Вик Джеймс

Темные Дары

Книга 2. Огненный город

Спасибо, что занимался цифрами и позволил мне погрузиться в работу со словами.

Пролог

Дженнер

В густой тени деревьев Дженнер с силой натянул поводья. Конь вздыбился и захрапел.

Дженнер оглянулся на дом. Кайнестон сиял в темноте. Ему казалось, никто не заметил, как он выходил. Дженнер не хотел, чтобы кто-нибудь из членов семьи видел, что́ ему удалось. Или не удалось.

Это последний шанс для Аби. И у него должно получиться.

Как Дженнер ни умолял, отец безапелляционно заявил, что Аби с родителями должна отправиться в Милмур, только там им и место после того преступления, которое совершил ее брат. Машина за ними прибудет завтра, поэтому он должен выпустить Аби сегодня ночью.

Дженнер подошел к мерцающей стене Кайнестона и положил на нее руку. Влажный мох щекотал ладонь; Дженнер еще плотнее прижал руку, почувствовав кирпичную кладку. От его прикосновения вспыхнул и потек свет, словно раствор между кирпичами превратился в расплавленное золото.

В эту минуту Сильюн, хранитель ворот, узнал, что его брат здесь. И времени у него осталось немного.

Впервые Дженнер увидел Аби у этой стены семь месяцев назад, когда они с Сильюном встретили семейство Хэдли и препроводили его в поместье. Завтра Сил выставит их всех за ворота, если он, Дженнер, не сделает того, что у него никогда не получалось. Как представитель рода Джардинов, он мог прикосновением заставить ворота проявиться. Но не мог их открыть.

Сердце бешено заколотилось, когда кованые ворота начали вырисовываться. Свет Дара потек вверх, распускаясь цветами, извиваясь виноградной лозой, превращаясь в птиц с огненным оперением и причудливых зверей. Раскаленный добела огонь обвился петлей вокруг вензеля семьи и замер. Дженнер едва не задохнулся от явленной красоты. Почти десять лет он не позволяет себе прикасаться к стене и проявлять ворота; это единственное чудо, на которое он способен, и осознавать это невыносимо. Еще труднее с этим смириться.

– Я помню тот год, когда тебе исполнилось тринадцать, – раздался голос у него за спиной. – Ты практически не отходил от стены. А потом перестал к ней даже приближаться. Я все гадал: тебе отец запретил или ты просто оставил тщетные попытки?

Дженнер резко развернулся, негодуя и не понимая, как Сильюн мог так быстро здесь оказаться. И как он мог не услышать его шагов?

– Пробуешь, получится ли у тебя то, что не удалось Лии и Либби? – спросил Сильюн. Он имел привычку припоминать плохое. – Помнишь, тогда все случилось именно здесь. Не хватает Гавара и Абигайл, мы могли бы устроить реконструкцию.

Дженнер оторвал руку от стены и сжал в кулак, сдерживая желание залепить пощечину младшему брату. Он не собирался глотать наживку.

Или это возможность? Сил своенравен и непредсказуем, никогда нельзя угадать, на какую любезность он вдруг расщедрится.

– А ты не хочешь открыть ворота? Для Абигайл.

– Вопреки желанию отца?

– А когда желание отца для тебя что-то значило? Любое желание, кроме твоего собственного?

– Ну, – весело произнес Сильюн, – коли ты так просишь…

Он отряхнул руки и посмотрел на своего черного коня, спокойно щипавшего траву у кромки леса. По всей видимости, Сильюн возник у ворот так быстро, потому что был где-то неподалеку.

– Нет, подожди! Прости. – Дженнер схватил Сила за руку. – Я просто сильно нервничаю. Аби должна была погибнуть, когда рухнуло Восточное крыло. А после того, что сделал ее брат… Она просто в шоке. Она не заслуживает того, чтобы оказаться в Милмуре.

– В таком случае, – Сильюн повернулся к нему спиной, – сам открывай ворота. Ты же за этим сюда пришел, не так ли? Хочешь посмотреть, может ли сильное желание сотворить чудо?

Голос брата прозвучал насмешливо. Дженнер знал, что Дар защищает Сильюна, и только это сдержало его охоту в полной мере выразить свой гнев.

– Сильюн, твоя ненависть напускная или ты действительно меня ненавидишь?

– Дженнер, только один человек испытывает к тебе ненависть – это ты сам. И не надо убеждать себя, будто зрители мешают тебе проявить Дар. Я постоянно наблюдаю, как ты делаешь попытки и каждый раз терпишь фиаско.

Дженнер и не надеялся, что он сможет открыть ворота для Аби, как бы он того ни хотел. Но его охватило яростное желание доказать Сильюну, что тот не прав.

Дженнер ухватился за ворота и потянул их. И тут же вспомнил, что и Лия тогда с таким же отчаянием пыталась их открыть. Он подъехал в тот момент, когда Гавар достал пистолет и застрелил ее. Ни тогда, ни после он не мог понять этого поступка.

Ворота не поддавались Дженнеру, как тогда не поддались Лии и маленькой Либби. Несмотря на огненное сияние ворот, руками он ощущал холод чугунного литья.

Дженнер заранее знал, что все так и будет. Он знал, что все его попытки будут тщетны. И все же ярость и горькое разочарование захлестнули его.

– Ты доволен?! – крикнул он Сильюну, испытывая унижение, что тешил себя пустыми надеждами.

И вдруг Дженнер ощутил – что-то течет тонкими струйками по венам, пульсирует в запястьях. Стекает теплом по пальцам, словно он держит руки над огнем. Он был в нем, как его собственная кровь.

Дар.

Дженнер повернул голову и посмотрел на брата. В темно-карих глазах Сильюна огонь ворот отражался крошечными искорками, но на его лице не отражалась та надежда, что осветила лицо Дженнера. Сильюн нахмурился.

И Дженнер понял – все очень плохо. Ворота не открывались. Дар, возможно, и тек по его венам, но казалось, его запястья были вскрыты и Дар вытекал наружу. Дженнер растопырил пальцы и уставился на них в недоумении, он понял, что горячие золотые струйки вытекают из кончиков пальцев.

Дженнер сжал рукой запястье, словно хотел остановить вытекание Дара. Хотя знал, что это бессмысленно. Тепло быстро остывало. И ощущение присутствия Дара исчезло.

Сильюн пристально смотрел на него.

– Я думал, возможно… – произнес он без тени насмешки, даже как-то неуверенно и покачал головой. Длинные волосы упали ему на лицо. – Лучше иди и скажи Абигайл и ее семье, какая участь их ждет.

– Что ты сделал?! – выдохнул Дженнер. – Что это было?

– Эксперимент. – Сил демонстративно вздернул подбородок. – Не все эксперименты заканчиваются успехом.

– Как ты посмел?! – выкрикнул Дженнер. – Кто дал тебе право так играть со мной? Я не объект для твоих экспериментов. Я все-таки твой брат, хотя вы с Гаваром весьма сожалеете об этом.

– Я никогда не сожалел, что ты мой брат, – спокойно ответил Сильюн. – И прости меня.

– Простить за то, что ты не открыл ворота и не дал Аби возможности сбежать?

Выражение раскаяния так быстро слетело с лица Сильюна, что Дженнер засомневался, а не почудилось ли ему, что оно на самом деле там было.

– Конечно, я не за это прошу прощения. Тебе нужно сказать Хэдли о решении отца. Хотя лучше подождать до утра. Сегодня ночью я должен передать Люка в руки Кровану, и сделать это надо до того, как они об этом узнают. Пусть они хорошо выспятся. Более того, я не хочу, чтобы они каким-то образом вмешались в это дело.

Сил свистнул, подзывая коня, тот подбежал рысцой и встал как вкопанный, позволяя хозяину одним махом взлететь в седло. Взгляд Сильюна задержался на стене, затем он натянул поводья и быстро исчез из виду.

Дженнер тоже повернул голову и посмотрел на ворота: с какой это прихоти брат распахнул бы их?

Конечно же, ничего подобного не случилось. Яркое сияние ворот померкло. Птицы и животные исчезли. Виноградная лоза и цветы скукожились. Контур ворот едва мерцал в темноте.

Дженнер опустил взгляд на свои руки. Короткое мгновение он чувствовал его присутствие. Присутствие Дара в теле, живого, как кровь или дыхание. Как он может без него жить, ходить, разговаривать?

В эту секунду Дженнер готов был все отдать, лишь бы обрести Дар.

Все отдать!

Когда он поднял глаза, ворота окончательно исчезли.

1

Люк

Ночью за Люком пришли.

Утренний суд, больше похожий на фарс, признал Люка виновным в преступлении, которого он не помнил и – в чем он был совершенно уверен – не совершал. После суда Гавар Джардин притащил его из Восточного крыла Кайнестона в маленькую комнатенку, что находилась где-то в подвалах под кухней, – каменный мешок, где было холодно и темно.

Люк нащупал в темноте массивный деревянный стол и несколько пустых бочек. В воздухе пахло плесенью и чем-то кислым, и запах этот прилипал к телу, лез под кожу. Кайнестон был не из тех поместий, где имелись подземные казематы, да и Джардинам не нужно было запирать людей, чтобы сделать их безопасными для себя. Скорее всего, его посадили в винный погреб, которым давно перестали пользоваться.

Это означало, что жизнь в поместье продолжает идти своим чередом. И сотни Равных по-прежнему наводняют Кайнестон. Столько событий произошло после бала, на котором погиб канцлер Зелстон: разлетелось осколками и было вновь восстановлено Восточное крыло, состоялся суд над ним, на суде столкнулись в схватке Крован и Джексон, исход схватки обернулся для Джексона катастрофой. Равные, несомненно, задержатся в поместье Джардинов, чтобы все это как следует обсудить. И потому рабы непрестанно носятся по лестницам – мечутся между кухней и подвалом.

И у одного из них есть ключ от этого винного погреба. Или кто-то из них может замолвить словечко Аби, и она обязательно разыщет ключ.

Не желая даром тратить время, Люк несколько часов кряду колотил в дверь, чтобы привлечь внимание. Когда кулаки начали гореть от боли, он принялся бить в дверь ногами, хотя понимал, что никогда не сможет ее вышибить. Он кричал, пока не охрип, дал голосу отдохнуть и продолжил колотить, потом снова принялся кричать.

Но все эти физические усилия не были столь изнурительными, как путаница в голове. Любое логичное рассуждение заходило в тупик и повергало его в полное замешательство.

Кто-то убил Зелстона, и убил руками Люка. Люк не хотел, но он это сделал. Джексон защищал его. И все же Джексон был аристократом, Равным, и, значит, он обманул и предал его. События последних суток сплетались в запутанный лабиринт, в котором Люк блуждал и не находил выхода.

День подошел к концу, а его так никто и не услышал. Люк, изможденный, привалился к двери и сполз по ней вниз. Должно быть, он так и уснул под дверью. А проснулся оттого, что она открылась, и Люк свалился на сапоги стоявшего на пороге человека.

Трудно было рассмотреть, кто это, потому что в одной ладони, как в чаше, человек держал свет, яркий, точно свет звезды.

– Я не спасательный отряд, – сказал Сильюн, – прости.

«Вставай! – приказал Люку его внутренний голос. – Беги!»

Но он настолько обессилел, что тело отказывалось повиноваться. Ни налитые свинцом ноги, ни разбитые руки не хотели слушаться. Люк открыл рот, но оттуда вырвался только какой-то нечленораздельный хрип. Юный хозяин поморщился и вытащил носки сапог из-под беспомощно лежавшего тела Люка.

Сильюн погасил пальцами свет. Люк почувствовал, как в темноте Сильюн склонился над ним, одну руку он положил ему на затылок, касаясь грязного ворота белой рубашки, второй сжал ему виски. От прикосновения Люк содрогнулся. Когда Равные причиняют боль телу, они всегда что-то повреждают внутри.

Но Люк не почувствовал никакой боли.

– У меня есть несколько вопросов, – прошептал Сильюн. – И сейчас ты – мой шанс найти на них ответы.

Прохладные мозолистые пальцы Сильюна скользнули по щеке Люка. И когда он взял его за подбородок, у Люка в голове промелькнула безумная мысль – парень хочет его поцеловать. Но все оказалось намного интимнее и значительно хуже, чем он предполагал. Что-то внутри у него сжалось и судорожно дернулось от прикосновения Равного.

И Сильюн, должно быть, тоже это почувствовал, лицо его озарила улыбка, похожая на тот свет, что он зажег Даром в ладони. Его рука заскользила вниз по шее Люка. Кровь в теле парня запульсировала так, словно хотела разорвать артерии, оросив их обоих алыми брызгами.

Перед глазами Люка возникла картина: Джексон на четвереньках стоит перед парламентом Равных, чистейший золотой свет истекает из каждой поры его тела, Крован торжествует. Люк закрыл глаза, не в силах видеть ужасающую картину. Но Сильюн был так близко, что, когда тот заговорил, он кожей почувствовал его дыхание.

– Не пытайся бежать, – прошептал Сильюн, – я не позволю ему сломать тебя. Не до той грани, за которой невозможно восстановление.

Сильюн отнял руку, и Люк услышал собственный стон облегчения. Он открыл глаза и увидел, как Сильюн поднялся с колен и стряхнул пыль с джинсов.

– Он готов к путешествию, – объявил Сильюн со свойственной ему небрежностью. Он обращался к кому-то, кто ждал в полумраке коридора. – Я открою ворота, и дальше он в полном вашем распоряжении. Поднимайся, Люк. Не заставляй своего нового хозяина ждать.

Сильюн протянул Люку руку с длинными пальцами, тот посмотрел на нее, затем отвернулся и ухватился за дверь, помогая себе подняться. С трудом принимая вертикальное положение, Люк не притворялся, он тем самым выиграл несколько драгоценных секунд, чтобы подумать.

Новый хозяин.

Его предположение подтвердилось, когда человек, ждавший в конце коридора, поднял руку с горящим огоньком Дара – лорд Крован. Он выглядел точно так же, как несколько дней назад, когда Люк внес его чемодан в Большой холл Кайнестона. Сейчас его пальто было застегнуто на все пуговицы – лорд был готов к путешествию.

За одни сутки Люк стал убийцей, обвиняемым и вот теперь еще и заключенным. В шуме, поднявшемся после дуэли между этим человеком и Джексоном, который встал на его защиту, Люк не обратил внимания на приговор, вынесенный ему лордом Джардином. Приговор вступил в очевидную силу сейчас: он – про́клятый.

Про́клятый и передан в руки лорда Араилта Крована, а теперь должен вместе с ним отправиться в Шотландию, в его замок Эйлеан-Дхочайс. Ни слова об освобождении. Ни слова о пересмотре приговора. И только звук ключа, падающего в глубокий колодец.

Люк должен что-то сделать и не допустить, чтобы Крован допрашивал его. С помощью Дара тот перероет память Люка и узнает о клубе, и тогда его друзья в Милмуре окажутся в опасности.

Люку важно выяснить, что на самом деле случилось на балу, чтобы обелить свое имя. И не столько ради себя, сколько ради семьи.

– Что с моими сестрами? – быстро повернувшись к Сильюну, спросил Люк. – С ними все в порядке? А с родителями?

– Отправляются в Милмур, – ответил Сильюн. – В создавшейся ситуации это для них самое безопасное место.

И снова в голове у Люка все смешалось. Теперь, когда он знал, на что способны Равные, новость о том, что его семья будет далеко от Кайнестона, вызвала облегчение. Но с другой стороны, он успел хорошо познакомиться с жизнью в Милмуре: опасные условия труда, на каждом шагу неоправданная жестокость и несправедливость – и какое образование Дейзи сможет там получить.

– Нет, – остановил ход его мыслей Сильюн, – младшая останется здесь. Это личная просьба Гавара.

Дейзи остается в Кайнестоне?

У Люка не оставалось времени, чтобы задать еще один вопрос. Крован подошел и встал перед Люком, рассматривая его с нескрываемым отвращением:

– В чем причина проволочки? Я хочу уехать, пока весь этот сброд не проснулся и не начался еще один день бесконечных сплетен и обжорства. Ты теперь мой, парень. Пошли.

Люк тяжело сглотнул и пошел за Крованом по темному коридору. Пытаться бежать – чистое безумие. Даже если сейчас ему удастся ускользнуть от Сильюна и Крована – что нереально, – ему никогда не преодолеть стену Кайнестона. Остается только прятаться в лесных угодьях поместья. И тогда, вероятно, на него устроят охоту. Это станет новым развлечением для Равных. На конюшне есть и лошади, и гончие, а обер-егермейстер будет рад неожиданно подвернувшейся забаве.

Шанс для побега может выпасть в дороге. До Шотландии добираться целый день. Должны быть остановки. Мозг Люка в отчаянной безнадеге рисовал картину, как на какой-нибудь автозаправке Крован отправится выпить кофе, а он этим моментом воспользуется.

«Не пытайся бежать», – вспомнил он слова Сильюна. Но Люк не собирался следовать его советам.

Все, что сказал ему недавно Сильюн, не имело смысла. У Юного хозяина есть какие-то вопросы, предположительно касающиеся Крована. И он с помощью Люка хочет найти на них ответы? Подло с его стороны не сказать Люку, что́ именно он хочет выяснить.

Они подошли к одной из дверей кухни, где осуществлялась разгрузка продуктов. Несколько дней назад Люк планировал именно здесь тайно проникнуть в машину и сбежать к своим друзьям в Милмур. Хотел вернуться к доктору и Ангелу, которые оказались не теми, за кого себя выдавали, и чье предательство ранило его в самое сердце.

Раб открыл дверь, и их обдало ночным воздухом. По телу Люка пробежала дрожь, не столько от холода, сколько от того, что было уготовано ему впереди. В замке Крована его, скорее всего, бросят в камеру. И там всегда будет темно и холодно. И возможно, ночь, проведенную в винном погребе Кайнестона, он будет вспоминать как райский уголок.

Нет. Если он будет так думать, то станет узником не только телом, но и духом. Запуганным и сломленным. Он выберется. Он должен.

Рабыня держала открытой дверь сверкающего автомобиля. Мотор урчал, и Крован, обойдя машину с другой стороны, уже садился в нее. Еще один раб держал под уздцы черного коня Сильюна. Юный хозяин легко вскочил в седло, конь бил копытом и фыркал.

– Залезай, – крикнул из машины Крован.

– Пожалуйста, скажите моей семье, что я люблю их! – выпалил Люк, обращаясь к рабыне, державшей дверь автомобиля. – Скажите им, мне очень жаль, что так случилось, и что мы скоро увидимся.

Женщина равнодушно смотрела куда-то мимо Люка. Если она и слышала его, то виду не подала. Негодование и обида охватили Люка, но он тоже не показал виду. Страх перед Равными превращал людей в жалких трусов. Этот урок он усвоил у Джексона.

Джексона, который сам был Равным. Люк не знал, сможет ли он когда-нибудь простить его.

– Пожалуйста, – еще раз умоляюще обратился Люк к женщине-рабыне, прежде чем сесть в машину.

Фары автомобиля не были включены – Сильюн ехал впереди, используя свой Дар для освещения дороги. Люк обернулся, глядя на центральный дом поместья. Даже в почти полной темноте Кайнестон выглядел величественно. Свет лился по парапету, в ярко освещенном куполе темным пятном застыл колокол. Несколько окон оставались освещенными.

