книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Ричард Флэнаган

Первое лицо

Посвящается Никки Кристеру

Протокол заседания

Специальной комиссии по транспортировке осужденных

Лондон, 5 мая 1837 года

Вопрос. Много ли там книжных магазинов?

Джеймс Мьюди, эсквайр. В Сиднее, по моим сведениям, пять или шесть.

Вопрос. Какой ассортимент книгопечатной продукции представлен в магазинах, отличаются ли эти издания по своему уровню от тех, что можно найти в книжных Лондона?

Джеймс Мьюди, эсквайр. По уровню они, безусловно, ниже, там, например, преобладают романы. При посещении так называемых книжных аукционов я всегда отмечаю, что стоимость весьма ценных книг определенно ниже, чем в Англии. Припоминаю, что в зале, где выставлялся «Ньюгейтский справочник», было довольно шумно и каждый посетитель говорил: «О, это надо брать!» Не могу с уверенностью сказать, за какую сумму ушло это издание, но цифра оказалась чрезвычайно внушительной… Там вызывают большой интерес истории разбойников и подобные им опусы.

Из документов Британского парламента

Глава 1

1

Рождение стало нашим первым полем брани. Я был убежден, что об этом важно написать, – он категорически отказывался. Препирательства длились целый день и половину следующего. Он твердил, что факт рождения никак не повлиял на него как на личность. Впоследствии я начал понимать подобную точку зрения, но тогда его поведение казалось мне вздорным проявлением необъяснимого противодействия, словно ему претила сама идея мемуаров. Естественно, он не хотел писать мемуары, но суть данного эпизода заключалась для него в другом. Точнее, суть вообще заключалась в другом. Вот только понял я это позже, много позже, когда возник страх, что начало работы над той книгой положило конец мне самому. Иначе говоря, я все осознал слишком поздно.

Теперь я довольствуюсь созданием сценариев для телевизионных реалити-шоу. Вокруг пустота, беспросветность, колючая и оглушительная. Это страшно. Меня ужасает, что я, рожденный для жизни, вовсе не жил. И реалити-шоу здесь ни при чем. А в ту пору я совершенно растерялся. Мое окружение боялось, как бы я снова не увлекся художествами. Под художествами я имею в виду аллегории, символизм, танцующие временные планы, постоянное изменение (а то и полное отсутствие) завязки и финала. А под окружением имеется в виду прежде всего издатель, мужчина с необычным именем Джин Пейли. Человек в определенном плане весьма специфический, он требовал, чтобы я излагал сюжет как можно проще, а там, где переплетались нити изощренного преступления, велел упрощать и вставлять какие-нибудь байки, не допуская предложений длиннее двух строк. Джина Пейли, как поговаривали в издательстве, художества пугали. И не без причины. Во-первых, подлинно художественные произведения не находят сбыта. Во-вторых, они ставят вопросы, на которые – и это не преувеличение – сами же не могут ответить. В-третьих, они открывают читателю глаза на самого себя, а это в конечном итоге добром обычно не кончается. Читатель вдруг вспоминает, что жизнь – безнадежное предприятие и что недооценка этого факта выдает истинное невежество. Полагаю, в таких рассуждениях можно усмотреть нечто недоступное пониманию или даже мудрость, но Джин Пейли не увлекался причудливыми интеллектуальными играми.

Джин Пейли всецело приветствовал книги, где муссировались лишь одно-два события. Предпочтительнее – одно. Тираж, любил повторять Джин Пейли, просто так не продашь.

Я снова открыл рукопись, чтобы перечесть вступительные строки.

17 мая 1983 года в Австралийской организации по чрезвычайным ситуациям я подписал заявление о вступлении в должность сотрудника (руководителя) по вопросам безопасности (уровень секретности 4/5) двумя словами – Зигфрид Хайдль – и начал отсчет своей новой жизни.

Лишь значительно позже мне предстояло узнать, что до подписания этого документа Зигфрид Хайдль вообще не существовал как личность, а потому, строго говоря, все выглядело честно. Но прошлое всегда непредсказуемо, и, как мне суждено было открыть, далеко не самый последний из криминальных талантов Хайдля заключался в том, что лгал он крайне редко.

Зигги Хайдль считал, что его рукопись в двенадцать тысяч слов – тонкая стопка листов, по которой он привычно похлопывал ладонью вытянутой руки, как баскетболист по мячу, – содержит все, что способно пробудить у кого-либо интерес к похождениям Зигги Хайдля.

Моя задача как писателя заключалась лишь в том, чтобы отточить его фразы и, возможно, кое-где уточнить касающиеся Зигги сведения. Заявлял он об этом, как и о многом другом, столь уверенно и твердо, что я не мог (хотя должен был бы) указать ему на полное отсутствие любой полезной информации о его детстве, о родителях и даже, кстати сказать, о дате рождения. Его ответ засел у меня в мозгу на все последующие годы.

Жизнь – не луковица, чтобы снимать с нее одежки, и не палимпсест, чтобы продираться сквозь него к исконному, более правильному смыслу. Жизнь – это бесконечная выдумка.

А заметив мое изумление столь изящной фигурой речи, Хайдль добавил, будто объясняя, как пройти в общественный туалет: Тэббе. Это его слова.

Когда ему недоставало фактов, он прибегал к сдержанной убежденности; когда недоставало убежденности, обращался к фактам, порой вымышленным, придавая им достоверность легкостью подачи в неожиданном ракурсе.

Выдающийся немецкий инсталлятор, говорил Хайдль. Томас Тэббе.

Я понятия не имел (и не постеснялся в этом признаться), что такое палимпсест. И кто такой Тэббе, и чем занимается инсталлятор. Но Хайдль не снизошел до ответов. Весьма вероятно, изрек он в другом разговоре, что мы, черпая из своего и чужого прошлого, создаем себя заново, и залогом этой новизны служит, в частности, наша память.

Лучше всех эту мысль сформулировал Тэббе, которого я прочел лишь много лет спустя. У него сказано: «Может, и верно, что память – это чужая кровь, стекающая в пыль, но пыль – это я».

Подняв на Хайдля глаза, я просто из интереса спросил, в какой области Германии прошло его детство и юность.

Германии? – переспросил Хайдль, глядя в окно. Впервые я посетил эту страну в возрасте двадцати шести лет. Говорю же, я вырос на юге Австралии.

Но у вас чувствуется немецкий акцент.

Знаю, подтвердил Зигги Хайдль.

А когда он вновь повернул ко мне свое мясистое лицо, я постарался не смотреть на пухлую щеку, которую при улыбке дергал тик, тугой узелок на фоне общей расслабленности, единственный напряженный, пульсирующий мускул.

Понимаю, это странно, но так уж случилось: детство мое прошло в немецкоязычной семье и без друзей. Но я был счастлив. Так и запиши.

Он улыбался.

В его улыбке словно сквозило воспоминание о причастности к чему-то зловещему.

Что записать? – спохватился я.

Да вот это.

Что?

Напиши: я был счастлив.

Жуткая улыбка. Тик. Бум-бум, беззвучно повторял мускул. Бум-бум.

2

Работали мы в районе Мельбурнского порта, занимая угловой кабинет в здании одного издательства. Возможно, прежде здесь было рабочее место главного редактора или начальника отдела торговли, не то ушедшего на пенсию, не то уволенного. Кто знает? Нам не докладывали, но в этом кабинете Зигги Хайдль чувствовал себя важной птицей, что само по себе имело значение, а вот то, удобно или неудобно мне, никакого значения не имело.

Шел 1992 год, такой близкий и теперь уже такой далекий, когда у главы каждого издательства имелся просторный кабинет с баром; еще до нашествия «Амазона» и электронных книг, до сращивания таких понятий, как детальная аналитика, уровень удовлетворенности потребителя и выстраивание логистической цепочки в единую удавку палача; еще до того, как беспощадный рост цен на недвижимость и коллапс книгопечатного бизнеса превратили издательства в подобие убийственных сборочных цехов, где сотрудники теснятся на длинных скамьях, как, скажем, бойцы Советской армии в своей кабульской столовой образца этак 1979 года.

В ту пору издательский бизнес, как и ограниченный контингент советских войск, входил в стадию стагнации, еще не расцененную как кризис или агония. А под этими скамьями сокращение рабочих мест исподволь сверлило многочисленные дырочки, которые со временем образовали одну большую сливную дыру, куда через несколько лет в одночасье, неожиданно для всех рухнули несколько этажей и с грохотом схлопнулись в один-единственный этаж. Затем, когда пришло время, и этот единственный этаж стал сжиматься под натиском моря стартапов, финансовых компаний и сетевых предприятий, а коварный океан разрушения начал затапливать издательские офисы, урезав их до половины этажа, и книги превратились в контент, а писатели – в поставщиков контента, вроде мешков с песком для укрепления стен, и престиж их сословия опускался все ниже и ниже, если ниже вообще возможно…

Может показаться, что я пишу все это с определенной долей ностальгии и что у того издательства близ Мельбурнского порта была своя особая аура и своя атмосфера.

Но нет.

Ни ауры, ни атмосферы не было.

Хотя вдоль всех стен высились стеллажи, при ближайшем рассмотрении они, как и весь издательский мир того времени, являли собой удручающее зрелище. Полки из древесно-стружечных панелей с облицовкой под тик отталкивающего фекально-бурого цвета. А книги! На сверкающих полках стояли исключительно книги самого могущественного издательского дома того времени «Шлегель-Транспасифик» (известного также как «Транспас»). Их темы – шоколад, садоводство, мебель, военная история и пресыщенные знаменитости. На небольшую часть прибылей от нудных мемуаров и откровенной макулатуры выпускались немногочисленные издания, которые, на мой взгляд, только и заслуживали называться книгами: романы, эссеистика, поэзия, мифология, – но их-то на стеллажах и не было. Зато наряду с кулинарными книгами, альбомами по искусству и справочниками, которые все еще пользовались спросом, на полках красовались избранные произведения Джеза Демпстера: каждый том – как шлакоблок, украшенный тисненными золотом словами ДЖЕЗ ДЕМПСТЕР. Настоящий мусор. Полное убожество.

В ту пору меня впервые посетила мысль о том, что мои представления о книгах и писательском ремесле отражают лишь крошечный и весьма приблизительный фрагмент той махины, которую в «Транспасе» полушутливо, полутаинственно называли профессией. Профессия – всему голова. Хотя фразы типа «так принято в профессии» или «профессия переживает не лучшие времена» ничего не объясняли, считалось, что они объясняют все. И я с первого дня понял, что мои перепевы истории Хайдля почему-то ценятся в профессии куда выше, чем настоящая книга, которую я, по собственному убеждению, писал до той самой поры, и этой настоящей книгой виделся мне мой неоконченный роман. Такая ситуация выглядела полным абсурдом, но ведь и профессия тоже выглядела абсурдом. А разве не абсурдно выглядела, к примеру, совершенно непонятная для меня завеса строжайшей тайны вокруг мемуаров Хайдля? Сотрудникам издательства запрещалось их упоминать. В курсе дела были только лица, непосредственно причастные к созданию книги: сам Джин Пейли, хотя своей властью издателя он переложил большинство обязанностей на редактора Пию Карневейл, и еще один-два человека. Нам велели говорить, что мы работаем над антологией средневековой вестфальской поэзии. Не знаю, кто и когда это выдумал – то ли Зигги Хайдль или Джин Пейли в ту самую пору, то ли я сам на более позднем этапе, – но эта ложь звучала столь же внушительно, сколь и абсурдно. Почему издательство взялось за подобный проект – этим вопросом, насколько я знаю, никто не задавался. Для поля деятельности, где многое вызывает недоумение, это лишь очередная странность… но разве в профессии бывает иначе?

Мебель несла на себе тот же отпечаток дешевой помпезности: выполненный в псевдостиле эпохи короля Эдуарда и покрытый слоистым пластиком стол руководителя, за которым Зигги Хайдль постоянно вел разговоры по телефону, оказался слишком громоздким, а отведенный мне для работы конференц-стол – слишком маленьким, чтобы соответствовать своему первоначальному назначению. Придвинутые к столам немного засаленные кресла-бочонки были обиты искусственным жаккардом с лососево-серым узором. Когда вы прикасались к этой обивке, возникало ощущение, что она тает под пальцами. Ничем не оправданная, вымученная цветовая гамма всегда внушала мне ассоциации с живописью Фрэнсиса Бэкона. Меня не покидало ощущение, что все тут сострясается от беззвучного крика.

3

Киф, тебя вызывает Джин, сообщила с порога нашего кабинета молодая женщина. Нужно, чтобы ты подписал контракт.

Джину Пейли требовалось совсем другое, ведь контракт я подписал в первый же день: с трудом верилось, что это произошло в понедельник, а сейчас всего лишь среда. Насколько я понимал, Джину Пейли просто не терпелось узнать, как мы продвигаемся.

Медленно, доложил я, стоя перед начальником в его шикарном кабинете, где он изучал перфорированные бухгалтерские ведомости, закрывавшие всю поверхность письменного стола. Он не желает делиться… подробностями.

О детстве и юности?

Напускает туману: якобы родился в семье немцев на юге Австралии, в далеком шахтерском городке Джаггамьюрра.

И все? – Джин Пейли не поднимал головы.

Более или менее.

М-м-м.

Скорее менее.

А об аферах? Как я уже говорил, он не случайно вознесся на вершину криминального мира. Семьсот миллионов долларов. Это самый жирный куш за всю историю Австралии. Он говорил об этом?

Уклончиво.

А про ЦРУ?

Еще более уклончиво.

М-м-м, протянул Джин Пейли и умолк. Через его речь пунктиром проходило это угасающее мычание, словно знак очередной неудачи. И еще он без конца повторял: «Как я уже говорил». Его отличала неестественная манера речи: свои обрывочные высказывания он в начале реплики произносил быстро, а потом замедлял темп, как умирающий телекс.

Хорошие… – начал я и запнулся.

На одной из ведомостей шириной с небольшую второстепенную дорогу Джин Пейли черной авторучкой принялся быстро делать пометки, выделявшиеся как на полосатом бело-голубом фоне, так и на сероватых столбцах цифр, вышедших из матричного принтера.

Хорошие истории, договорил я. Только слегка…

Туманные?

Туманные? Возможно.

Как я уже говорил, писать ты умеешь. Джин Пейли отслеживал взглядом дорожки цифр. Но нам требуется, чтобы у него развязался язык.

Его маленькая голова, странно набухшие веки, нос-клюв, готовый, казалось, к неожиданной и решительной атаке, едва уловимый мучнистый запах – все это вызывало в памяти любимца Сьюзи, индийского кольчатого попугая, так и норовившего меня клюнуть, да побольнее.

Пусть бы он мне хоть что-нибудь рассказал, настаивал я. У него… у него, похоже, отсутствует всякий интересе к этой книге.

Джин Пейли оторвался от цифр и пробуравил меня беспощадным взглядом.

