Эли Ленд

Хорошая я. Плохая я

Восемь ступенек вверх. Потом еще четыре.

Дверь справа.

Игровая комната.

Так она ее называла.

Игры там были жестокие,

победитель известен заранее.

Если очередь была не моя,

она заставляла меня смотреть.

В глазок на стене.

Потом спрашивала. Что ты видела, Энни?

Что ты видела?

1

Прости, когда скажу тебе, что это была я.

Это же я рассказала.

Следователь. Добрый пухлый дяденька с круглым брюшком. Не поверил сначала. Тогда я вытащила из сумки запятнанные штанишки на лямках. Крошечные.

Плюшевого мишку с бурой от запекшейся крови грудкой. Я могла бы еще кое-что принести, выбрать есть из чего. Она понятия не имела, что я все храню.

Когда он это увидел, аж поменял положение. Выпрямился на стуле, втянул живот.

Его рука потянулась к телефону, я заметила, что она подрагивает. Зайдите ко мне, сказал в трубку. Вам необходимо это услышать. Мы молча ждали, когда придет его начальник. Мне-то ничего. А каково ему? Сотни вопросов барабанят в голове. Неужели она говорит правду? Не может быть. Столько? Убиты? Нет, исключено.

Я еще раз рассказала все от начала до конца. Потом еще раз. Ту же самую историю. Другим людям. Другие глаза смотрели на меня, другие уши слушали. Я рассказала им все.

Ну, или.

Почти все.

Когда я закончила свое признание, не раздалось ни звука, только видеомагнитофон продолжал негромко потрескивать.

Скорее всего, тебе придется выступить в суде, ты же понимаешь это, да? Ты единственный свидетель, – сказал один из следователей. Другой спросил: как вы считаете, ей не угрожает опасность, если мы отпустим ее домой? Если все, что она говорит, правда? Старший инспектор ответил – сформируем опергруппу в течение ближайших часов, потом повернулся ко мне и сказал: с тобой ничего не случится. Уже случилось, хотела я ответить.

После этого все быстро закрутилось, как и должно быть. Меня подвезли к воротам школы, в обычной машине без надписи «Полиция». К тому времени, когда забирают детей. Когда она меня забирала. Аппетиты у нее в последнее время растут быстрее, чем обычно. Двое за последние шесть месяцев. Двое маленьких мальчиков. Пропали.

Веди себя как обычно, сказали мне. Возвращайся домой. Мы придем за ней. Сегодня вечером.

Медленно тикают часы у меня над шкафом. Тик. Так. Тик. И вот они. Пришли. Посреди ночи. Внезапность им на руку. Еле слышный шум гравия на дорожке, я была уже внизу, когда они выбили дверь и ворвались в дом.

Крики. Высокий, худой человек в светлом костюме, а не в форме, как все. Серия команд прорезала спертый воздух нашей гостиной. Вы – наверх. Вы туда. Вы двое берете на себя подвал. Вы. Вы. Вы.

Синие мундиры волной растеклись по нашему дому. В руках оружие, прижато к груди. Возбуждение от поисков пополам с ужасом от их результата на всех лицах.

А потом ты.

Тебя выволокли из твоей комнаты. Красная вмятина на щеке со сна, мутные глаза, переход от состояния покоя к состоянию ареста. Ты не произнесла ни слова. Даже когда тебя бросили лицом в ковер и зачитали твои права, прижимая к полу руки и ноги. Ночная рубашка задралась на бедрах. Трусов не было. Срамота, нечего сказать.

Ты повернула голову вбок. Лицом ко мне. Ты не сводила с меня глаз, и я могла читать в них. Ты ничего не сказала им, но мне – все. Я кивнула.

Только когда никто не смотрел на нас.

2

Новое имя. Новая семья.

Светлая.

Новая.

Я.

Мой приемный отец Майк – психолог, специалист по травмам. Его дочь Фиби тоже специалист по травмам, только она их причиняет, а не лечит, как он. Саския, мать семейства. Похоже, старается, чтобы я чувствовала себя как дома, но не могу сказать наверняка. Очень уж она не похожа на тебя, мама. Худющая, нигде не работает.

Боже, чего мне только не наговорили в клинике, пока я ждала Майка. Какая потрясающая семья эти Ньюмонты да какая прекрасная школа этот Ветербридж. Надо же. Надо же. НАДО ЖЕ. Хватит, я поняла. Мне полагается сойти с ума от счастья. На самом деле мне страшно. Страшно понять, кто я на самом деле, какой могу быть.

Мне страшно, что они тоже могут это понять.

Неделю назад Майк приехал за мной, в самом конце летних каникул. Волосы у меня были гладко причесаны и собраны в хвост. Я репетировала, что скажу, как поведу себя – лучше сидеть или стоять. Минуты шли, а из-за стенки слышались только голоса медсестер, они шутили между собой, и я решила, что он со своими домашними передумал. Опомнился. Я приросла к месту и ждала, что дверь сейчас откроется и мне объявят: очень жаль, но ты сегодня никуда не едешь.

Но он все-таки приехал. Улыбнулся мне, крепко пожал руку, не официально, а искренне, и мне было приятно, что он не боится прикасаться ко мне. Не опасается подцепить заразу. Помню, он обратил внимание, что при мне нет вещей. Только маленький чемоданчик. В нем пара книг, немного одежды и еще несколько мелочей, которые мне удалось утаить, на память о тебе. О нас. Все остальное забрали как вещественные доказательства, вывезли из нашего дома все подчистую. Не беда, сказал он. Мы отправимся по магазинам. Саския и Фиби дома, добавил он, так что пообедаем все вместе. Торжественная встреча, как полагается.

Мы зашли к заведующему отделением. Потихоньку, полегоньку, сказал он, все наладится, проживай день за днем. Только самое страшное – не дни, а ночи, хотелось мне ответить.

Улыбнулись друг другу. Пожали руки. Майк расписался, повернулся ко мне и спросил: готова?

Нет, если честно, нет.

Но все равно я пошла за ним.

Доехали быстро, меньше чем за час. Кругом все незнакомое – улицы, дома. Когда мы приехали, было еще светло. Большой дом с белыми колоннами. Ну как, все хорошо? – спросил Майк. Я кивнула, хотя мне было совсем не хорошо. Ждала, когда он откроет дверь. Сердце подкатило к горлу, когда я поняла, что она не заперта. Мы просто взяли и вошли, и кто угодно так же может войти. Он позвал жену, я видела ее раньше несколько раз. Сас, крикнул он, мы дома. Иду-иду, прозвучало в ответ. Привет, Милли, сказала она, проходи. Я улыбнулась, потому что подумала, что так положено. Рози, их терьер, тоже приветствовала меня, стала наскакивать на ноги, а когда я наклонилась почесать ее за ушами, радостно зафыркала. А где Фиби? – спросил Майк. Она у Клондин, сейчас придет, ответила Саския. Прекрасно, сказал он, тогда обедаем примерно через полчаса. Он предложил Саскии проводить меня в мою комнату, хорошо помню, как они переглянулись и он кивнул, словно ободряя. Ее, не меня.

Я поднималась следом за ней по лестнице, стараясь не считать в уме ступеньки. Новый дом. Новая я.

На третьем этаже обитаете только вы с Фиби, объясняла Саския, мы с Майком этажом ниже. Мы выделили тебе комнату в конце коридора, там с балкона открывается прекрасный вид в сад.

Первое, что бросилось в глаза, – желтые цветы, подсолнухи. Яркие-яркие. Улыбки в вазе. Я поблагодарила, сказала, что очень люблю подсолнухи. Мне показалось, ей было приятно. Оставлю тебя, чтобы ты освоилась, сказала она. В шкафу кое-какая одежда. Конечно, потом купим еще, ты сможешь выбрать сама, что понравится. Она спросила, не нужно ли мне еще чего-нибудь, я ответила – нет, и она вышла.

Я поставила чемоданчик на пол, подошла к балкону и проверила, заперта ли дверь. Заперта. Значит, безопасно. Справа шкаф, высокий, старинный, из сосны. Я даже не заглянула в него, у меня и в мыслях не было доставать одежду, переодеваться. Огляделась, заметила под кроватью ящики, открыла их, прощупала дно и бока – ничего нет. Вроде безопасно. В ванной комнате справа большое зеркало во всю стену. Я отвернулась от своего отражения, не хотелось, чтобы оно мне напомнило о тебе. Убедилась, что замок на двери в ванную работает и что снаружи ее нельзя открыть, потом села на кровать и попыталась не думать о тебе.

Вскоре послышались шаги на лестнице. Я постаралась сохранить спокойствие, вспомнить дыхательные упражнения, которые мне показал мой психолог, но голова все равно кружилась, и, когда она появилась на пороге, я уставилась ей в лоб, чтобы это сошло за зрительный контакт. Пора обедать, голос у нее мурлыкающий, сочный, с примесью ехидства, таким он мне и запомнился с тех пор, когда мы встречались в кабинете у социального работника. В клинике мы не встречались, ей не полагается знать правду, и такие ситуации, которые могли бы заронить в ней вопросы, исключались. Помню, она сразу вызвала у меня неприязнь. Такая самоуверенная пресыщенная блондинка, которую вынуждают терпеть под своей крышей чужого человека. Два раза за время встречи она спрашивала, надолго ли я к ним. Два раза на нее шикали.

Папа попросил позвать тебя, сказала она. Руки скрестила на груди. Оборонительная позиция. Я слышала, как персонал клиники давал пациентам клички в зависимости от языка их тела, навешивал ярлыки. Я тихо сидела, наблюдала, многому научилась. Давно это было, но я прекрасно помню слова, которые она сказала напоследок, перед тем как развернуться на каблуках, словно рассерженная балерина: ну, добро пожаловать в сумасшедший дом.

По ее запаху, сладкому и розовому, я вышла к кухне, фантазируя по пути, каково это, иметь сестру. Какими сестрами мы с ней были бы. Она вроде как Мег, а я будто бы Джо, две маленькие женщины[1], такие разные. В клинике мне сказали, что надежда – моя главная опора, она поможет мне преодолеть все трудности.

Я им поверила. Вот дура-то.

3

Первую ночь я спала в одежде. Шелковую пижаму, которую приготовила Саския, оставила нетронутой, взяла в руки только для того, чтобы убрать с кровати. Ткань скользит по коже. Сейчас я стала спать, но не всю ночь напролет, конечно. Я очень изменилась с тех пор, как мы с тобой расстались. Персонал в клинике мне рассказал, что первые три дня я вообще не разговаривала. Сидела на кровати, прижавшись спиной к стене. Смотрела перед собой. Молчала. Это шок, сказали они. Это гораздо хуже, сказала бы я. Что-то такое, что заползало в комнату каждый раз, когда я позволяла себе заснуть. Проползало в щель под дверью, шипело на меня, называло себя «мамочкой». Оно и сейчас так делает.

Когда не могу заснуть, я считаю не овец, а дни до суда. Я против тебя. Все против тебя. Двенадцать недель до этого понедельника. Восемьдесят восемь дней, все пересчитаны. Я считаю вперед, я считаю назад. Я считаю, пока не начну плакать, и продолжаю считать, пока не успокоюсь, и где-то в середине я начинаю тосковать по тебе, хоть и знаю, что это неправильно. Я собираюсь надо всем этим как следует поработать. Нужно все в голове расставить по местам. Каждая вещь должна быть на своем месте, раз меня вызывают в суд. А то легко сбиться, когда на тебя смотрят во все глаза.

В этой работе, которую я должна проделать, очень важную роль играет Майк. У них со специалистами клиники составлен целый план реабилитации, с еженедельными психотерапевтическими сеансами для подготовки к суду. У меня будет возможность обсуждать с ним все свои проблемы и страхи. Вчера он предложил назначить сеансы на среду, посередине недели. Я сказала «да», не потому, что хочу этих сеансов, а потому, что он хочет: думает, они мне помогут.

Завтра начинаются занятия в школе, и мы все собрались на кухне. Фиби говорит – слава богу, наконец-то, не могу уже дождаться, когда вырвусь из этого дома. Майк отделывается смешком, у Саскии грустный вид. За неделю я уже успела заметить, что у нее с Фиби не очень-то ладится. Каждая сама по себе, а Майк между ними как переводчик, как посредник. Иногда Фиби называет ее Саския, а не мама. В первый раз я подумала, что ее накажут, но нет, ничего. По крайней мере, я такого не видела. Чтобы они касались друг друга, тоже не замечала, а ведь, по-моему, прикосновения – признак любви. Конечно, не такие прикосновения, какие выпадали тебе, Милли. В клинике сказали, что бывают хорошие прикосновения и плохие прикосновения.

Фиби заявляет, что она пойдет повидаться с какой-то Иззи, которая только что вернулась из Франции. Майк предлагает взять меня с собой, познакомить нас. Она делает большие глаза: ты что, я же не видела Из все лето. Он настаивает: Милли полезно общаться с девочками, бывать в местах, где бываешь ты. Ну, ладно, – соглашается она, – только все равно это не мои заботы.

– Это очень хорошо с твоей стороны, – говорит Саския.

Фиби смотрит на мать сверху вниз. Смотрит долго-долго, пока не одерживает победу. Саския отводит глаза, на щеках выступает румянец.

– Я просто хотела сказать, что это хороший поступок, так я думаю.

– А тебя ведь никто не спрашивал, правда?

Я подумала, вот сейчас ей влетит – получит пощечину или чем-нибудь в нее запустят. Но нет, ничего такого. Только Майк подал голос:

– Пожалуйста, не разговаривай так с матерью.

Мы выходим из дома. На ограждении возле нашей подъездной дорожки сидит девочка в спортивном костюме, смотрит на нас. Фиби говорит: вали отсюда, вонючка, нечего тут сидеть, найди себе другое место. Девочка показывает ей в ответ средний палец.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Какая-то засранка вон из тех многоэтажек.

Она кивает в сторону высоченных домов по левую сторону от дороги.

– Ты вообще-то на меня не рассчитывай. Учти, в школе у меня своя жизнь.

– Хорошо.

– Чтобы срезать, нужно идти через наш сад, там ничего особенного, несколько гаражей и всякая ерунда, до школы путь получается короче.

– Когда ты обычно выходишь утром?

– По-разному. Обычно мы встречаемся с Из и идем вместе. Иногда заходим в Старбакс ненадолго. Но в этом семестре у нас хоккей, а я капитан команды. Поэтому буду выходить рано, чтобы успеть потренироваться, – фитнес и все такое.

– Ты, значит, здорово играешь, если ты капитан.

– Типа того. А что вообще с тобой стряслось? Где твои предки?

Невидимая рука сжимает мне кишки, стискивает все сильнее, не отпускает. К голове подкатывает. Успокойся, говорю я себе. Мы ведь репетировали эти вопросы в клинике, много-много раз.

– Мама ушла, когда я была еще маленькая. Я осталась с отцом, а он недавно умер.

– Да, блин, дерьмово.

Я киваю, больше ничего не говорю. Чем меньше слов, тем лучше, учили меня.

– Папа показывал тебе, наверное, эту дорогу на прошлой неделе. А вот здесь можно срезать, если идешь в школу, – она показывает направо. – Переходишь через дорогу, первый поворот налево, потом вторая улица справа. Отсюда минут пять, не больше.

