибудь серьезное, то, что возможно осуществить?

– Я слишком несведущ, чтобы ответить вашему величеству по науке, – сказал дон Иниго, – но я отвечу вам по совести. Убеждение Колумба передалось и мне, и подобно тому как ваше величество дали обет не покидать Санта-Фе, пока не будет взята Гранада, так и я дал обет не покидать Колумба, пока нога его не ступит на неведомую землю, которую он хотел принести в дар вашему величеству и от которой вы столь неосмотрительно отказались.

– Но, – возразила Изабелла, пытаясь улыбнуться, хотя смелые слова молодого человека лишили ее желания это делать, – но если ты так веришь в замыслы генуэзца, для осуществления которых достаточно двух каравелл, сотни матросов и трех тысяч крон, то почему ты не построишь ему эти две каравеллы, не наймешь сотню матросов и не ссудишь три тысячи крон? Ведь твое собственное состояние втрое больше того, что нужно твоему другу. Тогда Колумб, не отвечая ни перед кем, может стать королем, а тебе дать титул вице-короля воображаемого королевства.

– Я предлагал ему это, ваше величество, – смело ответил дон Иниго, – даже не рассчитывая на такую высокую награду, так как я не честолюбив, но Колумб отверг мое предложение.

– Генуэзец отказался от осуществления проекта, который лелеял двадцать лет, в тот момент, когда исполнение его стало возможным? – воскликнула удивленная Изабелла. – Ты не убедишь меня в этом, дитя мое!

– А между тем это правда, ваше величество, – сказал дон Иниго, почтительно кланяясь.

– Он говорит, что такое важное предприятие нуждается в покровительстве какого-нибудь великого короля. Так как он не смог добиться протекции испанского или португальского флота, то он хочет узнать, не согласится ли Карл Восьмой принять его под свою защиту.

– Генуэзец уехал во Францию? Он повез свой проект Карлу Восьмому? Уверены ли вы в этом, дон Иниго? – спросил король Фердинанд Арагонский, внезапно появившись в зале и вмешавшись в разговор, который подслушивал уже в течение нескольких минут.

Каждый из присутствующих обернулся с легким восклицанием или по крайней мере выразил свое удивление каким-нибудь жестом. И только дон Иниго как будто слышал скрип двери и догадался, кто ее приоткрыл. Юноша не обнаружил своего изумления и почтительно склонился перед королем, как и прежде перед королевой. Но, чтобы подчеркнуть свое право оставаться с покрытой головой перед королем Арагона, он надел шляпу, которую, впрочем, тут же снял и повернулся в сторону Изабеллы. От нее, как от своей единственной повелительницы, он ожидал знака, что аудиенция окончена. Она же, в свою очередь, затрепетала от радости, заметив, с каким жаром Фердинанд, обычно столь хладнокровный, принял эту оскорбительную для Испании новость о том, что Колумб уехал просить покровительства у другого государя.

Так как дон Иниго ничего не ответил королю Фердинанду, Изабелла обратилась к молодому человеку с такими словами:

– Слышишь, о чем спрашивает тебя король Арагона? Правда ли, что генуэзец уехал во Францию? Действительно ли он хочет предложить свои услуги Карлу Восьмому?

– Ваше величество, сегодня утром я покинул Христофора Колумба у ворот города Бар, он поехал по дороге вдоль побережья, надеясь найти возможность отправиться в Прованс через Аликанте, Валенсию или Барселону.

– А затем, государь, – ответил дон Иниго, – я пришел просить у королевы разрешения следовать за великим человеком, отправиться с ним в плавание и разделить его участь, какова бы она ни была.

– Да, как только получу разрешение от моей милостивой повелительницы, – сказал дон Иниго.

– Очевидно, он удалился, удрученный неуспехом своего ходатайства.

– Он удалился с гордо поднятой головой и улыбкой на лице, ваше величество. Да, печаль и отчаяние удручают его, но его сердце – верный оплот против этой двойной тяжести.

Фердинанд на минуту растерялся, услышав такой смелый ответ. Король провел рукой по озабоченному лицу и, вздохнув, проговорил:

– Я боюсь, что мои советники поспешили отказать этому человеку. Что вы на это скажете, государыня?

При этих словах Изабелла поднялась и направилась к королю, сложив руки на груди.

– О, государь, – сказала она, – я подчинилась решению совета, полагая, что он руководствовался вашим желанием. Но если я ошиблась, если у вас осталось хоть немного симпатии к человеку, внушающему такое доверие и проявляющему такой энтузиазм, то не следовало ни с кем советоваться, разве что с вашим собственным гением!

– Неужели вы думаете, – обратился Фердинанд к дону Иниго, – что Колумб, пусть даже он обнаружит страну, подобную землям Китая или королевству Сипанго[22], найдет в этом Новом Свете достаточно пряностей, благовоний, золота и драгоценных камней, чтобы окупить громадные расходы, необходимые для этой экспедиции?

Каждое слово вонзалось в сердце Изабеллы, словно лезвие ножа. Она ощутила, как пот проступил у нее на лбу. Перед лицом человека, внушающего ей любовь и уважение, королева на мгновение забыла слова, подобающие ее рангу и положению. У нее не хватило духу вмешаться. Но дону Иниго храбрости было не занимать, и он ответил:

– Ваше величество называет громадными расходы по содержанию двух каравелл и сотни человек экипажа? Это три тысячи крон. Многие дворяне, находящиеся на службе у вашего величества, за одну ночь спускают не меньшие суммы на разные безумства и на игру в карты.

– Если дело только в деньгах, – поспешила добавить королева, – то я найду их.

– Я надеюсь найти их в сундуках казначея Кастилии, – ответила Изабелла. – Если там не окажется такой ничтожной суммы, то я заложу или продам свои собственные драгоценности. Мне претит мысль о том, что Колумб отдаст другому королю или другому народу свой проект, ведь если планы его сбудутся, то государство, которое протянет ему руку помощи, станет самым богатым и могущественным в мире.

До Фердинанда донесся шепот собравшихся. Сложно сказать, что именно он выражал – одобрение или протест. Маркиза де Мойя вскрикнула от восторга. Дон Иниго преклонил колено перед ее величеством.

– Что вы делаете, дон Иниго? – спросила, улыбаясь, королева.

– Я преклоняюсь перед вами, государыня, вы поистине заслуживаете этого, – проговорил молодой человек, – и жду приказаний, которые бы позволили мне поехать и вернуть Христофора Колумба в Санта-Фе.

Изабелла бросила на Фердинанда умоляющий взгляд. Но король был расчетливым и опытным политиком, неспособным к необдуманным поступкам. Он не любил поощрять восторженный энтузиазм дам и молодых людей, которых, как он полагал, всегда следовало держать на расстоянии от разума министров и сердца короля.

– Скажите, чтобы этот молодой человек встал с колен, и поговорим наедине об этом важном деле, – обратился Фердинанд к ее величеству.

Изабелла взяла под руку короля, и они, не покидая молельни, отошли к одному из окон, витражи которого прославляли Богоматерь. Молодой человек воздел руки к образу Мадонны.