М-м-м, произнес он и, загадочным жестом вытянув перед собой массивную авторучку, совершенную по форме и столь же бесполезную, как обрезок хромированной ирригационной трубы, уронил ее на километры бухгалтерских цифр. Выстраданные десятилетиями, цифры тиражей, цифры продаж, цифры закупок, возвратов и списаний, цифры выплат маржи продавцам, цифры-обманки для других издателей и журналистов, цифры дьявольски реальные и воображаемые, истинные и ложные, цифры, отнятые алчными книжными сетями, цифры, вырванные когтями у скудоумных авторов и самовлюбленных агентов, отчаяние, красота и чистая алхимия цифр – их цифры, наши цифры, плохие цифры, хорошие цифры и даже (о Господи!) цифры в цифрах — все эти бессчетные цифры за долгие годы отточили тонкий нюх Джина Пейли, и теперь он граничил с шестым чувством, – нюх на возможные прибыли и на кошмарные убытки.

И нюх этот уже тогда подал сигнал тревоги, а может, и пробудил чувство страха.

Твой контракт предусматривает не просто создание книги, сказал он по-прежнему любезным, но каким-то более твердым, более решительным, что ли, тоном. Твой контракт предусматривает создание книги для нас в сотрудничестве с ним. Разговорить его – твоя забота. Не разговоришь – не напишешь книгу. Не будет книги через шесть недель – не будет и гонорара. На нет и суда нет. Да?

Да, ответил я. Нет.

Нет книги – нет и гонорара, повторил Джин Пейли. Надеюсь, за книгой дело не станет.

Нет, подтвердил я. Да.

Пока говорил со мной, Джин Пейли сложил ведомости в аккуратный курган, встал из-за стола и как ни в чем не бывало снял рубашку, оставшись в белой майке, болтавшейся на его тщедушном, бледном торсе.

Говорят, есть только три закона авторства, начал Джин Пейли, готовясь, похоже, рассказать бородатый анекдот, засаленный от многократных повторений. Правда, их никто не помнит.

Дряблые руки, выше локтя помеченные мелкими ярко-красными родинками, будто нанесенными старой шариковой ручкой, были словно весьма небрежно прикреплены к телу и явно не знали физического труда. Мне пришло в голову, что мужчина, получивший при рождении, как случилось с Джином Пейли, женское имя Джин и не испытывающий в связи с этим досады, стоит выше всяких обывательских комплексов, как я понимал их в силу своего воспитания. И вот через три дня работы над мемуарами Хайдля до меня стала доходить вся узость такого взгляда, наряду с общей ограниченностью моего мышления. И все же я не мог отрешиться от мысли, что выставлять напоказ такое тело стыдно: нужно ли демонстрировать туловище таксы, увенчанное головой попугая? Пожалуй, лишь Джузеппе Арчимбольдо мог бы отдать должное такому телу.

Открыв дверцу серванта, Джин Пейли достал оттуда свежевыглаженную рубашку.

Но ты все же постарайся, сказал Джин Пейли. Заканчивай черновой вариант. Да побыстрее. Настоятельно рекомендую.

Нимало не смущаясь моим присутствием и не заботясь о том, что о нем могут подумать, он надел свежую рубашку и в качестве объяснения произнес всего одну фразу, которую, видимо, счел достаточной.

Сегодня, сообщил он, застегивая пуговицы, обедаю с Джезом Демпстером.

Книги Джеза Демпстера продавались многотысячными тиражами. Если не миллионными. Джез Демпстер был крутым профессионалом.

Как я уже говорил, писатель твоего склада может многое перенять у таких, как Джез Демпстер, продолжил Джин Пейли. Да?

Да, не то ответил, не то повторил я: разница все равно невелика. Что же, к примеру?

Ну, к примеру: научись писать плохо и будешь купаться в деньгах. А ты идешь другим путем.

Я пишу хорошо?

Ты не купаешься в деньгах.

Притом что во взгляде из-под набухших век и в легкой улыбке Джина Пейли читалась мягкость и даже – осмелюсь предположить – доброта, его костлявое тело с дряблыми руками таило в себе острый, как стилет, инстинкт, заточенный на престиж и деньги. Превыше всего – на деньги. Вероятно, это качество было у него наиболее развито – почти шаманское чутье на все, что связано с деньгами: как на их нехватку, так и на потребность пополнения, на муки и радости, на мольбы и ритуалы. Это чутье делало его посредником между миром денег и миром простых смертных. Была в нем решимость, способная – уже тогда это до меня дошло – легко перерасти в жестокость, поскольку мужчина, которого не заботит мнение другого мужчины о его теле, спокойно пренебрежет любыми мнениями и даже уготованной тому судьбой.

Джез Демпстер мне объяснил, сказал он, расстегивая пояс брюк и опуская молнию, чтобы заправить рубашку, как распознается классика: это такие произведения, которые никогда не договаривают начатое до конца. Управившись с рубашкой, Джин Пейли застегнул брюки. Ты сейчас пишешь не классику. Ты пишешь бестселлер. И должен выдать в нем абсолютно все, что читатель пожелает узнать о Зигфриде Хайдле. А я, со своей стороны, желаю, чтобы книга была готова за шесть недель.

Признаюсь, меня нервировало, что Джин Пейли вздумал переодеваться у меня на глазах. Он повел себя как монарх, который, сидя на унитазе, разбирается с придворными, с просителями и с государственными делами. Разница в нашем положении стала куда более очевидной, чем если бы он обозначил ее словами. Лишенный множества сугубо мужских качеств, Джин Пейли тем не менее наглядно демонстрировал свое превосходство. Я возненавидел себя за неловкую позу, за нервозные ответы и некоторое соглашательство, хотя и внушал себе, что это одна видимость.

Не просто демонстрировал, впоследствии поправил меня Рэй, когда я напомнил ему об этом переодевании, а знал. Знал свое превосходство. Люди его круга всегда это знают – они так воспитаны.

Твоя обувь, указал Джин Пейли, когда, уже полностью одетый, жестом вытянутой руки направлял меня к двери.

Взгляд его опустился к моим кожаным кроссовкам: на правой ноге подошва отслоилась. Нельзя сказать, что кроссовки совсем уж разваливались, они еще могли послужить, и если при ходьбе не шаркать, то их, по моим расчетам, еще хватило бы на полтора месяца.

А что, другой пары у тебя нет?

Все то время, что я не сводил с него глаз, он меня пристально изучал и, судя по всему, остался недоволен. А правда заключалась в том, что другой пары у меня действительно не было – она оказалась мне не по карману, но признать это вслух, равно как и высказаться о чем-нибудь другом, я постеснялся. Мне оставалось только постараться разговорить Хайдля, чтобы получить гонорар и, наряду с прочим, предусмотреть покупку новых кроссовок.

4

Возвращаясь по длинному коридору, я слегка прихрамывал, чтобы хоть на несколько дней продлить жизнь кроссовкам «Адидас Вена», и наконец свернул в удручающий – чем дальше, тем в большей степени – директорский кабинет, где Хайдль, стоя за барьером директорского письменного стола, вел телефонные переговоры. Он помахал мне, так сказать, директорским жестом, небрежным, подавляющим и в то же время непринужденным, – жестом власти. Присев за маленький конференц-стол, я подумал, что тройку простых кресел отличает сходство не столько с усложненными портретами Фрэнсиса Бэкона, сколько с прямолинейными «Криками» Эдварда Мунка, и пока загружался мой «Мак-классик», стал наблюдать за Хайдлем. Он положил трубку и снова завел речь о токсоплазмозе, или, как он выражался, токсо. Токсо завораживал Зигги Хайдля; во всяком случае, Зигги Хайдль утверждал, что его завораживает токсо. Так или иначе, для него это была обычная тема разговора: возбудитель токсоплазмоза воздействует на мозг крыс таким образом, что те теряют инстинктивный страх перед кошками. Кошки немедленно пожирают расхрабрившихся крыс, и токсоплазмы воспроизводятся на следующей ступени цикла размножения. В свою очередь, кошки заражают людей через инфицированные экскременты. Более всего Хайдля интересовало, какое влияние токсо, фатально меняющий поведение крыс, способен оказать на людей. Он часами разглагольствовал о том, что сумасшедшие зачастую держат у себя дома множество кошек. Не использует ли токсо этих людей, чтобы они заботились о кошках и тем самым увеличивали шансы на выживание самого токсо? Были ли эти безумные кошатники безумны изначально или их свел с ума токсо? Он говорил о том, что токсоплазмоз нередко обнаруживают у самоубийц и шизофреников. Вопрос, на который никто не знал ответа, заключался в следующем: почему паразиты доводят человека до таких крайностей?

Если набраться терпения, чтобы это выслушать, Хайдля можно было счесть прекрасным в своем роде оратором, но почти ничего из им сказанного не представляло для меня никакой ценности. А когда он заговорил о дельфинах, которые теперь заражаются паразитами из сельскохозяйственных стоков, я с беспокойством подумал, что он и сам уподобился своим любимым токсо. На мгновение в голову пришла нелепая мысль: а ведь что-нибудь подобное вполне может завладеть моим разумом и заставить его действовать против собственной воли, вопреки собственным интересам. И тут я осознал, что уже стал боязливым до умопомрачения.

Пришлось сосредоточиться на том, чтобы сегодня написать еще несколько слов и дотянуть до нормы. Хайдль второй раз – или все-таки первый? – завел песню про козленка: однажды он выстрелил в голову козленку, но неудачно, а потому вынужден был наблюдать его очень медленную смерть. Еще один урок, полученный у Хайдля: запомнить что-то предельно просто, но невероятно трудно потом понять, есть ли хоть частица правды хотя бы в одном его рассказе. Самые лучшие побуждения подталкивают нас ко лжи, а ложь позволяет нам жить дальше.

5

Вспоминаю, как после рассказа (то ли первого, то ли последнего) про этого козленка я подошел к окну. Вдалеке уныло сутулились подъемные краны, а за ними клонилось к горизонту красное солнце, разливая серо-кровавый свет на простиравшийся внизу мир. На мостовой, тремя этажами ниже, гоняли мяч рабочие в спецовках защитного цвета. Я позавидовал их внезапной свободе. Свободен ли до сих пор я сам, мне было неведомо. Взгляд мой упал на вход в издательство: там я заметил Рэя в кожаной куртке на молнии. Он со скучающим видом свертывал самокрутку. Когда я обернулся, Хайдль все еще болтал по телефону. Жестом показав, что у меня перерыв, я спустился на три лестничных марша в вестибюль, а оттуда – к главному входу. Снаружи, как и внутри, все сияло новизной. На полоске накладного грунта вдоль тротуара не оказалось ни грязи, ни окурков. Граффити не испещряли серые монолитные панели складских помещений; нетронутыми оставались и коричневые с желто-зеленым оштукатуренные стены невысоких офисных зданий, с удивительной монотонностью тянувшихся вдоль всей улицы, насколько мог охватить взгляд. Повсюду царили порядок и чистота, ожидавшие превращения в однородную скуку, но пока все строения выглядели абсолютно новыми, и на некоторых окнах еще сохранялась защитная пленка, а кое-где колыхались на ветру длинные перекрученные хвосты синего полиэтилена.

Выражение «жопа мира», сказал Рэй, слишком льстит этой жопе мира.

Все тут было с иголочки и в то же время несло печать обреченности. Такое создавалось ощущение. А мне хотелось ощущать совсем другое: душевный подъем, прилив эмоций и идей, которые помогли бы представить воображаемое детство Хайдля.

Но меня заедала безграничная тоска. Будь я настоящим писателем, возможно, и узрел бы здесь постмодернистскую красоту или хотя бы несколько черт, что могли бы подтвердить возможность увидеть эту красоту. Но я – островитянин с острова, затерянного на краю света, где мера всех важных вещей нерукотворна, а потому виды, которые вдохновляют современную литературу, ничуть не вдохновляли меня. Я приехал, как мне сказали, из унылого захолустья и даже не умел правильно на все смотреть, так откуда же мне было знать, как правильно писать?

Фигня это все, сказал Рэй.

Он прислонялся к длинной, доходившей до груди бетонной кадке для цветов. К ней крепился лист алюминия с трафаретной надписью «ИЗДАТЕЛЬСТВО ТРАНСПАС» и прославленным логотипом – стилизованным изображением выпрыгивающего из воды белого кита.

Я объяснил, что Хайдль опять сидит на телефоне.

От резких, беспорядочных порывов ветра у меня саднило лицо. День пропитался запахом мокрого камня. Наверное, раздавались какие-то звуки, но я их не помню. Разве что отдаленный шум транспорта. Но может, и нет. Место было такое, где ничто не способно произвести впечатление – ни шум, ни тишина.

Ну что ж, сказал Рэй, на сей раз мы добрались до Австралии, не подвергая себя смертельной опасности.

Я, австралиец, ничего, по сути, не знал об Австралии, поскольку родился и вырос в Тасмании, о которой вообще никто ничего не знает, и менее всего – тасманцы: для них Тасмания – неизбывная тайна. Мельбурн, по собственным оценкам (которых другие не разделяют), – город самоуверенный, великий город, полагающий, что родился он в результате золотой лихорадки, а не благодаря переселенцам с мыса Ван-Димен, которые вторглись сюда за несколько лет до открытия золотых месторождений и прославились тем, что батальонами смерти обрушивались на тасманскую границу, выслеживая оставшихся в живых тасманских аборигенов, чтобы зверски убивать их по ночам у костров.

По мнению некоторых тасманцев, Мельбурн похож на Тасманию, только больше размерами, но сейчас это казалось мне такой же нелепостью, как утверждение о том, что Тасмания похожа на Нью-Йорк, только меньше размерами: столь же верно и столь же глупо. На самом деле глупостей в мире полно, однако без них у нас не было бы тем для разговоров, правда? Единственная разница между человеком и животным заключается в том, что человек наполняет свой день и всю свою жизнь целой вселенной глупостей, пока к нему не придет единственная реальность, смерть, чтобы положить конец этой чепухе. Теперь я завидую тем, у кого нашли то или иное смертельное заболевание. В минуты же, когда настроен оптимистично, я молюсь об онкологии.

Пойду пройдусь, сказал я.

Битумное дорожное покрытие, черное, сверкающее чистотой, напоминало кухонную столешницу в роскошных апартаментах; бордюры, по-прежнему светло-серые, слегка припорошила свежая цементная пыль, а гальванизированная ливневка светилась серебристым перламутром. После объяснений Джина Пейли, данных при нашей первой встрече, я понимал, что на этих улицах все указывает на процветание страны, что, невзирая на экономический спад, невзирая на ставки по кредитам, нация растет, ну или, во всяком случае, экономика идет на поправку. Экономика обсуждалась повсеместно, она стала подобна Христу Спасителю – люди верили в экономику, как прежде верили в политику, а до этого – в Бога; во время перекуров самые доверчивые обсуждали даже J-кривые и плавающий курс обмена, будто эти слова как-то объясняли их личности и судьбы. Но я, остановившись на перекрестке (и размышляя, не закурить ли мне снова – всего лишь до окончания работы над книгой), осознавал единственную кривую – растущую кривую распоротой кожи на моей правой кроссовке «Адидас Вена». Вокруг раскинулся океан примерно одинаковых улиц, лабиринт, однообразный до такой степени, что я на миг запутался и не сразу сообразил, как вернуться в издательство, которое в итоге оказалось всего в двухстах метрах позади. Я осторожно похромал обратно, продлевая жизнь своей обуви, и попросил у Рэя закурить.

Жесть, сказал Рэй, да тебе сначала нужно заменить тазобедренный сустав, а уж потом брать папироску.