Я хочу ее поблагодарить, но она уже смотрит в другую сторону, на лице появляется улыбка. Я смотрю туда же, куда она, и вижу девочку-блондинку, которая идет через дорогу навстречу нам и посылает воздушные поцелуи. Фиби смеется, машет ей, говорит – это Из. Она в шортах с рваными краями, сверкает загорелыми ногами, хорошенькая, как и Фиби. Очень хорошенькая. Они кидаются навстречу друг другу, обнимаются, начинают тараторить со скоростью сто миль в час. Вопросы, ответы, вынимают из карманов телефоны, показывают друг другу фотки. Вспоминают мальчиков, хихикают, потом девочку по имени Джасинта, Иззи говорит, какое она страшилище в своем купальнике, весь бассейн распугала, когда вышла плавать, все разбежались кто куда. Эта болтовня продолжается несколько минут, но они кажутся часами – мне не по себе от того, что меня не замечают. Иззи первая спохватывается и спрашивает у Фиби:

– Это еще кто? Новейший экземпляр в богадельне Майка?

Фиби хохочет в ответ:

– Ее зовут Милли. Поживет у нас какое-то время.

– Папаша, значит, опять за свое, он же вроде больше не хотел никого брать?

– Опять. Ты же знаешь, он не может устоять, когда встречается какая-нибудь заблудшая овца.

– Ты будешь учиться в Ветербридже? – спрашивает меня Иззи.

– Да.

– Ты из Лондона?

– Нет.

– У тебя есть бойфренд?

– Нет.

– Ну, блин, ты всегда разговариваешь, как робот? Да. Нет. Нет.

Иззи растопыривает руки и издает механические звуки, как Далек в «Докторе Кто» – нам показывали этот фильм в моей старой школе на уроке драмы.

Они снова хохочут и утыкаются в свои телефоны. Мне очень хотелось бы объяснить им, что я всегда говорю так, медленно и сосредоточенно, когда нервничаю, чтобы заглушить шум. Белый шум, пронизанный твоим голосом. Даже сейчас, особенно сейчас, когда ты внутри, в моей голове. Ты-то без всяких усилий вела себя как нормальные люди, а для меня это тяжесть неподъемная. Я всегда поражалась тому, как тебя любят на работе. Никакой жесткости или раздражения, всегда ласковая улыбка, успокаивающий голос. Ты держала их всех в своих руках и властвовала, разделяя. Отводила в сторонку женщин, которые, ты видела, могут поддаться тебе, говорила им прямо в ухо. Окутывала любовью. Чувством защищенности. Вот так они чувствовали себя рядом с тобой, вот почему доверяли тебе своих детей.

– Я лучше пойду домой. Мне что-то нездоровится.

– Вот и прекрасно, – кивает Фиби. – Только не вздумай жаловаться на меня папе.

Иззи смотрит на меня, коварно улыбается:

– До встречи в школе, – говорит она.

Я слышу, как она добавляет за моей спиной:

– Будет забавно. Повеселимся от души.

Девочка в спортивном костюме уже ушла.

Я останавливаюсь, смотрю на многоэтажки, которые так высоко уходят в небо, что аж голова запрокидывается. В Девоне не было многоэтажек, только отдельные дома и поля. Акры частных владений.

Когда я возвращаюсь, Майк спрашивает, где Фиби. Я рассказываю про Иззи, Майк улыбается, как будто оправдывается.

– Они дружат всю жизнь, – говорит он. – Как- никак целое лето не виделись. Может, потолкуем у меня в кабинете, обсудим кое-что перед завтрашней школой. Ты не против?

Говорю «да», что-то очень часто я говорю это слово, это хорошее слово, за ним я могу спрятаться. Кабинет у Майка большой, с эркерами, которые выходят в сад. Стол красного дерева, фотография в рамке, настольная лампа под старину, с зеленым абажуром, горы бумаг. У него есть домашняя библиотека, на стенах полки с рядами книг, свободная часть стен выкрашена в лиловый цвет. Все основательно. Безопасно. Он замечает, что я смотрю на книги, смеется. Знаю, знаю, говорит он, их слишком много, но, между нами, я не считаю, что книг бывает слишком много.

Я киваю в знак согласия.

– У тебя в школе была хорошая библиотека? – спрашивает он.

Мне не нравится этот вопрос. Мне не нравится вспоминать прошлую жизнь, как там все было раньше. Но отвечаю и делаю вид, что с охотой.

– Не очень. Но в соседнем городке была хорошая, иногда я ходила туда.

– Чтение – это психотерапия. Дай мне знать, если захочешь почитать что-нибудь, выбрать есть из чего, сама видишь.

Он подмигивает мне, но так, что у меня не возникает неловкости, показывает рукой на кресло – дескать, сядь. Расслабься. Я сажусь и замечаю, что дверь в кабинет закрыта. Наверное, Майк закрыл, пока я рассматривала книги. Он спрашивает:

– Удобное кресло, правда?

Я киваю, стараюсь выглядеть как можно спокойней, как можно естественней. Очень стараюсь. Спинка откидывается, говорит Майк, нужно только повернуть рычажок сбоку, разложи его, если тебе хочется. Мне не хочется, и я не раскладываю. Что за мысль – остаться наедине с чужим человеком, лежа в раскладывающемся кресле. Нет уж. Мне не нравится эта идея.

– Мы уже говорили об этом в клинике накануне твоей выписки. Нам очень важно заняться этим перед тем, как школа целиком тебя поглотит на ближайшие недели.

Моя нога начинает дергаться. Он смотрит на нее.

– Мне кажется, ты напряжена.

– Немножко.

– Я прошу тебя об одном – будь открыта, Милли. Относись к нашим сеансам как к передышке. Это время, когда ты можешь перевести дух. До начала суда у нас почти три месяца. Мы, конечно, будем готовиться к суду, но также продолжим заниматься управляемой релаксацией, которую вы начали практиковать с психологом клиники.

– Это обязательно?

– Да, тебе это, в конечном счете, очень поможет.

Как мне сказать ему, что не поможет, если прорвется то, чего я боюсь.

– Это в природе человека – избегать вещей, которые пугают нас, Милли. Эти вещи заставляют нас терять самоконтроль, но очень важно идти им навстречу. Давай начнем разбираться с ними. Я хочу, чтобы ты подумала, где ты чувствуешь себя безопасно, я попрошу тебя рассказать об этом месте в следующий раз. Сначала это покажется трудным, но я очень прошу тебя постараться. Это может быть что угодно – классная комната в твоей прежней школе или автобус, на котором ты часто ездила.

Она сама меня отвозила в школу. Каждый день.

– Или, может, городок по соседству. Кафе или библиотека, о которой ты вспоминала. Любое место, с которым у тебя связаны приятные чувства. Ты понимаешь меня?

– Я постараюсь.

– Вот и хорошо. А теперь, как насчет завтрашнего дня? Что ты чувствуешь? Это не просто – быть новенькой в классе.

– Я жду начала занятий. Когда чем-то занят, легче.

– Главное – правильный настрой. В Ветербридже большая нагрузка, но я уверен, ты справишься. Хочешь еще что-нибудь обсудить, задать вопросы? Что тебя еще беспокоит?

Все.

– Нет, спасибо большое.

– Тогда давай на этом остановимся. Но если что-то назреет, не дожидайся сеанса, мои двери всегда открыты.

Я иду к себе в комнату, меня не покидает страх от того, что Майк хочет продолжать этот гипноз. Он думает, что если назвал его «управляемой релаксацией», то я не догадаюсь, о чем речь. Но я все прекрасно поняла. Я подслушала, как психолог в клинике говорил своему коллеге, что гипнотическая техника, которую он применял ко мне, прекрасно подходит для того, чтобы раскрыть меня. Лучше не раскрывайте, хотелось мне сказать ему.

Из-за двери Фиби, когда я прохожу мимо, слышна музыка, значит, она вернулась. Набравшись смелости, я стучусь в дверь, хочу расспросить ее, чего ждать завтра в школе.

– Кто там? – кричит она.

– Это я, Милли.

– Я занята, готовлюсь к школе, – отвечает она. – Советую тебе заняться тем же.

Я шепотом обращаюсь к дверной деревяшке – Мне страшно – и иду к себе, раскладываю новую форму. Синяя юбка, белая блузка, галстук в синеголубую полоску. Изо всех сил стараюсь не думать о тебе, это все, что я могу. Наши ежедневные поездки в школу и из школы, ты работала в первую смену, чтобы я не ездила автобусом. Песня, которую ты напевала, когда мучила меня. Мои губы становились влажными от боли. У нас особые секреты, говорила ты, когда начинался припев, это только между нами.

Ровно в девять вечера приходит Саския пожелать спокойной ночи. Не переживай насчет завтра, говорит она, Ветербридж – очень хорошая школа. Она закрывает дверь, и я слышу, как она стучится в комнату Фиби. Постучав, открывает дверь. Слышно, как Фиби спрашивает:

– Чего тебе?

– Просто узнать, все ли готово на завтра.

– Тебе-то что, – отвечает Фиби, и дверь закрывается.

4

Первые два дня в школе, четверг и пятница на прошлой неделе, прошли гладко, без приключений, под защитой вводного курса. Мне объяснили устав школы, рассказали, чего от меня ждут, познакомили с моим куратором мисс Кемп. Обычно в одиннадцатом классе не полагается куратор, но я единственный новичок в учебном году, а она преподает искусство, и меня прикрепили к ней. Директор моей прежней школы передала письмо через социальную службу, рассказала в нем о художественном таланте, которым, по ее мнению, я обладаю. Мисс Кемп очень обрадовалась, сказала, что ей не терпится посмотреть, на что я способна. На первый взгляд она кажется славной, доброй, но никогда нельзя знать наверняка. До конца. Больше всего мне запомнился ее запах – смесь табака с чем-то еще, чего я не могла определить. Но знакомым.

Выходные прошли тихо. Майк по субботам ведет прием возле Ноттинг-хилл Гейт[2]. Это, собственно, и приносит основные деньги. Саския все время отлучалась по своим делам, то на йогу, то еще куда-то. Фиби ушла к Иззи. Я была предоставлена сама себе. В субботу вечером Майк с Саскией повели меня в кинотеатр Электрик Синема на Портобелло-роуд[3], и хотя это было совсем не похоже на те вечера, когда мы с тобой смотрели фильмы у нас дома, я не могла отделаться от мыслей о тебе.

Когда мы вернулись, Фиби была дома, вышагивала в гостиной с сердитым видом. Ах, как трогательно, сказала она. Мы же звали тебя, ответил Майк. Она пожала плечами – ну да, я задержалась у Из, и что с того?

Мы вместе с ней поднялись по лестнице. А ты, похоже, славненько устроилась, сказала она. Пользуйся моментом, пока можно, ты тут ненадолго, никто надолго не задерживался. И я нутром почувствовала. Опасность. Сигнал тревоги.

Утром к завтраку выходим только мы с Майком. Он говорит, что Саския валяется в постели, отсыпается. Он не знает, что я видела таблетки у нее в сумочке.

К сожалению, Фиби уже ушла, говорит он. Хочешь, я провожу тебя, ведь сегодня начинается твоя первая полная неделя в школе? Я отвечаю, что справлюсь сама, хотя не уверена в этом. Первые два дня вводного курса я обедала с другими девочками в столовой. Первое любопытство с их стороны сменилось отсутствием интереса, распространился слух – она разговаривает, как робот, уставившись на свои туфли. Фрик. Чтобы скрыть, что мои руки иногда дрожат – из-за постоянного нервного напряжения, – я засовывала их в карманы блейзера или сжимала папку. Ясно, что в этой школе новости распространяются быстро, не успеешь и глазом моргнуть. Нет смысла искать поддержки у Фиби, она всем видом показывает, что не имеет ко мне никакого отношения. Меня просто перестали замечать, зачислили в аутсайдеры. В безнадежные аутсайдеры.

Но сегодня, в понедельник, ситуация меняется.

Сегодня, когда я иду по школьному двору, вдруг пробегает волна возбуждения, девочки из моего класса начинают подталкивать друг друга локтями и хихикать.

На меня обратили внимание.

Войдя в школу, мечтаю скорей миновать центральный коридор, место сбора язвительных, заносчивых, красивых девочек, которые выстраиваются по обе стороны и как будто прогоняют меня сквозь строй. За спиной у меня остаются смешки, визгливые оскорбления, на которые они так легко срываются между собой, даже подружки, и тем легче, чем больше дружат – и вот я вхожу в раздевалку.

Наваливаюсь на дверь спиной. В руках держу папки.

Поворачиваюсь. И сразу вижу это.

ОГРОМНЫЕ БУКВЫ. Плакат приклеен скотчем к двери моего шкафа. Моя фотография, которую сделали на прошлой неделе, когда я первый раз пришла в школу. Нелепый и растерянный вид. Рот немного приоткрыт, словно для того, чтобы в него вставить пририсованный огромный пенис, в пузыре – надпись:

МИЛЛИ СОСЕТ У ВИЛЛИ

Я отодвигаюсь, дверь захлопывается на защелку. Я подхожу ближе к плакату. Ближе к себе. Занятно видеть себя в таком виде, в каком никогда не видала. Изо рта у меня торчит розовый член со вздутыми венами. Я наклоняю голову, представляю, будто кусаю его. Твердый.

Шум из коридора проникает в раздевалку, пока дверь отворяется и закрывается снова. Мягкие шаги у меня за спиной. Я срываю плакат в ту самую секунду, когда чья-то рука ложится мне на плечо. Звяканье тяжелых браслетов, знакомый запах окутывает меня, душит, как одеяло в жаркий день. Я ругаю себя за промедление. Она успела разглядеть плакат до того, как я его сорвала, наверняка успела. Я идиотка. Надо лучше соображать. Ты меня напрасно учила.

– Что у тебя в руке, Милли?

– Ничего, мисс Кемп. Все в порядке.

Отстаньте от меня.

– Пойдем ко мне, все расскажешь.

– Мне нечего рассказывать.

Множество массивных браслетов. Они впиваются мне в ключицу, когда она поворачивает меня лицом к себе. Она намерена исполнить свои обязанности – я это чувствую, и если правда то, что я уловила из разговоров девочек про нее, – глуповата, подчас лезет не в свое дело, то она, конечно, не пропустит этот случай. Мои глаза привыкли смотреть в землю, я перевожу взгляд на ее ноги. На ней тяжелые грубые сабо на толстой деревянной платформе. Чем дольше я на них смотрю, тем больше они кажутся мне двумя лодками, выброшенными на берег, застрявшими на песчаной отмели под сенью ее юбки. Плывите прочь, оставьте меня одну.

– По-моему, у тебя в руке кое-что, а не ничего. Дай мне посмотреть.

Я комкаю листок у себя за спиной. Молча твержу молитву. Господи, молюсь я, сделай так, чтобы я провалилась сквозь землю. Или она. Так даже лучше.

– Я опаздываю на урок, мне нужно идти.

– Я не позволю тебе уйти просто так. Покажи мне. Я помогу тебе.

Ее голос, манера говорить звучат почти как музыка. Мне становится лучше, чуть-чуть. Я медленно поднимаю глаза. Голени. Новый человек для меня. Да, будь осторожна, говорил мой психолог, но помни, что большинство людей не представляют опасности. Бедра. Косит под хиппи, под этих чокнутых. Вельветовая юбка, блузка с рисунком «огурцы», накидка с необработанными швами, весь этот небрежный стиль, который ты, мама, так ненавидела. Многослойность и многоцветность. Многоцветность и многослойность. Руки скрещены, большие браслеты бряцают, наезжают друг на друга, как электромобильчики в парке аттракционов. Робость? Нет. Что-то другое. Предчувствие. Вот именно. Особый миг между нами. Установление контакта, думает она. Ее запах, сейчас не такой назойливый. Я смотрю ей в глаза. Карие, с искорками, темные и блестящие. Она протягивает руку.