– О, Пресвятая дева! – воскликнул он. – Осени сердце короля светом, венчающим твое чело!

Молитвы дона Иниго, несомненно, были услышаны, так как ледяная маска, скрывавшая лицо Фердинанда, постепенно таяла перед неотступными просьбами Изабеллы. Коротким кивком он наконец выразил свое согласие и сказал, повысив голос:

– Пусть будет так, как желает наша несравненная Изабелла!

Все присутствующие, со стесненным сердцем ждавшие этого решения, облегченно вздохнули.

– Садитесь на лошадь, молодой человек, – продолжал дон Фердинанд, – и отправляйтесь передать упрямому генуэзцу, что если он не хочет уступить, то это придется сделать королям.

– Итак, государыня?.. – проговорил дон Иниго, не удовольствовавшийся только словами короля и желавший услышать подтверждение от королевы.

– Мы на все согласны, – сказала Изабелла. – Ваш друг Колумб может возвращаться, не опасаясь встретить новых затруднений.

– О, неужели это правда, неужели я не ослышался? – воскликнул дон Иниго.

– Я вам ручаюсь за это, – сказала Изабелла и протянула молодому человеку руку.

Молодой человек припал к этой царственной руке, а затем стремительно выбежал из комнаты со словами:

Спустя несколько минут во дворе раздался топот копыт лошади дона Иниго, который вскоре смолк в отдалении.

Донья Флор

Дон Иниго настиг Колумба в десяти милях от Санта-Фе и вернул его ко двору католических королей. Колумб некоторое время терзался сомнениями, но вскоре ту добрую весть, которую ему привез дон Иниго и которой он отказывался верить, ему подтвердили сами повелители. Получив все необходимые распоряжения, путешественник отправился в деревушку Палос, располагавшуюся в одноименной гавани, в устье реки Тинто, близ города Уэльва. Это место Фердинанд выбрал не потому, что оно находилось у Атлантического океана и являлось удобной точкой отправления для Колумба, а потому, что по судебному приговору, который был вынесен Палосу, этот городок должен был снарядить для государства две каравеллы.

Фердинанду оставалось только дать три тысячи крон. Однако будем справедливы и добавим: к началу июня Колумбу стало известно, что по просьбе Изабеллы, его покровительницы, ему пожаловали и третий корабль. Что же касается дона Иниго, то он, проводив своего друга в Палос, был вынужден вернуться в Кордову. Туда его вызвали письмом, доставленным специальным курьером. Юноша взял с Колумба слово не покидать без него Испанию и просил сообщить ему о дате отплытия. Колумб был слишком многим обязан своему верному другу, чтобы не согласиться на эту просьбу. В июле 1492 года он предупредил дона Иниго, что отправится в плавание 3 августа.

Молодой человек прибыл обратно 2 августа. Вид у него был мрачный, но решительный. Дон Иниго сопровождал своего друга Колумба во всех опасностях первого плавания. Он был на палубе в ночь с 11 на 12 октября, когда вахтенный «Пинты» закричал: «Земля!» Он вторым сошел на остров Сан-Сальвадор и оказался среди изумленных туземцев, безмолвно смотревших на него и других чужестранцев, прибывших из неведомого мира. Первым высадился Колумб, удержавший за собой честь водрузить знамя Кастилии на открытой им земле. Юноша побывал вместе с ним на Кубе и в Сан-Доминго, а в марте 1493 года вернулся с ним в Испанию. В сентябре того же года он снова уехал с Колумбом, несмотря на неотступные просьбы тетки, короля Фердинанда и королевы Изабеллы остаться при дворе. Молодой человек высаживался вместе с Колумбом на Малых Антильских островах, на островах Святого Христофора, в Гваделупе, а также на Подветренных островах. Он бился с Колумбом против кациков[23] и против взбунтовавшейся команды. Отважный юноша повторно вернулся с Колумбом в Испанию, когда враги знаменитого генуэзца возвели на него обвинения и тем самым вынудили последнего покинуть свое вице-королевство, чтобы оправдаться перед теми, кого он сделал богатейшими правителями мира. Наконец, 30 мая 1498 года дон Иниго поехал с Колумбом в третье путешествие, из которого Колумб вернулся в Испанию без своего друга. Некоторое время спустя дон Иниго получил известие о том, что Колумб и его брат Бартоломе попали в немилость, были заключены в тюрьму и умерли там.

Те, кто еще помнил в Испании о существовании дона Иниго Веласко, узнали в 1504 – 1505 годах, что он прошел вглубь материка. Его приняли при дворе одного кацика и женили на его дочери. В приданое кацик дал столько золота, сколько вмещала комната молодоженов. Потом тесть умер, и дон Иниго отказался от короны, которую ему предлагали жители той страны, жена его тоже умерла, оставив ему дочь, столь прекрасную, что ей дали имя Флор[24].

По прошествии некоторого времени со смерти короля Фердинанда, «отблагодарившего» Колумба нищетой и тюрьмой, то есть за три года до описываемых нами событий, распространился слух о том, что дон Иниго Веласко прибыл со своей дочерью в Малагу на судне, нагруженном слитками золота. Но королева Изабелла уже умерла, донья Беатриса тоже, никто не интересовался доном Иниго, как, впрочем, и сам он никем не интересовался. Единственный, кто приехал повидать его, был его друг по имени Руис де Торрильяс. Когда-то, лет двадцать пять – двадцать шесть тому назад, они вместе сражались против мавров и брали ту самую Малагу, где вновь свиделись. Друг этот жил в Гранаде и предлагал дону Иниго поселиться там же, но все его уговоры оказались тщетны.

Слава, сопровождавшая дона Иниго во всех его странствиях, не развеялась и по его приезде на родину. Между тем после смерти короля Фердинанда регентом[25] назначили восьмидесятилетнего старца архиепископа Толедского, кардинала Хименеса. Богатство и благородство прославленного путешественника побудили кардинала Хименеса пригласить его к себе в Толедо для помощи в государственных делах, а главное, для налаживания связей между наследником престола доном Карлосом и Западной Индией.

Нужно было послужить на благо родины, и дон Иниго, не раздумывая ни минуты, вместе с дочерью покинул Малагу. Он приехал в Толедо, где стал принимать активное участие в управлении государством, а также во всех вопросах, касавшихся иностранной политики, вместе с кардиналом Хименесом и Адрианом Утрехтским, наставником дона Карлоса. Этот триумвират управлял страной около года, когда вдруг стало известно, что король дон Карлос прибыл в Вильявисьосу, маленькую астурийскую гавань. Оттуда он направился к Тордесильскому монастырю, куда удалилась его мать Хуана, известная в кастильских сказаниях под именем Хуаны Безумной, после смерти его отца, Филиппа Прекрасного, что пришлась на пятницу 25 сентября 1506 года.