Он наблюдал за игрой в уличный футбол. Рабочий в ковбойской шляпе, получив мяч, останавливался, выпрямлялся, сгибался, подтягивал носки, вспарывал гравий и с торжественным видом давал пас приятелю, а потом бегал вокруг него небольшими кругами, победно потрясая в воздухе пальцем.

Жесть? – переспросил я.

Дерьмо, с расстановкой произнес Рэй. У него была способность произносить одно-единственное бессмысленное слово с загадочной авторитетностью, достойной нобелевского лауреата, излагающего теорию струн.

Что?

Да все, дружище.

Что «все»?

Все, повторил он.

Я понятия не имел, о чем он, но мне вообще редко удавалось его понять.

Сам знаешь, дружище, сказал Рэй, подаваясь ко мне.

Теперь он улыбался, скручивая мне папиросу из своего табака «Чемпион Руби» и глядя сквозь меня, как будто после очередной победы в пьяной драке.

Как пить дать знаешь. Рэй подмигнул.

Протянув самокрутку, он приблизился ко мне едва ли не вплотную – мы чуть не столкнулись лбами. А потом украдкой огляделся и прошипел:

Ему втемяшилось, что его хотят убить.

6

Мертвым хочется поговорить. О простом, о повседневном. Ночами они возвращаются ко мне, и я их впускаю. Каждому позволяю поболтать. Свободные, как луна, бредущая в настоящей ночи, они рассказывают, что мы наблюдаем, что мы видим, что слышим и трогаем. Бесплотный воздух, написал Мелвилл. Но Зигги Хайдля нет. Рэя нет. Нет и других. В ту пору, еще ничего не написав, я уже знал о писательском ремесле все. Сейчас не знаю ничего. О живых? Ничего. О жизни? Ничего. Вообще ничего.

Глава 2

1

Это все банкиры, выпалил Хайдль на четвертый день, будто в ответ на мои неотвязные мысли. Это они хотят убить меня.

После смятения, надежд и волнений первых трех дней дело застопорилось. В лучшем случае Хайдль отвечал на мои вопросы досадными загадками, в худшем – был рассеян, а то и совершенно безучастен. Его в основном заботило, как бы вытянуть у Джина Пейли очередную авансовую выплату.

Вас? – переспросил я. Но за что, скажите на милость, вас убивать?

За то, что я сделал. За то, что я знаю. А знаю я много такого, что способно… ну… причинить вред. Известным людям. Облеченным властью.

Говорил он монотонно, завороженный романтикой собственной судьбы, но вскоре, как обычно бывало, его вроде бы посетила мысль, от которой он вдруг оживился.

Как по-твоему, Пейли заплатит мне половину следующей суммы, если ты сейчас предъявишь ему несколько страниц?

Пришлось сказать, что никаких страниц пока нет.

Но разве не в этом твоя задача?

Я помотал головой.

Заполнять страницы? Разве не этим ты занимаешься? А иначе зачем ты здесь?

Я предложил ему рассказать мне что-нибудь из собственной жизни, дабы у меня появилась возможность превратить это в текст, а Джин Пейли смог бы превратить этот текст в какие-никакие деньги.

Хайдль проигнорировал – если вообще услышал – это мое соображение.

Ни один банк не захочет вас убивать, сказал я, только чтобы не прервать нить беседы. Все банкиры знают, что вы в любом случае скоро отправитесь за решетку.

В таких случаях он обычно бросал на меня заговорщический взгляд и придвигался поближе, словно хотел поделиться со мной чем-то.

Они не допустят, чтобы тебе стало известно то, что знаю я. Кто может предугадать, что я скажу в зале суда?

Например?

Хайдль рассмеялся. Щека яростно задергалась.

Ничего я тебе не скажу. А они будут думать, что я проболтался. Но есть люди, которые подпитывают их страхи.

Какие люди?

Такие, как Эрик Ноулз. Ему известны все мои знакомства. Мои связи.

Связи с кем?

С людьми.

С какими?

С людьми, прошипел он и презрительно фыркнул, а потом покачал головой, осуждая мою наивность: мыслимо ли не знать людей?

И опять я смутился, поскольку мне не удалось сдвинуть с мертвой точки вопрос о людях, как не удавалось сдвинуть с мертвой точки многие другие вопросы.

Не хочу сказать, что эти люди существуют в твоем мире, продолжал Хайдль. Тем не менее они существуют. Причем в нашем, реальном мире с ними нужно разобраться или нанять человека, чтобы он разобрался с ними.

И что дальше?

А дальше то, что этим человеком оказался я.

Если вы имеете в виду ЦРУ, Зигфрид, мне нужно, чтобы вы так и сказали.

Я выполнял для этой организации поручения в начале семидесятых. В Лаосе. В ФРГ. Но после – уже нет. В Австралии – нет.

Итак: какова была ваша миссия в Лаосе? – спросил я, и Хайдль вновь разразился эвфемизмами, загадками, риторическим фигурами, которые могли означать все или ничего.

Или то и другое.

В Чили, продолжал он, словно решив еще меня помучить.

В Чили?

У меня был оперативный псевдоним, сказал он. Яго.

Но в его тоне опять засквозила какая-то неуверенность, будто он сам не мог решить, сколько должен знать и сколько знает на самом деле. Хайдль умел напустить туману, но как только ты приближался к разгадке, он старался развеять все свои намеки. Его первая уловка состояла в том, чтобы вовлечь тебя в создание тайны, заручаясь твоим согласием и поощряя. Заставить тебя придумывать лживые истории вместо него. И поначалу я каждый раз заглатывал наживку. А под конец, наверное, не всегда.

Наверное, я стал другим.

Я не тот, кем кажусь, вырвалось у меня.

А кто же?

Яго.

Ну я так и сказал.

Нет, это Яго так сказал. В «Отелло». Но чем открыть лицо свое – скорей я галкам дам склевать свою печенку. Нет, милый мой, не то я, чем кажусь[1], – процитировал я.

Понял тебя, ответил Хайдль. Это про меня.

Великий персонаж, заметил я.

Великой книги!

И нас отбросило назад, закружило в той же воронке из «может, так и было» или «может, такого еще и не будет»; «такого не было или так оно и есть»; «это было или этого нет».

Никто не настаивает, чтобы мы узнали всю вашу подноготную, сказал я.

Конечно, подтвердил Хайдль.

Но было бы хорошо чуть-чуть приоткрыть завесу – с вашей точки зрения.

Да-да, сказал Хайдль. Только у меня нет точки зрения.

Тогда можно приоткрыть завесу над вашей жизнью. Во-первых, этого ждут читатели. А во-вторых, ваш образ вызовет сочувствие. Вы предстанете человеком, который изучает жизнь, собственную жизнь.

«Неизученная жизнь не стоит того, чтобы ее прожить». Сократ.

…а тем более – чтобы о ней читать, добавил я, удивляясь, что Хайдль распознал аллюзию.

Сложность в том, сказал Хайдль, что изученная жизнь не стоит того, чтобы над ней задумываться.

В дверь постучали: Пия Карневейл заглянула в кабинет.

Киф, тебя вызывает Джин, сообщила она. Требует, чтобы ты с ним вместе просмотрел кое-какие тексты.

2

Ничего подобного Джину Пейли не требовалось. Он вновь хотел узнать, как идут дела.

Еще хуже, сказал я.

Мы с Джином Пейли стояли в подземном гараже, где он показывал мне машину одного из руководящих работников, которую вскоре предполагалось продать, – последнюю модель «Ниссан Скайлайн GT-R», завидный для своего времени автомобиль. Его планировалось передать мне в пользование на весь период моей работы в Мельбурне.

Поступим так, сказал Джин Пейли, барабаня по крыше своими очень белыми, очень мелкими пальцами, наводившими на мысль о лапках какого-то сумчатого. К пятнице ты представишь мне первую главу. Считай, что до этого у тебя испытательный срок. Если представленная глава нас не устроит, будем считать, что эксперимент закончен. На этот случай твой контракт, который ты прочел, предусматривает выходное пособие в сумме пятисот долларов. Если же, как мы надеемся, глава будет написана на должном уровне, наше сотрудничество продолжится.

Я ожидал совсем другого. И этот пункт, равно как и все остальные, прочесть не успел. Вначале я рассчитывал, что меня встретит щедрый чек или толстый конверт с банкнотами. Не тут-то было.

У нас со Сьюзи на банковском счете оставалось всего двести двадцать долларов – неприкосновенный запас, и мне, конечно, хотелось получить аванс. Но с какой стороны подойти к этому вопросу, не нарушая приличий, я понятия не имел. В любом случае теперь эта проблема становилась чисто гипотетической, поскольку вытянуть из Хайдля материал на целую главу к ближайшей пятнице не представлялось возможным. У меня зашевелился язык: это я пытался найти хоть какой-нибудь способ объясниться с Джином Пейли, выдвинуть наиболее веский аргумент о хлебе насущном. Но на стороне издателя был такой опыт, такой апломб – так много всего, да и потом: кто я и что я, вообще говоря?

И я промолчал.

Джин Пейли истолковал мое смущенное молчание как восторг по поводу машины. Он был мастером толкований. И поинтересовался, на чем я езжу.

На универсале «Холден», ответил я.

Он рассмеялся. Как было не рассмеяться? Почти тридцатилетняя тачка, слишком простецкая, чтобы ее полюбить, слишком старая, чтобы быть надежной, с примитивной механикой, подчинившейся даже мне. Я не признался, что вынужден был укрепить проржавевший пол стеклопластиком. Не признался, что в дождь протекает крыша, что в салоне нет обогревателя, а потому зимой невозможно разморозить лобовое стекло, что ездить по мокрому асфальту опасно для жизни.

Залезай, скомандовал Джин Пейли, поглаживая сверкающую крышу «ниссана». Прокатись.

На ковшеобразном сиденье я чувствовал себя как в кабине авиалайнера. Джин Пейли уселся рядом, подался вперед и, слегка покачиваясь, уставился в никуда: за его равнодушной невзрачностью мог бы скрываться сотрудник тайной полиции, серийный убийца или управляющий хеджевым фондом.

Если хочешь, сказал Джин Пейли, могу предложить тебе не наличные, а эту машину. Согласен?

Мы со Сьюзи уже распланировали, как потратим десять тысяч долларов: половина сразу пойдет на взнос в ипотеку, а на оставшиеся деньги купим сдвоенную коляску, вторую детскую кровать и сто одну вещь, необходимую любому новорожденному, то есть в нашей ситуации – двести две вещи.

В данный момент для меня важнее не машина, с сожалением ответил я, а наличные.

М-м-м, протянул Джин Пейли, и его губы искривились не то в улыбке, не то в зловещей гримасе. Взгляд его устремился вниз, как сила земного притяжения, а может, просто скука уничтожила крошечные ростки первоначального интереса к моей персоне.

А для меня важнее не беллетристика, Киф, откликнулся он, впиваясь в меня глазами, а триллер. За который не жалко отдать такую тачку.

Мы вернулись к нему в офис. Он стал шарить на полках в поисках мемуаров какого-то футболиста, чтобы всучить их мне в качестве примера и образца для подражания, но тут зазвонил телефон. Джину Пейли пришлось снять трубку. При звуках далекого, пробивавшегося сквозь помехи голоса его вдруг перекосило.

Джез Демпстер! – воскликнул он, акцентируя каждый слог, будто перед лицом неизбывного ужаса, и замахал свободной рукой, чтобы избавиться от моего присутствия.

3

За маленьким конференц-столом, отведенным нам для работы, Хайдль как-то сдувался, выдыхался, вилял. Он казался совсем мелким и незначительным. Я наверняка сто раз видел его на телеэкране и в газетах, но совершенно не запомнил, как он выглядит. А увидеть его в процессе совместной работы было и вовсе невозможно. Был он, помнится, лысоват, неопределенного возраста, приземист, чуть полноват, но в остальном, если не считать тика, сказать о нем что-то особенное не получалось. Рэй прозвал его хобгоблином и считал кем-то вроде лешего. Ничего лучшего для описания этого мелкого фокусника я предложить не могу. С самого начала он вечно присутствовал и в то же время отсутствовал. Однако, вернувшись в наш кабинет, я увидел за большим директорским столом совершенно другого человека. Он расправил плечи, вытянулся, приобрел важность и некую решимость. Создавалось впечатление, что исходившая от этого стола аура власти делала властным и сидящего за ним человека, тогда как я, располагаясь в кресле-бочонке за столиком для переговоров, стал уже не ровней ему, а жалким прислужником, стенографистом, угодливым клерком. Но если это и напоминало какое-то театральное действо, то, по крайней мере, его можно было использовать во благо делу.

Когда Хайдль встал, чтобы подсесть ко мне за столик для переговоров, я предложил ему не беспокоиться.

Ваше кресло намного удобнее этих, сказал я, ничуть не покривив душой. А кроме того, там вам будет удобнее заниматься другими делами.

Он улыбнулся и без возражений сел в директорское кресло, за директорский стол. До меня дошло, что я впервые вижу, как он расслабился. Он весь как-то вытянулся, его речь изменилась, теперь он говорил более непринужденно, вроде бы сумев найти нечто среднее между светской беседой и жесткими ответами на мои вопросы. И каким-то образом при этом Хайдль сохранил внушительность. От уклончивости он не избавился, нет, но в конце концов повел себя так, как, похоже, хотелось ему самому, я бы сказал, он держался как человек с положением и вместе с тем скромный, готовый затеряться в толпе.

Отлично работаешь, Киф, заметил Хайдль, откинувшись на спинку директорского кресла. Я сказал Джину, что ты произвел на меня самое благоприятное впечатление.

Спасибо, Зигфрид, отозвался я, стуча по клавишам и принимая смиренный вид.

Хайдль сцепил руки, положив их на директорскую столешницу, и принялся щелкать суставами пальцев, медленно раскачиваясь в кресле. Дворнягу хоть на трон посади – королем не станет, подумал я. Но зато все решат, что это и не дворняга вовсе. Наверное, у меня в душе уже закипала злоба.

Теперь нам нужно всерьез взяться за работу, произнес я.

Разумеется. Иначе зачем я здесь?

ЦРУ? Расскажите, на что это было похоже.

Уже рассказывал.

Лаос. Тайная война. Поведайте о ней.

Никогда не бывал в Лаосе. Кого ты слушаешь?

Лэнгли?

Не надеешься ли ты, что я буду откровенничать об этом с тобой?

Ну… да, ответил я, надеюсь. За двести пятьдесят тысяч, которые вам здесь платят, надеюсь. Не на полную откровенность, но хотя бы на частичную. Это реально. А что там насчет Германии?

Я лихорадочно рылся в памяти, перебирая свои скудные знания о Германии начала семидесятых.

Догадываюсь, что вы работали на группу Баадера – Майнхоф?

Водил знакомство с Шакалом. Карло – так его называли. Но это не для печати. Мы в основном концентрировались на Штази.

Шакал – это неплохо.

Что? – встрепенулся Хайдль, и я понял: все, чего удалось добиться, пошло прахом.

Хайдль подошел к выключателю верхнего света и с подозрением его осмотрел.

Знаешь, что с тобой сделают, если будешь много болтать? – спросил он.

Расскажите.

Смеясь, он приблизился к директорскому столу и поднял телефонную трубку.

Чтобы ты понимал: не образ жизни приводит к достижениям, сказал Зигги Хайдль. Взять хотя бы Папу Дока, Аугусто Пиночета, Уолта Диснея. Это их достижения определили им жизнь, если тебе требуется пояснение.