– Покажи мне.

Звенит звонок, и я сую ей плакат, я не хочу опаздывать на урок – чтоб не давать лишний повод для насмешек. Она пытается расправить смятый листок, прижимает его к бедру, проводит по нему рукой, разглаживая. Я смотрю в сторону. Слышу, как ее дыхание становится громче, словно она пытается совладать с собой. Как они посмели? – спрашивает она. Протягивает руку, касается рукава моего блейзера, не руки. Слава богу.

– Давайте лучше забудем об этом, мисс.

– Нет, боюсь, это невозможно. Я должна во всем разобраться, тем более что я твой куратор. Ты не догадываешься, кто мог это сделать?

Я отвечаю «нет», хоть это и не совсем правда. На прошлой неделе, на улице.

Слова Иззи мне вслед: «Повеселимся от души».

– Я непременно докопаюсь до истины. Не волнуйся, Милли.

Я хочу сказать ей: не вмешивайтесь, будет только хуже, но молчу – она ведь не знает, кто я, откуда. Пока она снова рассматривает плакат, я перевожу взгляд на ее шею. Там бьется пульс, ровно и сильно. С каждым ударом кожа немножко вздрагивает. Все мысли вылетают у меня из головы, когда в раздевалку врываются Фиби с Иззи и замирают на пороге, увидев, что я не одна. Ясно, что они прибежали позлорадствовать, в руках сжимают телефоны. Оценили ситуацию. Обменялись быстрыми взглядами, на лицах все написано. Диву даюсь, что мешает людям лучше скрывать свои чувства, хотя справедливости ради надо признать, что у меня опыта побольше, чем у других. Мисс Кемп замечает, как они переглядываются, и делает выводы. Похоже, правильные. Может, она не такая уж тупая или дура, как девочки считают.

– Значит, не догадываешься? А ты, Фиби, особенно ты, как ты могла? Что скажут твои родители? Я просто не понимаю, отказываюсь понимать, как вы, девочки, можете так обращаться друг с другом. Мне нужно как следует обдумать ваше поведение, вы обе напишете мне объяснительные записки в кабинете рисования после регистрации и…

– Но, мисс Кемп, у нас собрание по поводу хоккейного турнира, я должна быть там, я ведь капитан.

– Попрошу не перебивать меня, Фиби, поняла? Вы с Иззи должны быть в моем классе в восемь пятьдесят пять, не позднее, иначе я сообщу об этом в гораздо, гораздо более высокие инстанции. Уловили?

Молчание, недолгое, несколько секунд. Потом голос Иззи:

– Хорошо, мисс Кемп.

– Вот и отлично. Ступайте, отметьтесь в журнале регистрации и сразу ко мне в кабинет. Милли, тебе тоже нужно отметиться. Не волнуйся, я все улажу.

Пока я регистрируюсь, мое сердце стучит, как молот по наковальне. Мисс Кемп, слишком поглощенная «расследованием», не заметила жеста, который показала мне Фиби, когда мы выходили из раздевалки. Палец приставила к горлу. Взгляд не сводит с меня. Он означает: чтоб ты сдохла. Ты. Чтоб ты сдохла.

Если бы.

Эх, Фиби, милая.

5

Не прошло и двух часов, как за автоматом, в котором продаются шоколадки, они подстерегли меня и навалились с двух сторон, завесив лица блестящими волосами. Как будто мы играем в «сардинки»[4].

– Ну что, сучка, снюхалась с мисс Кемп? – Горячее дыхание Иззи щекочет мне левое ухо.

Фиби нигде не видно. Она слишком хитра. Вместо себя подослала Клондин, другую свою подружку, а та и рада выслужиться, налегает на меня справа, рукава закатаны. Туалет за естественно-научным блоком обычно пустует, и это не предвещает ничего хорошего. Они впихивают меня в него. Толчок, удар, финальный толчок.

Они не теряют времени.

– Думаешь, ты самая умная? Накляузничала мисс Кемп.

– Я ничего ей не говорила.

– Ты слышишь, Клондин, она еще и отпирается!

– Слышу, слышу, только не верю ей ни хрена.

Иззи наклоняется, с телефоном в руке. Фотографирует нас. Бьет меня. Сильно. Изо рта у нее пахнет земляникой, так вкусно, что хочется залезть к ней в рот. Жвачка мелькает между белоснежными зубами девочки из команды чирлидеров, никаких брэкетов, не то что у Клондин, у той полон рот разноцветного металла. Она упирается рукой в стену над моей головой, хочет, чтобы я почувствовала себя маленькой. Беззащитной. Разыгрывает сцену из фильма, который видела. Выдувает пузырь из жвачки. Розовый, прозрачный. Он достигает моего носа и лопается у меня на лице. Взрыв смеха.

– Дай номер своего телефона. Только не говори, что у тебя нет телефона. Фиби сказала, Майк купил тебе.

Молчу.

Твой голос в голове: «ТЕПЕРЬ, МОЯ ДЕВОЧКА, ТЫ ПОКАЖЕШЬ ИМ. ВОТ КОГДА, ЭННИ, ТЫ СКАЖЕШЬ МНЕ СПАСИБО ЗА МОИ УРОКИ». Твое одобрение, такое редкое, вырывается из меня наружу, как лесной пожар, который пожирает жадным ртом на своем пути и деревья, и дома, и менее сильных девочек. Я смотрю им прямо в глаза, остатки чужой жвачки свисают у меня с подбородка. Сбиты с толку моим сопротивлением, я вижу. Соображают. Пухлые губы подрагивают, глаза слегка расширяются. Я отрицательно качаю головой, медленно, размеренно. Иззи, более отчаянная, идет в наступление:

– Сейчас же назови свой треклятый номер, сучка.

Она толкает меня, прижимается лицом к моему. Я совсем не против прямого контакта. Я настоящая. Смотри, трогай, но имей в виду, что я пришла из тех краев, где все это только разогрев перед схваткой.

Я снова отрицательно качаю головой.

Боль обрушивается на щеку, отдается в ухе с другой стороны. Пощечина. Смех, восхищение выходкой Иззи. Мои глаза закрыты, но представляю, как Иззи склоняется в низком поклоне, будто актер, который привык к восторгам публики. Ее голос еле слышен, звон в моем ухе заглушает его, но слова различимы:

– Я. НИКОГДА. НИЧЕГО. НЕ. ПРОШУ. ДВАЖДЫ.

А я никогда ничего не забываю.

Никогда.

Получив, чего хотели, они уходят. Я прижимаю ладонь к горящей щеке, и тут накатывают воспоминания о тебе. Затягивают меня с головой. Как водоворот. Мы снова у себя дома, я прямо чувствую запах лаванды, которую ты так любишь. Ваза стоит в ванной комнате. Вечер твоего ареста. Почти весь день я провела в полиции. Чтобы меня отпустили из школы после ланча, я написала записку как бы от твоего имени и отдала в учебную часть. Меня отпустили без вопросов.

Я боялась смотреть на тебя в тот вечер, встречаться с тобой взглядом, чтобы не выдать свою постыдную тайну. Она и так пятнами проступала на моем лице. Я вызвалась погладить белье, чтобы скрыть, как дрожат мои руки, а заодно быть при оружии, если полиция придет, пока ты не спишь и ты набросишься на меня. Ты выглядела по-другому, уменьшилась, что ли, стала немножко не такой пугающей. На самом деле изменилась не ты, изменилась я. Конец уже близко. Или начало.

Я боялась, что они вообще не придут, передумают, решат, что я обманываю. Я старалась дышать ровно, стоять прямо, хоть это не имело особого значения – ты могла наброситься на меня в любой момент без всякого повода. Вот ты составляешь букет, а через минуту – требуешь, чтобы я устроила шоу. Почти не осталось таких повседневных дел, которые не напоминали бы мне о тебе, о том, как их делала ты. Перед сном я ждала распоряжений от тебя – где мне спать. То ли с тобой, то ли ты отпустишь меня к себе, я получу передышку. Самое смешное или самое печальное, что в ту ночь одна моя половина хотела спать с тобой, потому что это наша последняя ночь, а другая половина боялась подниматься по лестнице. Восемь ступенек вверх, еще четыре, дверь справа на площадке. Напротив моей. В игровую.

Ты ничего не сказала, закрывая за собой дверь спальни, это была одна из таких ночей. Ты могла целыми днями не разговаривать со мной, не замечать меня, а потом вдруг накинуться, хватая за лицо, за волосы, за все, что попалось под руки. Я пожелала тебе спокойной ночи, шепотом. Могла бы еще добавить, что люблю тебя, и это правда. До сих пор люблю, хотя стараюсь разлюбить.

Я поднялась по лестнице и прижалась лбом к стене рядом с дверью напротив моей. Мне нужно было ощутить какую-то твердую опору, но я тут же отшатнулась. Я слышала их. Голоса крошечных призраков пробивались из-за стены. Метались. Падали вниз. В полном безлюдье.

Она снова будет там, эта девочка, которая показала Фиби средний палец. Я знала, что будет. Видела ее пару раз после того первого вечера. По дороге из школы поворачиваю за угол, и вот она – сидит на прежнем месте. В животе у меня делается щекотно, это не страх. Радость, скорее. Возбуждение. Маленькая, одинокая фигурка. До сих пор я с ней не разговаривала, но сейчас собираюсь. Когда я приближаюсь, она начинает раскачивать ногами и по очереди бьет то одной ногой, то другой по кирпичному ограждению, которое отделяет квартал многоэтажек от нашего дома. Под правым глазом у нее синяк, глаз опух и почти не открывается. Спортивный костюм синего цвета. Здоровый глаз внимательно смотрит на меня, когда я прохожу мимо. Мигает, снова мигает. Одноглазая азбука Морзе. Я вынимаю чипсы, рюкзак громко щелкает замком, он понимает свою роль в этом спектакле. Смотрю на нее. Она отводит взгляд в сторону, напускает на себя безразличный вид, начинает весело насвистывать. Лицо у нее все в веснушках. Я пожимаю плечами и начинаю переходить через дорогу. Три, два…

– Эй, у тебя нет чего пожрать?

Один.

Я оборачиваюсь:

– Вот чипсы, угощайся, если хочешь.

Она озирается, бросает взгляд через плечо, словно проверяет, одни ли мы, потом спрашивает:

– С каким вкусом?

– Соль и уксус.

Я подхожу к ней, но не вплотную, и протягиваю пакет. Если захочет взять, ей придется спрыгнуть. Она спрыгивает. Быстрым движением хватает пакет и запрыгивает обратно. Ноги в потертых кроссовках снова бьют о стену: бум-бум, туда-сюда. Я спрашиваю, как ее зовут, но она не обращает внимания. Она не ест чипсы, она их заглатывает. Минута – и пакет пуст. Она вылизывает его. Засовывает внутрь лицо, собирает крошки со дна. Готово. Пустой пакет летит на землю. Она старше, чем кажется, ей лет двенадцать или даже тринадцать. Просто очень мелкая для своего возраста.

– Больше ничего нет?

– Ничего.

Она выдувает пузырь из слюней, это тошнотворно и в то же время завораживающе. То, как слюни выползают ей на губы, как она втягивает их обратно. Она наглая и в то же время ребячливая, все вместе. Хочу спросить ее, почему она так часто сидит тут одна, чем на улице лучше, чем дома, но она уходит. Перекидывает ноги на другую сторону ограды, спрыгивает и шагает в сторону одной из многоэтажек. Я смотрю ей вслед, она каким-то образом чувствует мой взгляд, догадывается, что я смотрю. Оглядывается и смотрит на меня через плечо, как будто спрашивая: «Чего надо?» Я улыбаюсь в ответ, она пожимает плечами. Я делаю еще одну попытку.

– Как тебя зовут? – выкрикиваю я.

Она останавливается, поворачивается ко мне лицом, ковыряет потертой кроссовкой землю. Раз, два.

– А тебя как?

– Милли, меня зовут Милли.

Она прищуривается – видно, что колеблется, но все-таки отвечает.

– Морган, – говорит она.

– Красивое имя.

– Плевать, – отвечает она, пускается бежать трусцой и скоро исчезает из вида.

По дороге к дому я все время повторяю ее имя, пробую его на вкус и, пока ищу в портфеле ключи, не могу сдержать радость. Я выстояла в стычке с Иззи и Клондин, я поговорила с девочкой на ограде. Я могу, я могу жить без тебя.

6

Пока мне удается держать в тайне твои ночные посещения.

То, что ты, как змея, проползаешь под дверью. Прямо ко мне в постель. Укладываешься рядом, вытягиваешь свое чешуйчатое тело вдоль моего. Напоминаешь, что я по-прежнему принадлежу тебе. Утром я оказываюсь на полу, лежу там, свернувшись калачиком, укрывшись одеялом с головой. Кожа горячая, а внутри холод, это трудно описать. В одной книжке я читала, что у жестоких – горячая голова, а у психопатов – холодное сердце. Горячее и холодное. Голова и сердце. А что, если происходишь от человека, в котором сочетается то и другое? Что тогда?

На завтра у нас с Майком назначена встреча с прокурорами. Это такие люди, которых наняли, чтобы упрятать тебя под замок. И выбросить ключи. А ты сидишь сейчас в камере и, наверно, думаешь – почему? Почему я вдруг пошла в полицию, если столько лет терпела? Вообще-то есть две причины, но я могу тебе рассказать только об одной, вот она.

Мой день рождения, это сладкое шестнадцатилетие. Оно будет только в декабре, но ты начала готовиться заранее, за несколько месяцев, но не так, как готовится мать. Ты пообещала мне, что я никогда не забуду этот день рождения. Если выживу – подумала я про себя. Начали приходить имейлы от твоих знакомых. Черное чрево Интернета. Шорт-лист. Три женщины и один мужчина приглашены разделить торжество. Разделить меня.

Хоть это мой день рождения, но мне была уготована роль подарка. Точнее, козла отпущения, пиньяты[5]. О, это сладкое шестнадцатилетие, говорила ты, ты больше не могла ждать. Ты смаковала эти слова, для тебя они были как сахар. Для меня как лимон. Горькие и кислые.

Собираясь в школу, я почувствовала приближение мигрени – еще один подарочек, который ты оставила мне на память. Застегнуть пуговицы на блузке никак не удавалось, пальцы не слушались – все равно что пытаться вдеть нитку в иголку палочками для еды. Я провозилась дольше обычного, и, когда проходила мимо комнаты Фиби, дверь была закрыта – я подумала, что она уже ушла. Я не видела ее после вчерашней встречи в школьной раздевалке. Надеюсь, они с девочками досыта «повеселились» за мой счет.

Три пролета вниз, толстый кремовый ковер. Он заканчивается в холле, дальше начинается мраморная плитка. Я оступаюсь на последней ступеньке, скольжу и грохаюсь на холодный мрамор. Наверное, я вскрикнула, потому что из кухни выходит Майк.

– Ничего, ничего, – говорит он. – Сейчас я помогу тебе.

Он помогает мне сесть на нижнюю ступеньку лестницы, сам садится рядом.

– Вот идиотка, – говорю я.