После этого известия ничто больше не могло удержать дона Иниго в Толедо. Совершенно уверенный в том, что с приездом дона Карлоса совет регента станет бесполезным, он, несмотря на уговоры товарищей, распрощался со всеми и вернулся вместе с дочерью в свою любимую Малагу. Там дон Иниго чувствовал себя вполне спокойно, скрываясь от посторонних глаз. Но в начале июня 1519 года гонец короля дона Карлоса явился к нему и сообщил, что его величество желает посетить южные города Испании: Кордову, Севилью, Гранаду – и хочет встретиться с доном Иниго в последней. Этот же гонец вручил ему грамоту, скрепленную королевской печатью; в ней говорилось о его назначении на пост верховного судьи. Назначение это, как собственноручно писал дон Карлос, было исполнением последней воли кардинала Хименеса и желания Адриана Утрехтского, знавших дона Иниго не только как прославленного гранда, но и как человека строгих правил и кристальной честности, в которой не сомневался никто из испанцев.

Дон Иниго готовился к отъезду, в глубине души жалея о том, что ему приходится покидать его малагский рай. В назначенный день он отправился в дорогу вместе с доньей Флор. Впереди же, без его ведома, ехал дон Рамиро – страстный поклонник прекрасной молодой особы. Судя по взглядам, которые девушка бросала на него через оконную решетку, она тоже была неравнодушна к нему. Кроме того, как мы сказали, дона Иниго сопровождал отряд из трех слуг: один из них ехал впереди и разведывал дорогу, а двое других составляли арьергард.

Принимая во внимание репутацию местности, этот отряд был необходим. Поговаривали, что на дороге бесчинствуют бандиты во главе с новым дерзким атаманом. Разбойники были настолько преданы ему и бесстрашны, что он мог спокойно отправиться в поход в сопровождении десяти-двенадцати человек или в одну сторону от гор – к самой Малаге, или в другую сторону – к самой Гранаде.

Откуда взялся этот атаман? Никто не знал. Как он выглядел? Никто не мог сказать. Его фамилия и имя никому не были известны. Вопреки обыкновению, он не позаботился даже о том, чтобы присвоить себе боевое прозвище. Его звали просто Сальтеадор, иными словами – бандит, разбойник.

Все эти россказни о таинственном главаре бандитов с большой дороги, по всей видимости, и заставили дона Иниго принять меры предосторожности. Когда его маленький караван появился перед глазами молодой цыганки, то он произвел на нее сильное впечатление: путешественники, хоть и опасались нападения, были готовы к защите. Возникает, однако, вопрос: как дон Иниго мог отправиться в путь со своей любимой дочерью доньей Флор по дороге, за которой закрепилась столь дурная слава? Почему он не поехал в объезд или не взял с собой отряд побольше? На это мы можем ответить вот что: дважды до описываемых нами событий дон Иниго проезжал с дочерью по этим самым горам, не встретив никаких препятствий. Неоспоримая истина заключается в том, что человек привыкает к опасностям и, счастливо избежав их несколько раз, перестает обращать на них внимание.

Чего только не перевидал дон Иниго за свою богатую на приключения жизнь! Он участвовал в войнах с маврами, совершал плавание по морю в страшную бурю, подавлял бунты на судах, рисковал быть убитым дикими обитателями неведомой страны! Чем для него был, по сравнению со всеми этими опасностями, переезд в двадцать миль от Малаги до Гранады в самой Испании? Не была ли это одна из тех опасностей, которые заставляли дона Иниго только пожимать плечами? А между тем было очень неосторожно пускаться в эти ущелья с таким сокровищем, какое ехало с правой стороны от верховного судьи.

Слава о неотразимой красоте доньи Флор распространилась по Испании еще во время ее путешествия из Нового Света в Старый и не была преувеличена. В свои шестнадцать лет донья Флор превзошла все сравнения и метафоры, какими одаривали ее испанские и даже арабские поэты. Она в одно и то же время олицетворяла собой великолепие цветка и сочность фрукта, грацию простой смертной и величие богини. Как в юной цыганке, с наивным изумлением следившей за приближением доньи Флор, чувствовалась смесь арабской и испанской крови, так и в дочери дона Иниго обнаруживались не только типичные черты двух прекрасных народов, но и все их тонкие и выдающиеся различия. Дитя Мексики и Испании, донью Флор отличали прекрасная матовая кожа, изящные руки, чудесные ножки андалуски, темные брови и бархатистые глаза, густые длинные волосы и гибкая талия индианок – дочерей солнца.

Что касается одежды, то ее, казалось, намеренно подобрали так, чтобы подчеркнуть красоту обворожительной путешественницы. На ней было платье небесно-голубого цвета с розовыми и серебристыми переливами и жемчужными булавками; каждая жемчужина в них была достойна королевской короны. Платье, подобно испанским костюмам начала XIV века, выгодно подчеркивало ее бюст и плечи. Достигнув локтя, рукава расширялись и ниспадали, оставляя обнаженными, в волнах кружев, руки, которые, не побоявшись солнца Мексики, могли безнаказанно пренебрегать солнцем Испании. В настоящее время эти руки, скрытые под широким белым плащом, тонким и мягким, как кашемир, были в безопасности. Капюшон, скрывавший лицо девушки, походил на арабский бурнус[26], а нижняя его часть напоминала мексиканский плащ.

Мулы, на которых ехали дон Иниго и донья Флор, бежали довольно быстро, склоняя головы под ярко-красными султанами[27]. Донья Флор казалась такой же привычной, как и ее отец, к путешествиям по горным тропинкам и к жизни, полной приключений. Но, очевидно, слуга, ехавший впереди, был не настолько уверен в безопасности, как его господа. Заметив молодую цыганку, он остановился, чтобы расспросить ее обо всем. Господа подъехали уже в то время, когда слуга справлялся у девушки, безопасно ли дону Иниго и донье Флор останавливаться в маленькой венте, которую путешественники заметили издали, еще тогда, когда только начали спускаться с гор.

Опасения верного слуги после этой беседы, вместо того чтобы рассеяться, только усилились. Цыганка давала двусмысленные и насмешливые ответы. Девушка сидела и не переставала прясть, разговаривая с путником, но, увидев остановившихся около нее господ, встала. Отложив прялку и веретено, цыганка перепрыгнула, подобно газели или молодой пастушке, через ручеек и остановилась на откосе дороги. Ее козочка, любопытное животное, в это время тоже спустилась с холма, где щипала траву, и подбежала к путешественникам, чтобы посмотреть на них своими маленькими, но умными глазами.

– Отец, взгляните на это прекрасное дитя! – сказала донья Флор, останавливая старика и с интересом рассматривая девушку.

– Поговорим с ней, отец? – спросила донья Флор.

– Как пожелаешь, дитя мое, – ответил дон Иниго.

– Как тебя зовут? – обратилась донья Флор к цыганке.

– Христиане зовут меня Хинестой[28], а мавры – Аиссэ. У меня два имени: одно – для Магомета, другое – для Христа. – И, произнося имя Спасителя, девушка перекрестилась: это служило доказательством того, что она была христианкой.

– Мы, как добрые католики, будем звать тебя Хинестой, – с улыбкой произнесла донья Флор.