Но взгляд Люка неумолимо устремился к Восточному крылу, его металлический каркас пульсировал золотым свечением. Люк был в Восточном крыле, когда оно взорвалось и разлетелось на мелкие осколки, а спустя двенадцать часов он вновь стоял в нем, восстановленном, перед судом Равных. Восточное крыло было чудесным образом воссоздано Даром Сильюна Джардина.

И вдруг в голове Люка всплыли слова, которые сказал ему Сильюн в винном погребе. И о чем он тут же постарался забыть.

«Я не позволю ему сломать тебя. Не до той грани, за которой невозможно восстановление». Своего рода обещание. И вместе с тем предупреждение об опасности. «Восстановление». Но вначале – «сломать».

Люк украдкой бросил взгляд на мужчину, сидевшего рядом с ним. Крован смотрел в окно, казалось совершенно безразличный не только к Люку, но и ко всему миру.

Люк так устал от всего этого – быть пешкой в играх Равных. Даже для Джексона он был всего лишь пешкой. Предметом, который Крован должен сломать, а Сильюн восстановить. И каждый из них преследует свою, только ему известную цель.

Он никогда не будет свободным – Британия никогда не будет свободной, – пока существуют Равные. Недостаточно просто положить конец их правлению, потому что, владея такой силой, даже потерпев временную неудачу, они в конечном итоге снова победят. И так будет бесконечно.

Равные всегда будут побеждать.

Люк навалился плечом на дверцу машины, бессмысленно сжимая и разжимая кулаки. Сейчас отчаяние ему не помощник.

Машина еще не успела остановиться, как впереди вспыхнул ослепительный свет, заставивший водителя чертыхнуться и повернуть машину чуть в сторону. Это были ворота Кайнестона.

– Вылезай, – велел Крован, поставив ноги на землю и обернувшись к Люку. – Вот оно, то место, где ты становишься моим, парень.

С этими словами он улыбнулся. Улыбнулся от всей души, и это было самое страшное, что Люку доводилось видеть. Ноги заплетались и не слушались, когда Люк выбирался из машины.

Сильюн ждал у ворот, они горели силой Дара и потрескивали, как бенгальские огни, которые мама покупала на Ночь костров. Что это за сила – Дар? Откуда она берется? На что она в действительности способна?

– Время прощаться, – сказал Сильюн, в сиянии ворот его лицо выглядело неестественно бледным и зловещим. – Сейчас я разорву твою привязанность к Кайнестону. Постарайся сдержать порыв ударить меня, поскольку у тебя появится такая возможность.

Внутри у Люка что-то лопнуло. Он вспомнил замок на клетке Собаки в питомнике, как Сильюн снял его без всякого ключа, сжал в ладони и высыпал мелкие обломки на пол.

– Чувствуешь? – спросил Сильюн.

Он пристально смотрел на Люка, и Люк вспомнил тот день, когда впервые увидел его после кошмарного путешествия из Милмура в минивэне, где он лежал связанный на полу и не знал, куда его везут. Боялся, что его отправят в колонию строго режима или лагерь пожизненного заключения. А его привезли в Кайнестон. В тот момент он испытал облегчение.

– Ты чувствуешь это? – снова спросил Сильюн.

И Люк почувствовал.

То, что Сильюн разорвал – его рабскую привязанность к Кайнестону, – было ничто по сравнению с тем, что их связывало. И Люк вспомнил, что произошло во время их первой встречи. Казалось, Равный тогда разобрал его на части, а потом снова собрал, как это делал отец при ремонте двигателя автомобиля. Он просеял его личность, как песок сквозь пальцы.

У Люка засосало под ложечкой. Что же их отныне связывает?

Он поднял голову и встретился взглядом с Сильюном. Глаза Равного были почти черными, как и в ночь их первой встречи. Но в них, как тогда, не отражался блеск звезд, сейчас в них мерцало золотое сияние ворот. Огонь великого Дара сожжет этого парня изнутри? И его, Люка, сожжет вместе с ним?

На плечо Люка опустилась рука и развернула его.

– Ты с ним закончил? – спросил Крован, глядя на Люка, но обращаясь к Сильюну. – Отлично. Тогда идем.

Из-за стены Кайнестона вихрем налетел ветер. Опустился вертолет.

Они отправятся в Шотландию не по земле, а по воздуху. А из вертолета не сбежишь. Может быть, Люк и был на грани отчаяния, но он не безумен, чтобы понимать это.

Но есть короткий отрезок времени, пока они идут от ворот к вертолету. Стоит попробовать? Он напряженно вглядывался в ночь за светящимися воротами. Опыт нескольких недель работы дровосеком подсказывал Люку, что они находятся в той части Кайнестона, которая в стороне от дороги. Сильюн проявил ворота в том месте, где поместье граничило с лугом, где удобно было посадить вертолет.

– Эй, парень!

Тыльной стороной ладони Крован хлопнул Люка по щеке. А затем ребром ладони провел по горлу, словно хотел его перерезать. Странная и грубая угроза.

И вдруг Люк почувствовал, как что-то сдавило ему горло. Пальцами, царапая кожу, он попытался содрать это нечто, душившее его. Тщетно. Что-то, очень тонкое и плоское, казалось, намертво прилипло к коже.

Это был золотой ошейник.

Паника охватила Люка, он метнул вопрошающий взгляд на Сильюна. Но тот лишь усмехнулся.

Ворота Кайнестона открылись.

2

Аби

Дженнер принес ужасную новость – Люка увезли. Затем он шокировал их еще больше: принято решение разбить их семью – Дейзи останется в Кайнестоне, а Аби с родителями отправятся в Милмур.

Аби мгновенно осознала, что ей нужно делать. По дороге в Милмур она притворилась, что ее укачало, машина остановилась, и… она сбежала.

Все это произошло неделю назад. А сейчас она стояла на пляже, и свет от баров и ресторанов яркими полосками падал на колышущуюся гладь моря. Аби вдохнула остро пахнущий солью воздух. Она уже так близко. Где-то там, невидимая во мраке ночи, ее цель – остров и поместье Хайвитель.

Там живет молодой наследник Мейлир Треско, Равный, но ставший революционером, который каким-то невероятным образом предал ее брата – завладел его телом и разумом, чтобы убить канцлера Зелстона.

Или, возможно, это совершил кто-то другой, а Мейлир друг Люка и его защитник? Если так, то он заплатил слишком высокую цену за это – потерял Дар в попытке спасти Люка от участи про́клятого.

Где же здесь истина? Скоро она все выяснит.

Аби шагнула в море и едва не задохнулась – вода была холодной. Кроссовки мгновенно наполнились водой, джинсы намокли, каждый шаг давался с трудом, ноги словно свинцом налились. Песок и мелкая галька утекали из-под ног.

Она должна все выяснить. Придя на берег моря, Аби оставила за спиной то, что было ей дороже всего на свете: младшую сестру, которая нянчила в Кайнестоне незаконнорожденного ребенка наследника Гавара, вспыльчивого и склонного по каждому пустяку впадать в ярость, своих родителей – сейчас они уже, должно быть, в Милмуре, безутешные в своем горе, разлученные со всеми своими детьми, – молодого человека, которого она, кажется, полюбила, хотя не имела на то никакого права, потому что Дженнер Джардин был Бездарным средним сыном самого могущественного семейства Англии.

И хотя это можно было счесть самой малой жертвой в ее скорбном списке, Аби отказалась от будущего, которое всегда живописала в самых ярких красках. Отныне она лицо, уклоняющееся от безвозмездной отработки. Она вне закона. Что бы ни ждало ее впереди, но то, о чем она мечтала, – карьера врача и уютный дом с террасой, муж и дети – все это теперь несбыточные мечты.

Мир оказался более жестоким, чем она себе представляла, когда год назад подавала семейное заявление на безвозмездную отработку в Бюро обслуживания поместий. Радужные мечты и надежды обернулись реальностью, которая дорого обошлась Аби и ее близким.

Аби подтянулась и с трудом забралась на небольшой катер, ноги в намокших джинсах сделались неуклюжими, и катер сильно раскачивался.

Люка обязательно нужно спасти. И она добьется, чтобы Мейлир Треско ей помог.

Катер перестал раскачиваться. Джинсы намокли выше колен, но Аби не думала о простуде. Она предусмотрительно купила плотную парусиновую куртку, а предстоящая интенсивная физическая нагрузка приведет к выбросу адреналина, что усилит кровоток, и она быстро согреется.

Эти знания Аби почерпнула в учебнике по медицине. Быть врачом – благородный способ помогать людям.

Но Люк мечтал о большем.

Он боролся против Равных и утвержденного ими рабского труда. Подумать только, как она волновалась за него, когда в Милмуре возникли беспорядки и Люк каким-то образом оказался одним из зачинщиков. Ну ничего, при встрече она ему устроит взбучку.

Аби даже мысли не допускала, что этой встречи никогда не будет.

Она порылась в кармане джинсов, извлекла ключ, не сразу вставила в подвесной мотор. Хотя она выросла в семье отличного механика, это не означало, что она научилась обращаться с техникой. Но ее жизненный опыт обогащался с каждой прожитой минутой. Сначала кража и побег, теперь кража со взломом. Ключ Аби заполучила около часа назад, залезла на пристани в офис, сотрудники которого вели наблюдение за тюленями.

Мотор заурчал. Аби взялась за румпель и попробовала повернуть. Все получилось. Взглядом она нашла красные и зеленые огни, обозначавшие выход из внутренней гавани Эннора.

Это была ее вторая попытка добраться до Хайвителя, самого отдаленного поместья Равных, расположенного на одном из центральных островов архипелага Силли у юго-западной оконечности Британии. Путешествие получилось долгим.

Убежав из машины, в которой ее с родителями везли в Милмур, она вышла на второстепенную дорогу категории «А» и на попутках добралась до Эксетера, затем поездом до Пензанса, далее паромом до Эннора, самого крупного острова. И там потерпела фиаско.

Эннор был популярным туристическим местом. Но пока ты не прошел безвозмездную отработку, ты не мог выезжать за границу, и теплые, обдуваемые ветрами острова Силли были для Аби столь же далекими и экзотическими, как и все, что туристическая индустрия Британия могла предложить своим гражданам для отдыха.

Поэтому в первый день на острове Аби вынуждена была изображать из себя бестолковую туристку-любительницу, приехавшую поглазеть на замок. Но все местные водные такси ей вежливо отказали. Аби почувствовала, что островитяне истово верны своему лорду. Надпись «Треско» виднелась повсюду: на боках скромных рыбацких лодок и на раскачивавшейся вывеске истрепанного морскими солеными ветрами паба. Местные здесь не станут делиться секретами с чужаком.

От нее требовалось проявить смекалку. В составе архипелага Силли сто сорок шесть островов, но на карте, которую она украла в ящике стола своего офиса в Кайнестоне, указано только сто сорок пять, и ни один из этих островов не носил названия Хайвитель. В библиотеке Эннора она разыскала аэрофотоснимок и сравнила его с картой. Они совпали. Следовал вывод, что либо снимок отретуширован и по нему сделана карта, либо Хайвитель по какой-то причине не попал в кадр.

Аби попыталась рассуждать нестандартно. Равные нуждаются в самом необходимом: продуктах и милых предметах роскоши, без которых аристократы не мыслят своей жизни.

Эннор был тихим и уютным островом. Могла бы такой стать вся Англия, если бы лорды жестокость сменили на доброту? Среди его ярких витрин одна выделялась особенно. Это был шикарный продуктовый магазин, в него Аби и направилась. На полках она заметила несколько дорогих лондонских брендов, которым отдавали предпочтение Джардины. Из простолюдинов покупки в таком магазине могли позволить себе только те, кто в ранней молодости прошел отработку, а потом сделал успешную карьеру. Аби была уверена, семейство Треско снабжается из этого магазина.

Книги заказов нигде не было видно, что означало: система доставок компьютеризирована. Когда Аби проскользнула в служебные помещения, она увидела картонные коробки, приготовленные для отправки в гавань и погрузки на катер. На каждой коробке было аккуратно написано имя покупателя и остров доставки. Инстинкт ее не подвел, теперь оставалось только внимательно проследить за всеми поставками.

Два дня она провела на грузовом причале, сидя на лавочке, мозг напряженно работал, обдумывая различные варианты. Может быть, ей написать письмо? Нет. Когда она будет вести разговор о Люке, ей нужно смотреть Мейлиру Треско прямо в глаза. Может быть, связаться с Дженнером? На те деньги, что она взяла в Семейном офисе в Кайнестоне, она купила с рук мобильный телефон, и сейчас ее так и тянуло набрать его номер. Но Аби не представляла, чем Дженнер сможет помочь ей; кроме того, она не хотела вовлекать его в свои дела и тем самым подвергать риску.

Наконец на третий день к причалу спустили большой груз, на каждой коробке неприметная маркировка: «Треско/Хайвитель».

Аби побежала к самой высокой точке острова, часовне, где когда-то во время штормов семьи рыбаков с нетерпением ожидали благополучного возвращения своих мужей и отцов. Она бежала, не обращая внимания на то, что в боку сильно закололо, боялась потерять катер из виду. Но нет, тот несся к западу от Эннора.

К тому моменту, когда катер исчез за дальним островком, Аби точно знала, куда он направляется. На карте это могли быть три точки в открытом море, там, должно быть, и находился нужный ей остров.

Прошлой ночью ее первая попытка не принесла результата. И вот она на новом «позаимствованном на время» катере отправилась ко второй возможной точке.

Оглянувшись назад, рукой твердо сжимая румпель подрагивавшего подвесного мотора, Аби не увидела красных и зеленых огней, обозначавших выход из гавани.

Ветер усилился, когда она направила катер на запад, он поднимал волны, перепрыгивая с одной на другую.

Неужели катер перевернется и она утонет? Или он врежется в скалу и она разобьется? Или течение вынесет ее в открытый океан и она умрет от истощения и жажды? И никогда не спасет Люка. И он умрет в лапах Крована. Родители умрут от горя, а Дейзи останется одна-одинешенька на всем белом свете.

«Прекрати, – яростно оборвала Аби саму себя. – Останови этот поток черных мыслей».

Аби провела рукой по спасательному жилету, ворот которого плотно обхватывал шею, ощутила в кармане куртки выпуклость пластиковой гильзы фальшфейера, похлопала по карте течений и диаграмме приливов. Она поймала себя на том, что за последнюю неделю со дня побега делает это регулярно, это стало для нее своего рода ритуалом, который успокаивал и вселял уверенность. Аби понимала, что это защитная реакция организма на стресс, пережитый ею в Кайнестоне. Осознавала, что это нездоровая реакция, но ничего поделать с этим не могла, да особенно и не пыталась – поглаживания помогали ей заглушить внутренний голос.

А голос неустанно твердил, что это она во всем виновата. Это она убедила родителей, что Люк и Дейзи согласятся на безвозмездную отработку, если они на нее отправятся всей семьей. Это она предложила подать заявку на работу в поместье. Она виновата, что не смогла быстро вырвать брата из Милмура, а тот успел спутаться с Мейлиром Треско и увлечься его бредовыми идеями.

Аби отдавала себе отчет, что в ее мыслях мало рационального. Но, несмотря на это, чувствовала себя ответственной за все, что с ними случилось. И поэтому она обязана сделать все возможное и невозможное, включая путешествие ночью на катере размером не больше ванной к какому-то неведомому замку на неведомом острове.

Она прошла мимо десятка островов, их обрывавшиеся в море скалы тускло поблескивали, а каменистые берега терялись в черноте ночи. Облака наплывали, закрывая лик луны. Вчера было светлее. Луна шла на убыль, значит завтра будет совсем темно.

Если верить карте, она шла мимо последнего обитаемого в этом квадрате острова. Окна одинокого фермерского дома висели желтыми прямоугольниками на черном экране ночи, как золотые порталы в мир торжества Дара. Вчера она от этого острова продолжила движение на запад. Сегодня повернет на север.

Рука на румпеле задеревенела от холода, но Аби сумела все-таки повернуть катер, выплевывая прядки волос, которые ветер швырнул ей в лицо. Она открыла дроссель и позволила катеру набрать ту скорость, на которую ей хватило смелости. И катер полетел, как камень-голыш, пущенный «блинчиком». Люк умел отлично их запускать, голыш успевал сделать восемь-девять прыжков.

«Я вытащу тебя, братишка», – мысленно обращаясь к Люку, пообещала Аби.

Ветер хлестал в лицо солоноватыми брызгами. От соли жгло глаза. Соль она чувствовала, облизывая обветренные губы.

И вдруг ветер стих. И брызги перестали лететь в лицо.

Мотор заглох. Катер остановился.

Не выдержал слишком большой скорости и сломался? Как она могла допустить такую глупость?

Аби склонилась над заглохшим мотором, безуспешно поворачивая ключ. Она вытащила его и вставила снова. Ничего. Вода плескалась под тонким днищем катера, раскачивая его.

Неожиданно катер пошел вперед, Аби не удержалась и упала на мотор, ухватившись руками за борта катера. Она не сразу поняла, что происходит, потом догадалась.

Катер вел вперед Дар.

Все вокруг – небо и море – было черным. Аби оглянулась. Освещенных окон фермерского дома не было видно. Она подняла голову.

Луна исчезла за облаками. Звезды спрятались. Кромешная тьма…

Ужас наползал, но не успел охватить Аби, в этот момент она увидела остров. На секунду сердце у Аби остановилось.

Хайвитель проступал из темноты – таинственный и загадочный. Луна выплыла из-за облаков, в ее призрачном свете остров мерцал белизной, местами приглушенной тенью. Остров странно и пугающе раздувался и сдувался, словно дышало живое существо. На мгновение остановившееся сердце Аби бешено заколотилось, когда скалы брызнули сотней осколков. Она тут же вспомнила пережитый ужас в Кайнестоне, точно так же взорвалось и разлетелось стеклянным дождем Восточное крыло поместья. Только здесь, она поняла, это были птицы. Целая туча с криками поднялась и закружилась.

На вершине острова стоял замок. Он словно рос из скалы, – казалось, одна скала элегантно взгромоздилась на другую, поддерживаемая прочными арками. Не было никаких зубцов, только башни и башенки поднимались вдоль стен. Когда-то они были сторожевыми?

Катер шел ровно и, можно сказать, быстро. Море больше не пугало Аби.

А чего ждать от острова? Какой прием ей готовит наследник Мейлир?

Берег приближался. Аби опустилась на колени, рукой прикрывая глаза, с берега, ослепляя, били два ярких источника света. Одним из них был светящийся золотой шар, его создать мог только Дар. Второй – мощный белый луч электрического факела.

Аби видела у самого края пристани три фигуры. Высокая стройная женщина, свет, горевший в ее ладони, освещал ее белокурые волосы и тонкие черты лица. Равная. Худенькая девочка с копной волос, скрученных в мелкие тугие кольца, ее лицо скрывала тень от ярко горевшего факела. Между ними стоял наследник Мейлир.

Женщина, должно быть, Бодина Матраверс, сестра наследницы Боуды. Аби вспомнила, как вместе с Мейлиром они вошли в зал Восточного крыла, так же они стояли и сейчас. И потом Аби снова увидела ее уже в хаосе разрушения, склонившуюся над рабом, придавленным балкой, яркая, как ангел, в своем блестящем платье, и сверхъестественно сильная. Она легко откинула тяжелую балку и одним прикосновением залечила все травмы несчастного.