– Не переживай, – отвечает он. – Это же естественно. Ты еще не привыкла к этому дому. Ты стараешься не смотреть на свет. У тебя что, приступ мигрени?

– Похоже на то.

– Нас предупредили, что у тебя такое бывает. Тебе лучше остаться дома, по крайней мере до обеда. Попытайся заснуть.

Мой первый порыв – сказать «нет», но потом я вспоминаю, где я – и где ты. Иногда ты оставляла меня в пятницу дома, устраивала мне длинные выходные. Ты звонила в школу, говорила, что я приболела, что-то с животом или простуда. И мы оставались вдвоем на три долгих дня – только ты и я.

– Чайник закипел. Я заварю тебе чай, выпьешь – и сразу в постель, хорошо?

Я киваю, он помогает мне подняться. Я спрашиваю, где Фиби и Саския. Уже ушли, отвечает он.

– О, чуть не забыл. Ведь Саския оставила на кухне для тебя подарок.

Коробочка маленькая, квадратной формы. Завернута в синюю бумагу, перевязана красной ленточкой.

– Открой, если хочешь.

Добрый поступок. Я сижу за столом, смотрю, как Майк заваривает чай, деликатно берет предметы, кладет на место, и переполняюсь благодарностью. Мало кто отважился бы взять меня в свой дом, мало кто отважился бы взвалить на себя такую ношу. Такой риск. Я пытаюсь сдержать слезы, но они побеждают. Капают на лиловую скатерть. Майк замечает их, когда ставит чашки на стол, садится на стул рядом со мной. Он смотрит на нераспакованный подарок в моей руке, успокаивает. Потерпи немного, – говорит он, выпей чаю, я положил в него меду, тебе не хватает сладкого.

Он прав, и еще теплого.

– Сегодня вторник, а не среда, но мы можем устроить сеанс, если ты не против. Мне кажется, сегодня он тебе не помешает, как ты думаешь?

Я киваю, хотя хочу сказать «нет». Я не хочу, чтобы он лез в мои тайные мысли и желания, ковырялся в них. Он пришел бы в ужас, если б узнал, что я скучаю по тебе, скучаю вот в эту самую минуту, сидя за столом. Когда я открыла шторы сегодня утром, заметила скворечник в соседском саду и вспомнила, как однажды мы с тобой мастерили такой же. Ты взяла молоток, чтобы забить гвозди. Я попросила молоток, тоже хотела забить гвоздь, а ты погладила меня по голове, сказала – держи, только осторожно, береги пальцы. Такая неожиданная заботливость с твоей стороны, желание защитить меня от боли вместо желания причинить ее.

– Ну вот, твои щеки немного порозовели, я очень рад. Ступай приляг, а попозже я разбужу тебя.

Я умудрилась проспать до самого обеда. Майк в этот день работает дома, и мы вместе обедаем. Севита, домработница, приготовила суп, а на второе едим сэндвичи с ветчиной. Рози сидит, носом почти уткнулась мне в ногу, сверлит меня влажными карими глазами. Я кидаю ей кусочек мяса, когда мы убираем со стола.

В кабинете у Майка приятный полумрак, два торшера, верхний свет не горит. Он говорит, что опустит жалюзи, но ставни закрывать не будет. У жалюзи шнуры заканчиваются пунцовыми нарядными помпонами. Майк следит за моим взглядом и улыбается.

– Это Сас. У нее художественная натура, в отличие от меня.

Он подходит к столу, поднимает крышку ноутбука, берет очки. Садись, – говорит он, указывая на кресло, в котором я сидела прошлый раз. Сажусь и считаю про себя в обратном порядке, начиная с десяти, стараюсь выровнять дыхание. Он берет подушку с другого кресла. Синюю, бархатную. Подходит ко мне, подкладывает мне под локоть. Улыбается. Садится напротив меня, скрестив ноги, сцепив пальцы, упираясь локтями в подлокотники кресла.

– Я полагаю, что ты думаешь о завтрашней встрече с Джун и юристами. Ты ведь помнишь Джун? Она твой инспектор, будет опекать тебя в ходе процесса, ты с ней однажды встречалась в клинике.

Я киваю.

– Мы обсудим несколько вопросов, но начнем с того, что тебя могут подвергнуть перекрестному допросу как свидетеля.

Я беру подушку, крепко прижимаю к себе.

– Я понимаю, Милли, как это непросто. Я понимаю, как тяжело тебе было давать показания против собственной матери в полиции, но теперь мы будем поддерживать тебя.

– О чем меня будут спрашивать? Мне что, придется им снова рассказать все от начала до конца?

– Я пока не уверен на все сто процентов, наши прокуроры пытаются разузнать, что замышляют адвокаты.

Я хочу сказать ему, что прокурорам нужно опасаться не адвокатов, а тебя. Заключенная в камере, проводишь в ней долгие часы, день за днем – ты наверняка не теряешь этого времени зря. Уж я-то тебя знаю. Ты замышляешь свой план.

– У тебя испуганный вид, Милли. О чем ты думаешь?

О том, что если бы я обратилась в полицию раньше, то Дэниел, последний мальчик, которого ты заманила, был бы жив.

– Так, ни о чем. Интересно, а тем адвокатам, которые защищают маму, дали копию моего заявления?

– Да, дали. И весьма вероятно, они будут тебе задавать по нему вопросы. Ты ключевой свидетель по делу твоей матери, и защита будет подкапываться под твое заявление, ставить под сомнение описанные в нем факты.

– А если я собьюсь или скажу что-нибудь не то?

– Не переживай заранее. У нас еще уйма времени, чтобы подготовиться. Поговорим об этом поподробнее завтра. Самое главное – помни, что ты не одна, что мы рядом. Договорились?

Я киваю, говорю «да». До поры до времени, думаю.

Когда Майк начинает, я понимаю, что он лучше больничного психолога, или, может, я просто лучше себя чувствую рядом с ним. Я хочу уйти подальше от прошлого. Да, именно так. Более того, я сопротивляюсь, не хочу расслабляться во время сеанса. Мои руки сжимаются в кулаки, он велит мне разжать ладони, сконцентрироваться на дыхании. Закрой глаза, откинь голову на спинку кресла. Он просит меня описать место, в котором я чувствую себя безопасно, я описываю. Его голос в ответ, тихий. Ровный. Успокаивающий. Вдох, выдох. Он просит меня напрячь руки и ноги по очереди, потом расслабить. Еще раз. Еще. Они наливаются тяжестью. Отпусти свой ум, пусть он идет куда хочет, куда его тянет.

Безопасное место исчезает. Появляется совсем другая картина. Образы становятся отчетливей. Мой ум кружит вокруг, вьется, пытается обогнуть их. Комната. Кровать. Темнота, тени деревьев нервно дрожат на потолке. Такое чувство, что за мной следят, темная тень стоит за моей спиной. Совсем рядом. Дышит мне в шею. Кровать провисает, потому что тень ложится рядом со мной. Близко-близко. Она ничего не говорит, только двигается. Наваливается на меня. Давит изо всех сил. Что есть мочи. Голос Майка где-то далеко, я с трудом слышу, что он говорит. Я продолжаю удаляться туда, куда не хочу, в комнату напротив моей, откуда доносятся детские крики. Ты смеешься.

Он спрашивает меня, что еще я вижу или слышу. Пара желтых глаз сверкает в темноте, говорю ему. Черная кошка, размером с человека, как надзиратель возле моей кровати, чтобы следить за мной, не отпускать. То втягивает, то выпускает когти.

– Я не хочу оставаться здесь, я хочу уйти.

Голос Майка ближе, отчетливее, он велит мне вернуться в безопасное место. Ступай туда, говорит он. Я возвращаюсь. В дупло большого дуба позади нашего дома. Я часто залезала туда, в самое сердце дерева, когда ты работала по выходным и не брала меня с собой, а я смотрела оттуда, как солнечные лучи над полем меняют цвет. То малиновые, то оранжевые.

Безопасность.

– Когда почувствуешь, что готова, открой глаза, Милли.

Я тихо сижу минуту или две. Чувствую что-то мокрое подбородком. Открываю глаза и вижу подушку, бархат промок от слез, весь в пятнах. Я смотрю на Майка. Его глаза закрыты, он прижал пальцы к переносице, поглаживает ее. Из психолога превратился в приемного отца. Он открывает глаза, когда я говорю:

– Кажется, я плакала.

– Иногда воспоминания заставляют нас плакать.

– А нельзя как-нибудь иначе?

Майк отрицательно качает головой, наклоняется вперед и говорит:

– Чтобы выйти из леса, нужно его пройти.

Вернувшись к себе в комнату, я открываю подарок Саскии. Сразу вижу в квадратной коробочке: золото. Цепочка с именем. Милли, мое новое имя, не Энни. Я глажу пальцами буквы, их углы и закругления. Интересно, насколько сильно имя меняет человека – если вообще меняет.

Я заканчиваю сочинение по французскому и собираюсь приступить к рисованию, когда слышу, как дверь Фиби открывается, потом закрывается, потом раздаются шаги вниз по лестнице. Я выхожу чуть погодя. Хочу посмотреть, дома ли Саския, и поблагодарить ее за подарок.

Я нахожу их с Фиби в гостиной, уютной комнате, где стоят мягкие диваны, а на стене висит телевизор. Он работает, но Саския выключает его, когда я вхожу. Она прижимает бокал к груди. Невысокие стенки из хрусталя, за ними позвякивают кубики льда. Ломтик лайма. Фиби сгорбилась над своим телефоном, ни на кого не смотрит.

– Привет, Милли. Тебе лучше? Майк сказал, у тебя была мигрень.

– Да, гораздо лучше, спасибо. И еще спасибо за подарок.

Я показываю цепочку, она улыбается, немного рассеянно. Она наслаждается своим напитком; если его смешать с таблетками, которые она принимает, он может оказаться смертельным. Фиби поднимает глаза, вскакивает с дивана и подходит ко мне.

– Дай посмотреть, – говорит она и, не дожидаясь, пока я дам, выхватывает у меня цепочку. Саския опускает ноги на пол, ставит бокал на низкий столик, заваленный журналами по дизайну интерьеров. Она хочет подняться, как мне кажется, но Фиби опережает ее, она поворачивается к матери и говорит:

– С ума сойти! Ты заказала мне такую, когда я сдала экзамены в прошлом году. Это особый случай, – сказала ты. Что такого особенного сделала она?

– Фиби, не надо. Это подарок по случаю прихода в нашу семью, я имела в виду…

– Я знаю, что ты имела в виду.

Фиби опять поворачивается ко мне и говорит:

– Не воображай, что ты какая-то особенная, потому что это не так.

Она швыряет цепочку мне в грудь и выскакивает прочь.

Я поворачиваюсь к Саскии, прошу у нее прощения, но она отвечает, что я-то ни в чем не виновата, она сама во всем виновата, потом снова берет свой бокал, залпом выпивает его, откидывается на спинку дивана и смотрит на пустой экран телевизора.

7

Наутро я пытаюсь побороть свой страх перед Фиби, перед ее отношением ко мне – как к очередному захватчику, незваному новичку в длинном списке приемных детей. Спускаясь по лестнице, даю себе слово исправить это, наладить отношения с ней. Медлю на площадке первого этажа, подслушиваю разговор, который ведут Фиби и Майк.

– Почему она опять не идет в школу? – спрашивает она. – А я почему должна идти?

Судя по шутливому, передразнивающему тону Майка, которым он отвечает, мисс Кемп ничего не сказала ему про плакат на моем шкафу в раздевалке. Должно быть, хочет разобраться сама. Навести порядок «без шумихи».

Я нащупываю сквозь блузку шрамы у себя на ребрах. Знакомый узор, спрятанный от посторонних глаз. Язык, который понимаю только я. Шифр, карта. Памятка, написанная азбукой Брайля на моей коже. Где я была в тот момент, что происходило. Ты терпеть не могла, когда я резала себя, это мерзкая, отвратительная привычка, говорила ты, но, как я ни старалась, у меня не вышло отучиться от нее.

Шаги сверху возвращают меня в настоящее, я опускаю руку. Выше этажом Саския выходит на лестницу и начинает спускаться ко мне.

– Доброе утро, все в порядке?

В ее голосе напряжение, отчаянное желание, чтобы в нее поверили, надежда, что со мной у нее получится лучше, чем с Фиби. Я киваю. Сдержанно. Реальность такова, что люди в большинстве своем не смогут принять правду, правду обо мне. Шлепанье лап по мрамору. Рози. Она делает несколько кругов, валится на пол: бревнышко золотистое, как сентябрьское солнце. Смотрю, как она дышит. Ее лысоватый живот опускается и подымается. Вспоминаю свою собаку, джек-рассел-терьера Патрона, которого мы взяли из приюта для потеряшек, еще одна попытка выглядеть нормальными, как все, а заодно избавиться от крыс, которые водились в нашем старом доме. Он быстро распугал всех, ты называла его хорошим мальчиком, пока он не начал проявлять интерес к подвалу. Скребся и принюхивался под дверью. Инстинкт подсказывал ему, что там находится.

Он мог учуять.

Ты утопила его в ведре, когда я была в школе. Тело лежало окоченелое, с шерсти стекала вода. Я завернула его в одеяло из его корзины и похоронила в саду. Я не смогла отнести его в подвал. Только не туда.

Меньше чем через неделю крысы вернулись.

Саския улыбается, говорит:

– Я знаю, сегодня важный день. Тебе нужно как следует позавтракать.

Иду на кухню вслед за ней и запахом ее дорогого масла для тела.

Радио включено, передают новости.

Говорят про тебя.

Ты звезда, гвоздь программы, как это ни дико. Этот оттенок едва заметен, но я улавливаю его в интонации диктора, когда он перечисляет пункты обвинения, предъявленного тебе. Саския с Майком переглядываются друг с другом. Фиби ничего не знает, но тоже слушает, рука с бутербродом повисла возле рта.

– Психопатка чертова, вздернуть мало, – говорит она.

Кишки затягиваются в тугой узел у меня в животе. Я задеваю первый попавшийся под руку предмет, смахиваю его со стола на пол. Коснувшись серых плит, он разлетается на осколки, по полу растекается красная лужица джема. Я опускаюсь на колени, прижимаю ладони к осколкам стекла. Красного становится больше, теперь оно сочится из моих пальцев. Скрип стула, кто-то встает и выключает радио. Простите, говорю я, простите. Фиби смотрит на меня сверху вниз, одними губами произносит «припадочная» и выходит. Рози взвизгивает, когда Фиби проходит мимо.

Майк склоняется надо мной. Не надо было включать новости, говорит он, не следовало тебе это слушать.

Твое имя. Обвинение против тебя, мама.

Моя настоящая жизнь выползает наружу.

Я пожимаю плечами. Перед глазами красная пелена, больше ничего не вижу. Я привыкла к красному цвету. Он просачивается, протекает, проступает струйками на деревянных половицах, и, как ни старайся, оттереть его невозможно. Я помню часы, проведенные в лечебно-исправительном отделении в клинике, когда они, «специалисты», учили меня жить без тебя. Как отвечать на вопросы, откуда я, в какую школу ходила, почему живу в приемной семье. Одного они не учли и не могли учесть – что я слишком похожа на тебя. И хотя про тебя часто упоминают в новостях, когда начнется судебный процесс, станет хуже. Гораздо хуже. Ты будешь повсюду.

Я буду повсюду.