– Зовите меня как хотите, – ответила цыганка, – мое имя, произнесенное вашими прекрасными устами, в любом случае будет звучать чудесно.

– Флор, – сказал дон Иниго, – ты, кажется, сочла лжецом того, кто предсказал, что ты встретишь в этой пустыне нимфу Лести, а ведь он оказался прав.

– Я не льщу, я любуюсь, – проговорила цыганка.

Донья Флор, улыбнувшись, покраснела и, чтобы переменить разговор, который из-за наивных похвал цыганки стал обременительным, спросила у нее:

– Что же ты ответила Нуньесу, мое прекрасное дитя?

– Не хотите ли сперва узнать, о чем он меня спрашивал?

– Он справлялся о дороге, спрашивал меня, безопасна ли она и хороша ли вента.

И подобно тому, как поет птица, без всяких усилий, цыганка пропела куплет андалусской песенки:

– Теперь мне ясно, как ты ответила Нуньесу, прекрасное дитя, – произнесла донья Флор. – А что же ты скажешь нам?

– Вам, милая сеньора, вам я скажу правду, потому что вы – первая важная сеньора, беседующая со мной так обходительно и без всякой неприязни.

Затем цыганка приблизилась еще на два шага и, приложив палец к губам, прошептала:

– Ты смеешься над нами? – воскликнул старик.

– Бог свидетель, что я дала вам такой совет, какой дала бы своему отцу и сестре!

– Дочь моя, не хочешь ли ты вернуться в Альхаму с нашими двумя слугами? – спросил дон Иниго.

– Я буду продолжать путь с третьим слугой. Король уже завтра будет в Гранаде. Он приказал мне быть там, и я не могу заставлять его величество ждать.

– В таком случае и я последую за вами. Где проедете вы, там проеду и я, отец мой.

– Хорошо! Нуньес, вперед! – И, вытащив из кармана кошелек, дон Иниго протянул его цыганке.

Но та, отвергнув его царственным жестом, сказала:

– Нет такого кошелька, которым можно было бы вознаградить за хороший совет, сеньор путешественник. Лучше приберегите его – он пригодится там, куда вы направляетесь.

Тогда донья Флор сняла булавку со своего платья и, подозвав знаком Хинесту, спросила:

Хинеста приблизилась к донье Флор, и та прикрепила булавку к платью цыганки. Быстро, пока отец отдавал последние распоряжения Нуньесу, девушка коснулась губами лба Хинесты.

– Я готова, отец мой, – ответила донья Флор и заняла свое место по правую руку от отца, махавшего рукой цыганке.

– Будьте внимательны! – крикнул дон Иниго слугам, ехавшим впереди и позади.

Хинеста осталась стоять на том же месте. Она провожала взглядом прекрасную девушку, назвавшую ее своим другом, и вполголоса напевала:

Беспокойство цыганки с каждой минутой все возрастало, и потому она не спускала глаз с путешественников. Но вот они исчезли за небольшим холмом, скрывавшим горизонт, и тогда девушка стала внимательно прислушиваться. Так прошло несколько минут. Цыганка повторила:

Вдруг раздались выстрелы аркебузов, а вслед за ними – проклятия и крики боли. Раненный в плечо, обливаясь кровью, на вершине холма появился один из слуг арьергарда. Прильнув к лошади и вонзая шпоры в ее бока, он как молния пронесся, мимо девушки с криками:

На мгновение цыганка оцепенела, но потом ее вдруг осенила какая-то мысль: она подбежала к прялке, привязала к ней свой пояс, как флаг, схватила ее и бросилась на холм, карабкаясь так быстро, что козочка едва поспевала за ней. В несколько прыжков она добралась до вершины холма, откуда открывался вид на долину. Размахивая своим ярким флагом, цыганка трижды прокричала так громко, как только могла:

В венте «Король мавров»

С какой бы скоростью мы ни кинулись туда, где разыгралась кровавая сцена и откуда доносились крики спасавшегося бегством слуги дона Иниго, как бы мы ни спешили на вершину возвышавшегося над дорогой холма, куда быстрыми прыжками устремилась цыганка, чтобы привлечь к себе внимание ярким поясом, напоминавшим флаг, – мы прибежали бы слишком поздно и не стали бы свидетелями катастрофы, обагрившей кровью узкую тропинку, ведущую в венту.

На этом злосчастном месте нашим глазам представилось бы страшное зрелище: бездыханные тела Нуньеса и его лошади лежали поперек дороги. Тяжело раненный Торрибио из последних сил карабкался к могильному кресту, чтобы прислониться к нему. Дон Иниго и его дочь, схваченные шайкой бандитов, исчезли за дверью венты. Но мы, как романисты, способны, подобно Мефистофелю, сделать стены прозрачными или, подобно Асмодею, приподнять крышу. Так как мы не можем допустить, чтобы все происходящее в этом доме ускользнуло от читателя, то прикоснемся нашим пером к двери венты, которая откроется, как по мановению волшебной палочки, и скажем: «Смотрите!»

На полу венты были видны следы борьбы, начавшейся снаружи и продолжавшейся внутри. Двести шагов тянулся кровавый след, пересекавший порог венты и обрывавшийся в углу. Там за бандитом, раненным из аркебуза одним из слуг дона Иниго, ухаживала Амапола, которая не так давно принесла цветы для украшения комнаты путешественников, и еще один слуга, какое-то время назад державший под уздцы лошадь дона Рамиро д’Авилы. На ступенях перед входной дверью, что вели со двора в кухню, валялись бархатный ток дона Иниго и кусок белого плаща доньи Флор, указывая на то, что именно здесь возобновилась борьба и что отсюда обоих путешественников уволокли внутрь венты.

От входной двери шла дорожка из цветов, которые разбросал вестник любви прекрасной доньи Флор. Но эта цветочная дорожка была затоптана сапогами и запачкана пылью с плащей и каплями крови, блестевшими, как рубины, то здесь, то там – на розах, лилиях и анемонах. Дверь, отделявшая кухню от комнаты, в которой заботами дона Рамиро для путников были приготовлены два прибора и где еще стоял аромат только что сожженных благовоний, была открыта. Комнату заполонили слуги харчевни – переодетые бандиты, в любую минуту готовые прийти на помощь разбойникам с большой дороги. Оттуда доносились крики, угрозы, жалобы и проклятия. Там продолжалась и должна была закончиться ужасная сцена, которую предвидела молодая цыганка, когда советовала путешественникам вернуться обратно.

Вот что бросилось бы нам в глаза, если бы удалось растолкать расположившуюся в дверях живую баррикаду людей и проникнуть в залу. Дон Иниго, распростертый на полу венты, пытался защищаться бесполезным обломком шпаги, клинок которой, прежде чем сломаться, пронзил двух бандитов. Кровь этих людей запятнала цветочную дорожку. Трое разбойников едва сдерживали старика. Один из них, уперев колено ему в грудь, приставил к его горлу каталонский кинжал. Двое других обыскивали старика – не столько с целью ограбить, сколько для того, чтобы отнять оружие, спрятанное в складках его платья. В двух шагах от дона Иниго, прислонившись к стене, с растрепанными волосами стояла донья Флор. Капюшон ее плаща был изорван, а драгоценные булавки срезаны с платья.