Это и к Диснею относится?

Вот именно. О том и речь.

Но почему так? – спросил я.

Почему? – Хайдль вдруг сорвался на крик и бросил телефонную трубку. Почему, почему! Пришло время, когда считается, что для всего должно быть объяснение. Но его нет! Почему происходит так? А не этак?

Вы о чем?

Никакого «почему» не существует! – взвизгнул Хайдль.

4

Но ярость великого мистификатора остыла так же внезапно, как и разгорелась, а ее место словно по волшебству занял дар прозрения.

Ладно. Одну историю, так и быть, расскажу, проговорил Хайдль. Но только одну. Потому что она и так на слуху.

Я выжидал. И он во второй, или в первый, или в последний раз рассказал мне историю про козленка.

Детеныш козы – как его?

Козленок.

Он ткнул в мою сторону пальцем.

Именно. Козленок! Так вот: тебе на откорм дают козленка.

В ЦРУ сотрудникам дают козла?

Верно, сказал Хайдль, обретая уверенность. С ума сойти, да? Это чтобы кое-чему их научить.

Его приходится кормить из рук?

Хайдль будто бы немного удивился.

Они же милые животные, эти маленькие козлики. Умные.

Козлята.

Козлята? Очень умные. Козленок всегда к тебе привязывается. А потом в один прекрасный день ты получаешь приказ его застрелить.

Чтобы научиться убивать?

Нет. Впрочем, возможно. Но дело не в этом.

И как его нужно убить? Выстрелом в голову?

В голову, подтвердил он.

Уверенности, похоже, у него поубавилось.

Или выстрелить в какое-то другое место?

Он поразмыслил, где именно может находиться другое место. Щека задергалась. Время шло. Наконец Хайдль заговорил.

В живот.

Почему в живот?

Хайдль ответил не сразу. Поводил пальцем вверх-вниз по столу. Казалось, что голова его занята чем-то другим, но чем именно – воспоминаниями или новой идеей – понять невозможно. Хайдля всегда было сложно понять. Он постоянно перемалывал что-то в уме: тебя, весь мир, очередную историю. Чаще всего – очередную историю.

Стало быть, он… он умирает.

Медленно?

Медленно? Да, нерешительно заговорил Хайдль. Если в живот. То медленно.

Создавалось впечатление, что он не столько произносит слова, сколько пробует их на вкус.

И вдруг тон его резко изменился, стал уверенным, даже властным.

А ты должен смотреть.

Это ведь ужасно, предположил я.

Да. Ужасно! – Хайдль улыбнулся. Ужасно! Тем более что козлик, умирая, не молчит. Он издает кошмарные звуки. А запах! Дерьмо, козье дерьмо! Моча.

В каком году это было?

Невыносимые звуки. Как человеческое дитя в агонии.

Я не знал, что и сказать. Не мог придумать ни одного уместного вопроса.

Просто жуть, вздохнул Хайдль. Не могу передать, насколько…

В какой период вас заставляли этим заниматься?

Хайдль вскинул руки.

Я и так разболтался.

Даты.

Понимаешь, тут вот какая штука: ты слушаешь, как умирает козлик. Можно подумать, что…

Год примерно семидесятый? Семьдесят первый?

…с кого-то живьем сдирают кожу, а ты стоишь и смотришь. Если, конечно, тебе под силу такое вообразить.

Или конец шестидесятых?

Не имею права говорить.

Где вас готовили? Расскажите.

Да какая разница где? – Он вмиг напустил на себя гнев. Суть в том, что есть козлик, маленький…

Козленок.

Да-да, козленок, и ты слышишь, как он умирает, а к тебе то и дело заходит офицер, который отдал приказ стрелять.

В Штатах?

Как там козлик? – спрашивает он. Видишь ли, это проверка.

В Лаосе?

В Лаосе козами не разживешься. В Лаосе велась не подготовка, а оперативная работа. Итак, с тебя не спускают глаз.

В Германии?

Психопаты им не требуются… во всяком случае, для моей работы… им не требуются бесчувственные чурбаны. Им нужны люди, способные чувствовать и вместе с тем понимать, что эти чувства необходимо побороть.

Я отчаялся задавать однотипные вопросы… оставил надежду получить хотя бы малейшие детали, которые придали бы этим россказням толику достоверности. Как и во многих других случаях, когда литературный негр отступаться не должен, я отступился. Но не сдался.

В этот миг Хайдль поднял взгляд, посмотрел мне в глаза – и я поверил. Пусть лишь на один быстротечный миг, но я поверил. Чему поверил, трудно сказать, но я старался следить за мыслью Хайдля, полагая, что это куда-нибудь да приведет.

Теперь ты знаешь: для них каждый человек – такой вот козлик, сказал мне Хайдль. Теперь ты знаешь, что любой будет умирать медленно, если поступит надлежащий приказ.

На Филиппинах?

Неохота становиться таким козликом.

Он умолк, зрачки превратились в пару черных пуговиц, пришитых к лицу.

И неохота становиться таким наблюдателем.

5

Рассказ про козленка удался на славу. Ну, может, не совсем на славу, но это было уже кое-что. Впрочем, когда я записал его черным по белому, он, как выразилась, ознакомившись с рукописью, Пия Карневейл, просто не выстрелил. В нем, по ее словам, отсутствовал стержень. И я понимал: редактор прав. Описанная мной ситуация казалась надуманной, хотя в устах Хайдля все звучало вполне достоверно. Многие его рассказы были именно такого рода: они прорастали сквозь дикое нагромождение моих предположений, надежд и страхов, вписываясь новыми загадками в историю его жизни, и при этом ни в какую не ложились на страницу. Они словно плыли и нипочем не опускались на землю; в них не было ни грязи, ни деталей. А в редакторском кабинете, представлявшем собой грот с машинописными стенами, с растущими повсюду сталагмитами рукописей, Пия сказала, пошевелив поднятыми кверху длинными, смуглыми пальцами:

У настоящего писателя, Киф, должны быть грязные руки.

Это не укладывалось у меня в голове. Стоя у окна в нашем рабочем кабинете, я смотрел на промышленные зоны и унылые проезды Мельбурнского порта. В одну сторону промчался грузовик, в другую – мотороллер. Оживленного движения здесь обычно не бывало. Город, как и положено городам, растворялся вдали, среди жилых кварталов и предместий грязного цвета.

Вы шарлатан, сказал я в тот первый четверг, поздно вечером, обернувшись к Хайдлю, который сидел за столом, теперь уже своим, и решал кроссворд.

Вот как?

Я промолчал. Что можно было к этому добавить?

Все мы шарлатаны, сказал Хайдль. Каждый знает, что притворяется кем-то другим. Почему же я должен выбиваться из общего ряда?

Так он заигрывал с разрушительными силами, подначивая меня толкать его дальше.

Сражаясь с ним всю неделю за какие-то детали его детства и юности, я терпел поражение за поражением, а потому решил больше не выпытывать его предысторию, о чем прямо и заявил.

Да мне плевать, где вы родились, сказал я.

Предсказуемо непредсказуемый, он обиделся. Резко повернул голову в мою сторону, но лишь ненамного и ненадолго.

Тебе плевать?

Да.

Но выведать-то любопытно?

Я ответил, что нисколько. И понял, что действительно нисколько. Хайдль изобразил крайнее удивление. Он раз за разом менял выражение лица, порой так стремительно, что маска разбивалась вдребезги. Выражение изумления давалось ему хуже других. Гримаса делала его похожим на дворового пса, рвущегося с цепи.

Но ты же хочешь знать, где я родился? Хочешь, правда?

Быть может, он расценивал мое равнодушие как угрозу своей власти. Быть может, ему просто хотелось проверить, как мной можно вертеть, до какого предела можно подталкивать: ведь он все время утверждал, что обстоятельства его рождения не играют никакой роли, а теперь вдруг принялся навязывать мне детали.

У меня созрела новая идея зачина, сообщил я, хотя никакой идеи у меня не было. Все идеи уже иссякли.

Но самому-то хочется узнать, а?

Да мне по фигу, Зигфрид.

И это была чистая правда. Я устал от Хайдля, мне осточертели его игры.

Но ты должен это вставить в книгу. Мое появление на свет – как же без него?

Нет, я больше ничего не должен. Джин Пейли велел мне закончить книгу любым возможным способом.

Я родился…

Знаете что?

Родился, с нажимом повторил он, на пустынном юге Австралии, в шахтерском городке. Назывался он Джаггамьюрра.

На самом деле вы мне совершенно не интересны, процедил я, надеясь спровоцировать оскорбительным тоном какой-нибудь отклик. Если честно, вы, с моей точки зрения, скучный человек.

Сейчас там никто не живет. Это город-призрак.

Эту историю я уже слышал и проверил по надежным источникам.

В Джаггамьюрре, бросил я, последняя запись о рождении была сделана в тысяча девятьсот девятом году.

Хайдль промолчал: возможно, не расслышал.

Вы неплохо сохранились, добавил я.

Мое рождение не зарегистрировали, сказал Хайдль, отрываясь от газеты, чтобы адресовать мне легкую, печальную улыбку.

Как такое возможно?

Сотни миль до ближайшего населенного пункта. Для моих бедных родителей это стало непреодолимым препятствием.

Я ничего не ответил, и Хайдль, насколько можно было судить, продолжал вдохновенно импровизировать.

Как можно усомниться в моих словах? – Воздев руки, он словно кого-то благословлял. Как можно не поверить?

Джаггамьюрра?

Уникальное место, бросил Хайдль.

Вы хоть раз там бывали? – спросил я.

А как же, в семьдесят восьмом, сообщил Хайдль.

Тут же осознав свою промашку, он поспешил добавить:

Возил туда семью – показать родные места.

Значит, вы хотите, чтобы в книге была упомянута Джаггамьюрра?

Хайдль посмотрел на меня в недоумении.

Ну… я же там родился.

Разумеется, кивнул я. И как вам понравился родной город?

Пылища.

Пылища?

Да.

Что-нибудь еще? Друзья? Истории? Уклад семейной жизни?

Одна пылища.

Все бесполезно. Он не собирался рассказывать мне ничего такого, что можно было бы использовать в книге. Мне предлагалось наскрести из этой пылищи главу о его детстве. С нарастающим ужасом я сознавал, что не имею представления, как справиться с мемуарами Хайдля и выбить свой гонорар, не имею представления, как начать, а тем более закончить книгу, чтобы приобрести новые кроссовки, а по возвращении домой, к Сьюзи и нашей растущей семье, создать хоть какой-то резервный фонд, которого хватило бы до завершения моего незавершаемого романа, до сих пор лишенного и сюжета, и плана. Пауза настолько затянулась, что у меня случился паралич души и ума, отчего я ненадолго потерял дар речи.

Но не совершить последнюю попытку было бы непростительно.

Каким вы были ребенком? – спросил я.

Ребенком? – переспросил Хайдль, листая свежий номер журнала «Вуменз дей». Не поднимая взгляда, он произнес: Ага, ребенком. Ребенком? Понятия не имею. С первых дней жизни я числился в розыске. И вернулся к чтению.

Я напечатал: «С первых дней жизни я числился в розыске».

Изучив эту строчку, я вырезал ее из конца документа и тут же поместил в самом верху, непосредственно под заголовком «Часть первая» и там, в начале текста, который, как я надеялся, еще мог превратиться в книгу, перечитал заново.

Это было уже нечто, хотя что именно, я так и не понял. Фраза звучала как глас вопиющего в пустыне. За неимением лучшего я решил последовать за этим гласом. Фраза расшевелила меня изнутри, а если точнее, эту строчку я услышал, и она, эта строчка, позволила мне услышать другие предложения: сначала одно-два, потом еще и в конце концов столько, что уже не умещалось в голове.

Все, написанное ранее, я стер. Понимая, что теперь у меня есть первая строчка и, возможно, необходимый ключ ко всей книге, я начал молотить по клавиатуре, словно под диктовку. Пусть некоторые фразы и были компиляциями из прежних, но сейчас они зазвучали свежо и чеканно. Вот как я приступил к созданию истории Зигфрида Хайдля, самого знаменитого австралийского афериста.

6

На другой день, в пятницу, сразу после четырех часов дня, я направился по коридору к офису Джина Пейли, где вручил секретарше отпечатанный на лазерном принтере текст первой главы. Как отнесется к нему Джин Пейли, я не представлял. Но для себя уже принял решение: описывая Хайдля, познавать себя. Другого способа написать эту книгу я не видел. Я – и я. Себя – и себя. Знал ли я на этом раннем этапе, какие преступления мне суждено совершить? Если и знал, то помалкивал, хранил молчание не только с посторонними, но даже с самим собой. Но думаю, уже тогда Хайдль догадывался. Именно он был первым лицом, и это, наверное, внушало мне самую жгучую ненависть.

Глава 3

1

Мне был тридцать один год, когда волшебство развеялось и зазвонил телефон (хотя, как вы вскоре поймете, события разворачивались в иной последовательности). На противоположном конце провода был Рэй: интересовался, как идут дела.

Представь себе, ответил я, хорошо.

Возможно, я ответил «неплохо». Не существенно, что я ответил. Возможно, это я спросил у него, как дела, и он рассказал, что только-только завершил работу в отдаленной тропической местности под названием Кейп-Йорк. Что мне ответил Рэй, тоже не существенно, но если ему приписать какую-нибудь реплику, эпизод будет читаться лучше.

Самое главное состоит в том, что собирался сказать мне Рэй, но вначале он спросил:

Не передумал быть писателем, а?

Рэй считал, что писательское ремесло сродни курсам подводного плаванья, которые он окончил, чтобы стать инструктором по дайвингу в районе Большого Барьерного рифа: сначала краткое освещение теоретических вопросов, затем изучение и отработка технических навыков и в конце концов погружение вместе с осточертевшими туристами-англичанами на глубину десяти метров, где косяками ходят рыбы-феи и груперы.

Помню, тогда, поздним вечером, а точнее поздним зимним вечером, Рэй задал мне вопрос по существу. Но воспоминания похожи на злокачественные опухоли, которые распространяются до тех пор, пока не переплетутся самым немыслимым образом со всем, что рядом: с хорошим и плохим, с истинным и ложным.

Действительно ли я запомнил, как слушал Рэя в тесной комнате, где коротал долгие темные ночи у тайваньской дровяной печки, которую сам же установил для обогрева почти всего дома, или этот разговор с начала до конца – лишь плод моего воображения? Суть в том, что я, не имея никаких средств, пытался создать роман и терпел крах, сам того не понимая. А если и понимал, то гнал от себя эту мысль.

Но что-то в тот вечер меня скрутило… какая-то угрюмость внешнего мира. Прижимая к уху телефонную трубку, я повернулся спиной к печке и слушал, как стонет чугун, расширявшийся от огня и обжигавший мне икры. У меня не было четкого представления, куда я двигаюсь и что станется с нами: со мной, Сьюзи, нашей трехлетней дочуркой Бо (полное имя – Бриджид). Если честно, дела шли паршиво. Я не паниковал, но, положа руку на сердце, чувствовал, как удлиняется тень, и всячески старался, чтобы она меня не накрыла. Опять же, положа руку на сердце, мы были по-своему счастливы, в меру того насколько место и время подпитывали наши чаяния, полны решимости жить своей семьей и прочно обосноваться на родном острове, который, как мы себе внушили, был нами любим. Рэй сохранял более кипучий настрой.