Ты – копия своей матери, говорили мне в женском приюте, где ты работала. Вот этого я и боюсь – отзывалось у меня в голове.

Я убираю с пола. Майк начинает мне помогать, но я прошу его не делать этого, он протягивает пластырь, заклеить порез на пальце. Поешь хоть немного, говорит Саския. Сама поешь, хочется мне ответить, но вместо этого я говорю: «У меня нет аппетита. Пойду почищу зубы».

Майк говорит, что будет ждать меня в холле, просит не задерживаться – в девять мы должны быть у юристов. Проходя мимо комнаты Фиби, слышу, как она говорит по телефону, смеется. Рассказывает кому-то из подружек – то ли Клондин, то ли Иззи, – как я разбила банку с джемом. Я чищу зубы, а в голове раздается твой голос: КТО ТАК ПОСТУПАЕТ? КАК НАЗЫВАЕТСЯ ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ПРЕДАЕТ СВОЮ МАТЬ? Я не отвечаю. Я не знаю, что сказать и как относиться к такому человеку.

Спустившись обратно, приостанавливаюсь, чтобы потрепать Рози по брюшку, шерсть у нее имбирного цвета, жесткая. Она радуется моему жесту, моей ласке, постукивает хвостом по полу.

– Ты ей нравишься, – говорит Майк, подойдя к нам.

– Она мне тоже.

– Пожалуй, мы поедем на метро, так будет быстрее, чем стоять в пробках.

Мы подходим к Ноттинг-хилл Гейт, вливаемся в поток пассажиров и спускаемся с ним под землю, к поездам. Вагон полон, набит людьми, которые едут на работу в Сити, они поснимали пиджаки, закатали рукава, потому что в подземке душно, даже в сентябре. Жизнь в Лондоне не похожа на мою прежнюю, тут люди трутся боками, живут вплотную друг к другу. Ни у кого ни метра личного пространства. Мы с Майком стоим, зажатые между соседями, как начинка в сэндвиче, нам выходить на станции Сент- Пол, и, как только мы оказываемся на улице, Майк сразу начинает говорить о процессе, о том, как мне лучше вести себя, когда меня вызовут в суд.

– Я много думал об этом, – говорит он. – Учитывая особый статус, который ты имеешь, можно воспользоваться видеосвязью вместо того, чтобы присутствовать в зале. Что скажешь?

Напрасно это. Вот что я думаю. Я прямо вижу, как ты готовишь пистолеты, заряжаешь их. Я могла бы сказать Майку – да, конечно, лучше я буду давать показания по видеосвязи, но он понятия не имеет о том, что я чувствую изо дня в день. О том, что даже теперь, когда ты далеко, часть моего существа хочет угодить тебе и испытывает желание снова оказаться рядом с тобой, в одном помещении. Суд – последний шанс, другого у меня не будет.

Слышу слова Майка: «Давай здесь свернем налево, обогнем толпу». Мы сворачиваем с широкого проспекта и идем по мощеной улочке, здесь не так просторно и шумно, это меня успокаивает. В просвете между зданиями проглядывает собор Святого Павла. До сих пор я видела его только на картинках. В жизни он гораздо красивее. Я никогда не предполагала, что мне понравится жить в большом городе, но когда вокруг так много зданий и людей, это внушает спокойствие. Безопасность.

– Милли, ты так и не ответила. Ты слышала, что я сказал?

– Да, слышала. Простите. Я понимаю, почему вы решили, что видеосвязь – хорошая возможность, но что, если я откажусь от нее? Если я не хочу никаких особых мер? Когда Джун навещала меня в больнице, она дала мне листовку. В ней сказано, что я имею право отказаться.

– Конечно, ты имеешь право отказаться. Но объясни, почему ты хочешь отказаться?

Я не могу объяснить, не могу же я сказать ему все. Что человек, от которого я стремлюсь убежать, это тот же самый человек, к которому я больше всего стремлюсь. Вместо этого говорю, что хочу сама выбирать. Хочу сама принимать решения, которые касаются меня.

– Уважаю твою позицию, но не уверен, что согласен с ней. Особенно после этого случая сегодня утром. Ты очень расстроилась, когда услышала новости.

– Это просто от неожиданности, вот и все. Джем выскользнул из рук, это чистая случайность.

– Я понимаю, но наша задача – защитить тебя.

Он не может защитить меня. Никто не может.

Игра уже началась, тайная игра один на один. Без судей. Мой единственный шанс вырваться на свободу – прийти в суд.

– Мне скоро шестнадцать, Майк. Я уже не ребенок. Я хочу доказать себе, что справлюсь, что у меня хватит смелости явиться в суд, что смогу выйти и при всех отвечать на вопросы, зная, что она рядом.

– Я должен все как следует обдумать, Милли. Одно тебе скажу, Милли, ты держишься молодцом, гораздо лучше, чем мы ожидали.

– Значит, и в суде я тоже справлюсь.

Мы останавливаемся там, где переулок впадает в основную улицу, снова делается слышен шум транспорта. Он поворачивается лицом ко мне. Я смотрю ему прямо в глаза – если нужно, я могу, только не очень долго.

Он кивает, в голове у него вращаются колесики. Пытается сложить из них пирамидку.

– Мы обсудим это с юристами сегодня. Я понимаю твою точку зрения, но по этому вопросу все должны придерживаться одного мнения, а я боюсь, что Джун будет против. Но если тебя это устраивает, я поговорю с Джун, попробую, по крайней мере, убедить ее посмотреть на ситуацию твоими глазами. Давай порешим на этом, хорошо?

– Хорошо. Спасибо вам.

Я сделала его, он клюнул.

Мы проходим в приемную юридической конторы через ряд вращающихся дверей, атриум залит светом, который падает через стеклянный купол. Джун уже здесь, улыбается, здоровается с нами. Когда мы встречались с ней в клинике, она сказала с сильным ирландским акцентом: «Мы все сделаем так, как лучше для тебя». Вы меня даже не знаете, – хотела я ответить.

– Привет, привет! Как добрались, нормально?

– Да, без проблем, – отвечает Майк.

– Привет, Милли, рада снова видеть тебя. Все в порядке?

Я киваю. Осматриваюсь кругом: офисы, офисы, несколько этажей одних офисов, многослойный торт, но без вишенки сверху. Люди в костюмах, лица ничего не выражают. Маски вместо лиц. В воздухе пахнет здравым смыслом, люди двигаются туда- сюда, шум шагов по полу, тоже мраморному. Охранник смотрит в монитор, когда все прикладывают к стойкам пропуска. Сколько решений тут принято, сколько жизней переиначено. Скоро возьмутся за твою жизнь. И мою.

– Милли.

– Милли, Джун обращается к тебе.

– Простите.

– Я только что сказала Майку, что здание суда – он называется Олд Бэйли – находится неподалеку отсюда. Обязательно воспользуйтесь подземной парковкой, когда приедете туда.

– Почему?

– На всякий случай.

Она бросает взгляд на Майка. Майк бросает взгляд на нее. Мир распадается на миллионы взглядов. Взоров. Я всегда обращаю на них внимание, чтобы разгадать их смысл, гораздо больше внимания, чем все. Мой психолог в отделении просветил меня. Он сказал: у тебя аномальная способность к считыванию эмоций. Он имел в виду, что мой мозг функционирует иначе, чем мозг среднего человека. А я читаю учебники, наблюдаю за людьми по телевизору и на улице. Я постоянно тренируюсь. Преодолеваю ограничения, выхожу за рамки, нет пределов для совершенствования. Слово «средний» мне не нравится.

– Ничего страшного, просто иногда в дни больших процессов собирается много народа. Среди них встречаются идиоты, которые не прочь устроить скандал.

– Всем хочется поглазеть на нее, да? – спрашиваю я.

Джун кладет руку на мое плечо, я отстраняюсь.

Майк кивает, он все понял.

– Прости, – говорит она. – Да, люди захотят посмотреть на нее. Это элементарная мера безопасности. Даже при том, что упоминать твое имя в прессе и публиковать твои фотографии запрещено, лучше подстраховаться.

– Может, пойдем? – говорит Майк. – Уже почти девять.

– Да, вы правы, пора. Юристы нас ждут. Самое время выпить по чашечке чая, а если повезет – то и с шоколадным батончиком. Хочешь шоколадный батончик, Милли?

Я киваю, больше всего я хочу затолкать шоколадный батончик ей в глотку.

Лифт опускает нас на минус второй этаж, в самые недра этого здания. Тишина. Не следует меня волновать. Я и без того достаточно волнуюсь, полагают они. Джун проводит нас в комнату, там за большим прямоугольным столом сидят двое мужчин. Лампочки на длинной планке, они могут вызвать мигрень, а от мигающего света в дальнем конце комнаты она станет еще сильнее. В центре стола стоят чашки для кофе и чая, чашки из фарфора, как положено, для пластмассы нет оснований. Следователь в полицейском участке, где я давала показания, сказал, что в полиции используются пластиковые чашки из соображений безопасности – пластик не бьется, детка.

Помню, что я подумала – кипятком-то ошпарить это не помешает.

Мужчины встают из-за стола, пожимают руку Майку. Государственные обвинители – таков их официальный титул. Интересно, их назначили или они сами вызвались. Может, тут нет отбоя от желающих, все хотят поучаствовать в одном из самых громких процессов за всю историю. Их работа – обвинять, убедить судью упечь тебя за решетку.

Чистая формальность, сказали они. Дело в шляпе. Прямая дорога в тюрьму, билет в один конец. Как ни крутись – не выкрутишься. Выход один – выхода нет.

И это все из-за меня.

Я не разобрала их имена, пусть будут Тощий и Толстый, так легче запомнить.

– Ну что, начнем? – спрашивает Тощий.

Джун начинает с отчета о том, как я «адаптировалась» в приемной семье, а также освоилась в новой школе. Майк иногда вставляет слово-другое, хвалит меня. Все под впечатлением от того, как хорошо идут мои дела.

– Бессонница не беспокоит? – спрашивает Джун.

– Нет, нисколько, – отвечаю я.

Ложь.

Майк бросает на меня быстрый взгляд, он ожидал иного ответа, но ничего не говорит. Поведение заинтересованного лица. Ему выгодно, чтобы дела у меня шли хорошо или казалось, будто они идут хорошо. Интересно, ему тоже достанется, если всплывет, что я ничем не лучше тебя?

Жирный описывает в деталях ход судебного разбирательства, говорит, что в случае необходимости меня привезут за неделю посмотреть видеозапись моих показаний, сделанную в полицейском участке.

– К тому времени нам будет ясно, какую линию защиты выбрали адвокаты и, разумеется, как нам ее поломать, – говорит он.

Откидывается на спинку стула. Сцепляет пальцы-сосиски, кладет их на живот. Доволен собой. Пуговицы на животе вот-вот отлетят. Я отвожу глаза в сторону. Мне противно его самодовольство. Он продолжает:

– Присяжным предоставят подробную информацию о твоем детстве. Им выдадут копии медицинских документов, в том числе заключение о тяжести твоих…

Он делает паузу. В комнате трудно дышать от слов, которые он не смеет произносить. Я смотрю на него, он принимает вызов и старается выдержать мой взгляд. Слегка кивает, мы смотрим друг на друга. Я не виню его, это обычная реакция. Я слышала, как медсестры в клинике обсуждали мои травмы. Думали, что я не слышу. Никогда не видела ничего подобного, сказала одна, и кто бы мог подумать, что это дело рук собственной матери, и эта мать – медсестра. Вот именно, ответила другая, именно поэтому они никогда не обращались в больницу, обходились дома, ты знаешь – у нее ведь никогда не будет детей. Ты говорила мне, что я должна особо благодарить тебя за эту услугу, которую ты мне оказала. От детей одни неприятности.

– Последний и, возможно, самый важный вопрос, который нужно обсудить, должна ли Милли присутствовать в суде, – говорит Тощий. – Боюсь, решение этого вопроса теперь зависит не только от нас, учитывая последнее развитие событий.

– Какое развитие? – спрашивает Джун.

– До нас дошел слух, что защита хочет задать Милли несколько вопросов, уточнить кое-какие обстоятельства.

В груди колотится. Почтовый голубь, у него к шейке привязана капсула, в ней спрятано важное послание. Он сидит в клетке, а другие летают на свободе.

– Какие обстоятельства? – спрашивает Джун.

– Пока нам не известно, я не считаю целесообразным строить догадки на этот счет, пока мы не удостоверимся, – ответил Жирный.

– А я считал бы целесообразным узнать об этом пораньше, – говорит Майк, посмотрев сначала на меня, затем на юристов. – Это же ставит Милли в трудное положение – неизвестность, о чем ее будут спрашивать.

У меня есть предчувствие, о чем. Плохое предчувствие.

– Согласна, – кивает Джун.

– Как я уже сказал, это совсем новые сведения, и защита держит свои карты в строгом секрете, – вступает Тощий.

– Похоже на последнюю соломинку, за которую хватаются адвокаты.

Нет, Джун, это не последняя соломинка, это главный пункт в том плане, который разработала ты, мама.

– Что касается Милли, то мы подготовим ее ко всем неожиданностям, которые могут возникнуть во время перекрестного допроса.

– Майк, – окликаю я.

Он смотрит на меня:

– Все хорошо, все будет хорошо.

В животе пусто, я же не завтракала, а к горлу подкатило, как будто сейчас вырвет. Сглотнуть. Не я ведь под следствием, под следствием ты. Это главное, что мне нужно помнить.

– Насколько велика вероятность такого допроса? – спрашивает Джун.

– Мы почти не сомневаемся, что защита захочет прибегнуть к этой схеме. Но окончательное решение принимает судья, с учетом наших рекомендаций, так что все не так мрачно, – отвечает Тощий. – У Милли есть право выбора: выступать по видеосвязи или – если мы полагаем, что она выдержит, – явиться в зал суда. Установят ширму, так что Милли не сможет видеть свою мать. На мой взгляд, присутствие Милли в зале произведет самое благоприятное впечатление на присяжных. Дети в суде всегда вызывают симпатию.

– Мне не нравится идея использовать Милли как наживку, – вмешивается Майк.

– Мне тоже, – соглашается Джун.

– Нравится вам это или нет, но так уж устроена судебная система, – отвечает Тощий. – В конечном итоге цель у нас одна, не надо упускать ее из вида.

Все согласно кивают, кроме меня, я сосредотачиваюсь на дыхании. Спокойно. Главное, чтобы они не догадались, что в уме я слышу, как ты хохочешь.

– А ты, Милли? Как ты считаешь? – спрашивает Джун.

Воспитанница. Тебе нравилось так называть меня. Довольно смело. А я? Ты давала мне уроки, хорошие уроки. Так что? Ты хочешь сделать из меня обвиняемую. ТЫ ТОЖЕ БЫЛА ТАМ, ЭННИ. Я громко отвечаю на вопрос Джун, стараюсь заглушить твой голос.

– Мы с Майком уже немного обсуждали эту тему и решили, что к началу суда я буду в форме и смогу прийти в зал, так будет лучше.

– Очень здравая позиция, – говорит Тощий, облизывая ссадину в углу рта. Мне становится неприятно, и я отворачиваюсь, смотрю на мигающий свет, но от этого начинает кружиться голова и учащается сердцебиение.

– Это похоже на необоснованный ура-оптимизм – если вы спросите мое мнение.

Да кто ж тебя спрашивает, Джун, кто?

– Мы все знаем, как ведут себя адвокаты, когда впадают в раж, – заканчивает она.