Эта пара – союзники Люка?

Или его предатели?

Катер скользил к пристани. Девочка положила факел и присела, бросая Аби веревку. Почему наследник Мейлир позволяет ребенку это делать? Аби не понимала. Это его остров. Он считает ниже своего достоинства что-либо делать самому? Все отдает на исполнение рабам, как, например, убить канцлера Зелстона?

Закрепив лодку, Аби посмотрела на лестницу, но взгляд непроизвольно скользнул и остановился на лице Равного. Ни теплый свет в ладони молодой женщины, отбрасывавший тени на его лицо, ни аккуратно подстриженная бородка не могли скрыть выражение глубокого страдания и опустошенности.

Готовясь к поступлению в университет, Аби в качестве волонтера приходила в больницу, где работала ее мама. В палатах она видела пациентов с такими же лицами, как сейчас было у наследника Мейлира. Это были палаты, где говорили тихо и мягко и где из-за ширм иногда доносились приглушенные рыдания. Наследник тяжело опирался на трость.

– Абигайл Хэдли, – хрипло произнес он. – Я – Мейлир Треско. Док Джексон. Под этим именем меня знал ваш брат. Добро пожаловать в Хайвитель.

Аби продолжала стоять, упираясь ногами в покачивавшееся днище катера.

– Это не светский визит, – сказала Аби. – Я здесь только по одной причине. Я должна освободить моего брата.

Мейлир передал трость стоявшей рядом девочке-рабыне и, поддерживаемый Бодиной, с трудом наклонился и протянул Аби руку.

– Я преследую ту же цель, – ответил он.

Аби заметила, как от боли перекосилось лицо Мейлира, когда он помогал ей подняться по мокрой, скользкой лестнице на пристань. Дуэль с Крованом не только лишила его Дара, но и искалечила тело.

По мощеной дорожке они прошли к опасным на вид ступеням, выдолбленным в скале. И тут Аби ждал сюрприз. Девочка, которая держала электрический факел, не была рабыней – больше не была. Она представилась как Рени, друг Люка из Милмура.

– Мы с Абигайл пойдем впереди, – без тени услужливости или раболепия сказала Рени, обращаясь к Равным. – Я ей все расскажу.

Бодина кивнула, продолжая поддерживать Мейлира.

Как только они начали подниматься по ступенькам, Рени приступила к рассказу.

– У нас образовалась группа, – начала она, – и мы назвали ее Клуб социальных игр. А потом, когда Люка отправили в замок к Кровану, Бодина Матраверс всех нас вывезла из Милмура. Мы не знали, что Бодина принадлежит к Равным. И что Джексон, вернее, Мейлир тоже Равный. Это был шок, пришлось привыкать. Дина приехала в Милмур и нашла всех нас. Сказала, что Люка арестовали и допрашивали. А это значит, скоро о клубе станет известно, даже если он ни слова о нем не скажет. Она усадила всех нас в минивэн, а охранников, когда они появлялись у нас на пути, просто заставляла отвернуться и смотреть в другую сторону. Так мы и выехали из Милмура. – И задумчиво добавила: – Дар помог нам. Никак не могу понять, как она это делает. Казалось, у нее это получается только потому, что она красивая. – Девочка басовито хохотнула, что не вязалось с ее юным возрастом и худеньким телом.

Рени оказалась хорошей рассказчицей. Аби с увлечением слушала, как клуб творил благие дела в мрачном городе рабов. А когда она живописала их первое с Люком дело, Аби почувствовала гордость за младшего брата.

– Только благодаря Люку я не свалилась с такой высоты и даже не успела его как следует поблагодарить. Но я обязательно это сделаю. Не волнуйся, мы все хотим его вытащить. И док, то есть Мейлир, не успокоится, пока мы это не сделаем.

Рени рассказывала, активность клуба резко возросла после того, как наследник Мейлир узнал об этом проклятом Предложении об отмене рабства. Они проводили акции неповиновения против администрации Милмура. Кульминацией стала новогодняя «вечеринка».

– И Люк во всех этих делах принимал участие? – Аби никак не могла в это поверить.

– Принимал участие? Да он один остановил работу Машиностроительного парка. Он парень что надо! Прежде скажет «да», а потом думает, как это сделать.

«Очень похоже на Люка», – подумала Аби и чуть не поскользнулась, успев вовремя ухватиться за выступ в скале. В груди тоскливо заныло, она представила, как Люк жил в Милмуре и общался с этими людьми, с которыми она только что познакомилась.

Если бы только они почаще разговаривали с Люком, пока все вместе находились в Кайнестоне. Он все держал в себе. Считал, что старшая сестра его не одобрит? Или тогда уже планировалось убийство канцлера Зелстона и Люк добровольно принял на себя роль убийцы?

Но мог быть и третий вариант, о котором Аби даже думать не хотела. Мейлир Треско мог использовать Люка вслепую. Или кто-то другой мог быть на его месте.

Или все же Люк добровольно на это согласился?

Нет и еще раз нет! Аби могла себе представить участие Люка во всех мероприятиях клуба, о которых рассказала Рени, пусть даже и с нарушением закона. Но хладнокровно застрелить человека? Человека, который не сделал ничего плохого, кроме того, что был номинальным главой режима Равных. Который осмелился сделать Предложение об отмене рабства. По собственной воле Люк не мог такого совершить, в этом Аби была абсолютно уверена.

Они успели по ступеням подняться на головокружительную высоту. Аби остановилась перевести дух и посмотрела вниз – плохая идея, зияющая чернота затягивала, перед глазами у нее поплыло. Золотистый свет в ладони Бодины был где-то далеко внизу. Очевидно, подъем давался Мейлиру нелегко.

– Что с ним случилось? – спросила Аби, наблюдая, с каким трудом наследник поднимается по ступеням. – Я хотела сказать, я знаю, что он лишился Дара. Я была тогда в Кайнестоне. Но это всего лишь ступеньки, и, чтобы идти по ним, Дар совершенно не нужен.

На лице Рени появилось скорбное выражение. Аби поняла, что девочка искренне переживает за Мейлира. Это говорило в его пользу, но Аби хотелось все выяснить и сложить собственное мнение.

– Он страдает от боли, – ответила Рени. – Ужасная боль, которая никак не проходит. Так Дина говорит. Она пытается лечить его своим Даром, и вся его семья стремится помочь ему. Джексон, то есть Мейлир, говорит, что он стал как дырявое ведро. Он чувствует, как они заполняют его своим Даром, но тот тут же выливается наружу.

Пока Аби и Рени смотрели вниз, огонек начал быстро приближаться. Перепрыгивая через ступеньки со скоростью, недоступной обычному человеку, Бодина очень скоро поднялась к ним. И она совсем не запыхалась.

– Не стойте, идите. Мне придется нести Мейлира, и я бы хотела сделать это без свидетелей.

– Нести? – недоверчиво переспросила Аби. Но тут же вспомнила балку. Эта стройная девушка, если надо, и слона поднимет.

– Сегодня ночью он не сможет с вами поговорить, – добавила Дина. – Он просит его извинить. Вам приготовят комнату. Рени покажет. Вы, верно, тоже сильно устали.

Слова Бодины прозвучали как распоряжение. И она тут же поспешила вниз, легко и непринужденно.

Аби недовольно выдохнула, но Бодина была права, она действительно чувствовала себя уставшей. Всю последнюю неделю она спала урывками, беспокоилась за Люка, волновалась, как там устроились родители, оставшаяся совершенно одна Дейзи. И ей все время нужно было держать ухо востро, чтобы не оказаться в руках полиции. Каждую секунду Аби ждала, что они ворвутся в маленький отель на Энноре, где она остановилась под вымышленным именем.

Она отдохнет здесь. Хорошо выспится ночью.

Вслед за Рени Аби прошла еще несколько поворотов и оказалась в огромном и темном холле замка. На Аби навалилась усталость, и каждый шаг давался с трудом. Рени провела ее по лабиринту узких коридоров и открыла какую-то дверь. Свет электрического факела упал на узкую кровать, застланную толстым шерстяным одеялом.

– Эта комната подойдет? – спросила Рени. – Моя напротив. – Девочка посмотрела прямо Аби в глаза, ее по-мальчишечьи задиристое лицо показалось Аби не по годам взрослым и мудрым. – Выспись хорошенько. И перестань чувствовать себя виноватой. Сейчас для Люка важно, чтобы ты была сильной.

– Спасибо, – поблагодарила Аби, вошла в комнату и со спокойным сердцем закрыла за собой дверь.

Она кое-как сбросила с себя одежду, и, только голова коснулась подушки, Аби крепко уснула, впервые за последние дни.

Когда Аби проснулась, было уже светло. Она не понимала, что заставило ее проснуться. Это был шум где-то вдалеке. Возможно, кричали птицы. Или внизу волны бились о подножие скалы.

Аби лежала, приводя в порядок свои мысли. Сегодня она выяснит всю правду об убийстве канцлера. Узнает, станет ли Мейлир Треско ее союзником в освобождении Люка.

Впервые за последнюю неделю Аби позволила себе надеяться.

Стук в дверь прервал спокойное течение мыслей, Аби поспешно села и натянула на себя одеяло.

– Аби?

Она узнала голос.

Это невозможно! Он в Кайнестоне. Откуда он узнал, что она здесь? И как он сюда добрался?

– Аби, это я. Можно войти?

– Да! – взволнованно крикнула Аби, вскакивая и одергивая футболку.

Дженнер влетел, схватил ее и завертел. И когда он ее поставил, голова у Аби кружилась, он целовал ее с таким чувством, словно все это время боялся, что больше никогда ее не увидит.

И Аби его целовала с тем же чувством.

Как они могут говорить, что у него нет Дара? Руки у Дженнера были такими горячими, словно в его крови тек золотой огонь. Он обнимал ее так сильно, что ей казалось, на теле останутся синяки.

Может быть, она еще не все в этой жизни потеряла?

– Откуда ты узнал, – спросила Аби, когда они, наконец разъединившись, стояли и смотрели друг на друга, – что я здесь? Как ты сюда добрался?

Дженнер чуть склонил голову в сторону, и солнечный луч, падавший через окно башни, осветил его веснушки и бронзой рассыпался по его волосам.

– Все дело в карте, – улыбнулся Дженнер. – Как только я узнал, что ты сбежала, я вспомнил, что видел тебя у ящика, где хранятся карты. Я их просмотрел и не нашел карты архипелага Силли. Я позвонил Армерии Треско и предупредил, что ты можешь у них появиться. После всех происшедших событий в доме образовалась масса дел. Как только я с ними разделался, рванул сюда. Успел вовремя. Домашним сказал, что нужно решить кое-какие вопросы с нашей семейной недвижимостью. Дина позвонила мне вчера поздно вечером и сказала, что ты здесь. Я добрался до побережья, а сегодня утром она забрала меня на вертолете.

Так вот что ее разбудило – приземлившийся вертолет.

– О! – Дженнер потер руку в том месте, где Аби его ударила. – За что?

– За то, – строго сказала Аби и поцеловала его, – что мог бы меня и подвезти. А сейчас дай мне пару минут одеться. А затем пойдем выяснять, смогут ли хозяева замка помочь мне освободить Люка.

3

Люк

Когда Люк открыл глаза, все вокруг сияло, словно Дар излился и заполнил пространство огнем. Первое ощущение – он в охваченной огнем комнате.

Он проснулся словно от сильного толчка.

Вокруг ничего не горело. Только трясло. Когда глаза привыкли к свету, он увидел, что находится в вертолете. В памяти всплыли ворота Кайнестона, отъезд.

И ошейник.

Рука Люка метнулась к шее. Он был там – плоская теплая полоска, плотно прилегающая к телу.

Люк поднял голову. Араилт Крован внимательно изучал его. Глаза лорда скрывали стекла круглых очков, наклон головы делал его похожим на птицу, наблюдавшую за червячком.

Золотистый свет изливался не из него, а из иллюминатора вертолета. Люк настороженно покосился на Крована, наклонился к иллюминатору, натягивая ремень безопасности.

Картина восхода солнца была столь прекрасна, что у Люка захватило дыхание.

Когда он был ребенком, его семья любила отдыхать в графстве Йоркшир, известном своими болотами, или среди пологих холмов национального парка Пик-Дистрикт. Они никогда не выезжали за пределы Англии, потому что их семья еще не прошла безвозмездную отработку. Но Люк никогда не переживал по этому поводу. Он любил бегать с Аби наперегонки на какой-нибудь горной вершине, обдуваемой ветрами, или вместе с Дейзи считать камни, составленные в пирамиду.

Но картина мира, открывшаяся его глазам за стеклом иллюминатора, по своей красоте не могла сравниться ни с чем. Вдалеке поблескивала гладь моря. У горизонта в ленивой неге растянулся остров, грея в лучах восходящего солнца вздыбившуюся на его спине горную гряду.

В центре острова растеклось, сверкая золотом, озеро. Из его вод поднимался черный силуэт, который должен был бы составить славу острова, но вместо этого бросал на него тень мрачного великолепия.

Замок не растекался в ширину, весь устремился вверх, и до его середины шли только отвесные стены из камня, окон не имелось. Верхняя часть была испещрена бойницами, которые не давали никакого представления о внутренней планировке. На самом верху виднелось огромное створчатое окно, которое, казалось, было застеклено свинцом, а не стеклом. Один угол замка венчала башня с зубцами. В центре озера на выступе скалы стояла огромная крепость – не замок. Никакого моста Люк не увидел.

– Эйлеан-Дхочайс, – с явной гордостью провозгласил Крован. – В течение тысячелетия он был родовым гнездом нашей семьи. Эйлеан-Дхочайс означает «Остров надежды», Сильюн находит это название весьма забавным. А мне кажется, оно подходит этому месту как нельзя лучше. Общество надеется, что именно здесь про́клятые будут укрощены и обузданы, а я с вашей помощью буду продолжать свои исследования.

Крован отвернул голову от иллюминатора и посмотрел на Люка. Солнечный луч ударил в стекла его очков, и показалось, что вместо глаз у него золотые диски, а сам он стал похож на смерть, предлагающую оплатить проход в загробный мир.

– Здесь мои гости надеются, что в один прекрасный день их наказание закончится. Многие надеются, что в самые кратчайшие сроки.

Крован с непроницаемым выражением лица откинулся на спинку кресла. Люк старался не замечать страх, леденящим холодом растекавшийся по телу. Он стиснул руки в кулаки и поджал пальцы ног, чтобы острее ощущать собственное тело и силу мышц, укрепившихся за время работы в Милмуре и Кайнестоне. Почувствовать уверенность в себе, которую он приобрел в городе рабов. Напомнить себе о семье, о друзьях, они тоже теперь в опасности и, возможно, нуждаются в его помощи.

Он не позволит Кровану сломать его. Не поддастся ужасу, царящему в этом обманчиво прекрасном месте. Не будет думать о Собаке, который некогда был солдатом, а потом убил семью Равных, его Крован каким-то образом превратил в существо, ползающее на четвереньках на поводке у престарелой женщины.

Вертолет плавно развернулся и пошел на посадку. Машина дернулась перед тем, как коснуться земли. Они сели на берег, а не на остров.

– Выходи! – скомандовал Крован, и Люк беспрекословно подчинился.

Непроизвольно его рука коснулась ошейника. Крован Даром внушил ему повиновение? Или это условный рефлекс на команду?

Правда в том, что в Англии все носят ошейники, только невидимые. Миллионы людей беспрекословно подчиняются Равным. Десять лет трудятся даром в ужасных условиях. Подчиняются правилам, которые они не устанавливали и которые не могут подвергать критике. Их не выпускают за пределы страны, пока они не пройдут безвозмездную отработку. И они все это принимают как должное.

Лучше носить настоящий ошейник. Так ты, по крайней мере, не забудешь о его наличии.

Вертолет поднялся в воздух. На мгновение завис, воздушным вихрем приминая к земле лилово-розовый вереск и осоку, развернулся и направился туда, откуда они только что прилетели. Они оба посмотрели ему вслед, затем Крован повернулся к Люку спиной и зашагал к замку.

Подвернулся удобный момент сбежать. Несмотря на загадочное предупреждение Сильюна Джардина «не пытаться бежать», Люк не собирался долго гостить у Крована. Он припустил в ту сторону, где исчез вертолет.

Бежать по вереску оказалось совершенно невозможно. Кустики по высоте достигали лодыжки и казались довольно плотными, но, как только ноги Люка на них ступали, они погружались в куст и запутывались в извилистых стеблях внизу.

И когда Люк упал, он не понимал, Крован ли сбил его с ног, или он сам оступился. Что-то схватило его за пятку, и он повалился лицом в царапающийся ветками вереск. Несколько мгновений Люк лежал так, пытаясь преодолеть разочарование от неудачи.

Ботинок наступил ему на поясницу, где рубашка, еще в пятнах крови несчастного канцлера Зелстона, задралась, обнажая тело.

– Все без исключения пытались бежать, – сказал Крован, впиваясь каблуком в позвоночник Люка. – И все отказались от этой затеи. Ты тоже распрощаешься с надеждой на побег. Вставай и следуй за мной.

Люк быстро поднялся и на этот раз послушно пошел за Крованом к озеру. Люк был уверен, такая покорность с его стороны объясняется воздействием Дара. Но он совершенно не чувствовал принуждения. Казалось, он делает это по собственному желанию. Это желание иголочками покалывало кожу, заползало внутрь.

Они пересекли болотистую местность – Равный и про́клятый – и вышли к усыпанному гравием берегу озера. У края берега оказалось мелко, вода была прозрачной, как стекло, и зрительно увеличивала гальку и песчинки, трудно было понять, насколько глубоко там, где вода лежит черной блестящей гладью.

Люк не считал себя хорошим пловцом, но у озера не имелось выхода к морю, поэтому приливов или течения здесь можно было не опасаться. Но расстояние от берега до острова казалось непреодолимой дистанцией. И вода, должно быть, холодная, хотя, конечно, плавание согревает. Альтернативы, видимо, никакой, Люк покрутил головой, осматривая берег, – ни лодки, ни моста.

– Вплавь не добраться. – голос Крована прервал ход его мыслей.

– Почему? У вас в озере лох-несское чудовище водится или еще что пострашнее?

– Проверь, если хочешь. Но я бы не советовал.

«Как эти Равные любят кичиться своим превосходством, своими знаниями и отвратительной жуткой силой, – подумал Люк. – Как убого! Так ведут себя хулиганы на детской площадке, уверенные, что любопытство жертвы сыграет им на руку, хотя та и понимает, что сует нос в ловушку».

Любопытство Люка ему же, а не Кровану сыграет на руку.

Ему нужна информация. Когда он совершит побег, ему придется переплывать озеро. Лучше заранее выяснить, что его может ожидать.

Люк присел, чтобы внимательнее изучить воду. На вид она была совершенно обычной, и запах поражал удивительной чистотой и свежестью.

И наконец он увидел – крошечные золотые искорки, которые вначале принял за преломление солнечного света. Их можно было посчитать за обман зрения. Люк вспомнил, как однажды учитель географии заболел и его временный заместитель показывал им фильм о тайнах мирового океана. Там был момент: ночью каяк плывет по морю и оставляет за собой голубоватое свечение. Биолюминесценция. Свечение живых организмов.