Любить Тасманку – все равно что смазливую наркоманку, повторял Рэй, а уж он-то знал, что говорит. Она в любой момент способна огорчить тебя своими пагубными привычками.

Нам тогда было неведомо, что это наши лучше годы. Многое из того, что неведомо, лежало в плоскости будущего, многое невероятное и злое, но ничто из этого нас не тревожило. Без денег, без перспектив, без ценного имущества, мы справедливо полагали, что жизнь чудесна. Нам принадлежала такая малость, что мы даже не догадывались, насколько она мала. И не желали знать. Все, чего нам не хватало, представлялось неинтересным и маловажным. А будущее виделось безграничным горизонтом, над которым по-прежнему занимался рассвет надежды. Все источало свой запах, и запах у всего был свеж: у рассветного воздуха, у солнца на битумной дороге, у вечернего ливня. Существовал только сегодняшний день, и его хватало с лихвой.

Понимание зла, всего зла, которое таится где-то там, но когда-нибудь, причем раньше, чем ты думаешь, окажется здесь, проникнет в сегодняшний день, внутрь тебя, – такие материи, пожалуй, были из области сказок и преданий, которые я читал Бо перед сном. Немецкие сказки о приносящих дары волках в овечьих шкурах.

Хочешь, перевернем страничку и узнаем, что будет дальше? – предлагал я Бо. У-у-у! – завывал я, и Бо, жмурясь, вцеплялась в меня ручонками. Ты только посмотри! Волк переоделся дровосеком! Смотри! Дровосек делает вид, что собирается помочь мальчику! Смотри! Волк его заглатывает целиком! И Бо пищала, смеялась, а потом переворачивала страницу.

А ночью, прильнув к спине Сьюзи, я закрывал глаза и видел, как мы, сгруппировавшись, взмываем ввысь, летим, сплетясь в объятиях, как на полотне Шагала, и смотрим сверху на вихревое движение дикого мира, на волков и прочих зверей, на языки пламени. Но пока мы держались вместе, над нами была не властна сила земного притяжения, нам не грозило ничто из подстерегавшего снаружи. Ранний талант Шагала со временем выродился в радостно-возвышенный китч. Наверное, при малейшей возможности то же самое могло бы произойти и с нами.

Однако мы жили не на полотне Шагала, а на острове Тасмания, в городе Хобарт, и летать в обнимку нам становилось все сложнее, поскольку Сьюзи была беременна двойней. Когда нам впервые сказали, что нас ждет такое чудо – рождение близнецов, – удивлению нашему не было предела. И мы, уже воспитывая одного ребенка и понимая, чего это стоит в плане работы, денег и уклада жизни, немного испугались. Сьюзи была уже на сносях и, откровенно говоря, сделалась просто огромной. Мы ознакомились с литературой: в то время еще допускалось пойти в библиотеку и взять книги по интересующему тебя вопросу, в частности по рождению близнецов. Ахая и смеясь, мы вдвоем разглядывали иллюстрации и невысокого качества фотографии китоподобных женщин, беременных двойней. Да, бывает же такое, приговаривали мы, но у нас-то все иначе. Понимаете, тогда еще мы разговаривали именно так, называя себя… ну… мы. И нам не грозило раздуться до похожих размеров, но очень скоро случилось именно это, причем Сьюзи, как ни странно, продолжала раздаваться вширь.

Мы.

Это великолепное, сладостное первое лицо, множественное число.

По ночам, когда Сьюзи требовалось перевернуться в постели, я подсовывал под нее руки и, как бульдозером, приподнимал ее живот с близнецами, только потом она могла повернуться. А в дневное время мы до упора сдвигали назад переднее сиденье пикапа «Холден» – и все равно живот упирался в руль. На седьмом месяце Сьюзи даже пришлось оставить работу машинистки, а сейчас до назначенного врачами срока оставалось три недели.

Жили мы на те средства, которые я получал, вкалывая по нескольку дней в неделю, а иногда еще и подхалтуривая швейцаром в муниципалитете. Заработки были скудными, и очень быстро стало ясно, что их не хватает. Писал я от случая к случаю: днем – если срывалась халтура, ночью – если не валился с ног от усталости, на рассвете – если мог себя заставить взяться за разрозненные заметки, мысли, истории, которые требовалось связать, чтобы получилось некое подобие романа. Дело было не в том, что меня преследовало желание стать писателем. Просто я не сомневался, что из меня уже получился писатель. Во мне жили и другие амбиции, но ни одна не обладала столь притягательной силой. У меня накопилось такое количество мнений, аргументов и сведений о писательском ремесле, что в другую эпоху и в другой стране я мог бы стать звездой какой-нибудь магистерской программы – и не одной – по литературному творчеству, а то и дорасти до преподавания.

Я мог бы заняться чем угодно.

Но тогда не стал бы писателем.

Надо мной довлела непростая дилемма: с одной стороны, у меня не получалось закончить роман, а с другой, меня преследовал невысказанный ужас – не потому ли работа застопорилась, что мне недоставало таланта? Я писал какие-то слова. Я писал какие-то байки, излагал теории, создавал лирические отступления, которые в минуты самообмана виделись мне вполне достойными. Но только в минуты самообмана. В другое время до меня доходило, что это мусор. Я не написал ничего. Но из ненаписанного у меня накопились чувства, воспоминания, мечты, история жизни – целая вселенная! Как получилось, что целая вселенная свелась к ничтожеству слов? Я вообразил, что в этой борьбе наберусь хоть какой-то мудрости, но лишь укреплялся в своем идиотизме. Из-под моего пера выходили только слова. Истории не получалось. Души не было. А как в романе появляется душа – это оставалось для меня загадкой.

Сумей я по чистой случайности найти эту душу, передо мной встала бы другая проблема: с какой стороны взяться за публикацию книги? Сумей я по другой случайности опубликовать свой роман, я бы еще менее отчетливо представлял, каким образом буду впоследствии зарабатывать писательским трудом такие суммы, которые вытащили бы нас из бедности. И дело не в том, что у меня отсутствовал план «Б». Проблема состояла в том, что у меня отсутствовал даже план «А».

2

И все же это была замечательная пора. Торжество глобализации, падение Берлинской стены, окончание Истории, начало всего. В том числе, казалось, и меня самого. И если нацию ненадолго выбил из колеи краткий, но резкий экономический спад начала девяностых, положение должно было вот-вот нормализоваться. Вследствие этого кризиса выросли размеры процентных ставок, отчего нация впала в состояние мстительной ярости. Как выяснилось, торжеству процветания предстояло растянуться еще на два десятилетия. Кризис оказался лишь отраженным импульсом, перегоревшим предохранителем, но для любого торжества нет ничего хуже, чем резко оборваться, едва начавшись.

Особое негодования в Австралии вызывали предприниматели восьмидесятых, которые всего несколько лет назад еще были национальными героями, выигрывали всемирные парусные регаты и скупали голливудские студии. Но к 1992 году эти воротилы значительно поблекли, а их хваленая коммерческая смелость обернулась целым рядом преступных махинаций, мошенничеством и хищениями. Банки прогорали один за другим из-за предоставления непомерных займов, и каждый австралиец, вписавшийся в ипотеку (настал короткий промежуток времени, когда казалось, что каждый австралиец вписался в ипотеку), рассматривал рост процентных ставок по кредитам как личный выпад со стороны предпринимателей, лишавших его прав на владение недвижимостью. Создавалось впечатление, будто эти предприниматели нарочно устроили кризис. Никто и слышать не желал, что сам участвует в «пирамиде».

Мы тоже не стали исключением. Наш ветхий дом в районе ленточной застройки был приобретен за счет того, что для выплаты первого взноса мы влезли в долги по кредитной карте и заняли немалые суммы у знакомых. Каждый месяц нам приходило очередное письмо из адвокатской конторы (занимавшейся своего рода ипотечным рэкетом, который впоследствии создал большие проблемы в США, когда малоимущим давали займы под самый высокий процент) с уведомлением о повышении следующих выплат. Тем не менее мы ежемесячно наскребали требуемую сумму, чтобы не оказаться на улице. Каждый месяц я отправлялся в Торгово-промышленную палату – такое помпезное название носила гнетущая, безвкусно оформленная контора, – и там ждал, пока операционистка рылась в старой, подклеенной скотчем обувной коробке в поисках нашей засаленной розовой регистрационной карточки, по которой с меня взимали банкноты и мелочь.

Но в тот самый вечер, когда раздался телефонный звонок, лежавшее на кухонном столе письмо сообщило нам о повышении ставки до девятнадцати с половиной процентов, что взвинтило нашу выплату до недостижимого для нас предела. Сьюзи уже не работала, мы едва сводили концы с концами, и с каждым уходящим днем на меня все сильнее давила моя неспособность закончить роман.

Допустим, я бы даже его закончил – что дальше? Моя начитанность не позволяла найти нужные ответы: ни Борхес, ни Кафка, ни Кортасар не жили под бременем устрашающих ипотечных выплат. Эти писатели затевали игры со временем и бесконечностью, складывали мифы из мечтаний и ночных кошмаров. Они вообще не имели представления о тех вопросах, казавшихся совсем не литературными, которые я пытался не задавать. Например: как выкроить средства, чтобы запасти подгузники? Как завершить роман в промежутках между ручной стиркой и ремонтом стиральной машины? Как собрать достаточно купюр, чтобы набить бумажник и пройти через весь город, прежде чем отдать их для пересчета молодой операционистке?

Стыд.

Унижение.

Боязнь ошибиться в расчетах. Естественно, перед выходом из дома я старательно пересчитывал всю сумму. По одну руку находился некий мир, по другую – мое писательство, и эти миры ничто не соединяло. Как заработать? Как выстроить забойный сюжет? На какие средства купить двойную коляску? Как создать убедительный образ героя, сидя в комнате? Иногда я проводил рукой по спинке нашего старого дивана, пытаясь нащупать недостающие монеты. По вечерам и в выходные дни я чинил старую мебель, подкрашивал комоды, прикидывал, как разместить троих детей в одной маленькой спальне. И бесконечно считал, но писательство всегда оказывалось вторым лицом, а быт – первым: порой не на что было купить продуктов, и мы дотягивали до ближайшей зарплаты на гороховом супе или чечевичной похлебке.

Рабочим кабинетом мне служила настолько тесная каморка, что в ней еле-еле умещался письменный стол и задвинутый под него стул, да и тот упирался спинкой в стену; а на противоположной стене, у меня перед глазами, висел единственный предмет внутреннего убранства – почтовая открытка, репродукция картины Караваджо, изображавшая Давида с отсеченной головой Голиафа, наделенной, по мрачной иронии судьбы, портретным сходством с самим Караваджо. Чтобы сесть на стул или встать, мне приходилось забираться на стол. Печальные незрячие глаза Караваджо смотрели сверху вниз, как я пересчитываю деньги, предназначенные для уплаты взноса, или на написанные за день слова – и того и другого вечно не хватало.

И вот раздался тот самый телефонный звонок.

Киф, продолжал Рэй. Не передумал, а? Скажи?

Ответа у меня не было.

Я ему так и сказал.

Что ты хочешь быть писателем. Правильно?

Еще бы, ответил я.

С тобой будет говорить мой знакомый, сообщил Рэй.

И в трубке зазвучал голос с немецким акцентом:

Алло, Киф.

3

Рэй, неравнодушный к насилию, наркотикам и женщинам, никогда не отказывался от насилия, наркотиков и женщин. Вероятно, мне все это тоже нравилось. Вероятно, я тяготел к насилию. Безусловно тяготел к женщинам – до нервной дрожи. Не обходилось без драк, полиции, автомобильных погонь. Были попойки. Мелкие правонарушения. Угоны машин, когда мы с ветерком мчались по шоссе под музыку с кассеты, которую всегда носили с собой: Stranded группы «Сейнтс». Иногда Рэй, работавший на производстве котлов, приносил маску сварщика, и мы по очереди ее надевали, подкурив гашиш и мечтательно глядя сквозь закопченный щиток, – таков был один из образов нашей юности. Другим образом был угнанный нами старый универсал «Валиант» с установленным домашними умельцами напольным рычагом переключения передач, обтянутым антилопьей шкурой. Расположение передач было необычным: первая передача помещалась на месте задней и так далее. Но мы не замечали столь мелких недостатков нашего претенциозного, надежного, видавшего виды транспортного средства. В отрочестве Рэй питал особую неприязнь к офисным клеркам, садившимся на автобус возле его дома, – к их свободного кроя костюмам, ворсистым джемперам, а также и складкам кожи, свидетельствовавшим, по его мнению, о чрезмерном потреблении мяса.

Обжоры поганые! – кричал он. Чтоб вам подавиться бараниной! И коРэйкой! И солониной!

Его презрение к их предполагаемому увлечению мясной пищей породило и прозвище этих унылых конторских крыс: окорока. Любой намек на окорок подталкивал Рэя к хулиганским выходкам.

Тем же вечером, но позже, мы, заложив крутой вираж, свернули с центральной улицы в какой-то переулок, чтобы припарковаться у очередного бара. В конце переулка неожиданно замигали синие и красные огни: в укрытии стояла полицейская машина. Числившийся в угоне «Валиант», летевший на предельной скорости, пропахший гашишем и гремевший забытыми песнями семидесятых, пронзили приближающиеся огни полицейской мигалки, и нас охватила паника. Рэй хотел дать задний ход, но упустил из виду особенности переключения передач, и «Валиант», как бешеный зверь, бросился прямиком на полицейскую машину. Копы, убоявшись лобового столкновения, ударили по тормозам, взвизгнули шины, заскрежетали гайки и маховики.

Рэй нащупал заднюю передачу, универсал еще раз дернулся и взвыл, мы задним ходом выскочили из переулка на свет автомобильных фар. Чудом избежав аварии, мы проскочили на красный сигнал светофора и заметили, что нас преследует полицейская машина с мигалкой и сиреной. Мы оторвались от нее в районе товарной пристани. Бросив угнанный «Валиант» возле старой кондитерской фабрики, мы пешком вернулись в бар, где Рэй тут же сцепился с тремя вышибалами, но силы были неравны. Для наложения швов я поволок его в больницу, и он потребовал, чтобы я отдал ему свои штаны взамен его рваных и окровавленных – предстать перед медиками в таком виде он побоялся.

Рэй избивал своих недругов, чужаков и нечаянных свидетелей каждый вечер после десяти, кроме воскресений, когда он ужинал с матерью. У него была открытая рана, шрам от которой впоследствии вызывал восхищение у женщин и зачастую их ослеплял. Они не сразу понимали, что он не тот, кем кажется; у них открывались глаза, когда он оказывался в постели с их соседкой, подружкой, сестрой, а то и матерью, когда – такое тоже однажды случилось – от его ударов двое вышибал ночного клуба летели в витрину. Он был неуправляем. С виду хорош, а на поверку – нет. Собственно, он был таким, каким его рисовали досужие слухи, да только не совсем: Рэй мог быть и веселым, и добрым, и до странности нежным. Жизнь для него всегда была полна чудес. Ему хотелось все потрогать, трахнуть, ударить, лизнуть, вкусить. В его домашней морозилке хранились мертвые пернатые: совы, ястребы, радужные птицы, которых он где-то подобрал и принес домой, чтобы от нечего делать рассматривать вновь и вновь. Его трогали плавные переходы цвета, изящное оперение, форма клюва и смысл всех этих особенностей. Он жалел, что не умеет летать. Сидя за кухонным столом, Рэй, бывало, размораживал сову или орла, перебирал их перья и росистые хвосты, ощупывал грудки, будто потерял какую-то драгоценность и вознамерился отыскать.