Комок в горле, хочется закричать. В ногах иголки, так крепко я прижимаю их к полу. Если бы я могла им объяснить, как это важно для меня: присутствовать в суде. Почему я должна вступить с тобой в борьбу. Я смотрю на Майка, умоляю глазами, прошу вмешаться. Он отзывается:

– Мы с Милли в течение ближайших недель обдумаем разные стратегии, но мое личное мнение таково, что Милли правильно оценивает ситуацию. Кроме того, ее выступление в зале суда может быть полезно с психотерапевтической точки зрения. Как опыт катарсиса, если все пройдет хорошо.

– А если нет? Простите, что выступаю адвокатом дьявола, но что, если эта задача окажется ей не по силам? Что, если адвокаты перейдут в нападение, возьмут ее в оборот, вынудят ее подтвердить их версию. Ее мучает чувство вины, поэтому такое не исключено.

– Перестаньте, Джун. Я не думаю, что следует обсуждать чувства Милли при всех.

– Вы правы, простите. Однако мы должны принять решение по этому вопросу, и мне кажется, что для этого нам лучше выйти из комнаты. Вы согласны?

Она жестом приглашает Майка и обвинителей выйти, они выходят, сказав, что скоро вернутся.

Я поглаживаю рубцы на коже под блузкой. Пересчитываю их. Двадцать. Больше.

Я спрашиваю тебя, что будет, если я откажусь от борьбы, если скажу «нет». Ты отвечаешь, голос у тебя насмешливый. ТЫ ВСЕГДА ХОТЕЛА БОРЬБЫ, МАЛЫШКА ЭННИ, ТАКОЙ Я ТЕБЯ ВОСПИТАЛА.

Наконец они возвращаются. Сначала Тощий, затем Джун, потом Майк. Толстого нет. Время ланча. Этот жирный поросенок, похоже, его никогда не пропускает.

Я ловлю каждое слово Тощего:

– Мы решили, что, если потребуется, ты выступишь в зале.

Но вместо удовлетворения – внутри меня разверзлась зияющая пустота, пропасть. Пустота, одиночество. Теперь никто не в силах мне помочь.

Разговор заходит о том, что меня нужно оградить от прессы во время подготовки к процессу, ограничить время, когда я смотрю новости по телевизору или слушаю радио. Майк должен за этим следить. Дают мне разные советы, чем заняться. Какие-то слова я слышу, но большинство пропускаю мимо ушей.

Я слышу другой голос, который говорит:

БОРЬБА НАЧАЛАСЬ, ЭННИ.

8

Майк привозит меня в Ветербридж перед большой переменой. Говорит, что гордится мной. Я благодарю на словах. Хотелось бы благодарить и в душе. Когда регистрируюсь в журнале, вспоминаю, что не предупредила его о том, что после уроков у меня назначена встреча с мисс Кемп, поэтому посылаю ему сообщение, пока наслаждаюсь последними минутами тишины в раздевалке. На этот раз обошлось без плакатов. Когда включаю ноутбук – еще один подарок от Майка и Саскии, – обнаруживаю в своем школьном почтовом ящике письмо от мисс Кемп:

«Привет, Милли, очень жду нашей встречи сегодня. Может, мы даже немного порисуем? Встречаемся в кабинете рисования. МК».

МК. Я никогда раньше не сталкивалась с тем, чтобы учителя подписывались просто инициалами.

Остаток дня прошел без событий. Математика, две биологии, история религии. Прозвенел звонок, я поднимаюсь в арт-класс. Прежде чем увидеть их, я услышала голоса. Высокие, визгливые. Злые. Девочки спускаются по лестнице навстречу мне. Гадая, какое наказание придумала для них мисс Кемп, я посторонилась, чтобы пропустить их, – лестница не очень широкая. Фиби прижимает меня к перилам.

– Привет, паскуда.

Паскуда? А я-то думала, мы будем как сестры. Маленькие женщины.

– Твоя муси-пуси ждет тебя. А ты и тут славненько устроилась, под крылышком у мисс Кемп, она тебя защищает.

– Насчет цепочки, Фиби, я не ношу ее, мне как- то неловко.

– Какая еще цепочка? – спрашивает Иззи.

– Никакая, – отвечает Фиби.

– Давай-давай, колись, – говорит Иззи, тыкая Фиби в живот.

Та теряется. Уже не такая воинственная. Не такая смелая. Смущается перед подругой. Мне на ее месте следовало бы раскаяться, что заговорила об этом при посторонних. Следовало бы.

– Чертова мамаша, дура, для нее тоже заказала цепочку, с именем.

– Такую же, как для тебя? Может, она и себе такую же заказала – и вы все, как из одного инкубатора?

Фиби кивает. Я открываю рот, чтобы извиниться, но она велит мне заткнуться.

– О-ёй! Милая мамочка опять опустила тебя, да?

– Отвали, Из!

– Остынь, кому, на фиг, нужна мать, ведь друг у друга есть мы!

Они смеются и продолжают спускаться по лестнице. Я ничего не говорю, но мне хочется сказать – мне нужна.

Мне нужна мать.

Иззи останавливается, смотрит вверх на меня и спрашивает:

– Тебе никто не звонил вчера? Никаких странных звонков?

Моя рука тянется к телефону, который лежит в кармане блейзера.

– Судя по молчанию, полагаю, что нет. Ну, потерпи, ждать осталось недолго.

Снова хихиканье и смешки.

Соль на раны. Жжет. Я смотрю вниз на их хорошенькие личики и вспоминаю историю, которую когда-то читала. Народная американская притча. Индеец чероки говорит своему внуку, что в каждом человеке идет схватка между двумя волками. Один злой, другой добрый. Мальчик спрашивает – а какой волк побеждает? Старый чероки отвечает – тот, которого кормишь. Их лица превращаются в мишени по мере того, как я смотрю на них. Я с трудом удерживаюсь от желания плюнуть в эти мордашки, чтобы от слюны размазался макияж. Куклы. Ванильный запах лосьона для искусственного загара висит в воздухе. Иззи складывает пальцы буквой «V» и показывает язык. Фиби делает то же самое. Нехорошие мысли у меня в голове. Дверь в нижнем коридоре открывается, заставляет их поторопиться. Пока преодолеваю последние ступеньки, держусь за свой телефон, он молчит.

В кабинете МК два мольберта, один напротив другого. Два стула, две коробки с углем. Все в двойном количестве.

– Привет, – говорит она. – Добро пожаловать! Есть настроение порисовать?

Я киваю, снимаю сумку и блейзер. Она предлагает налить мне стакан воды.

– Нет, спасибо.

– Ты раньше работала с углем?

– Немного.

– Отлично, ну выбирай мольберт и садись.

Ее руки жестикулируют, быстро движутся, словно груз браслетов станет невыносим, если они останутся неподвижными хотя бы долю секунды. Она садится напротив меня.

– Что тебе хочется нарисовать? Есть какая-нибудь идея?

Есть, конечно. Только, думаю, это никому не понравится.

– Ничего конкретного, не знаю.

– А если нарисовать фигурку, которая стоит на столе? Это работа скульптора Джакометти. Или я могу достать из сумки флакон духов, у него интересная форма.

Ее духи. Так вот что это такое. Знакомый запах. Напоминает молодые побеги лаванды, срезанные в нашем саду, срезанные тобой.

– Давайте рисовать фигуру, – отвечаю я.

– Отличное решение, сейчас поставлю.

Движения у нее плавные, дикарские бусы, которыми она увешана, позванивают на каждом шагу. Ее волосы высокой копной подняты наверх и скреплены заколкой с каким-то восточным узором. Она напоминает картинку из журнала «Нэшнл Джиографик» – помесь сумасшедшей гейши со жрицей африканского племени. Мы приступаем, как по команде, в такт, наши руки одновременно тянутся к углю. Она спрашивает, как у меня дела, я отвечаю – хорошо.

– Хорошо – это значит на самом деле хорошо или могло бы быть лучше, но ты не хочешь говорить?

– И то и другое, наверное.

Шорох. Крошки угля. Рисую голову. Неужели она тоже начала сверху?

– Искусство – прекрасная терапия, знаешь ли.

У меня сразу пробегают мурашки. Стоит мне только почувствовать угрозу вторжения, как я в считаные минуты воздвигаю обратно полуразобранную стену. «Терапия». Что она хочет этим сказать? Это информация для узкого круга лиц, сказал Майк. Мисс Джеймс, директор школы, и мы с Сас, – вот и весь круг. Больше никто не знает про твою мать. Я смотрю на нее поверх мольберта. Никакого макияжа, натуральный румянец. Кожа – персик со сливками. Она смотрит на меня, улыбается, нежные морщинки собираются вокруг глаз. Бьюсь об заклад, она часто улыбается и смеется.

– Ну, как успехи?

– Хорошо, спасибо.

Голова уже обзавелась телом, тонким, как прут, который ты пускала в ход, хоть я просила – не надо.

– Как складываются отношения с девочками?

Хуже не бывает.

– Неплохо, мне кажется.

– Тебе кажется?

– Мне кажется, что я не очень вписываюсь.

– Конечно, это непростая задача. Девочки здесь развитые не по годам, умудренные опытом. Почти все они всю свою жизнь прожили в Лондоне. Я наблюдаю это каждый раз – новичок должен пройти притирку. Ну, для этого и существует куратор. Мне повезло, мне досталась ты. Ну что, готова показать свой рисунок?

– Да, пожалуй.

Она вытирает руки о влажную тряпку, которая лежит сбоку, встает и подходит к моему мольберту, одобрительно присвистывает, говорит: о боги, боги, твоя бывшая директриса абсолютно права.

– Какое невероятное владение светотенью, кажется, что статуя движется, сейчас сойдет с бумаги. Ты не будешь возражать, если я оставлю рисунок у себя? Я хочу показать его в восьмом классе, они сейчас как раз занимаются рисованием фигуры.

– Конечно, берите, если считаете, что у меня получилось.

Я хочу открепить лист от мольберта, но она останавливает меня, говорит, что я забыла кое-что.

– Что, простите?

– Художник должен всегда подписывать свою работу.

Я смотрю на нее, она подмигивает, слегка подталкивает меня локтем, и я почему-то не испытываю никаких неприятных чувств, как бывает, когда меня касается Джун. Подписываю рисунок, но велю себе быть внимательнее в будущем – я едва не написала «Энни».

Я уже собираюсь уйти, когда она говорит:

– Не беспокойся из-за девочек, я держу их под наблюдением. Я велела им отчистить и отмыть палитры. Они раскаиваются в том, что натворили, и я уверена, что ничего подобного не повторится. Может, возьмешь с собой пачку бумаги и коробку с углем, дома порисуешь?

Я ухожу с теплым чувством в груди. Добрый волк наелся досыта.

В коридоре тишина, можно идти, не опасаясь наткнуться на девочек. Иду через школьный двор в раздевалку за папкой, которую там оставила, на полдороге звонит телефон. Номер незнакомый.

Вспоминается ухмыляющееся лицо Иззи, ее вопрос: «Звонков каких-нибудь странных не было?»

Не следовало бы отвечать, но любопытство берет верх. Любопытство меня погубит.

– Слушаю.

– Милли?

Голос низкий. Хрипловатый.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Я звоню по объявлению.

– Какое объявление?

– На открытке.

– Какая открытка?

– Перестань, красотка, не скромничай.

– Откуда у вас мой номер?

– Из объявления, говорю же тебе. Послушай, ты это всерьез или нет?

– Возможно.

– Тебе нравится играть в разные игры? – спрашивает он.

Голос меняется. Становится настойчивее. Я догадываюсь, что это значит.

– Это зависит.

– От чего?

– От того, выигрываю я или нет.

Нажимаю отбой, несколько секунд смотрю на телефон и выхожу из школы. Хотя в подземке утром было тепло, по вечерам холодает, руки у меня зябнут. Я кладу телефон в карман блейзера, руки заняты папкой и пачкой бумаги, которую дала мне МК. Чувствую бедром вибрацию телефона. Сообщение. Я не останавливаюсь, чтобы прочесть его, через несколько минут буду дома. Повернув на дорожку к дому, вынимаю из кармана телефон, на экране снова незнакомый номер.

У меня стоит торчком жду встречи

Перечитываю еще раз, пытаюсь понять, что меня оскорбляет больше – содержание или отсутствие знаков препинания. Деревенщина неотесанная. Сообщение исчезает с экрана, поступает новый звонок. Теперь я узнаю номер – тот же самый, что и в первый раз. Не могу удержаться, чтобы не ответить. Это даже забавно.

– Да?

– Ты что, трубку бросила?

Я пристраиваюсь в углу, прислоняюсь спиной к стене, снимаю тяжелый школьный рюкзак.

– Допустим.

– На тебе сейчас школьная форма?

– Откуда ты знаешь, что я хожу в школу?

– Судя по фотографии – на тебе юбка или платьице?

В его голосе мне явно слышится возбуждение. Мне всегда было интересно – у мужчин оно проявляется так же, как у женщин, или по-другому. Так же.

– Когда мы встретимся? Я плачу хорошо.

Даю отбой. Два ноль, лузер. Меня хотят, и я наслаждаюсь властью. Поворачиваю на подъездную дорожку, слышу свист. Морган. Она свистит сквозь пальцы, как работяга или охотник, который подзывает собаку. Я улыбаюсь, она кивком зовет меня подойти, потом прячет подбородок за ворот своей куртки на «молнии», так что видна только верхняя часть лица. В руке она держит что-то. Я подхожу. Синяк под глазом стал меньше, но, когда открывается все лицо, вижу, что губы у нее искусаны, в крови. Она жует их, как нечто съедобное. Как закуску.

– Привет.

Она не отвечает, отворачивает голову, кусает губу, отрывает от нее кусочек кожи. Выступает свежая капля крови, как будто она ест ягоды, какую-то вкуснятину. Она слизывает кровь, вытирает губы рукавом куртки. Мне удается разглядеть, что в руке она держит открытку, но какую – не видно.

– Из школы вот иду.

Она пожимает плечами.

– Глаз у тебя лучше.

– Ага, до следующего раза.

– А что случилось-то?

– На косяк налетела, как говорит моя мать, – ухмыляется она.

А с мамой спорить не полагается, верно?

– Тебя зовут Милли, так, что ли?

– Да.

– Нашла вот какую-то фигню. Подумала, что это твое, потому что тут твоя фотка. И имя вроде твое написано. М-И-Л-Л-И.

Она читает по буквам, с усилием выдавливая каждый звук из своих покусанных губ.

– А почему ты так странно читаешь?

– Да потому, что у меня дислексия, блин.

По ее лицу пробегает гримаса стыда. Мне тоже стыдно, что ей стыдно из-за меня, я отвожу глаза.

– Да тут можно вообще ничего не читать, и так все понятно. – Она протягивает мне открытку.

Очень профессиональная работа, качественный цвет, ламинирование. Я представляю, как ее печатали, потом пустили по типографии, как жирные парни фыркали в свои кружки с чаем, передавая ее из рук в руки.

– Откуда это у тебя?

– Нашла вчера вечером в телефонной будке, справа возле арки на Лэдброук-гроув. Мой телефон сломался, а у матери на телефоне нет денег.