Люк настороженно посмотрел на мерцающую воду. Он бы поставил на кон все свои несуществующие богатства, что это не природное явление. Это что-то неестественное.

– Помнится мне, Мейлир убеждал нас всех в твоей необыкновенной смелости, – произнес Крован.

Люк запустил пальцы в песок, стараясь побороть гнев. Крован играл с ним. Но ему нужно было выяснить, что это такое.

Он нерешительно потрогал воду у берега.

И тут же закричал – это была не вода, а какая-то кислота. Люк содрогнулся всем телом, почувствовав, как кожа растворяется, как сверкающая вода разъедает кости. Он отпрянул и упал спиной на берег, рыдая и прижимая к груди травмированную руку.

От ужаса Люк закрыл глаза. Каким же глупым он был! Безгранично глупым. Изображал из себя героя, планировал побег, когда нужно было сосредоточиться на одном: как выжить в этом гиблом месте, выжить в руках этого чудовища.

– Забыл сказать, как называется это озеро. – От боли Люку казалось, что голос прилетел откуда-то издалека. – Лох-нан-Деоир, озеро Слез. Моя семья, как и семья Джардинов, охраняет свои частные владения и жизнь.

Люк с трудом открыл глаза, сквозь пелену увидел выражение радостного удовлетворения на лице Крована. Ярость вспыхнула, охватила, и он рванулся вперед. Толкнуть чудовище в воду. Если потребуется, он сам упадет в воду вместе с ним, чтобы не дать Кровану возможности выбраться. Пусть это будет его последнее хорошее дело.

И в этот момент произошло два события. Первое: принуждение к покорности, оказываемое ошейником, швырнуло его на землю. Второе: падая, он выставил вперед руки и увидел, что рука его в целости и сохранности.

Кожа, пальцы – все на месте. Никакого ожога.

Люк, шокированный, лежал неподвижно, щекой на шероховатом влажном песке. Голова работала в ускоренном темпе, анализируя происшедшее. Вода вовсе не кислота. Но для чего же в ней эти золотистые блики, внушающие ужас? Почему было так адски больно? Это произошло не с его телом, а только в его воображении? Как та кровать с кровью, в которой он «плавал» в Кайнестоне после многочасового допроса, устроенного Крованом. Люк больше не доверял своим ощущениям.

«Жди, – наставительно призвал он себя. – Жди и наблюдай. Никаких побегов, никакой агрессии, пока не будут разгаданы все загадки».

– Смотри, – провозгласил Крован.

И шагнул в воду.

Люк приготовился к очередному шоку. Это естественно, если Крован или кто-то из членов его семьи зарядил Даром воду озера, то ему самому она не причинит ничего плохого.

Вода расступилась перед Крованом. Она растекалась в стороны мягко и послушно, как по волшебству. Обнажилось дно озера.

– Шевелись и не отставай! – прикрикнул Крован. – Отстанешь, вода сомкнется и поглотит тебя. Надеюсь, ты теперь знаешь, какая она приятная на ощупь.

Люку не нужно было повторять дважды, он вскочил и поспешил за своим новым хозяином.

От озера тянуло холодом, и дно шло под уклоном, показывая, насколько глубоким было озеро. Высота воды сравнялась с уровнем головы и продолжала подниматься. На Люка накатила клаустрофобия. Если бы не слабое мерцание света Дара, было ощущение, что они провалились в глубокий колодец, в кромешную тьму. Как называются в подвалах тюрьмы эти глубокие ямы с люком – каменный мешок? Дно ада. Место, где о тебе никогда не вспомнят. Навсегда забудут.

Люк знал, семья никогда его не забудет. По крайней мере, родители и Аби пребывают в Милмуре в относительной безопасности. У папы с мамой хорошие профессии, Бюро распределения кадров обязательно это учтет, а у Аби отличные оценки по всем предметам, включая китайский, так что кол-центр банка Китая в Милмуре оторвет ее с руками и ногами. Конечно, ей там будет ужасно скучно, но она, по крайней мере, не будет в центре смертельно опасных интриг Равных.

Но он страшно беспокоился о своей младшей сестре, которая осталась в Кайнестоне и могла рассчитывать только на защиту наследника Джардина. Оставалось лишь надеяться, что, когда Либби подрастет и готова будет пойти в школу, надобность в Дейзи отпадет сама собой. И тогда ее отправят в Милмур к родителям.

Если здесь с ним что-нибудь случится, сообщат об этом его семье?

Люк едва не врезался в спину Крована, когда тот неожиданно остановился. Путь им преграждала скала с выдолбленными в ней мокрыми ступенями. Они дошли до острова.

Пока Люк осторожно, чтобы не поскользнуться, поднимался за Крованом, леденящий холод все сильнее сковывал его. Судьба его близилась. Воды озера сомкнулись у них за спиной, и громадой вырос замок, вблизи он казался гигантским. Сплошные стены из массивного камня трапецией расширялись у основания и едва заметно светились. Даже мышь не сумеет вскарабкаться по ним.

Прямо над головой он увидел расположенные почти впритык две деревянные, окованные железом двери, испещренные ветром и непогодой. Над каждой дверью была надпись, выдолбленная в камне и залитая золотом. На дверях не было ни молоточков, ни замочных скважин, ни ручек. Над дверями нависал большой каменный козырек с выгравированным рисунком лодки, пораженной молнией.

– Герб и девиз нашего рода, – кивнув на гравировку, пояснил Крован. – «Omnes vulnerant, ultima necat», что означает «Каждый час жизни ранит, последний убивает».

– Звучит жизнеутверждающе, – с напускной веселостью отозвался Люк, хотя было ему совсем невесело. – Так и хочется открыть дверь.

– Каждая из этих дверей открывается только в одну сторону, – сказал Крован. – Эта внутрь, а эта наружу.

Он коснулся двери слева, и та открылась внутрь. За дверью у самого порога стоял изысканно одетый молодой человек, не старше тридцати. Сын Крована? Его наследник? Нет, в парламенте Крован сидел один, значит наследника у него нет.

– Хозяин, – с напряжением в голосе произнес молодой человек, – слава богу, вы вернулись! Вы так долго отсутствовали.

Парень нервно ломал руки. Люк внимательно посмотрел на него и под шелковым шейным платком увидел золотую ленту, такую же, как у него. Парень заметил Люка, стоявшего за спиной Крована, и заискивающее выражение на его лице сменилось ожесточенностью.

– Хозяин, вы со спутником?

– Это же очевидно, – сухо ответил Крован, затем повернулся к Люку и продолжил: – Эта дверь называется Дверь часов. Про́клятые не отсчитывают свою жизнь днями, они считают ее часами. И их так много впереди.

Крован переступил порог. Люк наблюдал за ним, не испытывая ни малейшего желания следовать дальше. Что ждет его в этом замке?

– А вторая дверь? – оттягивая время, спросил он. – У нее тоже есть свое название?

– Последняя дверь.

Ответил Люку женский голос. Она вышла из-за спин мужчин – худая и бледная, возрастом не старше Люка. На ней было простое черное платье, на тонкой шее золотая полоска ошейника. У нее был чистый звонкий голос и холодные серые глаза.

– Запомни девиз: «Ultima necat» – «Последняя дверь убивает». Не хочешь входить в Дверь часов, ждешь того дня, когда возникнет непреодолимое желание?

Люк удивленно посмотрел на девушку:

– Она убивает? Каким образом?

Воображение Люка рисовало картины, и они его не радовали. Сверху падает гильотина. Ручка двери отравлена. Или, как только человек переступает порог, из стены выстреливают скрытые ножи и вонзаются в его тело.

– Каким образом – это несущественно, – ответил Крован. – Дверь забирает твою жизнь, равно как и все то, что способно убивать. Входи, Люк. Койра, это Люк Хэдли. Покажи ему комнату и проследи, чтобы он привел себя в порядок, а потом веди его на завтрак.

Принуждение, исходившее от золотого ошейника, которому невозможно было сопротивляться, заставило Люка переступить порог. И когда он почувствовал, что его тело полностью подвластно воле нового хозяина, он понял, что таким же образом им управляли, когда убили Зелстона. Кто-то с помощью Дара заставил его выполнить чью-то волю и выстрелить в канцлера. Затем его заставили все забыть.

Но кто им тогда управлял? Крован? Лорд Джардин? Или тот Равный, кого он знал как дока Джексона?

А может быть, это был сам Сильюн Джардин?

Дверь за Люком захлопнулась. Он оглянулся из любопытства, какой еще сюрприз можно ожидать, – дверь исчезла.

– У тебя такой вид, словно кто-то пытался тебя убить, – сказала девушка по имени Койра, скептически оглядывая Люка. – Или это ты кого-то убил. Что более вероятно, если ты здесь.

Капли крови на рубашке Люка давно высохли и сделались бурого цвета. Ему не разрешили сменить рубашку до суда, чтобы весь его вид без лишних слов лорда Джардина свидетельствовал о его виновности. Помимо крови, на нем была застарелая грязь и плесень из винного погреба Кайнестона.

– Люк стал про́клятым за то, что убил канцлера Зелстона, – сказал Крован.

– Канцлера? – переспросил парень с шейным платком.

– Да, Девин. – Голос Крована звучал так, словно он разговаривал с малолетним ребенком. – Канцлер Зелстон мертв. И Британией вновь правит Уиттем Джардин, временный канцлер на период чрезвычайных обстоятельств. Догадываюсь, что чрезвычайная ситуация окажется достаточно тяжелой и он, похоже, останется в этой роли на некоторое время, если не на неопределенный срок. Пойдем, я тебе расскажу все в подробностях.

И Крован с Девином ушли, оставив Люка и девушку одних.

– Я не убивал! – выпалил Люк.

Он понятия не имел, кто эта девушка и увидятся ли они когда-нибудь снова, если в планы Крована входит посадить его в какую-нибудь клетку или собачью конуру. Но, пусть даже на самое короткое время, Люк хотел, чтобы ему кто-то поверил. Он не ожидал встретить здесь кого-то столь же юного, как и он сам, тем более девушку.

Но слова Крована изменили ее настроение.

– Так все говорят, – ответила она. – Надеюсь ради твоего же блага, смерть его была быстрой. Иди за мной.

«Ты здесь должен завести друзей, – напомнил себе Люк, когда Койра пошла вперед. – Ты здесь должен выжить и суметь сбежать. Ты здесь должен выудить все тайны Равных и воспользоваться ими против них же самих».

Возможно, он найдет здесь союзников. Про́клятых Равные карают особенно сурово. Среди тех, кто оказался в этом месте, есть и такие, кто действительно совершил злодеяние. И у них, вероятно, есть причины ненавидеть аристократов и есть опыт, как использовать эту ненависть.

С болью в сердце Люк вспомнил своих друзей из Милмура – нервного весельчака Асифа, невероятных волшебниц интернета Хильду и Тильду. Насилие никогда не входило в их планы. Но возможно, в борьбе с Равными все средства хороши. На этом Острове надежды он должен внимательно присматриваться к своим сотоварищам, если, конечно, ему не уготовано одиночное заключение.

Пока Люк шел следом за Койрой, он с удивлением обратил внимание на роскошь обстановки, которая мало чем уступала роскоши Кайнестона, несмотря на то что преобладали шотландский тартан и рыцарские доспехи и часто попадались украшавшие стены таксидермированные головы животных.

Они всё шли по устланным толстыми коврами коридорам, и Люк, нервничая, ждал, когда же они начнут спускаться в подвалы или войдут за железную дверь, за которой ряды клеток. Но ничего подобного не происходило. Стены были увешаны портретными фотографиями, черно-белыми с коричневатым оттенком, и яркими живописными полотнами, на них был запечатлен Эйлеан-Дхочайс или батальные сцены. На одном из полотен силуэт замка был представлен в освещении, которое можно было бы принять за северное сияние или мерцание Дара.

Они проходили через комнаты, где на стенах висело оружие – штыки и пики, скрещенные мечи и топоры, но Люк сомневался, что однажды темной ночью сможет проникнуть в эту комнату и, вооружившись, взломать дверь и сбежать.

– Давай эту комнату посмотрим, – сказала Койра, останавливаясь у закрытой двери. – Рядом комната Блейка, поэтому в этой никто не хочет жить, но вид из окна прекрасный.

Она повернула ручку двери, и Люк оказался в комнате, похожей на роскошный номер в деревенской гостинице. Большая двуспальная кровать стояла напротив окна, через которое открывался вид на озеро. У стены тяжелый резной шкаф и объемное, туго набитое кресло, обтянутое тканью в клетку – еще немного тартана. Воздух был достаточно затхлый, но Койра открыла окно, и потянуло приятной свежестью.

– Шире не открывается, – пояснила девушка, закрепляя защелку. – Чтобы в голове не рождались бредовые идеи. Я принесу тебе переодеться, вижу, размер у тебя – как у Джулиана. Ванная комната здесь. Через десять минут я жду тебя за дверью, спускаемся вниз.

Люк не успел ничего ответить, как она уже исчезла.

Это, должно быть, какая-то изощренная шутка. Никак иначе! Возможно, он проживет так дней десять, чтобы потом в темнице, закованный в цепи, особенно остро переживал ужас своего существования.

Но сейчас Люку на это было наплевать. Он сорвал с себя забрызганную кровью рубашку и вошел в ванную. Под струями душа он мог бы простоять целую вечность, смывая с себя все, что испытал за последние сорок восемь часов своей жизни. Но он помнил предупреждение Койры, что в его распоряжении всего десять минут, поэтому, быстро смыв с себя грязь, вышел из ванной.

Люк расхохотался, увидев лежавший на кровати костюм-тройку из тонкой, слегка ворсистой ткани – твид? – а рядом с ним белоснежную рубашку и галстук.

В дверь постучали, затем она приоткрылась и просунулась голова Койры. Ее брови взлетели вверх, когда она увидела, как Люк беспомощно вертит в руках галстук.

– Дай я, – сказала она и быстро завязала галстук. – Пошли, а то к завтраку опоздаешь.

И снова она повела его по коридорам, Люк шел за ней в брюках, которые были ему коротки, и в туфлях, которые жали. И на том спасибо, больше на его одежде не было следов крови канцлера Зелстона.

Следовало бы поговорить с этой девушкой. Она такая же про́клятая, как и он? Или просто рабыня, прислуживающая по дому, как те, что наводняли Кайнестон? По ее платью нельзя было определить. Оно довольно строгое, юные девушки обычно такие не носят, вместе с тем слишком простое и изрядно поношенное.

– Ты давно здесь? – спросил Люк, когда она открыла готического вида двери с панелями из цветного стекла. – Ты проходишь здесь безвозмездную отработку или…

Люк умолк на полуслове, когда девушка резко остановилась и развернулась. Ее лицо пылало яростью. Впору Люку за голову хвататься. С девушками вообще сложно разговаривать. Остановку Люк счел за уместную передышку в беге по коридорам.

– Мы здесь все убийцы, а некоторые и того хуже. Хотя не все в этом сознаются или утверждают, что совершили преступление из великой любви или ради возвышенной идеи, но это дела не меняет, тут у всех руки в крови.

Люк не знал, что ответить. Звучало все это как-то ужасающе.

– Спрашивай, если хочешь! – выкрикнула девушка. – Я же вижу, тебя мучает любопытство.

Отлично. Пусть будет, как она настаивает.

– Хорошо, спрашиваю: кого убила ты?

– Я не знаю, – ответила Койра, дерзко вскинув голову. – Он стер это из моей памяти. Кому-то он стирает память, а кому-то оставляет, чтобы помнили. Я была маленькой, когда совершила преступление, потому что, сколько себя помню, я всегда жила здесь. Должно быть, я убила какого-нибудь ребенка Равных. Теперь ты доволен?

Койра с вызовом посмотрела ему в глаза. Люк с трудом мог выдержать этот взгляд.

Ему стало невыносимо жалко ее. Сердце у него екнуло: как легко судьба Койры может стать судьбой Дейзи. Два ребенка. Несчастный случай. Это мог быть всего лишь несчастный случай. И Койру отправили сюда, и она живет здесь в ошейнике с раннего детства. Как бесчеловечно.

Но разве Равные – люди?

– Вот сюда, – сообщила Койра, так неожиданно открывая перед Люком дверь, что он не успел еще прийти в себя.

На долю секунды он вспомнил Милмур и Рени, когда она впервые привела его в клуб, где все его члены сидели вокруг обшарпанного стола.

Вид комнаты, в которую он вошел, стер картину Милмура.

Такое он себе и вообразить не мог.

4

Аби

– Простите, – сказала Аби, ни капельки не чувствуя себя виноватой. – Не могли бы вы повторить. Возможно, мне это показалось. Вы сказали, что в данный момент освобождение моего брата не является приоритетом.

В Большом зале Хайвителя собрались хозяева и гости: Аби и Дженнер, Мейлир и Дина, Рени и члены клуба, леди Треско и две ее дочери. Все сидели на скамейках за внушительных размеров деревянным столом из сплавного леса. Во главе стола сидел наследник Мейлир. Маленькая злобная собачонка расхаживала под столом вокруг ног и громко пыхтела. Аби смотрела на ее хозяйку, Бодину Матраверс, и ждала от нее ответа.

Витражи на окнах зала изображали исторические морские сцены. Падавший в окна солнечный свет холодной голубизной ложился на белокурые волосы Бодины. Неужели Аби не догадывалась, что она такая же холодная, как и ее сестра – наследница Боуда?

– Все верно, освобождение Люка не является приоритетом, – ответила Дина. – Мы должны выработать меры, противодействующие режиму Уиттема Джардина. Дженнер, теперь, когда ты знаешь, что Абигайл в безопасности, тебе нужно покинуть нас. Ты должен принять акт Тишины, никому ни слова о том, что́ ты здесь видел и слышал. Мы не можем рисковать и допустить утечку информации, даже по какой-то непредвиденной случайности.

«Нет», – не успела сказать Аби.

– Я не уеду! – горячо заявил Дженнер.

Все повернулись в его сторону. Аби особенно пристально наблюдала за членами клуба. Она едва успела запомнить их имена: сестры Хильда и Тильда, далее пара, которую она приняла за родителей Рени, – Джессика и Оз. И Асиф – молодой парень, который никак не мог усидеть на месте и все время боролся с соблазном посмотреть в упор. И Рени, ершистый подросток, сидела рядом с Аби.

– Первое, что ты сделала, ты приехала и забрала нас, – сказала Рени, обращаясь к Дине. – Ты подумала, что Крован пороется в памяти Люка и всех нас там найдет. Тогда ты не колебалась. Просто приехала и забрала. И так же решительно мы должны действовать, чтобы освободить Люка.

– Док, вы с Люком спасли меня, – начал Оз, глядя на Мейлира. – Переоделись в форму охранников и вытащили меня из тюрьмы. И, случись заварушка, в отличие от тебя у Люка нет Дара, чтобы защититься.

– Ситуация с Люком совершенно иная, – резко бросила Бодина. – Крован – это не дюжина глупых охранников. Он один из немногих в Британии, кто обладает необыкновенно сильным Даром. Возможно, самым сильным, если он сумел отнять Дар у Мейлира.

У Аби ярость боролась с непониманием. Бодина Матраверс, которую она видела после взрыва на руинах Восточного крыла Кайнестона, показалась ей сострадательной и очень сильной – не раздумывая, она спасла и исцелила раба. Так же без колебаний она спасла всех членов клуба, как только над ними нависла опасность после допроса Люка. Так почему же она не готова немедленно отправиться на спасение ее брата? Как-то нелогично получается.