В Рэе было добро. Не знаю, много ли, но было. Просто его не особенно беспокоило, каков он есть и чего ему недостает. У Юнга сказано, что каждый алкоголик по натуре искатель. Что же касается Рэя, по натуре он был просто Рэем. А кто мог сказать, что он собой представляет, если об этом он и сам не имел понятия. Возможно, в какой-то степени он тоже относился к искателям, когда не был пьян, укурен или зол на весь свет и не бросался на все, что можно проглотить, втянуть через ноздри или вколоть в вену. На производстве котлов он сделался сварщиком, начитавшимся Германа Гессе. Хотел летать. Был лицемером и негодяем. По большому счету он не поддавался объяснению.

И Рэй был моим другом. Самым близким.

Порой он сетовал, что у него раскалывается башка, словно там забыли оголенный электрод – из тех, что используются для сварки.

Чуешь запах? – спрашивал он, вцепляясь обеими руками в мою рубашку. Мозг взрывается. Чуешь запах? – рычал он. А потом, приблизив ко мне раскрасневшееся лицо, вопил: ЧУЕШЬ ЗАПАХ, МАТЬ ТВОЮ?

4

Что вдруг понадобилось Рэю? – спросила Сьюзи, когда я повесил трубку.

Помню, я задумался, чтобы осмыслить наш разговор и понять, что же он мог значить.

Рэй настаивает, чтобы я познакомился с его боссом.

Который разыскивается по всей Австралии?

Да. Именно так.

С этим аферистом?

Можно и так сказать.

И этот аферист желает с тобой побеседовать?

Угу.

Он же сейчас за решеткой, разве нет? После той масштабной облавы?

Пока нет. То есть его арестовали, но отпустили под залог.

И что понадобилось от нас этой криминальной личности?

Он хочет заказать мне свои мемуары. За десять тысяч.

На Сьюзи это не произвело никакого впечатления.

Он ведь мошенник, сказала она.

Это работа.

Как прикажешь тебя понимать?

Десять тысяч, повторил я. А дел всего на полтора месяца.

Чтобы напечататься под чужим именем?

Видимо, да.

Ты не ответил отказом?

Нет.

Это хорошо.

Ну я не сказал «нет».

А что же ты сказал?

Я сказал: пусть мне позвонят издатели. Тогда и поговорим. Я не собираюсь обсуждать финансовые условия с человеком, надувшим банкиров на семьсот миллионов долларов.

Значит, ты на это подпишешься?

Как я мог признаться жене, что польщен? Что взволнован? Что, по сути дела, ожил? Впервые за долгое время – ожил.

Не знаю, только и произнес я.

И не покривил душой. Я просто тянул время. Если мечтаешь о репутации серьезного писателя, имеет ли смысл размениваться на теневое авторство? Ответа у меня не было. Перевалило за полночь, но издатель все не звонил. Я не знал, что и думать. Мой роман достиг той стадии, когда уже требовалось придать ему форму, но в узкой комнатенке, больше похожей на коридор, форма день за днем от меня ускользала. Она уподобилась медузе, которая возомнила себя белой акулой. Сьюзи давно легла спать, но я застал ее с открытыми глазами, когда наконец вошел в спальню.

Этого следовало ожидать, сказал я, помогая Сьюзи сдвинуть живот. Обычный мошенник, которому нельзя верить на слово.

Рэй всегда так говорил.

Пожалуй.

Так почему Рэй до сих пор на него пашет? Это же бе-зумие – все равно как если бы вы вдвоем решили переплыть на каяке из Тасмании в Австралию.

Внизу зазвонил телефон.

Господи, это еще кто? В такое время? – возмутилась Сьюзи.

Оказалось, это Рэй.

У меня минутное дело, сказал он, когда я в конце концов спустился и поднял трубку. Мне срочно нужно ему перезвонить. Ты даешь согласие или нет?

Это не шутка?

Будь уверен, все на полном серьезе, заверил Рэй.

Не знаю, ответил я. Пусть со мной свяжется издательство, тогда я удостоверюсь, что он меня не кинет.

Соглашайся, дружище. Это будет полезно для…

На другом конце прикрыли трубку, Рэй на кого-то заорал, но потом вернулся к разговору.

Мне пора, Киф, сказал он, добавлю только одно. Ты соглашайся, но ему не доверяй. Усек?

Нет. Не очень.

О себе помалкивай. Усек?

Нет, Рэй…

Ничего ему не выкладывай. И не впускай в свою жизнь.

У меня в голове крутилось множество вопросов, но разговор прервался.

5

Мы совершали поступки, уводившие нас за пределы страха. Открывали для себя дурные привычки, от которых трудно отказаться. Убеждались в бессмысленности физической отваги наряду с ее легкостью и экстремальными удовольствиями. Обнаруживали в себе определенную жестокость, жестокость сильных – одну из тех иллюзий, которые впоследствии разбил вдребезги Зигфрид Хайдль. Мы жили как рептилии: спали, отдыхали, выжидали, когда можно будет полностью ожить. Отдых сводился к притворному безразличию, пьянству, наркотикам, сексу, ночным гулянкам.

В одной тасманской газете поместили фото, на котором мы во время паводка проходим на каяках пороги Катарактского ущелья; сопроводительная подпись гласила: «Близнецы-самоубийцы». Это была шутка, которая, впрочем, полностью отражала наши тогдашние выходки и показывала, что мы готовы к покорению любых порогов, даже самых протяженных и коварных, на любой реке. Вот почему мы однажды заблудились на Центральном нагорье Новой Гвинеи.

Мне исполнился двадцать один год, и Рэй, который был на год старше, организовал, если это слово не преувеличивает его способности, разведывательный поход на каяках по бурной новогвинейской реке, затерянной в глуши так называемого Колорадо Южных моРэй. До нас никто не рисковал по ней сплавляться. Почти все расходы взял на себя третий участник нашей экспедиции, Ронни Макнип, который до этого состоял на службе у семейства Тримбол – раз в неделю гонял на «Монаро» с полным багажником «травки» за полторы тысячи километров, от Графтона до Мельбурна, а потом возвращался той же дорогой. Рэй внушил нам с Ронни три мысли: что в горах Новой Гвинеи в это время года сухой сезон, а потому река обмелеет и пороги станут невысокими, что сплав займет семь дней и что у него уже припасены все необходимые карты местности. Однако мы добрались до истоков реки в самый пик муссонов, когда река выходила из берегов, а пороги стали небывало мощными.

На девятый день, чудом преодолев самый опасный участок, не сравнимый с теми, что встречались нам раньше (причем два дня назад закончились все наши запасы еды), Ронни и я потребовали у Рэя карты. Не понимая, как быть дальше, мы стояли на гигантском скалистом утесе над большим водопадом, куда ныряла река, и прикидывали, как действовать, докуривая последние новозеландские сигареты – двадцатисантиметровые самокрутки, свернутые из старых номеров «Сидней морнинг гералд». При первых затяжках крупно нарезанный табак резко вспыхивал. Сквозь эти вспышки пламени и струи дыма смутно виднелись зыбкие очертания поросшего тропическими лесами ущелья. Это был один из красивейших видов на Земле, но я отдал бы все, лишь бы оказаться как можно дальше оттуда, где угодно, в мало-мальски безопасном месте.

Рэй вытащил на свет засаленную, отксерокопированную бумажонку, озаглавленную «Атлас Джакаранды для школьников». На ней, как это ни абсурдно звучит, умещалась вся страна. В таком невообразимом масштабе это была скорее идея страны, картинка, нежели географическая карта для определения места, расстояния и приблизительного времени сплава по реке. В принципе, учитывая наше бедственное положение, мы могли бы обойтись даже картинкой, если бы не одна деталь.

Рэй! – окликнул Ронни Макнип, постукивая пальцем по нижнему краю листка. Здесь сказано: «Ириан-Джая».

Течение принесло два больших выкорчеванных дерева – корни, стволы, кроны, – которые далеко внизу, на середине водопада, разлетелись в щепки.

Ну? – не понял Рэй и сделал затяжку.

Рэй, повторил Ронни Макнип, в последний раз, когда я сверялся с указателями, мы находились на Центральном нагорье Новой Гвинеи.

Ну… и дальше что?

Рэй, Ириан-Джая – это левая страница атласа. А Новая Гвинея – правая.

И что из этого?

Это, видишь ли, по соседству.

Рэй уставился на Ронни и сказал, выдохнув колечко темного дыма:

Рожай наконец, Ронни.

Это соседняя страна, Рэй.

Я вас понял, мистер Макнип. Так чего вы от меня-то хотите, мать вашу?

Рэй, ты отксерил не ту страницу атласа.

И?.. – спросил Рэй.

Приехали. Не знаю, как еще объяснить, Рэй. Мы в полной жопе, а не в той стране, куда ехали.

Но Рэй иногда вел себя как пришелец с другой планеты.

Мы выбрались из джунглей по истечении пятнадцати суток, и только благодаря тому, что выклянчили в какой-то деревушке, застывшей в каменном веке, батат и кукурузу в обмен на унизительные трюки: бросались в воду прямо с каяками, затащив их на канатные переправы, пели, услаждая их слух, позволяли детишкам щупать нашу белую кожу, о которой они слышали разве что в преданиях, а старикам – расхаживать в наших пластмассовых шлемах для гребного слалома и ярких спасательных жилетах. Местные жители демонстрировали учтивость, великодушие и изумление. Мы, доведенные до крайности, не верили их щедрости, которая спасла нам жизнь. Тем не менее к концу наших скитаний у меня появились тропические язвы и началась малярия, Макнип вдобавок к малярии подцепил гепатит и лямблиоз, и только Рэй пребывал в прекрасном расположении духа.

Сойдя живыми на берег в Маунт-Хагене, на том же Центральном нагорье, мы с Рэем через пару дней отправились на ночную дискотеку «Чимбу-лодж», устроенную в большой, крытой соломой хижине, которую охраняли вышибалы с помповыми ружьями. Кому-нибудь другому такое зрелище могло бы внушить дурные предчувствия. В городке мы подружились с неким Майклом из племени чимбу – он-то и привел нас на дискотеку. Это ночное заведение предназначалось исключительно для местных жителей: туда не ступала нога белого человека. В «Чимбу-лодж» царили строгие правила – смесь родоплеменных и современных ритуалов общения представителей разного пола. Вдоль одной стены выстроились женщины из племени чимбу, вдоль другой – их соплеменники-мужчины. Танцпол в основном пустовал. Диджей собрал попурри из самых разных музыкальных произведений, от пьес для шотландской волынки до «Аве Мария», Мадонны и прочих. Эту музыку объединяло только западное происхождение. Майкл, Рэй и я сняли нескольких девушек из племени чимбу и повели к выходу.

Путь нам преградил заслон из почти голых воинов-туземцев, будто явившихся из каменного века: в боевой раскраске, головных уборах из перьев и травяных набедренных повязках, едва прикрывавших срам. Этот неумолимый кордон прирос к месту; раскрашенные лица не выражали никаких эмоций. Мы заулыбались, пробормотали какие-то приветствия, но ответом нам было молчание. Воины жевали бетель, изредка раскрывая рты и демонстрируя отвратительно охристое месиво. Стоило нам сделать шаг влево, как туда же сместилось несколько вооруженных чимбу. Нас взяли в кольцо. Рэй улыбнулся. Вечером в пятницу его любимый тасманский паб мог бы похвалиться только пьяной разборкой. Похоже, эта мысль его грела. А меня обуял внезапный страх.

Туземцы не уступят нам своих женщин, прошептал я.

До Рэя не доходило, что в здешних местах представители этого племени совершают убийства легко и привычно.

Чего?

Надо бы отпустить девчонок.

Ну нет, возмутился Рэй. Я потрахаться хочу. А заодно и помахаться.

Круг сжимался, как затягивается удавка. Подтянулись другие воины и образовали второе кольцо. Не в первый раз я оказывался на волосок от смерти, связавшись с Рэем. Девушки, проявившие больше сообразительности, чем мой друг, успели раствориться в толпе, и Майкл вместе с ними. А Рэй был доволен: привычные развлечения вечера пятницы обещали повториться хотя бы отчасти. Раскрасневшись от возбуждения, он повернулся ко мне.

Спиной к спине, Киф, скомандовал он. Бери на себя четверых сбоку, а я…

Ты спятил, зашипел я. Это тебе не в Хобарте… – начал я, но мои слова утонули в мощном реве.

Из темноты прямо на кольцо воинов мчались тусклые автомобильные фары, а сверху в кабине старого шеститонного грузовичка «Тойота», неистово размахивая одной рукой, восседал Майкл. Один воин упал ниц, когда его задел луч света, а остальные бросились врассыпную. Майкл с перекошенным лицом орал, чтобы мы на ходу запрыгнули в кузов. Мы с Рэем, который быстро овладел собой, так и сделали, улеглись на дно и вцепились в шаткие доски.

Горстка туземцев бросилась в погоню. Майкл включил неповоротливый дизель на вторую передачу, но мы только теряли скорость, а воинам-чимбу это добавило сил. Один из них уже поравнялся с кузовом, но Рэй, вскочив со дна, врезал ему ногой. Дальше путь шел под гору. Грузовичок набирал скорость, но в нашу сторону полетели камни, они рикошетом так и отскакивали от кабины. Один угодил Рэю в голову.

Ту ночь и еще двое суток мы скрывались в двадцати километрах от Маунт-Хагена, сверху наблюдая за племенными войнами, которые велись в долине, совсем близко. В какой-то момент один из туземцев пошел к реке за водой. За ним припустили примерно десять воинов и, как нам показалось с такого расстояния, изрубили его топориками.

6

Нам бы стоило увидеть в этих событиях предостережение, но мы по молодости прочитывали каждое из них иначе: как затравку, вызов, экзотический обычай.

А потому, когда наш приятель Бен Курз играл свадьбу в Сиднее, а мы не наскребли денег на авиабилеты, нам показалось вполне естественным загрузиться в каяки, чтобы махнуть из Тасмании прямиком через Бассов пролив, а это километров триста с лишним по океанским водам. Ступив на австралийский берег, мы собирались, выдвинувшись из Виктории, добраться до Сиднея и успеть на свадьбу. Но если честно, нас подхлестывало то, что прежде никто на подобное не решался и все талдычили о невозможности это сделать и о смертельной опасности.

Последнее казалось самой смешной шуткой на свете, и потому отказаться от затеи было невозможно.

Но то, что случилось в Бассовом проливе, на шутку никак не тянуло. Разразился девятибалльный шторм, наши суденышки пошли ко дну, а нас, одетых в футболки и спасательные жилеты, четырнадцать часов швыряло по гигантским волнам. Мы цеплялись друг за друга, но штормовые валы, эти ожившие горы, с легкостью разбрасывали нас в стороны. Напоследок я увидел Рэя – исчезающую точку на гребне далекой волны.