И все же было очевидно, что с прекрасной путешественницей разбойники обошлись более осторожно, чем со стариком. Как мы уже говорили, донью Флор отличала ослепительная красота, а атаман шайки Сальтеадор – главный герой нашей истории – считался человеком весьма обходительным, что в подобных обстоятельствах было, пожалуй, страшнее ледяной жестокости. Девушка, прислонившаяся аккуратной головой к белой стене, была неописуема хороша: в ее чудных глазах не читались мольба или страх, напротив, они метали из-под длинных ресниц молнии негодования. Ее ослабевшие руки, белоснежные и обнаженные, безвольно повисли. Бандиты, обрывая с рукавов драгоценные застежки, разорвали и рукава, и потому руки казались будто высеченными искусным скульптором на стене. Ни одного слова, ни одной жалобы, ни одного стона не сорвалось с уст девушки с того момента, как ее схватили, – жаловались и стенали двое разбойников, раненных шпагой дона Иниго.

Несомненно, прекрасная и непорочная донья Флор не думала, что ей удастся избежать смерти. Но даже ввиду этой опасности она считала недостойным благородной испанки жаловаться, стонать и умолять. Уверенные в том, что девушка не сбежит, бандиты, забрав почти все ее драгоценности, образовали вокруг прекрасной путешественницы круг. Они пожирали ее глазами и посмеивались. Это могло бы заставить донью Флор опустить глаза, если бы они, широко раскрытые и обращенные вдаль, не устремлялись сквозь стены, потолок и небесный свод к невидимому Богу – единственному, кого она, как истинная дворянка и христианка, призывала на помощь.

Быть может, девушка думала также о том красивом кавалере, который целый год с наступлением сумерек бродил под окнами ее комнаты, а ночью заполнял ее балкон лучшими цветами Андалусии. Погруженная в свои мысли, она не замечала всех этих криков, оскорблений и буйства.

– Презренные! – воскликнул старик. – Убейте, зарежьте меня, но предупреждаю вас: в миле от Альхамы я встретил отряд солдат, начальник которых мне знаком. Он знает, что я в пути, он знает, что по приказанию короля дона Карлоса я еду в Гранаду. Когда ему станет известно, что я не прибыл, он догадается, что меня убили. Тогда вам придется разбираться не с шестидесятилетним стариком и пятнадцатилетней девушкой, нет, против вас выйдет целая армия – и посмотрим, разбойники, посмотрим, злодеи, будете ли вы так же храбры с королевскими солдатами, как вы храбры сейчас, когда вас двадцать против одного!

– Хорошо, – ответил один из бандитов, – пусть приходят, мы их знаем, мы видели, как они проходили вчера. У нас есть заминированные подземные ходы в горах.

– Да и с чего ты взял, – вмешался другой разбойник, – что мы хотим убить тебя? Если ты так думаешь, то ошибаешься. Мы убиваем только бедняков, с которых нечего взять, а о благородных сеньорах, таких как ты, способных заплатить выкуп, мы, напротив, очень заботимся. Ты, размахивая саблей, ранил двух наших, а тебя даже не задели! Это тебе ни о чем не говорит?

В это время звонкий и нежный голосок примешался к грубым крикам и угрозам. Это заговорила донья Флор, впервые за все то время, что она находилась в плену.

– Пусть будет по-вашему, сеньоры! – сказала она. – Если все дело в выкупе, то он будет внесен, можете не сомневаться.

– Клянусь святым Иаковом, мы это и сами прекрасно понимаем! Потому-то мы и хотим, чтобы этот почтенный сеньор, ваш отец, немного успокоился… Дело делом, черт возьми!.. Разберемся во всем и покончим с этим! Драка все запутает, но ваш отец, похоже, только этого и желает.

И действительно, дон Иниго предпринял новую попытку защититься. Обломком шпаги, который не могли вырвать из его рук, сжимавших это оружие, будто тисками, он ударил в лицо какого-то бандита.

– Богом клянусь, – воскликнул разбойник, державший кинжал у горла старика, – еще одна глупая попытка, и тебе, благородный господин, придется договариваться о выкупе с Богом, а не с нами!

– Отец, не надо! – взволнованно воскликнула девушка, делая шаг вперед.

– Да, – сказал один из бандитов, – послушайте эту прекрасную девицу: ее слова – золото. Ее уста подобны устам арабской принцессы, с которых при каждом слове слетали жемчуга и алмазы. Не теряйте спокойствия, храбрый господин, дайте нам слово, что больше не будете пытаться спастись. Вручите нашему достойному другу, хозяину гостиницы, пропуск, который позволит ему беспрепятственно пройти в Малагу. Там ваш управляющий даст ему одну, две, а может, и три тысячи крон, – одним словом, столько, сколько будет угодно вашей милости. Как только хозяин гостиницы вернется с деньгами, мы освободим вас.

– Но учтите, – грозно предупредил другой разбойник, – если он не вернется, то вам придется ответить за это. Око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь!

– Отец, отец! Послушайте этих людей, – уговаривала девушка, – не рискуйте собственной жизнью из-за нескольких мешков серебра.

– О, сеньор, – обрадовался один из бандитов, – так невозмутимо рассуждать о богатствах может только дочь князя или вице-короля, а может, даже самого короля или императора, не так ли?

– И что же вы будете делать с нами в этом разбойничьем логове, – спросил старик, наконец-то снизошедший до объяснений с бандитами; до сих пор он довольствовался лишь тем, что ругал или бил их, – пока ваш достойный сообщник, хозяин гостиницы, будет разыскивать моего управляющего?

– Разбойничье логово! Ты только послушай, сеньор Калабасас, как называют твою венту «Король мавров»? Разбойничье логово! Ух, задал бы я тебе хорошенько, отважный идальго![29]

– Ты спрашиваешь, что мы с тобой сделаем? – вмешался другой бандит, не дав возможности дону Калабасасу защитить свою венту. – Что ж, я скажу тебе. Это очень просто. Прежде всего ты дашь нам слово дворянина, что не сбежишь.

– Отец, дворянин дает слово Богу, – пролепетала донья Флор.

– Послушай хоть раз это прекрасное дитя, ведь сама небесная мудрость говорит ее устами, – вновь пытался урезонить дона Иниго разбойник.

– И что же вы сделаете, если я дам слово? Предположим, я его дам.

– Прекрасно, но мы все равно не спустим с тебя глаз.

– Как, – вскрикнул дон Иниго, – вы не позволите мне продолжить дорогу, даже заручившись моим словом?

– О, прошли те времена, – усмехнулся бандит, – когда евреи Бургоса ссудили Сиду тысячу золотых марок за ларчик, наполненный песком[30]. Мы не будем уподобляться евреям и обязательно заглянем в ларец, прежде чем отсчитать тысячу марок.

– Отец, – увещевала старика донья Флор, – отец, во имя Неба!

– Хорошо, и как же вы собираетесь следить за мной?