– Я недостаточно сильна, чтобы в одиночку справиться с Крованом, – продолжала Дина. – Мейлир сейчас не может мне помочь, не приходится ждать помощи и от Дженнера. И меня волнует даже не столько сам Крован, сколько его замок. Стены Эйлеан-Дхочайса пропитаны древней разрушительной силой. Вокруг него столько мрачных легенд ходит. Пока Мейлир не поправится, мы не можем рисковать и немедленно заняться освобождением Люка.

Аби готова была закричать, она видела, как Дженнер сердито отодвинул скамейку, готовый подняться и вступить в спор с Диной. Но их опередили.

– Я не поправлюсь. Посмотрите на меня.

Голос Мейлира был спокойный и ровный. Его младшая сестра, сидевшая на конце стола, громко всхлипнула.

Наследник Хайвителя прислонил трость к ручке кресла, на котором сидел, и с трудом поднялся. Он вытянул руки, они дрожали от напряжения, пальцы скрючились, точно у паралитика. Аби видела, как натянулись у него на шее жилы. Как в таком состоянии он смог вчера вечером спуститься по ступенькам к причалу? Неужели он сделал это только для того, чтобы встретить ее? И она предъявляет ему претензии только потому, что она сестра Люка?

Это сильно и убедительно подействовало на Аби. Члены клуба преданы ему беспрекословно. А она прибыла сюда, практически уверенная, что будет противостоять человеку, который воспользовался преданностью ее брата и превратил его в орудие убийства. Но сейчас Аби понимала, что заблуждалась насчет Мейлира.

Но если Мейлир этого не делал, кто тогда?

– Не торопи себя, – попыталась успокоить его Дина. – Вчера ты слишком перетрудился. Тебе бы лучше лечь в постель.

Мейлир натужно и невесело рассмеялся:

– С тех пор как я вернулся, я почти все время провожу в постели, правда, мама?

Он посмотрел в конец стола, где сидела леди Треско. Она кивнула. Аби казалось, что с того самого проклятого дня в Кайнестоне Армерия постарела лет на десять.

– Тебе просто нужно немного отдохнуть, – настаивала Дина.

– Не нужно. Никакой отдых не вернет мне мой Дар. Его ни капли не осталось.

– Дар невозможно отнять. Невозможно разрушить. – В голосе Дины слышались панические нотки. Ее собачонка под столом почувствовала настроение хозяйки и жалобно завыла.

Мейлир наклонился и взял ее за руку. Аби увидела, как у Дины от навернувшихся слез заблестели глаза.

– Дина, отнятый Дар не возвращается.

Дина покачала головой и крепко сжала руку Мейлира. Он попробовал ее вырвать, но она не отпускала, от напряжения у нее между бровями собралась складка. Дина переливала в него свой Дар?

Все наблюдали за ними. Джессика закрыла рот рукой. Даже сидевшая рядом с Аби Рени перестала беспокойно ерзать.

– Пожалуйста, не надо, – произнес Мейлир. – Диди, прекрати. – Он высвободил руку, морщась при каждом резком движении, и осторожно опустился в кресло.

– Куда же он уходит? – в отчаянии спросила Дина. – Такое ощущение, что я выливаю Дар куда-то в небытие.

– У меня внутри дыра, и в ней свистит ветер. Ничего не задерживается.

Аби видела, пока Мейлир вытирал пот со лба, у Дины слезы потекли по щекам. Наконец Аби все поняла.

Бодина отказывалась немедленно заняться спасением Люка, так как верила, что Мейлир поправится, без него она не хотела ничего предпринимать. Конечно, она боялась вступать в схватку с тем, кто так исковеркал душу и тело мужчины, которого она любила. Более того, Аби почувствовала: то, что случилось с Мейлиром, настолько серьезно и разрушительно, что сейчас раненое сердце Бодины Матраверс не может почувствовать боль другого человека. И Аби не испытывала никакой ненависти к этой молодой женщине, хотя ее бездействие угрожало большой опасностью ее брату.

Повисшую над столом тягостную тишину нарушил Дженнер.

– И без Дара жизнь продолжается, – сказал он, ободряюще сжимая под столом руку Аби.

– Вы с Мейлиром разные! – возбужденно выпалила Дина. – Он поправится. Ты родился без Дара. У тебя его никогда не было.

– Я в этом не уверен.

Армерия Треско поднялась из-за стола. Аби вспомнила, с каким пренебрежением обсуждали ее в Кайнестоне лорд Джардин и Боуда Матраверс. Армерия Треско развелась со своим мужем, мелким дворянином, который после бракосочетания взял фамилию жены, но, как она считала, не оправдал этой фамилии. По тому, с каким достоинством Армерия держала голову, и по интеллекту, что светился в ее внимательных голубых глазах, ее нельзя было счесть за женщину, недостойную уважения.

– Я помню то время, когда ты, Дженнер, был маленьким и когда Мейлир и твой брат Гавар иногда играли вместе в Кайнестоне, они примерно одного возраста. Это было за несколько недель до рождения Сильюна. Состояние твоей матери не располагало к активности, так что мы сидели на солнышке, разговаривали и присматривали за вами. И вдруг мой сын закричал.

Леди Армерия остановилась рядом с Мейлиром и положила руку на спинку кресла:

– Гавар что-то отнял у него, игрушку или книгу, сломал или разорвал ее. Гавар с детства проявлял грубость. Мейлир раскраснелся от возбуждения и требовал справедливости. – Она мягко улыбнулась и с нежностью погладила сына по щеке. – И тогда ты, Дженнер, тебе тогда было не больше четырех, поднял эту игрушку или книгу и отдал ее Мейлиру со словами – я очень хорошо это помню – «теперь она целая».

– Он ее починил?! – воскликнула Аби, захваченная рассказом.

– Да. Я хорошо помню, как поздравила Талию с тем, что у нее растет такой хороший мальчик, который будет использовать свой Дар во благо.

За столом воцарилась тишина. Дженнер отпустил руку Аби и сидел как застывший. Аби принялась грызть ноготь на большом пальце, чтобы не сказать что-нибудь неуместное. Она вспомнила тот случай в библиотеке, когда Дженнер обмолвился, что леди Талия любит рассказывать истории о чудесах, которые он творил в раннем детстве. Он не принимал их всерьез, считал, что мать выдает желаемое за действительное. Но сейчас он не может не верить в это.

Но то, что сказал Дженнер, удивило Аби.

– И что же случилось потом? – спокойно спросил Дженнер и положил на стол сцепленные в замок руки. – Крован нанес в Кайнестон официальный визит и, пока никто не видел, украл мой Дар? Что-то не верится. Мама часто рассказывает подобные истории. Как-то садовник принес ей свежесрезанный букет роз, а я заставил их все одновременно раскрыться. Они раскрылись не потому, что я их заставил, а потому, что их внесли в теплое помещение. И не было никакой сломанной игрушки. Была обычная детская ссора.

– Как ты можешь так говорить?! – возмутилась Аби. – Зачем леди Армерии или леди Талии что-то выдумывать? Почему ты отрицаешь, что родился с Даром?

Горячность, с которой Дженнер отреагировал, поразила Аби, она никак не ожидала такого.

– Отрицаю?! – Дженнер ударил руками по столу и вскочил, толкнув скамейку так сильно, что все сидевшие на ней покачнулись.

Под веснушками его лицо пошло красными пятнами, какие Аби часто видела на лице его отца и старшего брата, но никогда раньше у Дженнера.

Он побежал через зал, молодой человек, которого, как казалось Аби, она любила, затем остановился, оглянулся и обвел всех обвиняющим взглядом:

– Вы же этого не понимаете! Как она этого не понимает?! – Дженнер ткнул пальцем в Бодину. Он почти кричал, как Гавар. – Дар ушел. Ушел раньше, чем я успел понять, что он у меня был. И Мейлир прав, он не возвращается. Все, что у меня осталось, – это зияющая дыра там, где раньше был Дар, и все, что я могу сделать, – это притворяться, будто его никогда не было. Потому что если я начну питать надежду, то буду вглядываться в эту зияющую пустоту, пока она меня не поглотит.

В наступившей тишине слышны были только глухие рыдания Дины. Она схватила свою собачонку и уткнулась в нее лицом, плечи ее тряслись.

Аби дрожала, но не от страха. Она не боялась Дженнера, даже охваченного такой отчаянной яростью. Потому что она знала его сердце, хотя не догадывалась в полной мере, до какой степени он себя ненавидит.

Аби вспомнила день приезда в Кайнестон, как она впервые увидела его у ворот. Как легко и непринужденно он упомянул тогда об отсутствии у себя Дара. Она вспомнила их разговор в библиотеке, где Дженнер показал ей портрет Сосиджинеса Парвы, Бездарного ребенка, которого вычеркнули из истории семьи. С какой горечью звучал его голос, когда он говорил о пустой птичьей клетке, увядшем цветке, пустом нотном листе, изображенных на портрете. Они символически передавали мир Бездарного, как его видели обладавшие Даром.

Сейчас Аби узнала страшную правду. Пустая птичья клетка, увядший цветок, пустой нотный лист – так Дженнер воспринимал себя в мире.

– Но ты залатал эту дыру, – сказал Мейлир, поднимаясь и делая несколько шагов в сторону Дженнера. – Ты наполнил ее добротой и честностью. Благодаря тебе с рабами в Кайнестоне хорошо обращаются. Ты управляешь землями Джардинов не столько ради безграничного обогащения вашей семьи, сколько ради процветания арендаторов и рабочих. Ты всегда будешь для меня примером. Твоя семья самая могущественная, и ты самый лучший ее представитель.

Дженнер смотрел на Мейлира, его грудь вздымалась и опускалась, – казалось, ему трудно и больно дышать.

– Я мог бы быть самым лучшим, – сказал Дженнер, проводя рукой по лицу. – Но бывают ночи, когда я лежу без сна и думаю, что готов быть чудовищем: жестоким, как мой отец, бездушным, как Сильюн, безрассудным, как Гавар, – все в одном лице, лишь бы только у меня был Дар.

«Ты так не думаешь!» – хотелось крикнуть Аби.

Ну конечно, он так думал. Он не мог иначе, потому что всю свою жизнь он провел среди людей, которые считали его бесполезным и никчемным. Аби вскочила.

– Это несправедливо! – выкрикнула она. – Так не должно быть, нельзя ценить владеющих Даром выше тех, у кого чистое и доброе сердце.

– Не должно быть, – кивнул Дженнер, – но так есть. Аби, неужели ты думаешь, что это можно изменить? А ты что думаешь, Дина? Попробуйте, удачи вам.

Дженнер взглянул на Аби, развернулся и ушел. Потрясенная, она стояла и смотрела, как за ним с грохотом захлопнулись массивные двери из мореного дуба.

Кто-то коснулся ее плеча, Аби обернулась.

– Мне очень жаль, – тихо сказал Мейлир. – Дженнер убежден, что мы все считаем, будто быть Бездарным хуже смерти. Прошу прощения за него.

Аби внимательно посмотрела в глаза наследнику Хайвителя.

– В нашем обществе Дар ценится превыше доброты и благородства, – произнесла она. – И вы действительно думаете, что это можно изменить? Мой брат тоже так считает? Скажите мне, что случилось с Люком?

– Да, – ответил Мейлир. Взгляд у него был чистый и ясный, а в голосе было нечто такое, от чего у Аби по телу пробежала дрожь. – Приходите ко мне после обеда, я вам все расскажу.

Когда Мейлир в сопровождении матери и Дины покинул зал, все члены клуба обступили Аби, выражая ей живейшую поддержку. Все хотели, чтобы Люк поскорее вернулся. Они были уверены, что Дина в кратчайшее время придет в себя и возьмется за дело. Даже если этого не произойдет, они всё сделают без нее.

Никто и словом не обмолвился об уходе Дженнера.

– Мы без Дины остановили работу Милмура! – выпалила Рени, и Аби готова была расцеловать ее.

Но она понимала, это чистое безумие приступать к освобождению Люка без хотя бы одного Равного в группе спасения. Дина Матраверс должна к ним присоединиться. На кого им еще надеяться?

Неужели все обстоит именно так? Без Равных у них нет шансов?

Аби нужно было все хорошенько обдумать, и она отправилась в наилучшее, как она всегда считала, для этого место – в библиотеку. В Хайвителе она была великолепной. Аби, подальше от посторонних глаз, устроилась в кресле в углу с увесистым фолиантом, где были собраны исторические сведения по самым известным поместьям, там была глава, посвященная Эйлеан-Дхочайсу. На старинных гравюрах он выглядел таким же впечатляюще красивым, как и Хайвитель.

В Британии было всего два поместья на островах, как раз на них и находились сейчас Аби и Люк. Аби не была суеверной или мистически настроенной, но она увидела в этом некий знак. Казалось, они синхронно отправились путешествовать, только в разных направлениях. Подобно ей, Люк преодолел водное пространство, чтобы попасть в замок, окутанный силой зловещего Дара, откуда он не может выбраться. Что ждет его там?

Чувство вины сдавливало, точно удав, и Аби обрадовалась как спасению, когда появились сестры Мейлира и предложили ей погулять в саду.

Сад замка располагался на пригорке и был настоящим оазисом с фруктовыми деревьями и роскошными цветниками. С трех сторон он был обнесен стеной, а открытой частью выходил к морю. Вопреки ожиданиям Аби, с моря дул не порывистый ветер, а легкий бриз, который едва волновал пышную зелень сада.

Аби пошла в сторону моря, чтобы полюбоваться видом, и вдруг ноги у нее подкосились, когда она поняла: то, что она сочла за террасу, оказалось каменным выступом, на головокружительной высоте уходившим далеко в море. Она почувствовала неприятную тошноту, когда посмотрела вниз, в пучину.

– Ты не упадешь.

Это прозвучало как нельзя кстати, потому что, услышав голос Мейлира, Аби от неожиданности вздрогнула. Она обернулась; он сидел в низком парусиновом шезлонге.

– Эта площадка называется «низкий выступ», и она защищена силой Дара. Мои предки сбрасывали с него злодеев: контрабандистов, работорговцев, мошенников, пиратов и прочих нечестивцев. Можно сказать, что мы, Треско, всегда противостояли злу и насилию и были приверженцами справедливости.

Мейлир говорил легко и непринужденно, но выражение его лица оставалось серьезным, даже мрачным. Аби обратила внимание на глубокие морщинки в уголках его глаз. Когда-то он много улыбался. Но только не теперь.

– И ради этой справедливости все средства хороши? Например, использовать простого мальчишку для убийства человека, чьи политические взгляды вам не нравятся?

Лицо наследника еще больше помрачнело, и он сделал попытку подняться. Лучше бы он этого не делал, потому что его страдания наполнили сердце Аби жалостью, а ей сейчас нужно было сохранять твердость и непреклонность.

– Я не использовал, – ответил Мейлир. – Я такого не делаю. Но, Абигайл, я уверен, что знаю, что случилось с твоим братом.

Ноги у Аби задрожали и сделались ватными, словно Мейлир подтолкнул ее к краю и заставил смотреть вниз.

– Тогда расскажите.

– Есть такой человек, он Равный, зовут его лорд Рикс. Он разделяет наши с Диной убеждения, что рабство – это социальная несправедливость. Кроме того, он страстно ненавидит Уиттема Джардина. Эта ненависть корнями уходит в его молодость. Лорд Рикс полюбил простую девушку, но Уиттем, чтобы заслужить расположение отца Рикса, очень влиятельного человека, устроил так, что ее отправили в город рабов.

Рикс был нашим с Диной союзником, но работал через Совет юстиции и таким образом защищал интересы простолюдинов. Он сообщал нам о планировавшихся арестах и судебных ошибках. Лорд Рикс, чтобы не вызвать подозрения, открыто демонстрировал презрение к простому народу. Он пытался помешать поездке Гавара в Милмур под предлогом, что поездка в город рабов ниже достоинства Равного, а на самом деле он пытался защитить Оза и наш план по его спасению из тюрьмы.

Лорд Рикс. Аби повторяла имя, пытаясь вспомнить его среди гостей на балу в Кайнестоне. В памяти промелькнуло – высокий худощавый мужчина с ароматной сигарой. Он остановил ее в коридоре во время подготовки зала к парламентским дебатам.

– Когда нам стало известно, что семья Люка находится в Кайнестоне, – продолжал Мейлир, – Рикс предложил переправить его в поместье, чтобы он убил лорда Уиттема. Это бы ослабило и вывело из игры семью Джардинов, поступок Люка стал бы призывом к беспорядкам в Милмуре и по всей стране. Я был категорически против. Я был только за то, чтобы Люк воссоединился с семьей. Я не хотел использовать его таким образом, чтобы потом мы все заплатили такую высокую цену.

Аби охватил ужас. Она вспомнила свой разговор с Риксом. Он просил ее показать ему брата, легендарного беглеца из Милмура. И Аби тогда сказала: «светловолосый подросток с топором, работает на территории поместья».

Чувство вины и злость сдавили грудь Аби. В животе образовалась пустота.

– Вы думаете, лорд Рикс заставил Люка убить лорда Джардина, но что-то пошло не так и вместо него он застрелил канцлера Зелстона?

– Да. Но я не знаю, что пошло не так. Возможно, пистолет дал осечку или кто-то толкнул его, когда он нажимал на курок.

Аби знала, что пошло не так, и вся картина сложилась у нее в голове.

– В Кайнестоне все рабы привязаны к поместью. Эту привязку Сильюн Джардин наложил и на нас, как только мы вошли в ворота. Дженнер потом рассказал мне об этом. Это означало, что никто из нас не может причинить вреда ни одному из членов семьи Джардин. В тот вечер они стояли вместе: лорд Джардин, леди Талия, Эвтерпа Парва и канцлер Зелстон. Из них один только канцлер не принадлежал к семье Джардинов и поэтому не был защищен. Даже если Рикс хотел, чтобы мой брат застрелил лорда Джардина, Люк не мог этого сделать, единственный человек, которого он мог убить, – канцлер Зелстон.

Вот так все и произошло. Вероятнее всего. Когда знаешь, становится легче. Аби посмотрела на Мейлира Треско. Конечно же, ее лицо отражало то же, что и лицо Мейлира, – осознание собственной вины в происшедшем.

Мейлир Треско знал, что лорд Рикс хочет использовать Люка в качестве орудия убийства. Узнав об этих планах, он должен был предать их гласности. Прибыв в Кайнестон на парламентские дебаты, он должен был незамедлительно найти Люка и предупредить его. На суде он должен был рядом с Люком поставить и лорда Рикса, и не важно, что он ничего не знал об особой системе защиты семьи Джардин.

Каждая упущенная возможность усугубляла ситуацию. Сейчас какой смысл сожалеть об упущенном? Никакого.

И снова Аби охватил гнев.

– Вы допустили это преступление, это несчастье! – услышала она собственный крик, когда схватила Мейлира за плечи и принялась трясти. – Вы сами все это сделали!

И вдруг что-то врезалось в Аби и подняло в воздух, она ахнула, когда ее с силой отбросило, так Гавар в ярости силой Дара швырнул Боуду Матраверс в стену Малого солярного зала. Она приземлилась на каменный выступ, почувствовав его жесткость каждой косточкой своего тела.