Потом знакомые говорили, что мы выставили себя идиотами. Это правда. Но что может знать тот, кто сам не побывал в нашей шкуре? Мы едва не сгинули в пучине, откуда, как мне казалось, возврата нет, и откуда я, положа руку на сердце, возможно, так и не вернулся.

Умереть в одиночку?

Умереть в одиночку.

Пока вокруг ревели волны, подбрасывая меня вертикально вверх и тут же обрушивая вертикально вниз, я всеми силами старался держать голову над водой. Я оказался в плену видений, обрывочных мыслей и спутанного сознания, ощущение нереальности происходящего слилось с таким жутким одиночеством и страхом одинокой смерти, что я до сих пор испытываю колючую панику, вспоминая те часы.

Перед наступлением полной темноты меня подняли на рыбацкую лодку, а потом перенесли на полицейский катер, который ранее успел спасти Рэя, обнаружив его за многие мили от того места, где находился я. С угрожающим видом Рэй подошел ко мне и как безумный стал требовать ответа:

Где Киф? Нужно его найти. Не вздумайте прекращать поиски.

Он меня не узнал. При мне он постоянно повторял, что Киф погиб, что Киф не погиб, что Киф есть и будет. Откровенно говоря, каждый из нас, оставшись в одиночестве, брал на себя вину за гибель другого, считая себя убийцей.

Через много лет судьба свела меня с одним из тех полицейских, которые были тогда на катере. Он рассказал, что Рэя выловили из воды в последней стадии гипотермии. Команда решила, что он не жилец, и уже приготовила черный мешок на молнии.

Многим эта история казалась смешной, но я после того случая целый год, а то и дольше, не мог смеяться. Вдали от чужих глаз я как полоумный бросался за землю и чувствовал, как земля подо мной вздымается и я поднимаюсь вместе с ней. Я вцеплялся в нее, чтобы она меня не сбросила. Прижимался крепче, пока не улавливал под своим телом ее дыхание, и только тогда мог расслабиться, да и то не полностью. В ту пору я встретил Сьюзи, в моем представлении она и планета стали единым целым. И я держался за нее, пока хватало сил.

Глава 4

1

Наутро после звонка Рэя мне предстояло отработать четыре часа вахтером на выставке в муниципальном центре. Это была одна из моих подработок – четыре дня в неделю охранять пустое здание, которое прежде занимала публичная библиотека. Я сидел за конторкой на лестничной площадке между первым и вторым этажами, у входа в бывший читальный зал, где сейчас были собраны немногочисленные разрозненные макеты, планы и пояснительные стенды, призванные стимулировать важные общественные обсуждения градостроительных проблем. У меня было две обязанности: вести учет посетителей при помощи механического регистратора и следить за сохранностью макетов.

Подсчитывать оказалось некого. Большую часть времени я занимался своими делами – набрасывал в тетради, задвинутой под конторку, эпизоды будущего, хотелось верить, романа. Но в тот день мне не давало покоя из ряда вон выходящее предложение Хайдля. С одной стороны, оно сулило верный заработок и публикацию. Публикацию написанной мной книги. Невероятно. Уму непостижимо. Вот-вот могла сбыться моя мечта: я всегда говорил, что буду писателем. И не важно, что речь пока шла о теневом авторстве. После долгих лет безденежья и растущей подавленности, а то и откровенной депрессии, вызванной безуспешными попытками создать роман, передо мной забрезжила прямая дорога к литературной карьере. А при наличии денег я бы смог оплатить счета, выиграть время и закончить роман.

Но с другой стороны, на той пыльной, безлюдной лестничной площадке витали мои страхи, мешавшие думать. Я опасался, как бы не погибла моя профессиональная честь, причем даже не публично, а у меня в душе, если поступиться самым святым ради фаустовской сделки. Ведь единственной причиной моего возможного согласия были деньги. Да пошли они куда подальше, эти деньги, подумал я и нацарапал в тетрадке: Пусть будут прокляты эти деньги! – заведомо ложное выражение моих чувств. Для кого на первом месте деньги, убеждал я себя, тот найдет занятие более прибыльное, чем просиживать штаны на вахте в муниципальном центре Хобарта.

Мыслями я снова вернулся к своей литературной репутации. Но через некоторое время вспомнил, что причин для беспокойства нет, поскольку литературная репутация у меня отсутствует. Даже роман не закончен. Несколькими годами ранее я с отличием защитил диссертацию по литературоведению, которая была встречена оглушительным молчанием, когда ее опубликовал издательский кооператив «Хоппи-хед пресс» в Брисбейне – даже не издательство как таковое, а раскрученное паевое общество, вначале преуспевшее благодаря связям с Ронни Макнипом, а затем – благодаря выпуску книги рецептов по диете Притыкина. Небольшую часть прибылей это предприятие впоследствии растеряло, взявшись по инициативе Макнипа за неизмеримо менее выгодный проект – мой опус «Тихие течения: история тасманского модернизма. 1922–1939».

Из-под моего пера вышли еще два рассказа, один из которых получил премию Эдит Лэнгли, присуждаемую муниципальным советом Уонгаратты, а обоснование этой награды значило даже больше, нежели чек на пятьсот долларов: меня превозносили как «возможно, новый голос в австралийской литературе». Вводное слово, хотелось верить, было избыточным, каковы, на мой взгляд, все вводные слова.

Я решил посвятить себя литературе. Продолжить работу над романом, не соглашаясь на роль писателя-призрака. Она воспринималась мной как оскорбительная (если не хуже) для настоящего писателя, даже для такого, как я, который еще не создал ничего настоящего.

Поправив на колене тетрадь, я продолжил записи. Те немногочисленные знакомые, кому я показывал свои заметки, не смогли сказать о моем творчестве ничего определенного. И не потому, что не снисходили до похвал. А потому, что даже ругать было, по большому счету, нечего. Рэй, которому я дал прочесть страниц десять, пришел в восторг от предложения ознакомиться – «почел за честь», так он сказал, а потом вернулся к нам на кухню, положил рукопись на стол и поднял на меня взгляд.

Много слов, дружище. Тысячи?

Эпизод с утоплением… – начал я. Как тебе?..

Потрясающе, сказал Рэй без энтузиазма.

По-твоему…

Тысячи, верно?

Каких оценок я ожидал, сам не знаю. Не знал этого и Рэй. «Гениально»? «Шедевр»?

Слов, через некоторое время пояснил Рэй. То есть… ну… это… сколько слов я прочел? Тысяч тридцать? Сорок?

Три, сказал я. Три тысячи. Навскидку.

Ни фига себе… Слушай, дружище, мне показалось, намного больше. И все нужные, продолжил Рэй. Слова-то есть.

Вот так-то. Слова – как сантехника, вилка или салфетка: все нужные. Значит, дело было за небольшим: писать дальше; вот только писательство превратилось в агонию. Простые слова невероятно усложнялись. Как-то утром я взялся читать отрывки вслух, акцентируя все более и более странное, даже загадочно словцо «и». Оно предполагало наличие и обязательность связи. Но у меня в голове никакой связи не возникало. В каждом предложении сквозила фальшь, и недочеты стиля проникли в мою повседневную речь: она рассыпалась на бессмысленные фрагменты, как только я заговаривал с Бо или Сьюзи.

Не отступайся, приказал я себе. Не ты первый впадаешь в отчаяние. Все образуется. Я пытался себя убедить, что слово за слово, фраза за фразой, абзац за абзацем в мир приходят любовные истории, войны, нации, а также книги.

По крайней мере, так мне представлялось.

Вот только слова почему-то не приходили и не обещали прийти. Чтобы их подхлестнуть, я обращался к таким музам (назову лишь несколько), как гульба, старательность, воздержание, марафонская дистанция, мастурбация, медитация, тантрическая йога, дешевая бормотуха, домашняя наливка, «дурь» и скорость. Временами я намеренно откладывал рукопись в сторону, чтобы в голове органически-мистическим образом началось рождение и брожение идей. Брожения идей не случилось: литература – это не опара и не простокваша; все эпизоды, все фразы провисали. В голове было пусто, как в выставочном зале без экспонатов. Но для меня только одно могло быть хуже писательского ремесла: отказ от писательского ремесла.

2

За вахтерской конторкой я думал о Сьюзи, о приближении родов, о рождении близнецов, которое вдруг показалось мне куда более значительным и важным, чем примостившаяся у меня на колене ученическая тетрадь, заполненная вымученными эмоциями и крадеными идеями, словами, что некогда звучали весомо, даже ярко, но теперь сделались постыдно-тривиальными.

Я пытался утешаться тем, что всякая ахинея – нормальная, необходимая прелюдия, неизбежная полоса неудач. Это наводило на мысль, что впереди маячит полоса удач. Правда, ничто не предвещало ее появления. Я разрывался между страхом не завершить свою книгу вовсе, оставшись в дураках, или завершить скверную книгу и остаться совсем уж круглым дураком, а то и хуже: амбициозным дураком, посредственным и тщеславным самозванцем. Мастерство, как я где-то прочел, состоит в том, чтобы отыскать свою центральную точку и писать, отталкиваясь от нее. И не то чтобы я опасался не найти ее – я боялся, что уже нашел свою центральную точку. А в ней – ничего.

На этом фоне Сьюзи оставалась загадкой. В моих способностях она была не уверена и в то же время не сомневалась. Ты такой, как есть, только и говорила она. По мере того как множились мои писательские неудачи, эта фраза злила меня все больше и больше. Естественно, думал я, она меня полюбила за мой талант. Но то, что для меня было всем (и не важно, имелось ли во мне то зерно, то средоточие, то сущее, что ценно само по себе, независимо от моей личности), для Сьюзи не играло никакой роли. Проблема, как я понимал, заключалась в следующем: любовь Сьюзи не зависела от наличия или отсутствия у меня таланта. Сьюзи любила меня праведным и грешным, хорошим и плохим, с тем же сущим и без оного – любила нечто совершенно отдельное и отдаленное от любого моего воплощения. В моих глазах такая любовь выглядела бессмысленной. И даже, можно сказать, внушала мне ненависть, поскольку не учитывала единственное мое качество, не отмеченное посредственностью, – мой талант.

Ибо засевший во мне страх перевешивал всякую благодарность, мой неуспех значил куда больше, чем ее безоглядная любовь, и я при всем желании не мог скрыть от Сьюзи свой нарастающий ужас и гнев, служивший его провозвестником. Поэтому в то утро, когда Сьюзи с уверенностью заявила, что я завершу роман и добьюсь успеха, я ответил, что это полный бред, а она – круглая дура, если верит в такую чушь: ведь мне просто-напросто не о чем писать. Тут она пустила слезу и сказала, что верит только в меня, а я обозлился на нее за невнимание к моим словам и запустил стул через всю кухню, да так, что у него треснула ножка от удара о противоположную стену.

Неужели не доходит? – орал я. Верить-то не во что!

Великую любовь стоит разрушить хотя бы для того, чтобы вспомнить, насколько мы заурядны. Так говорит Тэббе. Не знаю, можно ли назвать нашу любовь великой, но она дала трещину. Во время беременности Сьюзи ссоры участились. Безденежье нас не угнетало, точнее, угнетенность мы не распознавали. Однако с каждым днем от нас самих оставалось все меньше. Мы не задумывались, к чему ведет бедность, хотя постоянно экономили на еде и отоплении, то и дело чинили машину и регулировали тормоза, даже не имея возможности заправиться, без конца подновляли отслужившие свой срок вещи: купленную у старьевщика мебель, перегоревший тостер, наружные дверные петли. Могу добавить: холодильник не работал, на плите горела только одна конфорка, еле живая стиральная машина кое-как стирала изношенную одежду, радости подтачивала ржавчина, айсбергами надвигались тревоги. А мы, существуя так изо дня в день, не замечали скрытого даже от наших собственных глаз нарастающего, невысказанного отчаяния.

Сьюзи сделалась рассеянной и, казалось, направляла все свое внимание на гигантский живот. При ходьбе она клала на него ладонь, словно вводя пришельцев в новый для них мир. Еще это напоминало сцены из фильмов, где герои во время разговора кладут руку на шею лошади, прежде чем ускакать вдаль. Этот ее жест действовал мне на нервы по той причине, что беременность – дело индивидуальное и интимное. Она уводила Сьюзи в новые пределы, а меня, растерянного и обреченного на непонятную и непрочувствованную роль, оставляла позади. Как я ни старался вникнуть в это ее состояние, у меня никогда не возникало ощущения собственной причастности, за исключением сугубо биологического факта. Живот не становился моим. На мою долю приходилась только нищета вкупе с тревогами и новым страхом, и все это прорастало удушливым отчаянием.

Я стыдился таких ощущений.

Но избавиться от них не мог.

А когда выходил из себя, злость превращалась в нечто большее: в ярость и бешенство. Против этих вспышек я оказался бессилен. Ощущение бессилия стало постоянным, и, видимо, истинная моя проблема заключалась в этом. Я пнул ногой автомобильную дверцу, когда забарахлила только что отремонтированная коробка передач; я разбил кулаком раздвижную стеклянную перегородку, когда окончательно сдохла стиральная машина, а новая оказалась нам не по карману, так как все деньги ушли на ремонт коробки передач. По моим ощущениям, меня бесила привычка Сьюзи закрывать глаза на нашу ситуацию и внушать мне, что мы прекрасно справимся с прибавлением в семействе. Но нет. На сей раз бешенство нахлынуло из-за того, что во время своих увещеваний Сьюзи положила ладонь на живот, словно сообщая о своем желании окончательно отдалиться, и я заорал.

Как? Как мы справимся, Сьюзи?

Я кричал, потому что не видел выхода. В итоге на кисть руки мне наложили сорок швов, но рана внутри разверзлась еще сильнее.

В такие минуты Сьюзи меня пугалась. Я и сам себя пугался. Вечером, после того случая со стеклянной перегородкой, мы опять повздорили. Она обозвала меня чудовищем, сказала, что не понимает, в кого я превращаюсь.

Если честно, я тоже этого не понимал. Она ополчилась на несуществующую книгу, будто на живую душу, на физический объект, на силу, призванную нас уничтожить.

Возможно, так оно и было.

Сьюзи произнесла слово, которого я никогда от нее не слышал; произнесла не своим голосом, так энергично и четко, что я невольно поверил.

Я удручена, медленно сказала она, и слово это заскрежетало металлом. И удручена не без причины.

К этому она ничего не добавила, но каким-то образом высказала все.

А я, как последний идиот, принялся доказывать, что ради книги нужно идти на любые жертвы, что я поглощен ею целиком и потому не имею возможности устроиться на нормальную работу, что книга важнее всего остального. Сотрясая воздух пустыми словами, я вдруг понял, что точно такими же пустыми словами заполняю экран монитора.

И умолк.

В этой ужасающей тишине я услышал, как Сьюзи спрашивает:

Ты меня любишь?

Я не нашелся с ответом.

Устало махнув рукой, я промолчал, даже не подумав, что мне следовало бы ответить. И тогда Сьюзи, проведя рукой по нашим книжным полкам, сбросила на пол книги, которые в падении разбили кофейную чашку и плексигласовую крышку проигрывателя. Завопила, что я изменился, что во мне появилась одержимость, что книга моя ей ненавистна и что она перестала меня понимать. С этими словами моя жена повалилась на усыпанный бумагами пол, и я услышал, как сквозь рыдания она повторяет одно и то же:

Эта проклятая книга нас убивает.