– Мы привяжем тебя крепкой цепью к этому железному кольцу. – И бандит указал на кольцо, вбитое в стену, которое, как видно, служило для подобных случаев.

– Вы привяжете меня, как мавританского раба? Меня? – неистовствовал старик.

Эти слова так возмутили его гордость, что он быстрым и резким движением отбросил бандита, упиравшегося коленом в его грудь, и приподнялся с угрожающим видом.

Подобно тому, как волна, разбившись о скалу, через мгновение наступает на нее снова, бандитская шайка моментально окружила дона Иниго. Пять или шесть разбойников силой, которая сломала бы гордецу руку, если бы он не уступил, вырвали у него эфес шпаги. В это же время бандит, пристыженный победой старика, приближался к нему с занесенным кинжалом, клянясь, что настал последний час узника. Увидев сверкнувшее лезвие оружия, донья Флор испустила ужасный крик и бросилась к отцу. Но тут какой-то разбойник одной рукой остановил донью Флор, а другой – разъяренного товарища.

– Висенте! Висенте! – кричал он обезумевшему от гнева бандиту, уворачиваясь от его кинжала. – Какого черта ты творишь?

– Ты хочешь продырявить мешок с золотом? Хочешь, чтобы весь выкуп утек в эту прореху? У тебя дурной нрав, Висенте, я всегда говорил тебе это. Дай мне побеседовать с этим почтенным господином, и ты увидишь, что я сумею убедить его.

Висенте наконец понял справедливость слов товарища и, что-то ворча себе под нос, удалился. Под словом «удалился» мы не имеем в виду, что он вышел из комнаты, нет, он только отошел на два-три шага назад, словно раненый ягуар, готовый снова прыгнуть на свою жертву. Бандит, выступивший в роли посредника, занял место Висенте.

– Будьте рассудительны, сеньор кабальеро[31], – начал он. – Вас не привяжут к железному кольцу, а удовольствуются лишь тем, что посадят в погреб с винами, где дверь так же крепка, как и в тюрьмах Гранады, и выставят часовых у этой двери.

– Негодяй! Да как ты смеешь говорить такое человеку, занимающему столь высокое положение?

– Отец, я буду с вами! Я не покину вас! – воскликнула донья Флор. – Два-три дня пролетят очень быстро…

– К нашему сожалению, прекрасное дитя, – сказал один из бандитов, – мы не можем вам этого обещать.

– Бог мой! Что же вы хотите сделать со мной? – вскрикнула донья Флор.

– С вами? – повторил посредник. – Увы, у нас нет прав решать это. Девушка ваших лет, с вашей красотой и положением, – личная добыча атамана.

– О боже мой! – прошептала донья Флор, а старик испустил злобное рычание.

– Не бойтесь, – рассмеялся бандит, – наш атаман молод, красив и, как уверяют, происходит из хорошей семьи. Итак, что бы ни случилось, вы, храбрый человек, найдете утешение! Будь вы хоть королевской крови, мезальянса не получится.

Только теперь донья Флор поняла весь ужас случившегося. Она испустила крик и быстрым, как мысль, движением выхватила из корсажа маленький кинжал, острый, как игла; его лезвие блеснуло у нее на груди. Бандиты, увидев это, отступили на шаг. Донья Флор, спокойная, смелая, решительная, подобная статуе богини, одна осталась у стены.

– Отец мой, – обратилась она к старику, – что вы прикажете мне?

И взгляд, и голос целомудренной узницы говорили о том, что по его первому слову острое лезвие вонзится в ее сердце. Дон Иниго ничего не ответил, но это безвыходное положение на какой-то миг придало ему сил. Неожиданным толчком он отбросил двух бандитов, висевших на нем, и одним прыжком встал на ноги. Раскрыв объятия, он закричал:

Донья Флор бросилась отцу на грудь и, быстро передав ему кинжал, вполголоса проговорила:

– Отец, помните, вы рассказывали мне историю о римлянине по имени Вергиний?[32]

Не успела она произнести эти слова, как один из бандитов, протянувший было к ней руку, упал к ногам ее отца: дон Иниго вонзил ему в сердце хрупкий кинжал, казавшийся скорее игрушкой, нежели средством защиты. В то же мгновение чудовищный крик гнева раздался в венте. Десять ножей открылись, десять кинжалов появились из футляров, десять шпаг из ножен – теперь узникам грозила неминуемая гибель. Осознав, что час их смерти пробил, они обменялись последними поцелуями, прошептали последнюю молитву и, воздев руки к небу, одновременно воскликнули:

– Смерть! Смерть вам! – прорычали бандиты и с поднятым оружием набросились на старика и девушку.

Но в следующий миг раздался звон стекла – кто-то мощным ударом разбил окно. Молодой человек, вооруженный одним кинжалом, который висел у него на поясе, легко впрыгнул в комнату и спросил резким и властным голосом:

Этот повелительный тон заставил всех смолкнуть. Ножи сложились, кинжалы скрылись в футлярах, шпаги возвратились в ножны, и разбойники, потупив взоры, тихо отступили, образовав большой круг, в центре которого стояли, обнявшись, отец и дочь. Их лица были обращены к незнакомцу.

VII

Сальтеадор

Внезапное появление юноши, очевидно, стало совершенной неожиданностью как для бандитов, так и для пленников. Этот молодой человек, который таким удивительным образом ворвался в наше повествование и которому уготована в нем далеко не последняя роль, вполне заслуживает того, чтобы мы на время прервали наш рассказ и описали его портрет.

На вид этому юноше было лет двадцать семь – двадцать восемь. Ему очень шел костюм андалусского горца, состоявший из серой широкополой фетровой шляпы, украшенной двумя орлиными перьями, из вышитой кожаной куртки, какие еще и в наше время надевают охотники из Кордовы, когда отправляются в Сьерру-Морену, из алжирского пояса, украшенного шелками и золотом, из шаровар алого бархата с резными пуговицами и кожаных башмаков под цвет куртки, зашнурованных сбоку, на уровне лодыжек, что позволяло видеть его чулки.

Все оружие незнакомца составлял простой кинжал, вложенный в кожаные ножны с серебряными накладками и напоминающий те кинжалы, с которыми не расстаются охотники на медведей в Пиренеях. У него была рукоять из резного рога, украшенная серебряными гвоздиками, и хорошо заточенное длинное острое лезвие в два пальца шириной. Обладатель этого кинжала, бесспорно, был атаманом: его грозный голос моментально подействовал на грабителей, и они отступили от незадачливых путешественников. Костюм юноши дополняла мантия с горизонтальными полосами, которую он носил с императорским достоинством.

Атаман произвел на дона Иниго благоприятное впечатление не только своей молодостью, красотой и изяществом, но и тем, что держался как настоящий идальго. Будто для того, чтобы утешить оскорбленное самолюбие дона Иниго, он не старался ничем выделиться, а, напротив, отличался скромностью. И все-таки нарисованный нами портрет нисколько не польстил бы ему.