Стыд и ярость захлестнули ее. Виноват не только Мейлир. Даже если Рикс – главный виновник трагедии и Мейлир его не остановил, она, Аби, тоже приложила усилия, чтобы подтолкнуть Люка к краю пропасти. И сейчас Мейлир парализован болью, а она набросилась на него и принялась трясти.

Аби перекатилась на живот, пряча лицо, задыхаясь от ненависти к самой себе.

Но Мейлир сумел ответить ей. Он отшвырнул ее, и она летела по воздуху, как пушинка. Значит, к нему вернулся его Дар. Аби села, тяжело дыша. Безобразная стычка завершилась чудом?

Сила Дара, как гигантская рука, подхватила и бросила ее на край выступа. Аби закричала, когда ее голова и плечи нависли над морской пучиной. И хотя Мейлир заверил ее, что выступ безопасен, сейчас она не чувствовала себя в безопасности. Аби, онемев от ужаса, смотрела вниз, сотни футов отделяли ее от камней, разбивавших в мелкие брызги волны, бросавшиеся на них.

Вот так же сейчас оборвется и ее жизнь? Люк останется в заключении, родители в полном неведении о судьбах своих детей, младшая сестра без защиты и поддержки? А Дженнер в гневе на нее за непонимание?

– Как ты посмела? Ты же знаешь, в каком он состоянии.

Раздался женский голос, он подрагивал от негодования. Одна рука повернула ее, другая отвесила пощечину – такую сильную, что у Аби искры из глаз посыпались.

Аби не успела увидеть напавшую на нее женщину, она быстро отстранилась, и над Аби уже нависала другая, более крупная фигура, чьи волосы на солнце отливали бронзой.

– Аби, ты в порядке? – Дженнер склонился над ней, закрывая собой от края, приподнял, рукой убрал волосы с ее лица, осматривая повреждения. – Больше я тебя не отпущу от себя. И я больше не позволю себе такого раздражения, как сегодня утром. Обещаю. Прости… ты простишь меня?

Его карие глаза с тревогой смотрели прямо ей в глаза. Он поцеловал ее, вымаливая прощение. И Аби простила.

Дженнер поставил ее на ноги, и Аби увидела Мейлира и Бодину – ее трясло, лицо заливал румянец гнева. Что с ней случилось?

И Аби поняла. У нее сердце разрывается от боли за Мейлира.

– Это была она, – сказала Аби, повернувшись к Мейлиру, – не вы. На мгновение я подумала, что Дар… простите.

Лицо Мейлира оставалось все таким же мрачным.

– Я думаю, нам всем здесь должно быть стыдно за свои поступки, – проговорил он. – А мне особенно. Дина искала меня, а Дженнер – тебя, и они застали нас в самый неблаговидный момент разговора.

– Да, – кивнула Аби. – Мы восстанавливали картину гибели канцлера Зелстона. И пришли к выводу, что Люк не совершал этого убийства, он невиновен. Нам остается доказать это, и тогда его отпустят.

– Абигайл Хэдли, – сказал Мейлир, – мы должны, и мы будем над этим работать. Мы уже начали. Дина только что сообщила мне, что меня и мою мать пригласили в Вестминстер, – лорд Джардин созывает свой первый парламент. Мы отправляемся через несколько часов. Все, с кем я должен поговорить, будут там.

– И если они откажутся что-либо предпринимать, – добавила Аби, – мы подумаем, как самостоятельно проникнуть в замок Крована.

5

Гавар

В тот вечер Гавар сидел в баре для членов парламента и уже потерял счет выпитому. Он опрокинул остатки шотландского скотча в рот и махнул бармену:

– Еще один.

– Два, – раздался у него за спиной мужской голос.

Не будь Гавар так пьян, он по дыму сигары сразу бы узнал, кто это. Но, только оглянувшись, он понял, что это лорд Рикс. К этому времени в баре не осталось ни одного посетителя. Уже глубокая ночь?

– Не против, если я составлю тебе компанию? Завтра большое событие, и я что-то немного нервничаю.

Гавар ничего не знал ни о каком большом событии. И он был в таком состоянии, что, танцуй лорд Рикс голым на столе, он едва ли обратил бы на это внимание. Гавар хмыкнул в знак согласия.

– Дайте нам бутылку, – велел лорд Рикс бармену. – И закрывайтесь. Все уже по горло сыты тем приемом, что оказал нам лорд Уиттем в Кайнестоне.

– Не хочу даже слышать это имя, – с отвращением пробормотал Гавар заплетающимся языком. – Не хочу.

Его отец. Вечно и повсюду его отец. И вот он снова у руля власти. И с чего он начал свое правление? Разумеется, с унижения собственного сына. Отнял у него самое дорогое, что было в его жизни, – его, Гавара, дочь. Объявил на всю страну, что она Бездарная. Незаконнорожденное ничтожество.

Лорд Рикс кивнул в сторону двух кресел с высокими спинками, что стояли у камина. Гавар пожал плечами и последовал за ним. В конце концов, у Рикса в руках целая бутылка «Джура», почему бы и нет.

– Волнует спорный законопроект о правопреемстве? – спросил лорд Рикс, наполняя бокал Гавара и наливая себе.

Что в голове у этого болвана? Он что, думает, Гавар без причины напивается каждый вечер?

Или…

– Твой отец не будет править Британией вечно. Во-первых, это временная администрация. Во-вторых, законопроект могут не одобрить.

– Одобрят. Я слышал, о чем говорили за столом во время ужина в Кайнестоне. Много лет бо́льшая часть парламента тайком стонет, желая вернуться к тому, как было раньше. И он позволяет им выразить свои желания публично. Лишает незаконнорожденного ребенка права носить фамилию рода. Требует, чтобы они признали это справедливым. И что дальше? Незаконнорожденного будут сажать в мешок, туго завязывать и бросать в реку?

Гавар откинулся на спинку кресла, ярость клокотала в нем, как огонь в камине. Лорд Рикс внимательно наблюдал за ним. Гавар уже готов был послать Рикса ко всем чертям, когда тот заговорил:

– У меня тоже был ребенок. Как и у тебя – незаконнорожденный. Мальчик. Много лет благодаря твоему отцу я не знал о его существовании.

Гавар вытаращил глаза и выпрямился в кресле.

– А мать ребенка? – спросил он. – Она была…

– Да, она была простолюдинкой. Это было четверть века назад. Я приехал в Оксфорд делать доклад, а потом за Высоким столом[1] мы оказались рядом. Она была прекрасна. К тому же училась превосходно, занималась сравнительным анализом законодательных структур стран, управляемых Равными и Бездарными. Мы мило беседовали, и нам было так хорошо, что не хотелось, чтобы вечер заканчивался. И он не закончился. Так продолжалось несколько месяцев. Они были самыми счастливыми в моей жизни.

– А потом она забеременела и тебе ничего не сказала?

– Забеременела и сказала мне. А я поставил в известность своего отца. Сообщил, что хочу жениться на ней, что готов уступить право преемственности поместья Фар-Карр моему кузену.

Гавар на эту тему никогда не говорил с отцом. Смелости не хватало. И если быть до конца честным, как бы он ни любил Лию, он не готов был ради нее пожертвовать Кайнестоном. Он надеялся сохранить и Лию, и Кайнестон, а Боуда должна была смириться с этим.

А что, если ему бы все-таки пришлось встать перед выбором?

Что теперь рассуждать? Уже все сделано. Гавар осушил бокал и молча налил новую порцию.

– Отец принял твое решение в штыки? – спросил он.

Вопрос риторический. Лорд Рикс-старший был выдающимся государственным деятелем и имел такое влияние на канцлера, что сплетничали: в кресле канцлера сидят двое. Также он был известен вспыльчивым характером, им больше восхищались, нежели любили.

– Мы чуть не подрались. Он кричал, что лишит меня наследства. Но это только дало бы мне свободу, в полном смысле этого слова. Я стал бы хозяином своей жизни. И вдруг девушка исчезла.

– Исчезла?

– Она отправилась на безвозмездную отработку. Написала мне, что не хочет быть причиной раздора в нашей семье, не хочет, чтобы из-за нее меня лишали наследства. Значительно позже я узнал, что все это организовал твой отец, а мой его за это отблагодарил – местом председателя в Совете юстиции. Уиттем всегда был хитрым интриганом. Он подослал к моей девушке человека с большой суммой денег, будто я хочу от нее откупиться и предлагаю ей сделать аборт. Она, конечно же, отказалась. Тогда надавили на ее порядочность, посоветовали начать безвозмездную отработку и тем самым спасти меня от скандала. Обещали отправить ее в Арден – образцовый город рабов в окрестностях Стратфорда-на-Эйвоне, куда возят туристов. Но и это было ложью. Отправили в Портсбери под Бристолем. Ужасное место! Просто чудо, что она не потеряла ребенка. Но мальчик родился и вырос в городе рабов. И хотя она никогда плохо не отзывалась обо мне, мальчик вырос с полной уверенностью, что я бросил его мать и хотел избавиться от него самого.

Рассказ настолько поразил Гавара своей жестокостью, что он забыл о виски. И только когда лорд Рикс замолчал, он выпил горячительную жидкость залпом. Гавар вспомнил свою трагедию, и горестные чувства нахлынули и придавили.

– Лия хотела убежать, – вдруг услышал он свой собственный голос. – Я обожал ее, но она все время со мной спорила. Я хотел, чтобы отец признал Либби, нашу дочь. Лия говорила, что ей и девочке нужна тихая жизнь, так они будут чувствовать себя в безопасности. Она была такой сильной, но боялась моего отца. Думаю, она и меня боялась и потому решила бежать. Хотела избавиться от нас обоих.

Голова Гавара поникла. Он никогда и никому не рассказывал о своих мучениях, об угрызениях совести. Ему не верилось, что сейчас он делится ими с Риксом, человеком, с которым всегда было легко общаться и который сейчас тронул его сердце своей историей о потерянном ребенке.

– И ты убил ее? Ведь так?

– Я… я… – Гавар весь съежился и вжался в спинку кресла. Сказать: «не хотел», прозвучит смешно и нелепо. Сказать: «плохо соображал, что делаю», прозвучит абсурдно.

Когда Гавар узнал, что Лия сбежала, он пришел в ярость, погнался за ней вдогонку, но не для того, чтобы убить, а чтобы вернуть.

Все произошло у ворот. При виде их сияния в голове у Гавара словно что-то переклинило. После этого он плохо соображал, что делает. Очнулся только тогда, когда услышал плач дочери, которая лежала на земле, а он стоял с пистолетом в руке у распростертой на земле Лии.

Нет. Он не может говорить об этом. Он не признается в том, что потом могут повернуть против него. И снова он почувствовал прилив гнева. Он злился на Рикса с его вопросами. На родных братьев, которые были там, у ворот, и не застрелили его на месте. На отца за его презрение к маленькой девочке, которая была для Гавара всем. Но больше всего – и как всегда – он злился на себя самого.

– С меня хватит на сегодня. – Он поставил стакан и неуверенно поднялся на ноги. – Больше никаких вопросов.

– Подожди. – Рикс схватил Гавара за руку, когда тот пытался пройти мимо его кресла. – Гавар, ты не должен жить в тени своего отца, послушно выполняя его приказы. Этот человек лишил счастья меня, тебя, теперь он ломает жизнь твоей дочери. Он и страну таким образом разрушит.

– Отпусти меня. – Гавар стряхнул руку Рикса. И уже рявкнул: – Мне нечего тебе сказать!

Слава богу, он знал дорогу из бара, как отлично знал, как не заблудиться в коридорах Кайнестона, потому что глаза ему застилали слезы.

Утром Гавар проснулся, чувствуя бодрость и свежесть в теле, но не в душе и проклиная отличный метаболизм Равных. Но когда раб принес завтрак, он так и оставил заказанную им «Кровавую Мэри» на подносе. Он хотел быть в боевой готовности к началу парламентского заседания и новому режиму, который отец утверждал в Британии.

В Дом Света Гавар явился в последний момент. Всю ночь Лия не выходила у него из головы, и ему совершенно не хотелось притащиться заранее и общаться с Боудой. Особенно сейчас, когда была назначена новая дата их свадьбы. И он не хотел видеть Мейлира Треско, если тому хватит сил выбраться из своего Хайвителя, не хотел видеть, в каком состоянии тот пребывает.

Пару минут спустя призывно взвыли трубы. Отец, может быть, и был временным канцлером, но он не собирался отказываться от атрибутов власти. Обычно в мае, на первой сессии нового парламентского года, проходило одобрение парламентом впервые представленных лордов и наследников. Отец сдвинул сроки вперед, обернув свой переворот в бархат и горностаевую мантию традиций.

Гавар отвел взгляд в сторону, когда была объявлена первая пара: его страстная ночная ученица, наследница Равенна, и ее отец лорд Тремантон. Коленопреклоненно они приняли из рук его отца свои горностаевые мантии, прежде чем отправиться к своим местам, затерянным в дальних рядах.

Вторая пара невольно привлекла его внимание, впрочем, как и всех парламентариев. Отвратительный всхрап раздался у него прямо за спиной, это, очевидно, Боуда толкнула в бок своего пышнотелого отца, заставляя его проснуться.

– Линдум, Линкольншир, – старчески дребезжащим голосом провозгласил Хенгист, старейшина Дома. – Леди Зелстон и наследница Мидсаммер.

Младшая сестра покойного канцлера пережила всю свою семью. Она была школьницей, когда ее старший брат и родители разбились на легком самолете, который пилотировал ее отец. Средний брат всего неделю назад был застрелен простолюдином, и именно он, Гавар, вытащил того из Милмура.

Гавар знал, в зале были те, кто мечтал, чтобы какой-нибудь катаклизм поглотил эту семью и навсегда стер линию преемственности. Но темнокожее лицо леди Зелстон было искажено неподдельным горем, она была не из их числа.

Рядом с ней стояла наследница Мидсаммер.

Старший ребенок леди Флоры была аспиранткой в университете, но не в Оксфорде или Кембридже, а в Брайтоне, что, несомненно, объясняло ее смешную полубритую прическу и усыпанное пирсингом ухо. Вызывающе вскинув подбородок, девушка обвела взглядом зал. Она не была похожа на наследницу угасающего рода, а выглядела как девушка-авария.

Ни она, ни ее мать не присутствовали на торопливо организованном суде над милмурским мальчишкой, которого без особых разбирательств объявили про́клятым и сослали в замок Крована. Что им сказали о смерти канцлера? Они поверили официальной версии событий: канцлера убил террорист-одиночка, радикализованный во время беспорядков в городе рабов и по несчастному недоразумению привезенный в Кайнестон?

Когда наследница Мидсаммер и ее мать преклонили колени у кресла канцлера, девушка обернулась и через плечо посмотрела прямо на Гавара. Ее карие глаза пылали ненавистью. Она полагала, что встала на колени между отцом и сыном, которые ради власти содействовали убийству ее дяди?

Гавар смотрел в глаза наследницы, чувствуя, как от злости мурашки побежали у него по затылку. Пусть думает что хочет. Зелстоны не были в числе великих семей. Ее дядя получил должность канцлера окольными путями, пришлось поваляться в грязи, и без него они вернутся на исходные позиции, станут тем, кем были, – провинциальным ничтожеством.

Отрадно, Мидсаммер первой отвела взгляд, склонила голову, чтобы пробубнить клятву верности. Гавар видел, как ее плечи нервно съежились, когда отец накинул на нее мантию.

Последовали еще две сцены, мысли Гавара бесцельно бродили. И вдруг старый Хенгист провозгласил имена последней пары, что заставило его вздрогнуть и выпрямиться.

Вероятно, он ослышался?

Но не могли же ослышаться четыре сотни Равных, сидевшие в зале? Поднялся такой шум, – казалось, крышу Дома Света снесет. С трудом справляясь с шумом, Хенгист повторил имена.

В повторении смысла не было: когда большие двери распахнулись, Гавар увидел его. Для такого случая он приобрел новую куртку, но волосы, как всегда, были спутаны и падали на лицо. Но со своего места Гавар отчетливо видел хорошо знакомые темно-карие, почти черные глаза, смотревшие на всех со злобной насмешкой.

Отец, не веря своим ушам, привстал в кресле канцлера, когда Хенгист в третий раз озвучил имена.

– Лорд Рикс из Фар-Карра и его возможный наследник Сильюн.

Возможный наследник. Поскольку Сильюн не являлся кровным родственником лорда Рикса, для передачи права наследования требовалась демонстрация Дара.

О чем Рикс думает? Гавар вспомнил, как вчера вечером Рикс сказал ему: «Завтра большое событие, и я что-то немного нервничаю». Неудивительно.

Шум постепенно стих, когда пара подошла и остановилась у кресла канцлера.

– Представьте объяснения! – потребовал отец.

– Подобный прецедент хорошо известен, – сказал лорд Рикс. – Ваш собственный предок Кадмус был взят из рода Парва, чтобы стать наследником рода Джардинов.

– Кадмус был кровным родственником первой линии, так происходят все усыновления, насколько мы все помним. Но Сильюн не является вам кровным родственником.

– Все верно. Это усыновление по принятию заслуг.

– Заслуг?

Сильюн, который до этого момента сохранял непроницаемый вид, позволил себе едва заметную усмешку. Гавару захотелось ударить его кулаком в лицо, чтобы стереть эту усмешку.

– А разве, лорд-канцлер, недавние подвиги вашего младшего сына не являются исключительными заслугами? Воскрешение Эвтерпы Парвы и не менее поразительное восстановление разрушенного Кайнестона.

– Зачем вам усыновлять кого-то и делать его наследником? – продолжал допрашивать лорд Джардин. – Вы легко можете жениться и передать поместье представителям вашего рода.

– Жениться такому старому холостяку, как я? – Лорд Рикс театрально продемонстрировал свою персону, чем вызвал смех в зале. – Думаю, слишком поздно.

У себя за спиной Гавар услышал, как острый каблук Боуды со скрипом проехал по полу. Лорд Рикс был крестным отцом Боуды и Бодины. Вероятно, они рассчитывали, что в один прекрасный день Фар-Карр перейдет к ним.

– Мне нужно было найти достойного наследника, – продолжал лорд Рикс. – И сейчас, когда вашему сыну исполнилось восемнадцать, о лучшем наследнике нечего и мечтать.

Фар-Карр был тоскливым местом: сотня квадратных километров в Суффолке, почти безлюдных, в основном лес, тростниковые заросли и дикое побережье. А само поместье – средневековые развалины. Они примут Сильюна с распростертыми объятиями, если только он их получит, потому что в эту минуту отец свое внимание обратил на него:

– Быть членом Семьи основателей тебе недостаточно, ты, как кукушка, летишь в чужое гнездо?

Сильюн обвел взглядом золотые тени, которые непрерывно мерцали на стеклянных стенах Дома Света, а затем повернулся к своему отцу:

– Милорд, вы, как никто другой, отлично знаете, что я жажду знаний, а не статуса. Какой смысл для меня сидеть в этом священном Доме Света. Как я мог отказаться от щедрого предложения лорда Рикса?

Лицо Сильюна засияло детским восторгом, на мгновение Гавар вернулся в далекое прошлое, когда Сильюн был малышом с пышной шевелюрой, который только что научился ходить и, пошатываясь, спотыкаясь, осваивал просторы сада, и спонтанное проявление его Дара творило невинный хаос повсюду, где он появлялся. Как старший брат, Гавар тогда присматривал за ним.