Знаю я это место. Грязный угол, заваленный мусором, залитый мочой, там можно видеть коллекцию таких объявлений. И мое лицо среди них. Новое лицо в ассортименте. Добро пожаловать, свежее пополнение. Целая галерея сисек, открытых ртов, искаженных дикой страстью женских лиц. И вот вам, школьница. Фотография та же, что была на плакате в раздевалке. Текст другой.

ШКОЛЬНИЦА МИЛЛИ ОБОЖАЕТ СОСАТЬ, ЗВОНИТЕ ПО УКАЗАННОМУ НОМЕРУ

Туалет в естественно-научном корпусе. Иззи. «Я никогда не прошу дважды». Мой телефон вибрирует, из левого кармана раздается жужжание. Краткий момент, когда могу насладиться популярностью. Почувствовать себя звездой. Возбужденные кретины обрывают мой телефон.

– Без обид, но ты не похожа на такую.

– Я не такая.

– Так с чего вдруг?

– Кто-то пошутил.

– Видно, кого-то ты здорово допекла, шутка уж больно гадкая.

– Две девочки из моей школы и еще одна, у которой я живу.

– Та наглая сучка, что ли, блондинка?

Морган машет в сторону нашего дома, я кошусь через плечо. Пара окон выходит в эту сторону. Я хочу сохранить Морган в секрете.

– Да, она.

– Кто-нибудь тебе уже звонил?

– Да, вот только что.

– Блин. Как ты собираешься ее проучить?

Да уж что-нибудь придумаю.

– Не знаю пока, может, так оставлю. Как ты думаешь, сколько времени это провисело?

– День или около того, не знаю точно. Ты недавно сюда приехала, да?

– Да, я живу в приемной семье, – киваю я.

– Нас тоже чуть не забрали в опеку, когда мать загремела, да бабуля приехала, присматривать за нами.

– Так ты сейчас без мамы?

– Да ее не было несколько недель. Дура, зачем- то связалась с моим дядькой.

Она снова кусает губу. Меня так и подмывает ударить ее по руке, помешать ей заниматься этим. Она сползает со стены, встает на землю. Я спрашиваю, не хочет ли она как-нибудь потусоваться. Почему нет, отвечает она. С некоторым подозрением. Вот и хорошо, мне хочется сказать.

– Можно встретиться в дальнем конце сада. Пройдешь через синюю дверь, обычно она заперта, но я открою ее. Моя комната – та, что с балконом, она одна такая.

– А чего тебе вздумалось со мной тусоваться?

– Не знаю. Тяжело быть новенькой, особенно когда у тебя такая приемная сестра.

Она кивает. У меня впечатление, что ей тоже одиноко.

– Что ты об этом думаешь? Нравится тебе моя идея? – спрашиваю еще раз.

– Я же сказала – почему нет? Ты назначаешь встречу в саду, значит, не хочешь, чтобы другие знали, что мы дружим, да?

– Не в этом дело. Все из-за той наглой сучки, с которой я живу. Ты сама ее так называешь.

Мы обе улыбаемся, когда я это говорю.

– Если она узнает, наверняка все испортит, наябедничает отцу или еще что-нибудь, – объясняю я.

– Да уж наверняка, держу пари. Вот тупая корова.

Мне нужно чем-то скрепить договор. Подарки открывают все двери, с их помощью легче завоевать доверие, я видела сотни раз, как ты проделывала этот трюк с детьми в приюте. СООБРАЖАЙ, ЭННИ, СООБРАЖАЙ. Твой голос звучит у меня в голове. Телефон, который начинает вибрировать в кармане, наталкивает на мысль. Я вынимаю его, показываю Морган, спрашиваю, разбирается ли она в этих штуках.

– Конечно.

– Как ты думаешь, что можно сделать сейчас, когда мне начали звонить по объявлению?

– Ну, не знаю, номер сменить.

– Я не могу. Мне придется просить приемного отца, он догадается, что это неспроста.

– Может, выбросить его?

– Это последняя модель, глупо выбрасывать. Можно сказать ему, телефон потерялся, только он дико рассердится.

– Кто его знает, у них же, у этих засранцев, денег куры не клюют, что для них какой-то телефон.

– Ты права, но все же мне не хочется выбрасывать его. Ты сказала, что твой телефон сломался. Вот и возьми пока мой, поменяй номер или придумай там что-нибудь.

– Не, плохая идея. Я тебя даже не знаю.

– Тогда мы могли бы созваниваться, если захотим встретиться.

– А с меня чего за это?

– Ничего. Я же сказала, хочу от него избавиться, ты меня выручишь.

Она некоторое время жует губу, смотрит на ноги, поднимает глаза и говорит – о'кей, по рукам. Она берет телефон, обещает, что даст знать, когда сделает новый номер, потом спрашивает, как поступить с открыткой.

– Там была только одна?

– Я видела только одну.

– Делай что хочешь. Сожги.

Она кивает, идет прочь. Я смотрю ей вслед, очень довольная собой. Твои уроки, твой голос помогают мне. Иногда.

Дома тихо, когда я прихожу, дверь не заперта, значит, кто-нибудь есть, скорее всего Саския: она вечно забывает запереть дверь за собой. Радиатор радом с нишей для обуви издает шепчущие звуки, от усилий, которые он предпринимает, чтобы обогреть холл, перенапрягаются его древние трубы. На полу замечаю пару незнакомых кроссовок, для женских очень большой размер.

Снимаю туфли и швыряю свое барахло в сторону лестницы. Рози смотрит на меня из-под полуприкрытых век, ей уютно в своей корзинке, лень выходить, чтобы поздороваться со мной, и приветствие она заменяет вялым ударом хвоста по полу. Обед накрыт, оставлен на кухонном прилавке. Три тарелки в ряд. Севита знает, что для «миссис Саскии» лучше ничего не оставлять. Судя по числу тарелок, Майк и Фиби еще не приходили. Я пользуюсь случаем, чтобы включить радио, пока жаркое разогревается в микроволновке, – может, что-нибудь удастся услышать, но новости уже закончились. Я ем быстро, тороплюсь успеть до прихода Фиби и, засунув тарелку в посудомойку, направляюсь в кабинет Майка. Стучусь, чтобы удостовериться, что его нет. Никто не отвечает. На столе рядом с нишей лежит стопка бумаги для заметок, беру листок, пишу: «Дорогой Майк, мне очень жаль, но я потеряла свой телефон, нигде не могу его найти. Что мне делать?»

Прилепляю бумажку к двери его кабинета, на уровне глаз, чтобы он непременно заметил. Ярко-розовое извинение перед Майком и скрытое послание «пошла ты» для Фиби. Я хочу получить новый телефон как можно скорее, чтобы мы с Морган могли созваниваться. По пути замечаю, что дверь на первый этаж, где находятся прачечная и спортивный зал, открыта. Заглядываю туда, убеждаюсь, что Севиты там нет, и закрываю дверь, сожалея, что на ней не предусмотрен замок.

Выхожу на балкон проверить, правильно ли сказала, что синие ворота в сад не видны из дома. Правильно. Уже собираюсь вернуться в комнату, как слышу свист и вижу фигурку, она машет мне. Потом начинает орудовать руками. Вспышка, еще одна, зажигалка загорается, появляется язычок пламени. С такого расстояния не разглядеть, но я знаю, что она сжигает открытку. Когда огонь подползает к пальцам, она бросает ее на землю, отряхивает руку об руку, показывая, что дело сделано, и бежит обратно в сторону улицы.

Я покидаю свой наблюдательный пункт и вскоре ложусь спать. Приходишь ты, чтобы похвалить меня. Заявляешь, что, если бы не твои уроки, я ни за что не смогла бы заставить Морган поверить мне. Просыпаюсь в слезах.

Восемь ступенек вверх. Потом еще четыре.

Дверь справа.

Надень штанишки.

Надень рубашку.

Делай, что тебе говорят.

Переодевалки. Твоя любимая игра.

Мальчики одеваются как мальчики, девочки тоже.

Живые, говорящие куклы в натуральную величину. Наскучили – избавилась.

Как забавно ты выглядишь, Энни, в костюме мальчика.

Подойди поближе, покажись мамочке.

9

Саския предлагает отвезти нас с Фиби в школу сегодня утром, заметив, что у меня кроме обычной сумки большая папка для рисунков, я буду в ней хранить работы за семестр. Фиби одета в спортивный костюм, она отказывается, у нее утренняя пробежка с двумя девочками, которые живут по соседству, она напоминает, что останется на ночь у Иззи. Майк кричит ей, когда она обувается в холле, – не забудь съесть что-нибудь на завтрак. Входная дверь открывается, потом захлопывается. Майк расстроенно качает головой, но потом улыбается:

– Я прочел твою записку, что ты потеряла телефон. В другом случае я бы посоветовал подождать несколько дней – вдруг найдется, но тут случай особый. Мне будет спокойнее, если мы сможем с тобой связаться в любой момент в случае необходимости.

Поэтому я куплю тебе новый телефон, только будь, пожалуйста, с ним повнимательнее.

Я прошу его поменять номер, для безопасности. Он соглашается, обещает решить проблему до вечера. Я съедаю миску мюсли, пока Саския одевается, потом мы идем к ее машине, «мини» с мягким верхом. Я запихиваю папку в багажник. В этом районе Лондона все держат фасон. Стиль имеет значение. Воздушные поцелуи, как ножи, летят в спину. Вонзаются.

– Готово? – спрашивает она, устраиваясь на переднем сиденье.

Я киваю, меня бесит, как она произнесла «готово?» – слишком уж оживленно. Соскреби идеально наложенный тональный крем с ее лица, обнаружишь пустое место. Картонный силуэт вместо матери. Она слишком сильно давит на акселератор, машина возмущенно дергается и едет по гравиевой дорожке. Мне хочется сказать ей – успокойся ты, я не кусаюсь. Точнее, кусаюсь, но тебя не трону. Она побаивается меня. Женская интуиция, наверное. Она не может забыть, кто я и откуда. Из какой семьи. Когда ей кажется, что я смотрю в другую сторону, она наблюдает за мной, думает, что я не замечаю.

Я замечаю.

– Ну, вот и поехали, – говорит она, когда мы трогаемся с места.

– Да, – киваю я, высматривая Морган.

– Как дела в школе?

– Занимаюсь, задают много.

– Майк сказал, что ты интересуешься искусством.

– Я люблю рисовать.

– Я была полной бездарностью в смысле рисования, да и во многих других смыслах, если честно. Не то что ты. У тебя талант, говорят.

– Я не уверена насчет таланта, но спасибо вам. Можно задать вам вопрос?

– Конечно, давай.

– Что вы делаете, когда Майк на работе, а мы в школе?

– Ну, дел всегда хватает, знаешь ли.

– А конкретно? Если, конечно, мне позволено будет полюбопытствовать.

Я смотрю прямо на нее, она прочищает горло, отворачивается. Непроизвольная реакция человека, который оказался под прицелом, которому есть что скрывать, в душе она рада тому, что с минуты на минуту я отправлюсь на занятия.

– Ну, всего понемногу. Делаю покупки по Интернету для дома.

Да, домработница потом сдает их обратно.

– Иногда встречаюсь с другими мамами обсудить школьные дела. Не успеешь оглянуться – день прошел и вы уже вернулись домой.

– Вы забыли про йогу. Скажите, вам нравится йога?

– Да, как же я могла забыть про йогу, вот глупая. Да, очень нравится, занимаюсь почти каждый день.

Я выжидаю несколько секунд, потом говорю:

– А ваш тренер по йоге, он ведь вам тоже очень нравится, да?

Ее нежно-кремовое лицо заливается краской. Краснеет. Губы сжимаются. Она снимает левую руку с рычага переключения скоростей, потирает кончик носа. Притворяется. Но меня провести невозможно.

– Да, он великолепен, – отвечает она.

– Это, случайно, не он навещал вас вчера?

Она смотрит на меня. Я легко считываю ее мысли. Не может быть, удивляется она. Ведь дома никого не было. Она отворачивается, потом отвечает:

– По правде сказать, он. Я заказала новый коврик, и он его мне завез. Наверное, проезжал мимо.

Ее голос напряжен. Вот-вот сорвется. Машина подъезжает к стоянке, но светофор преграждает путь. Продлевает мучения. Ей. Мне – удовольствие. Которое сменяется чувством вины. Не знаю, зачем я ее мучаю и почему мне это доставляет удовольствие.

Я говорю Саскии, что это было очень любезно с его стороны – завезти коврик. Она кивает, опасаясь того, что может последовать дальше, но я ограничиваюсь этим. Я не говорю ей, что прежде, чем закрыть дверь в подвал вчера вечером, я успела расслышать звуки, которые доносились оттуда. Я не говорю, что спустилась по ступенькам в спортивный зал и увидела, как она трахается на полу с мужчиной раза в два ее младше. Шлюха. Я ничего не говорю, потому что секретами надо распоряжаться с умом, тогда они становятся полезным инструментом.

– Извини, ближе не подъехать, – говорит она и тормозит вплотную к тротуару у газетного киоска напротив школы.

– Спасибо, я только выну свои вещи из багажника.

Повернувшись, чтобы открыть дверцу машины, я сразу вижу тебя на первой полосе газеты в киоске. Саския торопит меня, говорит, что она задерживает движение. Я вылезаю, хлопаю дверью, достаю папку из багажника и не успеваю закрыть его, как Саския сигналит и срывается с места. Я долго вожусь, собирая свои вещи с тротуара, и не отрываю глаз от твоего лица. Голос за моей спиной просит освободить дорогу. Я сгребаю вещи в охапку и направляюсь к «зебре». Большие оранжевые леденцы, поток школьников в форме.

Иду прямиком в общую комнату, обычно это место я обхожу стороной, как и центральный коридор, но сегодня назначено собрание по поводу школьного спектакля, на котором все обязаны присутствовать, будем ставить «Повелителя мух»[6]. Открываю дверь. Первая, кого вижу, это Фиби, она уже сменила спортивный костюм на школьную форму. Компания девочек расположилась в креслах-мешках и диванах. Почти никто не обращает на меня внимания, когда я вхожу, все склонились над телефонами. Пальцы касаются экрана. Прокручивают его. Вверх. Вниз. Они читают не про похищение женщин и детей в Нигерии. Их интересуют пустяки, малозначащие события. Романы знаменитостей. Их макияж. Их дети. Их разводы. Пальцы летают все быстрее. Касание. Двойное касание. Опять касание. Перескок обратно, потому что передумали. Они непостоянны во всем.

Я ставлю папку для рисунков возле двери и, не задумываясь, беру газету с ближайшего стола и сажусь. Сердце начинает биться чаще, когда и здесь вижу на первой полосе тебя. Сейчас не время любоваться тобой. Открываю газету наугад, напрасно пытаюсь вникнуть в слова, которые читаю. Через минуту Фиби покидает свое место у окна, подходит ко мне и выхватывает газету у меня из рук. Щит. Броня. Отлично. Ты, твое лицо в ее правой руке.

– Спасибо, паскуда, ты же знаешь, я люблю быть в курсе последних событий.

Она плюхается в кресло напротив меня. Ее школьная юбка подвернута вокруг талии, поэтому она короче положенного и открывает ноги с остатками летнего загара. Носки до щиколоток, на следующей неделе мы переходим на колготки, я уверена, что и тогда она найдет способ придать себе соблазнительный вид. Она задирает ноги, кладет их на стол передо мной, трусики видны, газета на коленях. Под коленкой чернильные каракули, очертания сердечка рядом со старым шрамом. Это напоминает мне о тебе, тебе нравилось оставлять свои отметины на моем теле. В знак победы и обладания. Когда я думаю о тебе, взгляд у меня застывает, есть такая проблема. Мириады мыслей со скоростью шариков пинбола пролетают в голове.