Увидев молодого человека, донья Флор удивленно вскрикнула. В этом крике выразилась невольная радость, как будто вновь прибывший был не на стороне бандитов, а являлся посланником Небес, призванным помочь ей и ее отцу. Дон Иниго тотчас понял, что с этого момента разбойничья шайка отошла на задний план и что его участь и участь его дочери теперь всецело зависят от этого юноши. Но старик был слишком горд, чтобы заговорить, он ждал, и его окровавленный кинжал по-прежнему был направлен в грудь дочери. Сальтеадор начал первым:

– Сеньор, я не сомневаюсь в вашей храбрости, но все-таки мне кажется, что вы слишком самоуверенны, если полагаете, что этой иголкой можно отбиться от двадцати человек, вооруженных кинжалами и шпагами.

– Если бы я притязал на жизнь, – ответил дон Иниго, – то это действительно было бы безумием. Но я хотел убить дочь, а затем себя, это казалось и теперь еще кажется мне вполне исполнимым и даже легким.

– Здесь нам грозят насилием, которому мы предпочитаем смерть.

– Во сколько вы оцениваете свою жизнь и ее честь?

– За свою жизнь я готов заплатить тысячу крон, что же до чести дочери – то ей нет цены.

– Я дарю вам вашу жизнь, сеньор, – ответил Сальтеадор. – А сеньора может чувствовать себя здесь в такой же безопасности, как если бы она находилась в комнате матери и под ее защитой.

– Все вон! – приказал Сальтеадор, указывая жестом на дверь. Он не пошевелился до тех пор, пока последний разбойник не покинул комнату.

Когда все они вышли, атаман запер дверь и вернулся к дону Иниго и его дочери, все это время с удивлением и беспокойством следившими за ним взглядом.

– Надо простить их, сеньор, – сказал юноша. – Они грубияны и дикари, а не благородные люди, как мы с вами.

Дон Иниго и донья Флор продолжали смотреть на молодого человека уже с меньшим беспокойством, но с гораздо большим удивлением: бандит называл себя благородным человеком, а его манеры и достоинство, о котором он не забывал ни на минуту, красноречивее, чем его слова, свидетельствовали о том, что он не лжет.

– Сеньор, – с трепетом сказала девушка, – я вижу, что отец никак не решится поблагодарить вас, позвольте же это сделать мне – за него и за себя.

– И ваш отец прав, сеньора: слова благодарности из ваших уст имеют цену, какой не имеет благодарность самого короля.

– Я знаю, что вы торопитесь, сеньор. Куда вы направляетесь?

– А! – с горькой и насмешливой улыбкой воскликнул Сальтеадор. – Отголоски его прибытия достигли и нас: вчера прошли солдаты, которые обстреливали гору. Король хочет, чтобы двенадцатилетний ребенок мог пройти от Гранады до Малаги с мешком золота в каждой руке и чтобы от тех, кого он встретит в пути, мальчик не услышал бы ничего, кроме обычного приветствия путников: «Иди себе с миром!»

– Такова его воля, – сказал дон Иниго, – и он уже отдал соответствующие распоряжения.

– В какой срок король дон Карлос приказал очистить горы?

– Говорят, что он дал на это верховному судье две недели.

– Как жаль, что вам, прекрасная сеньора, пришлось ехать через горы сегодня, а не через три недели! – обратился Сальтеадор к девушке. – Вместо напугавших вас бандитов вы встретили бы здесь честных людей, которые сказали бы вам: «Идите с миром!» – а в случае необходимости и проводили бы вас.

– Мы повстречали нечто лучшее, сеньор, – возразила дочь дона Иниго, – благородного человека, который вернул нам свободу.

– Не надо меня благодарить, – сказал Сальтеадор, – я подчиняюсь власти более сильной, чем моя воля.

– Не знаю. К несчастью, я – человек настроения. Моим сердцем и шпагой движут порывы, влекущие меня то к хорошему, то к дурному, чаще к дурному. Но, как только я увидел вас, неведомая рука вырвала злобу из моего сердца и отбросила ее так далеко, что – даю слово благородного человека – я старался разозлиться и не смог.

Дон Иниго внимательно смотрел на молодого человека, пока тот говорил, и – странная вещь! – слова Сальтеадора, то насмешливые, то мягкие и нежные, невольно находили отклик в душе старика. Донья Флор, в свою очередь, медленно приблизилась к дону Иниго, но отнюдь не из страха. Голос юноши странно на нее подействовал: она почувствовала пробегавшую по ее телу приятную дрожь и, как малое дитя, искала в объятиях отца защиты от неведомого чувства, овладевшего ей.

– Молодой человек, – сказал дон Иниго, – я разделяю ваши чувства, и то, что мне пришлось проезжать здесь сейчас, а не через три недели, – это действительно скорее счастье, чем неудача. Так как через три недели мне не удалось бы оказать вам услугу, равную той, какую вы мне оказали.

– Услугу мне? – с усмешкой переспросил бандит.

Лицо его исказила легкая судорога, а взгляд, казалось, говорил: «Тот, кто может оказать единственную нужную мне услугу, должен быть всемогущим».

Угадав, что происходит в сердце молодого человека, дон Иниго продолжал:

– Милосердный Господь каждому определил место в этом мире. Он дал государствам королей, а королям – дворян, их первых защитников. Он дал городам жителей, населяющих их: мещан, торговцев, чернь. Он дал морям отважных мореплавателей, открывающих неведомые земли. Он дал горам хищников и в тех же горах поселил хищных людей, как будто указывая на то, что, имея одно жилище, одни уподобляются друг другу, на то, что эти люди стоят на последней ступени общества.

Сальтеадор хотел что-то возразить, но дон Иниго остановил его словами:

– Итак, – продолжал старик, – только мощный общественный переворот или чудовищное семейное горе может привести к тому, что человек окажется за пределами своего круга, который Господь определил ему и к которому он по праву принадлежал, и попадет в другую, чуждую ему среду. Нас с вами, рожденных для того, чтобы быть дворянами в свите короля, постигла разная участь. Из меня она сделала мореплавателя, а из вас… – Старик умолк.

– Ну что же вы, продолжайте, – с улыбкой произнес молодой человек, – вы мне не скажете ничего нового, и все-таки от вас я готов выслушать все.

– Да, но вы знаете, что бандит может означать как изгнанника, так и разбойника.

– Мне это известно, так что будьте уверены, я не смешиваю эти два понятия, – сказал дон Иниго, а потом добавил: – Вы изгнанник?

Услышав это имя, молодой человек снял шляпу и отбросил ее далеко от себя.

– Простите, – сказал он, – я стоял с покрытой головой, хоть я и не гранд.

– А я не король, – заметил с улыбкой дон Иниго.

– Мой отец тысячу раз рассказывал мне о вас.

– Так назовите же имя вашего отца, молодой человек!

– О да, да, – прошептала донья Флор, – его имя, имя!

– Увы, сеньор, – ответил бандит с выражением глубокой печали на лице, – моему отцу не доставит ни радости, ни чести, если такой человек, как я, произнесет имя старого испанца, в жилах которого нет ни капли мавританской крови. Не вынуждайте меня прибавлять к его бесчестью и горю, которыми он и без того мне обязан, новое.