Но сейчас не было ничего невинного в таланте его младшего брата ставить всех на уши и переворачивать все с ног на голову. Вначале Сильюн подбил Зелстона сделать Предложение об отмене безвозмездной отработки. И к чему это привело? К сокрушительному поражению: Зелстон мертв, отец занял кресло канцлера.

Гавар застыл на месте.

Если кого и стоит отцу благодарить за возвращение в это кресло, так это Сильюна.

Должно быть, это совпадение.

Никак не иначе.

Ну конечно же совпадение. Они с отцом сильно удивились, когда Сильюн рассказал им, как в течение нескольких месяцев он манипулировал Зелстоном, подводя его к решению сделать шокирующее Предложение. И сейчас отец немало удивлен появлением Сила в роли возможного наследника Фар-Карра.

Удивлен ли?

Гавар прищурился. Что, если происходящее – хорошо разыгранная сцена? Что, если все это время отец и Сильюн были в сговоре и готовили возвращение отца во власть? И «возможный наследник» – это заслуженная Сильюном награда?

Или за всем этим стоит нечто большее? Это лорд Джардин разыграл сложную партию, чтобы ввести своего младшего сына в парламент? А потом продвигать его все выше и выше, пока он не сядет в кресло канцлера?

И поэтому Гавар не удивился, когда отец провозгласил, что он удовлетворен представленными объяснениями и процесс усыновления будет инициирован.

Когда отец в соответствии с ритуалом встал между Силом и лордом Риксом, Гавар фыркнул. Боуда вынудила его посетить несколько свадебных репетиций, и происходившее у него перед глазами тоже напоминало какую-то репетицию, пока Сильюн не вытащил нож.

Он провел пальцем по лезвию. От его прикосновения лезвие засияло золотом и производило впечатление достаточно острого, чтобы убить.

Гавар наблюдал, как его младший брат вытянул правую руку ладонью вверх, поставил кончик ножа на подушечку большого пальца и сильно надавил. Лезвие глубоко вошло в плоть.

– Я буду защищать ваши стены.

Медленно Сильюн повел лезвием вдоль пальца, располосовал холм Венеры и остановился в центре ладони. Потекла кровь. Гавар почувствовал ее запах.

– Я буду держать вашу крышу.

Сильюн повел нож к кончику указательного пальца, надавил им. Потянул лезвие вниз, рассекая дорожку для красной струйки.

– Ваша земля – моя земля.

Еще раз надавил.

– Ваш род – мой род.

Рассек плоть.

– Ваша честь – моя честь. – Еще рассек. – Я прошу вас быть моим господином. – Сильюн поднял ладонь – кровавый цветок с пятью лепестками.

Непроизвольно Гавар весь подался вперед, созерцая ужасное зрелище. Сильюн растопырил пальцы, порезы раскрылись шире, и кровь потекла на пол.

С мертвенной бледностью на аристократическом лице лорд Рикс вытянул руку и прижал свою ладонь к ладони Сильюна. Их пальцы сплелись в сочащийся кровью замо́к. Выглядело это отвратительно до тошноты, но, похоже, лорда Рикса это нисколько не смущало.

Сильюн взял нож за лезвие и рукояткой протянул лорду Риксу. И Гавар понял.

– Я открываю тебе свои ворота. Я открываю тебе свою дверь, – произнес лорд Рикс, поднимая нож над их сцепленными руками. – Моя земля – твоя земля. Мой род – твой род. Моя честь – твоя честь. Я принимаю тебя как своего наследника.

Его рука на мгновение дрогнула, прежде чем лезвие блеснуло и опустилось вниз. Гавар слышал, как Сильюн тихо охнул от боли, у лорда Рикса вырвался стон, когда лезвие пронзило их сцепленные руки.

Окровавленный кусок мяса, насаженный на шампур. Отец жадно смотрел. Возможно, вид крови возбуждал его. А возможно, чужая боль. Настоящий псих.

Лорд Джардин положил пальцы на рукоятку ножа.

– Кровь смешалась с кровью! – провозгласил он. – Кровная связь закреплена.

Отец вытащил нож. На нем не было ни капли крови.

Лорд Рикс с удивлением посмотрел на свою руку, рана на глазах затянулась. Сильюн даже не взглянул на свою исполосованную ножом руку. На его лице блуждала отстраненная улыбка, словно он вознесся высоко на волне своего Дара.

Свет в зале странно перемещался.

Дом Света озарялся сиянием высших сфер, из запредельного, вызывающего ужас пространства, о котором Гавар, как и большинство Равных, старались не думать. Не думать о нем было легко, но только не сейчас. Там, высоко, за пределами стеклянных стен, что-то происходило.

И это заметил не только Гавар. Равные заерзали. По залу пробежал тревожный ропот.

Стало темнее? Или светлее? Как такое может быть, что нельзя сказать определенно?

Никто не знал, что ожило и задвигалось в потустороннем мире. Это было похоже на плывущие по небу облака или тени на земле от колышущегося ветром дерева. За ними можно было только наблюдать – Гавар старался никогда этого не делать, – чтобы понять, какой смысл стоит за этими движениями.

Сейчас тени плыли к стенам. Они увеличивались в размерах и делались ярче, группировались плотнее.

Несколько человек вскрикнули, когда золотой сгусток вспыхнул за стеклянной стеной и упал лучом на троицу, стоявшую у кресла канцлера. Лорд Рикс вскрикнул и отшатнулся. Лорд Джардин поднял руку, закрывая лицо.

А Сильюн?

Сил, запрокинув голову, смотрел вверх, он широко распростер руки и учащенно дышал. Что-то в нем было такое, от чего Гавару сделалось не по себе. Он ясно понимал происходящее. Ему захотелось, чтобы младший брат навсегда остался малышом, пусть бы он гулял на нетвердых ножках в саду, превращал черных дроздов в оранжевых и заставлял кошку экономки лаять.

Что делали лорд Рикс и канцлер Джардин?

Свет как неожиданно вспыхнул, так же неожиданно и погас, ничего не повредив в зале. Парламентарии с облегчением вздохнули, и зал накрыла волна радостно-возбужденных голосов.

Лорд Джардин вышел вперед и поднял руку, требуя тишины. Зал стих.

– Ну что ж, – сказал он достаточно громко, чтобы его услышали на самом верхнем ярусе, – теперь вы понимаете, почему большинство из нас предпочитают получать наследников так, как задумано природой.

Гавар услышал, как лорд Литчетт хрюкнул, сдерживая смех. Россыпью по залу пробежал смешок, снимая напряжение, и канцлер Джардин сделал жест, повелевая лорду Риксу и его новому наследнику преклонить колени для принятия их нового статуса.

Место, закрепленное за поместьем Фар-Карр, находилось сзади, на четвертом ярусе, – лестный средний статус в социальной иерархии. И когда лорд Рикс отправился на свое место, Сильюн остался стоять. Что еще им сегодня уготовано?

– Поскольку моему сыну исполнилось восемнадцать лет только две недели назад, – сказал лорд Джардин, – он нарекается: Дитя Дома Света. Наследник Броган, вы можете вернуться на свое место. Пожалуйста, передайте мантию наследнику Сильюну.

Наследник Броган оставил свое место сбоку от деревянного кресла канцлера, сунул ком бархата в руки Силу и поспешил на свой ярус, где ждала его мать. Он удалился молнией, Гавар не помнил, чтобы кто-то так быстро бегал в Доме Света.

Лорд Джардин уселся в кресло. Он сидел с прямой спиной, пальцами впившись в подлокотники, – вид человека, привыкшего повелевать. Сильюн стоял подле него.

Великолепно. Теперь Гавар мог лицезреть их обоих.

– На прошлой неделе вы избрали меня канцлером, чтобы справиться с чрезвычайной ситуацией, – произнес лорд Джардин, как лев, поворачивая голову и окидывая суровым взглядом зал. – События последних месяцев показали, что простолюдины Великобритании вынашивают злонамеренные замыслы. Возник заговор, и он оказался столь масштабным, что вовлек в свои сети одного из нас; это имело трагические последствия. Он сегодня присутствует в зале, и я рад видеть наследника Мейлира с нами, хотя, к сожалению, его пришлось подвергнуть необходимому наказанию. Но еще не были наказаны главные зачинщики – смутьяны и подстрекатели из среды простолюдинов. В ближайшие недели я представлю предварительный проект законов, регулирующих статус простолюдинов, в том числе и незаконнорожденных детей. Но моя первая обязанность как канцлера – защищать мир. Поэтому я немедленно принимаю следующие меры. Во-первых, я приостанавливаю деятельность парламентских наблюдателей. До тех пор, пока не будет абсолютной лояльности со стороны простолюдинов, их представители лишаются права присутствовать в парламенте и находиться в этом зале вместе с нами. Во-вторых, эта задача еще более значительная. Я доверяю ее двум молодым парламентариям, которые доказали свою эффективность и которые являются членами Совета юстиции.

Гавар сидел под устремленным на него взглядом отца, как под дулом пистолета. Взгляд был устремлен и на девушку за его спиной.

– Мы должны провести чистку городов рабов. Где возможно – силой правосудия. Где необходимо – радикальными мерами. Руководство этим мероприятием я возлагаю на Боуду, наследницу «Эплдарема», и – как доказательство того, насколько серьезно я воспринимаю нависшую над нами угрозу, – моему сыну и наследнику, Гавару.

Это было сказано в тот момент, когда Гавар думал, что его положение хуже некуда. Но оказалось, что даже такое положение можно еще больше усугубить.

6

Сильюн

Кресло канцлера являло собой головоломку, замаскированную под предмет мебели. Когда-то оно служило троном королям Англии. Но не легендарному Королю-чудотворцу, а всем тем, кто пришел после него – Бездарным.

Как это могло случиться, недоумевал Сильюн. Как власть от короля, обладающего Даром, могла перейти к Бездарным? Потребовалась тысяча лет, чтобы явился Ликус Парва, сверг Карла Первого – и последнего – и вернул власть наделенным Даром.

Важно понять причину перехода власти от Одаренных к Бездарным. Тогда можно просчитать, повторится ли это вновь.

И как это предотвратить.

День, когда началась парламентская сессия и его ввели в члены парламента, подошел к концу, и сейчас Сильюн остался один в опустевшем Доме Света. Он присел рядом с троном и провел пальцами по украшавшей его резьбе, истертой временем. Как наследник Фар-Карра, он мог беспрепятственно входить в Дом Света и покидать его, когда ему заблагорассудится. А как Дитя Дома Света, он получил место рядом с креслом канцлера. Идеально.

Лорд Рикс вовсе не хотел усыновлять его. Но ему нечего было противопоставить Сильюну, который знал, что именно лорд Рикс наложил акт Молчания на Люка Хэдли после маленькой неудачи на балу в Кайнестоне. Как удобно управлять человеком, когда тебе известно о его преступлении. Риксу ничего не оставалось, как принять предложение Сильюна и сделать его своим наследником.

Дело сделано, и лорд Фар-Карра уже не сможет пойти на попятную. Все действительно обстоит именно так – если с лордом Риксом что-либо случится, его поместье полностью и безоговорочно перейдет к новому наследнику. Лорд Рикс не предполагал, что все может обернуться таким образом.

Сильюн погладил покатое сиденье кресла канцлера. Любопытная выходит игра. Сильюн не мог понять, как это его отец или Боуда Матраверс свято верят, будто власть над страной и людьми определяет все в жизни. Эта власть ничего не значит, если ты не хозяин самому себе.

Когда наконец Равные осознают, на что они действительно способны? Ведь не только на то, чтобы подавлять мятежи в Милмуре. Для людей, обладающих Даром, это сущий пустяк.

– Привет, Сильюн.

Сильюн выпрямился. Кто мог найти его здесь? Стук трости по мраморному полу дал ответ. Сильюн обернулся и увидел подтверждение своей догадки – Мейлир Треско, прихрамывая, шел к нему.

– Много веков прошло с тех пор, как мои предки сидели в этом кресле. – Мейлир остановился, поднял трость и ткнул ею в сторону кресла канцлера.

– Джори Треско был одним из лучших канцлеров, которых когда-либо знала Британия, – улыбаясь, произнес Сильюн.

Когда Наполеон завоевал те страны Европы, где правили Бездарные, и обратил свой жадный взор на Великобританию, канцлер Джори Треско был к этому готов.

Он заблаговременно собрал Равных с самым сильным Даром. Будучи истинным радикалом, как весь род Треско, он искал талантливых женщин, которые, по его мнению, были наиболее способны к такой работе. Рискуя вызвать скандал на свою голову, он пригласил собранную из этих женщин группу в Хайвитель, за что один из предков Сильюна попытался инициировать против него импичмент. Группа проработала в уединении более года. И когда отважный адмирал Нельсон, выступая в качестве приманки, заманил флот Наполеона от берегов Испании и Франции к берегам Великобритании, эти женщины вздыбили море.

– Это отражено на наших витражах в Хайвителе, – сказал Мейлир. – Французские корабли поднимаются огромной волной и падают, разбиваясь о дно Ла-Манша. Ты думаешь, все так и было на самом деле?

Сильюн округлил глаза. Это сделал предок Мейлира. Коридоры Вестминстера и половины великих домов Британии были увешаны полотнами «Корабли, севшие на мель у острова Горреган». Прошло каких-нибудь два столетия, и событие уже считается легендой. Точно так же все деяния Короля-чудотворца воспринимаются как предания старины глубокой – слишком фантастические, чтобы быть реальными. Сильюн думал иначе. Но это разговор для другого случая.

– Не думаю, что ты искал меня с целью поговорить на исторические темы, – отозвался он. – В любом случае я рад, что ты пришел. Я не присутствовал на суде и не видел, что Крован сделал с тобой. Но по слухам, это было впечатляющее зрелище.

Страдание тенью пробежало по лицу Мейлира.

– Ты не возражаешь, если я спрошу, – продолжал Сильюн, фраза, которую обычно говорят в тех случаях, когда прекрасно знают, что собеседник совершенно не против, а даже наоборот. – Каковы были твои ощущения в тот момент? И как ты чувствуешь себя сейчас?

– И у меня к тебе есть несколько вопросов. – Мейлир выпрямился. – Ты мне ответишь, я – тебе. Договорились?

Сильюна это заинтриговало. Он кивнул, присел на край помоста, где стояло кресло канцлера, и свесил ноги.

– Задавай первый ты, – предложил он.

– У ворот Кайнестона ты всех рабов привязываешь к поместью. Эта привязка не даст кому-то выстрелить в одного из Джардинов?

– Да. – Сильюну было интересно, откуда Мейлир узнал о привязке. Либо Абигайл Хэдли рассказала, либо Собака. – Теперь мой вопрос. Твой Дар поврежден или полностью исчез?

– Полностью исчез, – ответил Мейлир. – Я так думаю, а Дина надеется, что он скоро восстановится. Мама надеется, что он восстановится с течением времени. Но я не думаю, будто его можно вернуть. Мой следующий вопрос. Когда ты исследовал Люка Хэдли после убийства канцлера, ты не нашел доказательств того, что кто-то, используя Дар, произвел некоторое вмешательство в его психику? Принудил к убийству, а потом наложил акт Молчания?

– Нашел, – спокойно ответил Сильюн.

Значит, это все-таки Абигайл. Она достаточно умна, и она бесследно исчезла после того, как сбежала из машины Бюро распределения кадров. Она, должно быть, добралась до Хайвителя. Сильюн удивился, почему он сразу не связал эти два события, хотя, честно говоря, никогда не интересовался делами Дженнера. Тогда это объясняет, почему его средний брат отправился в Девон и Корнуолл «решить кое-какие вопросы с семейной недвижимостью».

– И кто это? – спросил Мейлир.

– Если я тебе скажу, как ты используешь эту информацию?

– Я позабочусь о том, чтобы невинный мальчик был освобожден из замка Крована, а к ответу был призван тот, кто совершил это преступление.

– И как ты это сделаешь?

– Прости, не понял?

– Как ты позаботишься о том, чтобы невинный мальчик… и так далее и тому подобное? – Сильюн неопределенно махнул рукой. – Мне кажется, ты уже попробовал это сделать, и вам обоим это не принесло ничего хорошего.

Мейлир впился взглядом в Сильюна. Костяшки пальцев, сжимавших набалдашник трости, побелели. Он дышал тяжело и с трудом. Да, Крован хорошо с ним поработал.

– Я бы посмотрел в лицо этому человеку. Признался бы он или нет, я бы передал то, что знаю я, и твои свидетельства соответствующим органам.

– Мейлир, не существует «соответствующих органов». Они и раньше были фикцией, а сейчас есть только мой отец.

– А разве твоему отцу не интересно будет узнать, кто пытался его убить? Попытка потерпела фиаско по чистой случайности. Не уверен, что его сильно обрадует тот факт, что один из его сыновей знает имя настоящего преступника, а ему не сообщает. Более того, использует эту информацию в своих интересах.

Мейлир многозначительно перевел взгляд с Сильюна на место, закрепленное за владельцем Фар-Карра.

– Ну, я даже не знаю… – улыбнулся Сильюн. – Вероятно, мой отец наградит меня медалью за хитрость. Но подумай, Мейлир. Ты хочешь освободить Люка Хэдли из заточения в замке Крована. Но ты не достигнешь цели, если просто назовешь имя человека, которого ты подозреваешь в том, что он манипулировал парнем. Вина не является ключевым моментом в данной ситуации. Виноватых окажется много. Равный, скорее всего, будет наказан, как наказали тебя. Мой отец устроит очередное шоу демонстрации силы, что еще больше запугает его оппонентов. Люк останется в замке Крована в качестве сдерживающего фактора для простого народа. Ты этого хочешь? Парень, о котором ты печешься, был твоим соратником. И он может быть тебе еще полезен, как он полезен мне.

На лице Мейлира явственно отражалась внутренняя борьба. Он пристально смотрел на Сильюна. Бедный, принципиальный Мейлир. Так беспокоится о справедливости, что не видит логики.

– Я не могу допустить, чтобы Люк страдал, – произнес Мейлир. – Я виноват в том, что с ним случилось.

– Чисто формально, – ответил Сильюн. – И я виноват, если учесть, что это я вдохновил Зелстона сделать Предложение об отмене безвозмездной отработки, с чего все события и начались. Но я не лишился из-за этого сна.

Руки у Мейлира безвольно повисли, набалдашник трости ударился ему в бедро.

– Все говорят, что это ты приложил руку к пресловутому Предложению. Но я никогда не понимал, зачем это тебе нужно. Ты не аболиционист, насколько мне известно. Кто ты, Сильюн Джардин?

«Хороший вопрос», – подумал Сильюн.

– Я любознательный.

– Очень похоже на правду! – невольно рассмеялся Мейлир.

Сильюн снова улыбнулся:

– Мейлир, теперь мой второй вопрос. Когда ты понял, что́ Крован сделал с тобой, тебе хотелось умереть?

И снова у Мейлира побелели костяшки пальцев, сжимавшие набалдашник трости. Он приподнял ее, словно хотел ударить ею Сильюна по лицу. Это было великолепное зрелище наблюдать, как наследник Хайвителя борется с собственной благородной природой.

Трость с глухим стуком упала на мраморный пол. Сильюн почувствовал разочарование.

– Да, – признался Мейлир. – Я хотел умереть.