Не отдаю себе отчет, куда направлен мой взгляд.

– Любишь заглядывать девочкам под юбки, да?

Я отвожу взгляд, некоторые девочки смеются, другим не до того, они погружены в свои электронные могилы. Фиби продолжает читать, краем глаза я замечаю, как она трясет головой, и, когда она открывает рот, я понимаю, блин, что она говорит о тебе.

– Вот тварь.

– Что?

– Да тут пишут про эту психованную тварь, которая убивала детей.

– Черт, правда? И что там?

– Про игровую комнату. Подойди, покажу.

Клондин спрыгивает с кресла-мешка, медленно подходит. Мое тело реагирует. Паника. Холодный пот. Мурашки по спине.

– Может, прочитать вслух? – предлагает Фиби.

– Давай, – кивает Клондин.

Я сглатываю слюну, пытаюсь проглотить. Как будто Гремлин своими пальцами сжимает мне горло. Мерзкий вкус во рту. Лишь бы не стошнило. Только не здесь.

Девочки ужасно заинтересованы. Слетаются одна за другой, как пчелы в улей. Садятся на стульчики рядом с Фиби, вытягивают шеи, она умеет работать на публику.

– «Сорокавосьмилетняя Рут Томпсон пользовалась большим уважением среди сотрудников приюта для женщин, подвергшихся насилию, в котором работала старшей медсестрой. В ее обязанности входило общение со многими травмированными женщинами и их детьми, которые спасались от жестокого, бесчеловечного обращения партнеров. Никто из них даже не догадывался, что имеет дело с человеком не менее, а может, и более опасным. Томпсон была арестована в июле этого года, ей предъявлено обвинение в убийстве девятерых детей в период с 2006 по 2016 год. По данным следствия, убийства были совершены в спальне, которая именовалась игровой комнатой, в ее доме в Девоне. При аресте восемь тел были обнаружены в подвале дома, а девятое в так называемой игровой комнате. Предполагаемый возраст жертв от трех до шести лет. Томпсон жила в собственном доме вместе с дочерью-подростком, которая, как сообщается, дала основные показания против нее».

– Что за хрень? У нее еще и дочь была? Боже, жить с такой дрянью под одной крышей – представить себе не могу.

– Да уж, каждый день, поди, ждешь, что сегодня твоя очередь.

– Игровая? Вот гадина. Интересно, что еще всплывет.

Остальные слова, которые читает Фиби: «насилие» – «глазок» – «секреты» сливаются в одно, потому что я обдумываю слова Эми «каждый день, поди, ждешь, что сегодня твоя очередь».

Конечно, я ждала своей очереди. Но ты бы этого никогда не сделала, правда? Не потому, что любишь меня, не потому, что тебе было бы одиноко и грустно без меня. Ты сохраняла мне жизнь, потому что я была нужна тебе. Я была частью твоей маскировки.

Когда Фиби заканчивает читать, стоит тишина. Все затаили дыхание, не сразу переводят дух. В мозгах взрываются бомбы. Француженка Мари первая нарушает молчание, говорит: а может, наши матери не так уж и плохи, а? Головы склоняются в знак согласия. Одна за другой они расходятся, занимают свои прежние места. Головы опущены, пальцы порхают над гаджетами. Пять минут – и готово. Уже переключились. Мир меняется со скоростью мелькания сообщений в соцсетях. Но Фиби – другое дело, она не уткнулась в телефон, смотрит на меня. У меня в голове одна мысль: я – твоя копия, и каким-то образом она угадывает что-то.

– О чем ты думаешь, паскуда? По-твоему, она виновна?

Я знаю, что виновна.

– Это пусть суд решает.

– Похоже, тебя это не очень-то трогает. А может, ты тоже чокнутая? Всем известно, что у приемышей мозги не в порядке.

Я отворачиваюсь в сторону, стыжусь того, что мне ужасно хочется плакать, но от этого она злится еще больше. Она терпеть не может, когда ее игнорируют.

– Ты такая хитрожопая, да? Наплела папочке, что потеряла телефон, да? А что, если я скажу ему, чем ты занимаешься после уроков? Школьница, которая обожает сосать, так, что ли, в объявлении написано?

Как она произносит это! Слова словно капают с ее языка, с ее губ. Блестящих. Божественных. Я снова смотрю на нее, как и все присутствующие. Клондин, хихикая, снимает на телефон, который поднимает повыше. Обычная история. Потом будут просматривать, пересматривать, редактировать. Добавят музыку. Доведут до кондиции, чтобы можно было выложить на Фейсбуке или в Инстаграме. Звенит звонок, начинаются занятия. Кто-то спрашивает, где эта чертова мисс Мехмет. Сильная пульсирующая боль, моя рука в кармане блейзера, но мне не нужно ее видеть, чтобы понять: я ободрала кожу на пальце до крови. По звонку ясно, который час, но я все равно смотрю на часы, чтобы не видеть орлиного взора Фиби. Она запускает диванную подушку, та попадает мне в щеку. Я вздрагиваю, нервы на пределе после этого чтения вслух про тебя, про твою дочь.

Про меня.

Мы уже собираемся разойтись, когда появляется мисс Мехмет, врывается, объявляет, кому какая роль достается, и вызывает добровольцев, готовых заняться костюмами и декорациями. Чтение пьесы состоялось во вторник, я его пропустила из-за мигрени, но она просит меня быстро включиться в работу, напоминает, что всеми идеями, которые придут в голову, можно делиться на форуме одиннадцатого класса.

– Собирайтесь вместе, девочки, чтобы репетировать ваши роли, погружайтесь в своих персонажей. Ешьте, пейте, спите с этой пьесой, я не жду от вас ничего, кроме самых блестящих результатов.

Комната пустеет. Я задерживаюсь, чтобы разгладить газету, смятую Фиби после чтения вслух. Кладу тебя на книжную полку сверху. От мысли, что твое лицо разрисуют или порвут, кошки скребут на сердце. Это чересчур. Я выхожу, но через минуту возвращаюсь, отрываю страницу с твоим портретом и кладу в наружный карман школьной сумки.

Третья перемена. Я регистрируюсь на форуме. Приватная зона, приватное пространство, показатель доверия со стороны директрисы ученицам одиннадцатого класса. Пароль хранится у особо уполномоченного лица, это не кто иной, как королева пчел, сама Фиби Ньюмонт. Цитаты и стихи. Домашние задания. А теперь еще и видео. Последнее только что загружено. «Паскуда получает подушкой по морде». В качестве ответов в основном эмодзи «смех до слез». Комментарий Иззи: «Просим добавки!»

Изо всех сил стараюсь отбросить мысль, что ты была права, когда твердила: «Энни, ты нужна только мне, больше никто тебя знать не захочет». Обычно я соглашалась – да, конечно, ты права. Была запрограммирована на подчинение. Но глубокой ночью, когда я просыпаюсь от страха, что твой призрак навестит меня, я отказываюсь верить твоим словам. Хватаюсь за мысль, что в один прекрасный день кто-то полюбит меня и примет такой, какая я есть. Какая ни есть. Какая бы ни была. Но сейчас у меня нет шансов, Фиби этого не допустит. Она не только сама сразу невзлюбила меня, но и никому другому не позволит меня полюбить. Она такая же властная, как ты.

Больно. Это больно – быть мишенью для Фиби, но в то же время это как выход на новый уровень. Возможность продолжить обучение, чего я так сильно желаю. Теперь я сама себе учитель, хотя твои уроки громко звучат в моей голове. Вспоминаю выходные, когда я помогала тебе на работе. Я играла с детьми, пока ты занималась их матерями. Одна из женщин похвалила меня, назвала красавицей. Поразительно. В машине по дороге домой ты сказала мне, что красота дает человеку власть.

И служит маскировкой.

Она приносит пользу мне и принесет пользу тебе. Я спросила, что ты имеешь в виду. Такова человеческая природа, ответила ты. Красота ослепляет людей, заманивает в западню. Яркая окраска древесной лягушки, улыбка паука. Красивое синее пятно на его голове отвлекает внимание жертвы. И вот она уже опутана паутиной, липкой. Прочной. Жертва понимает слишком поздно. Что понимает, мама? Ты улыбнулась, ущипнула меня за бедро, очень больно, и ответила – что выхода нет.

Твой голос, твоя манера рассказывать. Завораживают, но пугают. Я помню, подумала – не хочу я никого ослеплять или заманивать в западню.

Я не хотела быть такой, как ты.

10

Утром включаю компьютер – он переполнен новостями о тебе, они переливаются через край. Журналисты рвут на части обрывки информации.

В одной статье говорится:

«Полагают, что суд заслушает показания не только матери Дэниела Каррингтона, последнего ребенка, который обнаружен мертвым в доме Томпсон, но также судебных экспертов. Они прояснят обстоятельства, касающиеся его смерти, а также места преступления, этой комнаты ужасов в доме Томпсон, которую она называла «игровой». Пока не ясно, допрос судебных экспертов проводится в рамках стандартной процедуры или по требованию защиты. Томпсон в настоящее время содержится в тюрьме Лоу Призэн, дата начала судебных слушаний еще не определена».

Как мне хотелось бы отнестись к этому сообщению без всяких задних мыслей. Суд хочет уделить особое внимание смерти Дэниела по той простой причине, что она последняя по времени и тут имеется больше всего улик, вот и все. Но нет, я знаю, что причина не только в этом. Причина в тебе. Это ты направила их по следу Дэниела, потому что целишься в меня. Я познакомилась с Дэниелом еще в приюте. И с ним, и с его мамой. Я думаю о ней постоянно и о других матерях тоже. Что они почувствовали, когда узнали, что ты совершила. Кому они доверили своих детей. Их мужья были извергами, но ты еще хуже. Ты тоже все время думаешь, вспоминаешь о них, но совсем иначе. Ты распаляешь свою страсть ко злу, упиваешься шумихой вокруг тебя, проверяешь, как далеко можешь зайти в своем обмане. Я думаю и про присяжных – кто они, что за люди. Мне жаль их. Какие откровения им предстоит услышать, какие картины предстанут перед ними! Чтобы отвязаться от этих образов, потребуются месяцы, а может, и годы. Пока эти образы перестанут их преследовать. Если вообще перестанут.

Твоя фотография, которая опубликована, мне незнакома. Не знаю, где они ее взяли, я такой раньше не видела. Люди будут смотреть на твое лицо, в твои глаза и говорить: гляньте-ка, ведь сразу понятно, что она злодейка, по лицу можно догадаться. Но тебе нет до этого дела, ты уверена в своей красоте, в своем обаянии, даже когда молчишь. Мужчины и женщины в форме, которые стерегут тебя, они, забывшись, заговорят с тобой о погоде. Может, даже перебросятся парой шуток. Под влиянием твоих чар.

Интерес со стороны специалистов, которые пожелают взять у тебя интервью, прозондировать твой мозг в попытке разгадать тебя, будет только расти по мере того, как станут всплывать новые подробности. Женщина-убийца, которая действует в одиночку (да, еще была я, но я не в счет), – большая редкость. Есть еще другие вроде тех, которых ты пригласила на мой день рождения, они прячутся, держатся в тени. Восхищаются тобой. Переписка, потом предложение руки и сердца, а может, и не одно. Никому неохота признавать, что повелительница преисподней существует в реальности. Каково нормальным людям – признавать паранормальное зло? Мозг психопата устроен иначе, чем мозг большинства людей. Я прикидывала свои шансы. Восемьдесят процентов зависит от генетики, двадцать от окружения.

У меня.

Сто гребаных процентов из ста.

Хорошо, что сегодня выходной, никаких школьных заморочек. Первая полная неделя учебы закончена. Я выжила. Майк оставил новый телефон у меня под дверью в четверг вечером. Я протягиваю руку, выдергиваю провод зарядки. Встаю, раздвигаю шторы на балконной двери – небо ясное, синее. Через несколько недель, когда наступит октябрь, солнце будет садиться ниже. Когда я была совсем маленькой, года в три или четыре, мне нравилась эта зимняя темнота. Мы разводили огонь в камине, в гостиной, иногда жарили на палочках маршмэллоу. Тогда еще мы жили все вместе, папа и Люк были с нами. Я не люблю вспоминать о брате, о том, что он нашел способ вырваться, а меня бросил. Эти чувства спрятаны глубоко-глубоко. С ними нужно разобраться в свое время, сказал мне психолог в отделении, но в рамках долгосрочной терапии, после суда. Помню, как я смотрела на тебя с Люком и хотела быть на его месте – желание, о котором я потом пожалела.

Мое внимание привлекает клочок бумаги, который торчит из-за цветочного горшка на балконе. Я открываю дверь, выхожу, поднимаю. Телефонный номер, под ним буква М. Умная девочка. Хотя это очень рискованно – подходить так близко к дому. Я посылаю эсэмску по этому номеру. Она отвечает сразу, спрашивает – как насчет того, чтобы встретиться попозже. Хорошо, пишу я. Тогда она велит надеть толстовку с капюшоном и ждать ее в три в конце сада. Я ложусь в постель, закутываюсь в одеяло и наслаждаюсь чувством, которое вызвала у меня эсэмэска Морган. В прежней школе друзей у меня было не сказать чтобы много, приглашения потусоваться быстро сходят на нет, если на них не отвечаешь. Иначе не бывает.

Я сплю спокойно, просыпаюсь выспавшейся в кои-то веки и голодной. Ищу Рози, но ее корзинка возле батареи в холле пуста, и я вспоминаю, что Майк иногда берет ее с собой на работу. Там ей не так одиноко, как дома.

На кухонном столе записка. «Заглядывал к тебе, но ты УЖЕ СПАЛА!! Пришли мне и Сас свой новый номер, пожалуйста. Я весь день на работе, но Сас дома».

Я хватаю миску с хлопьями и ем стоя, спину согревает теплая «Ага»[7]. Открывается входная дверь, тренькает старинный звонок, и кто-то поднимается по лестнице.

– Привет!

Ответа нет, и я выхожу в холл. Сумка брошена на пол, содержимое рассыпалось. Саския. Подхожу ближе, в сумке сверху кошелек, его аж распирает от чеков. Она шопоголик, покупки ее успокаивают, немного. Хочу уже уйти, но тут замечаю кое-что – торчит из кошелька, из отделения для карточек. Я медлю, присматриваюсь получше, потом возвращаюсь на кухню, убираю за собой после завтрака. Услышав шаги на лестничной площадке, снова выхожу в холл с таким расчетом, чтобы мы появились вместе.

– Привет, а я тебя не заметила. Как ты, хорошо выспалась? – спрашивает она.

Через плечо у нее перекинут коврик для йоги, в шелковом мешке ручной работы – подарок от Майка, а может, от Хасана, ее тренера.

– Да, спасибо.

– Чем будешь заниматься? Может, пойдешь со мной на йогу, если тебе интересно?

Ножки тонкие, как у саранчи, лобок обтянут блестящей лайкрой. Половые губы. Выделяются «верблюжьей лапкой». Бритые, наверно. Она не из стыдливых.

– Нет, спасибо. Уроков целая куча. Здесь, в Ветербридже, по всем предметам ушли вперед.

– Ничего, ты скоро нагонишь, я уверена. Не будешь скучать одна? Если хочешь, я останусь.

Примечания