– Он прав, отец! – живо воскликнула девушка.

Старик внимательно посмотрел на донью Флор: залившись краской, она опустила глаза.

– Пусть будет так, – ответил дон Иниго, – сохраняйте тайну вашего имени. Но, может, у вас нет повода скрывать причину, заставившую вас жить чужой жизнью? Может, ваше изгнание и удаление в эти горы было последствием какого-нибудь юношеского безрассудства? Если вы не мучаетесь угрызениями совести, но хоть немного сожалеете о том положении, в котором вынужденно оказались, то даю слово, как перед Богом, быть вашим покровителем и готов поручиться за вас.

– Благодарю вас, сеньор! Я принимаю ваше слово, но сомневаюсь в том, чтобы кто-нибудь, кроме человека, наделенного Богом особым могуществом, мог вернуть мне в обществе то место, которое я занимал, хотя мне не в чем себя упрекнуть. Горячая кровь и пламенное сердце стали причиной некоторых ошибок, эти ошибки привели меня к преступлениям. Но ошибки уже сделаны, преступления совершены, за моей спиной разверзлась пропасть, и я не могу вернуться назад. Только сверхчеловеческая сила способна проложить для меня дорогу, отличную от той, по которой я прошел. Иногда я думаю о возможности этого чуда. Я был бы счастлив, если бы оно свершилось, был бы вдвойне счастлив, если бы оно свершилось с вашей помощью, и я, как Товий[33], вернулся бы в отчий дом в сопровождении ангела! Я все еще надеюсь, потому что надежда – последнее прибежище несчастных, правда, столь же обманчивое и даже более обманчивое, нежели другие! Я надеюсь, но не верю. С каждым днем я ухожу все дальше от общества и законов. Я приказываю и потому чувствую себя королем. Только иногда, ночью, в часы одиночества, в минуты грусти, мне случается предаться размышлениям, и тогда я понимаю, что, поднимаясь к трону, можно попасть на эшафот.

Донья Флор испустила сдавленный крик. Дон Иниго протянул руку Сальтеадору. Но последний, не приняв той чести, которую оказал ему старый дворянин, поклонился, приложив одну руку к груди. Затем юноша указал старику на кресло.

– Итак, вы расскажете мне все, – произнес, усаживаясь, дон Иниго.

– Все, но не просите меня назвать имя моего отца.

Старый идальго, в свою очередь, указал на стул молодому человеку, но тот не сел.

– Вы услышите не рассказ, а исповедь. Перед священником я встал бы на колени, но перед человеком, будь он хоть дон Иниго, будь он хоть сам король, я останусь стоять.

Девушка оперлась на кресло отца, а Сальтеадор печальным, но ровным голосом начал свое повествование.

VIII

Рассказ

– Выслушайте, сеньор, – начал Сальтеадор, – я думаю, что имею право утверждать следующее: первыми поступками преступника – до какой бы крайности он ни дошел – руководит не зависящая от его воли сила, которая заставляет его сойти с прямой дороги. Нужна могучая рука, чтобы заставить человека свернуть с пути истинного, и порой случается так, что это делает железная хватка судьбы. Но, чтобы поступить так с наивным ребенком, совершающим первые шаги, достаточно легкого дуновения. Таким дуновением, пронесшимся над моей колыбелью, стало безразличное отношение, скажу даже больше – ненависть ко мне со стороны отца.

Примечания

1

Альмохады – династия и государство в Северной Африке (1121–1269). В 1146 г. Альмохады распространили свою власть на всю мусульманскую (южную) Испанию.

2

Альгамбра – архитектурно-парковый ансамбль в городе Гранада в южной Испании, был резиденцией короля и его двора во времена правления мусульманской династии Насридов (1230–1492), при которых Гранада стала столицей мусульманских владений на Иберийском полуострове.

3

Сьерра – горный хребет с зубчатыми гребнями в Испании, Португалии, Северной и Южной Америке, в некоторых районах Африки, на Филиппинах.

4

Арриеро – погонщики мулов.

5

Пилон – башня древнеегипетского храма, сужающаяся кверху.

6

Здесь убили человека (исп.).

7

Король мавров (исп.).

8

Гонсальво де Кордова (1443–1515) – испанский полководец, изгнал французов из Неаполитанского королевства, умиротворил Сицилию.

9

Боабдил (ум. ок. 1527), известный также как Мухаммад XI, или Абу-Абдуллах, – сын Абу-аль-Хасана, халифа Гранады, последний маврский халиф в Испании.

10

Тициан (1488 / 1490 – 1576) – итальянский живописец эпохи Возрождения.

11

Веронезе (1528–1588) – венецианский художник эпохи позднего Возрождения.

12

Хиральда – 100-метровый минарет (ныне колокольня) мечети XII в. в Севилье.

13

Вестник любви (исп.).

14

Вента (исп.) – гостиница, корчма, постоялый двор.

15

Штуцер – старинное ружье, первоначально с прямолинейной нарезкой.

16

Гоффурьер – придворный служитель, квартирмейстер.

17

Хиджра – название календаря, распространенного в мусульманских странах; ведется со дня бегства Магомета из Мекки в Медину – 28 июля 622 года.

18

Могаррем – первый месяц по магометанскому календарю, в этот месяц запрещено воевать.

19

Хоругвь – принадлежность церковных шествий, укрепленное на древке полотнище с изображением Христа, святых.

20

Палаш – холодное рубящее оружие, прямая сабля.

21

Так в Испании в то время назывались гранды.

22

Сипанго – так изначально называли Японию в западноевропейских странах.

23

Кацики – индейские вожди в Мексике.

24

В переводе с испанского – «цветок».

25

Регент – временный правитель.

26

Бурнус – плащ с капюшоном из белой шерстяной материи у арабов.

27

Султан – украшение из конских волос или перьев.

28

Ginesta по-испански значит «дрок» – кустарниковое степное растение с желтыми цветами.

29

Идальго – испанский дворянин до XIX века.

30

Согласно легенде, великий рыцарь Сид Кампеадор наполнил сундук песком, чтобы обмануть евреев-ростовщиков.

31

Кабальеро – в средневековой Испании благородный человек, дворянин; всадник.

32

Вергиний проткнул грудь своей дочери, чтобы избавить ее от бесчестья.

33

Товий – согласно преданию, сын Товита, чьим проводником был ангел Рафаил.

«Сальтеадор» » Александр Дюма » Исторические приключения

Александр Дюма Сальтеадор

I Сьерра-Невада

II El correo d’amor[13]

III Дон Иниго Веласко де Гаро

IV Изабелла и Фердинанд

V Донья Флор

VI В венте «Король мавров»

VII Сальтеадор

VIII Рассказ

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Александр Дюма
Сальтеадор

I
Сьерра-Невада

II
El correo d’amor[13]

III
Дон Иниго Веласко де Гаро

IV
Изабелла и Фердинанд

V
Донья Флор

VI
В венте «Король мавров»

VII
Сальтеадор

VIII
Рассказ