– Я думаю, – сказал Сильюн, бесшумно спрыгивая с помоста, – мы задали друг другу все вопросы. А сейчас, если ты позволишь, я пойду. Мне нужно заняться восстановлением поместья: тетя Эвтерпа решила вернуться в Орпен-Моут, и ей нужна моя помощь. – Уходя, Сильюн чувствовал спиной взгляд Мейлира.

Что предпримет наследник Хайвителя? Сельюн терялся в догадках. Мейлир решительно настроен вытащить Люка из Эйлеан-Дхочайса. Осмелится ли он предпринять попытку? Объявит о поступке Рикса? Он отлично знает, что это ему не поможет.

Или он будет спасать Люка каким-нибудь старомодным способом? Любопытно на это посмотреть. Шотландский замок Крована отлично защищен. Эти способы защиты Сильюн внимательно изучал, когда создавал привязку рабов к Кайнестону. Мейлир, конечно, смелый человек, но одной смелостью не войдешь и не выйдешь из Эйлеан-Дхочайса. Особенно если ты лишился Дара.

Все время, пока они разговаривали, Сильюн исследовал Мейлира, искал следы Дара. И ничего не нашел. Внутри у него пусто. Мейлир не верит, что Дар может к нему вернуться. В этом Сильюн был с ним согласен. Сейчас Мейлир такой же Бездарный, как и Дженнер.

Сильюн вышел из зала и в глубокой задумчивости отправился по коридорам, проводя рукой по старинным гобеленам. В детстве тетя Эвтерпа ругала его за это, когда она лежала в коме в Кайнестоне, а он навещал ее в пространстве ее памяти и они шли вместе по коридорам Орпен-Моута, разрушенного, но сохранившегося в ее воспоминаниях.

То, что он нашел в Орпене, в дневниках Кадмуса Парва-Джардина, вызвало у него много вопросов. И главным был: почему у его брата отсутствует Дар? Сильюн жаждал найти ответ.

Легендарные способности Кадмуса в юности оставались незамеченными. Они ярко проявились только в зрелом возрасте, после смерти его первой жены и рождения его якобы Бездарного сына. Только тогда пошла слава о его уникальном Даре. Сильюну было предельно ясно: Кадмус не обладал исключительной силой, пока не родился его ребенок. Он просто взял Дар у своего сына.

В своих дневниках Кадмус не писал об этом. Должно быть, это произошло непреднамеренно. Случайно.

И Сильюн был практически уверен, что нечто подобное произошло между ним и Дженнером в раннем детстве. Слишком очевидной была параллель: невероятной силы Дар у него и полное отсутствие Дара у Дженнера.

Возникал вопрос: можно ли вернуть утраченный Дар? Если Дар берет начало не в отдельно взятом человеческом теле, а исходит из внешнего источника, из того, который они все называют пространством света, можно ли подключиться к этому пространству и подпитывать свой Дар?

То, что Крован отнял у Мейлира Дар, подстегнуло Сильюна вновь сосредоточить внимание на этом вопросе. Это стало поводом для столкновения с Дженнером у ворот. Ему тогда хотелось выяснить, может ли отчаянное желание Дженнера открыть ворота и выпустить Аби Хэдли на свободу пробудить в нем остатки Дара. Он провоцировал брата словами. Он попробовал влить в него немного Дара, чтобы посмотреть, будет ли тело брата реагировать на это и вспомнит ли забытые способности.

Но Дженнер оказался не в состоянии ни сохранить перелитый в него Дар, ни пробудить остатки своего. Эксперимент вызвал у его брата, обычно спокойного и улыбчивого, такой гнев и такую глубокую обиду, что Сильюн удивился.

Эксперимент с Дженнером не принес результатов. Ничего не прояснила и ситуация с Мейлиром Треско. Крован забрал Дар у Мейлира точно так же, как он, Сильюн, – так он считал – забрал Дар у Дженнера? Или же Крован просто разрушил Дар Мейлира? Или существует третий вариант? Сильюн собрал свидетельства очевидцев, они сводились к одному: из Мейлира выскользнул сгусток золотого свечения, поднялся вверх и растворился. Означало ли это, что Дар, вырванный из Мейлира силой, вернулся в пространство света?

А что являла собой та яркая вспышка, которая пронзила потолок Дома Света и упала на него после ритуала усыновления? На основе этих двух событий можно было сделать вывод: барьер между этим миром и пространством света проницаем.

Можно ли скачивать Дар из этого пространства и возвращать его назад?

Проходя по коридорам Вестминстера, Сильюн включил свою сенсорную систему, фиксируя движение Равных. Он почувствовал Боуду Матраверс, ее витальная энергия, интенсивная и контролируемая, спешила влево, в какое-то четырехугольное пространство. Никаких признаков присутствия рядом с ней Гавара, конечно же, не было.

Сильюн расширял свою сенсорную сеть, пока она не охватила весь Вестминстерский комплекс. Сейчас, почувствовав себя наследником, он был привязан к этому месту, стал его частью. Сильюн остановился в коридоре и закрыл глаза. А открыв их, ахнул.

Он видел мир, состоявший только из света и мрака. Из Дара и его отсутствия. У него за спиной пульсировал источник света, такой ослепительно яркий, что он не смел повернуться к нему лицом, – Дом Света. Вокруг его оплетали светящиеся следы сотен Равных: парламентарии, их гости и члены их семей, вторые и третьи линии рода, которые никогда не войдут в Дом Света, но которые работали в Вестминстерском дворце. Каждый человек предстал в сиянии своего Дара, оно мерцало и вспыхивало. Сильюн наклонил голову. Высоко в Башне канцлера интенсивно перемещалась золотая пульсация: метался его отец.

Ошеломленный, Сильюн прислонился к стене – на него обрушился клубок из светящихся нитей. Он не сразу понял, что это был человек, шедший по коридору. Человек остановился рядом с ним – для Сильюна эта усиленная близость была нестерпимой.

– С тобой все в порядке? – услышал он голос.

Сильюн понятия не имел, кому он принадлежит. И был не в состоянии что-либо ответить.

– Понятно, – произнес голос с легкой гнусавостью. – Чудак какой-то.

Светящийся клубок покатился дальше.

Сильюн попытался сосредоточиться. Он видел не только Равных – ослепительно яркие сгустки света. Слабо светились стены Вестминстера. Он понял: это Дар, создавший его, светит сквозь века.

Сильюн видел тонкую линию контура здания, по этому контуру и ориентировался. Он добрался до небольшой Речной двери, которая вела из Вестминстера вниз к Темзе. Парламентарии эту дверь не жаловали своим вниманием. Сильюн толкнул дверь навстречу порывам ветра и шуму: двигавшийся рывками плотный поток машин разгонял пешеходов клаксонами, гиды экскурсионных автобусов на всех языках мира – о существовании некоторых из них Сильюн не подозревал – описывали прославленный Дом Света. Жители Британии, возможно, и не могли покинуть страну до завершения безвозмездной отработки, но сюда стекались люди со всех уголков земного шара.

Разумеется, на Вестминстерском мосту, как обычно, толпились туристы. Но взгляд Сильюна, пронизанный Даром, не видел ничего, кроме черной пустоты.

Насколько он был бы прекрасен в золотистом сиянии. Наполненный Даром.

Медленно двигавшаяся яркая точка привлекла его внимание – по мосту в такси ехал Равный. Его он не увидел, не почувствовал его присутствие, пока лезвие не сдавило горло. Слишком поздно включать силу Дара.

– Ты – покойник, – проскрипел голос в самое ухо. Затем последовал отвратительный смех.

Сильюн закрыл глаза и сконцентрировался, на мгновение испугался, что яркий свет навсегда выжег его глаза. Но когда снова их открыл, повседневный мир предстал перед ним в своих реальных очертаниях.

И что он увидел? Перед ним стоял Собака и прижимал клинок к его горлу. Вид у него был такой же безумный, как и в ту ночь в Кайнестоне после разрушения Восточного крыла, когда он открыл ворота и выпустил его на свободу.

Тогда в общем хаосе удушение Собакой двоюродной бабушки Гипатии осталось незамеченным. Ее тело, уже посиневшее и раздутое, нашли только на следующее утро. Едва заметную полосу на шее сочли за травму, полученную во время взрыва, официальной причиной смерти объявили сердечный приступ, вызванный шоком. Только Сильюн – и Аби Хэдли – видели, как Собака с поводком, приспособленным под удавку, направился к Гипатии.

Сильюн вздохнул.

– Я бы мог сказать, что скучал по тебе, – процедил он, рукой отводя лезвие в сторону. – Но моя мама с детства внушила мне, что джентльмен никогда не лжет.

– Ты не джентльмен! – расхохотался Собака.

– Я теперь наследник, так что следи за своими манерами. И пожалуйста, впредь не приставляй к горлу никаких ножей. – Сильюн бросил взгляд вниз. Оказалось, у Собаки был не один нож, а целая коллекция, и все он, как ни странно, держал в одной руке. – Я полагаю, это не официальный визит с целью поздравить меня с вводом в парламент?

– Нужна твоя помощь! – прорычал Собака. – Было дело. Теперь нужно место залечь на дно. Я – твой должник. У меня три долга, поэтому я пришел к тебе.

– Не хочу тебя расстраивать, но ты неверно понял идею долга. Она заключается в том, что это ты должен мне помогать.

Сильюн изучающе смотрел на Собаку. На нем была все та же одежда, в которой он бежал из Кайнестона, – комбинезон, что он стащил с гвоздя в собачьем питомнике. Комбинезон был очень мятым, в пятнах то ли грязи, то ли крови.

– Я не могу отвезти тебя в наш дом на набережной Виктории, хотя думаю, что отец в ближайшее время планирует поменять его на другой. Но у меня есть местечко в Марилебоне, я им пользуюсь, когда хочу уединиться. Пойдем, я прослежу, чтобы нас не заметили. И убери свои ножи. Что за «дело» у тебя было, ограбил ящики для столовых приборов?

– Красиво, правда?

Собака развел пальцы, и Сильюн увидел, что он не держал ножи в руке. Его правая рука была заменена на металлическую. Металл острый как бритва. Затем он присмотрелся повнимательнее: кожаная тесьма на ладони, шнурки перекрещивались сзади и завязывались узлом на запястье. Это была часть перчатки, часть орудия пыток. И тогда он понял, что это такое:

– Работа Черного Билли. Я не знал, что ты разделяешь мою любовь к историческим артефактам. Должно быть, навестил моих родственников в Иде.

– Хорошо вернуться снова в прежние места, – сказал Собака.

Он обнажил в ухмылке зубы и засунул свою кошмарную руку в объемный передний карман комбинезона. Они пошли бок о бок в сторону Сент-Джеймс-парка, обогнули Грин-парк и двинулись дальше.

В уединенном местечке – им оказался беленный известью мьюз-хаус[2] – Сильюн уговорил Собаку снять перчатку, чтобы хорошо ее рассмотреть, пока варится кофе. Перчатка была тяжелой, изготовлена из тигельной стали, на вид слоистой и неоднородного цвета. Все пальцы были соединены. Но отличались друг от друга длиной и шириной лезвия.

Каждый школьник Великобритании знал историю этой перчатки – последняя работа кузнеца, который полтора столетия назад поднял восстание против своих жестоких хозяев. Черный Билли собрал односельчан и пошел громить поместье Ида, принадлежавшее Верней – одной из ветвей рода Джардинов. Но у крестьян не было ни единого шанса на победу. Ближайших соратников Черного Билли казнили без суда и следствия, а он был замучен до смерти изуверскими инструментами, которые собственноручно выковал под принуждением Дара. Инструменты остались на хранение у Верней в Иде, там они и находились до сих пор.

До сих пор.

– Это для разрезания, – пояснил Собака, наблюдая, как Сильюн перебирает лезвия. – Это сдирочный. Для разделки на части. Есть и другие. Но не ножи. – Он открыл плоский кожаный мешочек, висевший на поясе, и достал замысловатые инструменты. – Для ушей, – объявил Собака, держа в руке тонкую и длинную полоску металла, загнутую в петлю сложной формы, с малюсенькими шипами по всей длине. – Он взял в руки другой инструмент. – Для глаз.

Этот напоминал совочек для крошечной порции мороженого, предназначенной для гурмана с умеренным аппетитом. Сильюн поморщился. Он ненавидел мороженое.

– Сувениры? – спросил он. – Или у тебя есть планы применить их на практике?

– Рабочий человек любит хорошие инструменты! – гортанно хохотнул Собака. – Заполучить их было легко. Семья была в отъезде. Тот человек, что знал меня, впустил.

– И это после того, что ты сделал?

– Наверное, мой поводок обмотался вокруг его горла и убедил его сделать это! – Собака опять лающе гоготнул. – Вот это, – сказал он, наклоняясь и касаясь самого большого зазубренного лезвия на перчатке, – снимет голову с плеч вашего кузена Рагнара.

Сильюн налил себе кофе тонкой горячей струйкой и дал осесть гуще, сел в кресло и поднес чашку к губам.

– Месть – это прекрасно, – произнес он. – И я ценю то, что ты делаешь, – это сокращает список адресатов рассылки рождественских открыток. Но останутся ли у меня родственники к тому моменту, когда ты закончишь свое дело? То, что Иварр сделал с твоей женой и нерожденным ребенком, было ужасно, за это ты убил его, его жену и их детей. Моя двоюродная бабушка сделала тебя своей собакой, и ты отплатил ей тем же – надел на нее свой поводок-удавку. Но зачем тебе Рагнар? Разве он должен отвечать за неблаговидный поступок своего старшего брата? Если бы это было так, то все женщины, которых обидел Гавар, должны были бы стучать в мою дверь утром, днем и ночью.

– Они все вместе это сделали.

Все вместе изнасиловали жену Собаки? Сильюн сделал еще глоток обжигающего кофе, позволяя ему теплом растекаться по телу. Отлично. Двоюродный брат Рагнар не тот человек, по которому Сильюн будет лить слезы.

Убийство еще одного Равного вскоре после убийства Зелстона взбудоражит общественность. Лишнее побуждение отца к жестокой расправе. И это угнетающе подействует на простых людей и вместе с тем напомнит им, что Равные уязвимы. Все придет в смятение, и это отлично.

И жертвой станет еще один представитель семьи Верней? Они подавили восстание Черного Билли, и это сделало их синонимом жестокого угнетения простолюдинов Равными. А когда пять лет назад Собака убил наследника Иварра и его семью, это запечатлелось в памяти как самое страшное преступление, которое совершил простолюдин в отношении Равных.

Все складывается почти идеально.

– Мне кажется, – начал Сильюн, глядя на Собаку, – тебе нужно будет исчезнуть из поля зрения на более длительный срок. К счастью, я знаю место, где можно спрятаться. Моя тетя ждет меня на развалинах Орпен-Моута, мы собираемся восстановить поместье. Никто не приближается к этому месту. – Сильюн взял серебряный кофейник и маленькую чашечку. – И это всего в пятидесяти милях от Иды. Кофе?

Собака взял чашечку и оскалил зубы в ухмылке, производило это ужасное впечатление.

Они выехали на следующее утро, автомобиль вел не один из семейных шоферов Джардинов, а умеющий держать язык за зубами товарищ некоего знакомого Сильюна. Он высадил их у леса, окружавшего некогда великое поместье, и дальше они пошли пешком через лес, через поля, где бутень одуряющий, желтостебельник и горошек хлестали их по бедрам.

Ворота Орпен-Моута и воротами трудно было назвать – железный прямоугольник в низкой каменной стене. Границей поместья служила огромная канава, которая защищала от проникновения на его территорию диких животных. И не только животных. Сильюн, проходя по ржавой решетке, в качестве моста перекинутой через ров, почувствовал покалывание от присутствия где-то поблизости Дара. Собака, едва ступив на решетку, задрожал. Воздействие Дара ничего хорошего ему не сулило.

– Дальше тебе нельзя, – сказал Сильюн. – В лесу полно дичи. Иди поохоться. Разомнись. Вечером я тебя найду.

Собака похлопал по карману комбинезона, там глухо звякнуло. Он кивнул, развернулся и пошел назад к лесу.

«Дай волю, этот человек убьет всех Равных в Англии», – подумал Сильюн, глядя ему в след. Он потрогал рукой горло и вспомнил острое стальное лезвие, приставленное к нему вчера.

Тетя Эвтерпа сидела в саду, как и в первый раз, когда он посетил ее, войдя в пространство ее воспоминаний, в то время как она лежала в коме в Кайнестоне.

Но в этот раз это была не свежая двадцатидвухлетняя девушка, загорающая в шезлонге.

Юная красота тети Эвтерпы, словно рукой неумелого скульптора, была соскоблена с ее лица, а тонкие черты скомкались и застыли в строгой монументальности. Сейчас она напоминала погребальную статую, установленную на полуразрушенной кладке, которая некогда могла быть декоративной стеной. Эвтерпа была одета в простое черное платье. И когда Сильюн наклонился, чтобы поцеловать ее холодные щеки, он увидел приколотую у основания глухого воротника брошь из слоновой кости с изображением римского знамени и гербом Зелстона. Траурный наряд.

Взяв тетю Эвтерпу за руки, Сильюн осторожно поднял ее. Она прижалась к нему, ее голова едва достигала его плеча, они молча смотрели на обугленные руины Орпен-Моута. Тетя Эвтерпа была родной сестрой его матери, иногда, вспоминая дни детства и юности, которые они провели здесь вместе, Сильюн чувствовал, что по характеру они с ней больше похожи, нежели с матерью.

Он не сразу понял, что тетя Эвтерпа плачет. Инстинктивно он обнял ее и прижал к груди.

– Я жалею, что ты разбудил меня, – сказала она, уткнувшись в его куртку. – Я хотела бы спать и вечно пребывать в мечтах. В нашем саду Уинтерборн был еще жив. Но здесь…

– Здесь ты жива, – ответил Сильюн. – И ты снова будешь счастлива. Смотри.

Он взял тетю за руку и почувствовал Дар, который бился как второй пульс, – это была ее сила.

Сильюн позволил Дару вытекать из него. Он чувствовал, что Дар капает с кончиков пальцев, точно кровь, на землю. С того дня, как Абигайл Хэдли застала его в лесу, когда он экспериментировал с вишневым деревом, Сильюн значительно преуспел в этом деле.

Земля ответила ему.

Почва зашевелилась, вздыбилась кочками. Выстрелил из-под земли первый зеленый побег. Потом еще. И еще. Множество. Они росли, превращаясь в кусты, зацвели. Эвтерпа Парва смотрела, как цветок за цветком раскрывались кроваво-красные бутоны.

Воздух в саду Орпен-Моута наполнился густым ароматом роз.

7

Люк

Люк рисовал себе различные картины, что может ожидать его за стенами Эйлеан-Дхочайса. Обучение безупречному послушанию и умению ходить на поводке. Заточение в подземелье. Сидение в клетке. Но только не то, что случилось в реальности.

Завязав черный галстук, он посмотрел на себя в зеркало. Старинные напольные часы в коридоре пробили без четверти, он поспешно сунул ноги в начищенные до блеска туфли и побежал вниз. В высоком центральном атриуме замка, стены которого были густо увешаны старинными флагами и геральдическими знаменами, Девин уже ждал в том состоянии нервного беспокойства, с каким он возник на пороге в день его прибытия в замок.

Примечания