В другие моменты диво беременности обрушивалось на меня с почти неистовой силой; обхватывая Сьюзи руками, я в паническом изумлении зарывался лицом в аэростат ее живота. Помимо воли, независимо от своей отстраненности или сопричастности, я слушал приглушенное двойное сердцебиение и чувствовал, что оно, судя по всему, допускает меня к себе, что это я и есть, что существует место, где ты – ничто и в то же время нечто. Но как достичь этого места, я не знал. Сьюзи подставляла руку мне под голову, а я только и мог заверить ее, что книга моя вскоре будет закончена.

Она никогда не будет закончена, Киф, сказала Сьюзи откуда-то издалека. Никогда.

3

Тем не менее по утрам я приходил на работу в муниципалитет и под конторкой тайно раскрывал на колене ученическую тетрадь. Во мне теплилась неистребимая уверенность, что надо писать – тогда и появится написанное. У меня созрело решение: если позвонит издатель этого афериста, я отвечу. В конце-то концов, разве не лестно человеку, который в глубине души сомневается в своих творческих способностях, оказаться в поле зрения настоящего издателя и получить предложение создать реальную книгу для реальной публикации? Мир задолжал мне такую честь, такую компенсацию.

И я отвечу отказом.

Страшно только подумать, что впоследствии мне придется рассказывать немногим оставшимся друзьям, как я, Киф Кельманн, был приглашен издательством для создания книги под чужим именем и отверг как само предложение, так и гонорар, чтобы не отвлекаться от собственного творчества и закончить свой дебютный роман.

В таком настроении я готовился стать бессмертным писателем, чем-то напоминающим Мопассана, который приставил к виску револьвер, покрутил барабан и, не сумев себя убить, именно в этом увидел доказательство своего бессмертия. Моим револьвером обещал стать звонок издателя: мне позарез нужны были деньги, чтобы не потерять ощущение цели, мне требовалась публикация книги, причем любой, требовались деньги, которые дают ощущение цели; мне позарез требовался счастливый случай. Я собирался переговорить с издателем на равных, как человек, способный нажать на спусковой крючок. И в этом разговоре надеялся доказать, что готов бросить вызов самой смерти, ответив «Нет!».

Киф!

Я оторвался от тетради. Надо мной нависла Джен Бирмингем, начальница департамента по корпоративной этике и равным возможностям, грузная женщина, которая появлялась на людях то грубой, то жалкой, то нетрезвой. Чаще всего – нетрезвой. По слухам, Джен Бирмингем когда-то была необычайно хороша собой. Ее властное лицо и сейчас говорило о покоренных империях. Ярко-рубиновая помада весьма приблизительно повторяла контур ее губ. Поговаривали также, что она способна как полюбить, так и погубить. Во время нашей последней встречи она подробно расписывала одну из своих дочерей, которая отказывается с ней общаться. Но сейчас ее голос, пронзительный и слегка ломкий, свидетельствовал, что любить она сегодня не склонна.

Так ты?..

Я не нашел правильного ответа. Муниципалитет уже вынес мне последнее предупреждение о недопустимости занятий посторонними делами на рабочем месте. Правда, никто не потрудился объяснить, какими полезными для муниципалитета делами призван заниматься вахтер в безлюдном вестибюле безлюдной выставки.

Ты тут работаешь… – Джен Бирмингем выдержала паузу, – …над той книгой?

Я даже не понял, что ее возмутило больше: какая-то книга или служебное упущение.

Опять, Киф? Кому было сказано?

Уставившись на свое колено, на ученическую тетрадь, я видел только двадцать шесть символов, хаотично объединенных в разные схемы. И это называлось книгой?

Нет, ответил я.

Ну извини, Киф. Тебя предупреждали не раз и не два, что тут недопустимо…

Миссис… – взмолился я.

Но осекся при виде реальных губ Джен Бирмингем, увеличенных помадой примерно на две трети, которые силились найти нужные слова для выражения ее гадливости. Не исключено, что под жестокостью этой женщины скрывалась ее ранимость, но от этого жестокость не становилось менее жестокой, а мое положение – более прочным. И когда губы Джен Бирмингем наконец-то нашли подходящее слово, она выкрикнула:

…заниматься ПИСАНИНОЙ!

Я вцепился в тетрадку.

Сегодня доработаешь смену, Киф. А завтра не трудись выходить на работу. Мы тебя увольняем.

После ухода Джен Бирмингем я снова остался в одиночестве на пустой лестничной площадке перед безлюдной выставкой и набросал следующее предложение. Но оно никуда не годилось. В нем не было ни полета, ни танца; ни паузы, ни движения. Ужасаясь от одной мысли, что главного героя необходимо поднять со стула и выпроводить из комнаты, я сам поднялся со стула и покинул здание.

Во второй половине дня меня ждала бездумная, а потому желанная подработка у знакомого каменщика. Я гнал мысли о том, что мы лишились последнего источника постоянных доходов и теперь могли рассчитывать только на такую вот случайную халтуру. В течение первого часа я помогал грузить и таскать на носилках глину для фундамента, в течение второго, еле живой, носил на себе листы стали вверх по крутой дорожке, а под конец два часа смешивал в чане цементный раствор для столбов. В тот ясный зимний день я перепотел, а когда остановился, сразу замерз.

4

Жили мы в глубине старой улочки, идущей круто в гору. Ветхие дома, оставшиеся с колониальных времен, настоятельно требовали расселения, которого так никто и не дождался. Обитатели этих домов, похоже, не утруждали себя работой. У нас за стенкой жили наркоманы: отец семейства имел восемьдесят три судимости по соответствующим статьям. Эти люди пробавлялись наркоторговлей, а потому неподалеку от дома что ни день парковался полицейский автомобиль без опознавательных знаков – копы выслеживали покупателей. Время от времени Мередит, супруга наркомана-хозяина, усаживалась на крыльце с кружкой чая, неспешно курила, грелась на солнце, дышала воздухом, глазела на проезжающие автомобили и на прохожих. Опустошив кружку и докурив сигарету, она вставала, перегибалась через низкий щербатый бетонный парапет и с неожиданной злобой орала: Валите отсюда, суки легавые! И два человека в припаркованном напротив автомобиле втягивали головы в плечи.

В тот же вечер, болтая со Сьюзи после ужина и наблюдая за Бо, игравшей в картонной коробке, я испытал неожиданное ощущение: необъятность чувств, вследствие чего мне показалось, что для нас троих истекшие пять минут вместили больше, чем способен поведать роман в тысячу страниц.

Нахлынувшие эмоции продержались недолго, но вместе с тем – целую вечность, вобравшую в себя легкое дыхание Бо, шорохи собранных ею в парке листьев и коры, украшенную фигуркой черной птахи ленту, под которую Сьюзи убрала волосы малышки, улыбку Сьюзи, смех Бо, со стуком упавшую под стол почти обезглавленную куклу, припорошившую линолеум серой трухой, тут же облюбованной набежавшими откуда ни возьмись аргентинскими муравьями… да, все сливалось воедино, и мельчайшие детали полнились откровениями.

И я понял: стоит мне уловить хотя бы малую толику увиденного, облечь в слова, вывести на экран монитора – и книга будет готова. Я бросился наверх в свой тесный кабинет, взобрался на столешницу и оттуда соскользнул на стул, едва втиснувшись между столом и стеной.

Но компьютер почти сразу завис. Я вытащил дискету при помощи скрепки, предназначенной исключительно для этой цели, перезагрузил системный блок и вернул дискету на место. За стенкой с криком ругались наркоманы-соседи. Я включил кассетник, спасавший меня в подобных случаях, но, по моим ощущениям, его звук, тонкий и надтреснутый, лишь усиливал вопли другого мира, грозившие обрушить стену.

После нескольких перезагрузок компьютер вроде бы одумался. Но всплывающие на экране слова не отражали моих чувств. Ни в коей мере, ни на йоту. Как только я принимался писать, все, что было мне близко и до боли знакомо, куда-то улетучивалось. И превращалось в ничто.

Из-под моих ногтей на клавиатуру упали крупинки цементной пыли. Я постучал по днищу, перевернув клавиатуру, и вернул ее в прежнее положение. Попытался опять войти в мечту, в поток, где за считаные минуты до этого видел Бо и Сьюзи. Но все исчезло. Я смахнул со стола цементную пыль в упаковку из-под пивных банок, служившую мне корзиной для бумаг. Экран снова погас. Перед очередной перезагрузкой я принялся вытаскивать дискету, но скрепка переломилась от усталости металла. За стеной разбилась бутылка, зарыдала Мередит, а потом все стихло. Я откопал какой-то блокнот и принялся писать от руки, но как только стержень прикасался к бумаге, слова уходили. А ведь был момент, но этот момент растворился.

5

Я так и глазел на издевательский курсор и пустой экран, когда внизу послышался голос Сьюзи – она звала меня к телефону. Я спустился в гостиную, где лениво теплился камин, и взял трубку. Звонивший не назвался, но спросил, не я ли буду Киф Кельманн. У него был образцовый, надменный выговор, какой прививают в дорогих англо-австралийских частных школах. Услышав мой утвердительный ответ, он представился как Джин Пейли, глава издательства «Шлегель-Транспасифик», где собирался публиковаться Зигфрид Хайдль. Я потерял дар речи.

Он поинтересовался моим творчеством. Я рассказал о своей «Истории тасманского модернизма» и о премии муниципалитета Уонгаратты за лучший рассказ. На некоторое время он умолк, и это молчание высветило полную ничтожность моей биографии.

И больше ничего? – в конце концов спросил он.

Еще у меня есть роман, сказал я. Почти законченный. Осталось только устранить некоторые шероховатости.

Я пролистал «Мертвые приливы». Удачное заглавие.

«Тихие течения», поправил я. «История тас…»

М-м-м, не дал мне договорить Джин Пейли. Неплохо. Заглавие – очень важный элемент. А мемуары по заказу написать сумеете?

Установилось молчание, которое все длилось и длилось.

Как по-вашему? – спросил через некоторое время Джин Пейли; тут Сьюзи вопросительно указала на телефон, а я, раскрыв рот, сделал изумленное лицо и жестом изобразил скоропись. Чтобы вы понимали: при условии найма ко мне на работу вам придется следовать нашим указаниям. Моим. Редакторским. И так далее. Если мы скажем здесь вычеркнуть, а там подправить, то будьте любезны соответствовать.

О редактуре я не имел ни малейшего представления. В «Хоппи-хед пресс» работали добросовестные, если не сказать педантичные корректоры. Дальше этого дело не шло. Помимо всего прочего, мне стало не по себе: я же пока не дал согласия и как раз собирался с духом, чтобы по мере возможности дать отпор Джину Пейли, то есть с легкой небрежностью маститого писателя сообщить о своей немалой востребованности. С отказом тянуть не стоило, поскольку Джин Пейли уже разглагольствовал о том, что моя работа в тесном контакте с Хайдлем потребует переезда в Мельбурн, а кроме того…

Я пока не сказал «да», вырвалось у меня.

А разве вы сказали «нет»? – уточнил Джин Пейли.

Нет.

Вот и славно, заявил Джин Пейли. После представления отредактированной рукописи вы получите десять тысяч долларов. Без отчислений с тиража. Без авторских прав. Десять тысяч баксов чистыми. Не скрою, придется попотеть. Но деньги хорошие.

Десять? – Я изумился, поскольку в свое время не очень-то поверил Хайдлю, но, как ни странно, своим тоном выразил не то уступку, не то согласие.

Именно так.

Накладные расходы, выговорил я, слабо представляя, с какой целью. У меня не было опыта переговоров, но интуиция подсказывала, что сейчас надо бы нажать. Пребывание в Мельбурне, жилье, транспорт, обеды и…

Сумма?

Простите?

Какая сумма вас устроит?

Этот вопрос застал меня врасплох. Ездить по городу я собирался исключительно на трамвае, покупать на обед кусок пирога или, к примеру, ролл с овощами и пару чашек кофе, а то и одну. Ночевать готовился у Салли, старинного друга нашей семьи, который в дни моих приездов на материк всегда проявлял радушие, – вот, пожалуй, и все. Я быстро прикинул в уме, что проживу долларов на девять в сутки.

Одиннадцать пятьдесят, заявил я вслух. Но…

Фраза повисла в воздухе. Даже в 1992 году одиннадцать с половиной долларов составляли пустяковую сумму. Сейчас, похоже, был не самый подходящий момент для отказа. Но я, оборвав себя на полуслове, почувствовал кое-что непредвиденное, некое нарушение скрытого равновесия сил, и утратил ведущие позиции в обсуждении.

Одиннадцать долларов пятьдесят центов? – донесся до меня голос Джина Пейли..

Да. Я стушевался.

М-м-м, протянул Джин Пейли.

До меня дошло, что предметом торга стало не денежное содержание, а нечто основополагающее: мое писательское достоинство. Но в подтверждение факта (вероятно, сомнительного) своей принадлежности к литературному цеху я выдвинул смехотворное требование компенсации расходов на пироги. Моя дилемма усугублялась тем, что Джин Пейли, кажется, все же склонялся к признанию меня писателем.

И мне в этот знаменательный миг не оставалось ничего другого, кроме как ответить согласием…

Да, сказал я. Именно так.

И тут же раскаялся, что дал слабину и не дожал хотя бы баксов до пятнадцати, нутром понимая, что это было бы такой же глупостью, поскольку я и без того слишком много на себя беру.

Что в итоге? – спросил Джин Пейли с легким недоверием в голосе, избавляя меня от болезненной необходимости притворяться, будто я стою перед трудным выбором. Мои нужды он (и, как я вскоре убедился, не он один) осознавал куда лучше, чем я сам.

Надо подумать, ответил я.

М-м-м, протянул Джин Пейли.

У меня сложилось ошибочное мнение, будто этот благовоспитанный издатель, прикинув, что овощной ролл, чашка кофе и трамвайный билет с лихвой уложатся в девять долларов, заподозрил меня в бессовестном рвачестве. Я содрогнулся, услышав сдавленный, как мне показалось, смешок.

Могу приносить с собой чайные пакетики, вызвался я. Или же…

Киф… давай без церемоний? Забудем о накладных расходах, Киф. На весь срок пребывания в Мельбурне я предоставлю тебе служебный автомобиль. Идет?

Вот здорово, выпалил я и тут же пожалел о собственной наивности. Я попался на крючок, но что еще хуже – это не укрылось от Джина Пейли.

А питаться будешь в нашей столовой, бесплатно.

Надо подумать, повторил я, пытаясь успокоиться и подготовить собеседника к своему отказу, но так и не нашел верного тона.

Добавлю к этому служебную топливную карту, продолжил Джин Пейли. Чтобы тебе не тратиться на бензин.

Я еще не сказал… – начал я и опять не смог придумать, как бы получше закончить. Слова просто ускользали. Я еще не сказал… что? Нет? Да? Что хочу больше денег? В телефонной трубке отдавалось мое собственное дыхание.

Киф, можно начистоту? Зигфрид сориентировал тебя насчет графика работы?

Он упомянул, что тянуть не надо.

Как я уже говорил, через полтора месяца Зигфрид Хайдль предстанет перед судом. Ему светит очень и очень большой срок. Книга должна быть закончена до начала судебных слушаний.

То есть через полтора месяца необходимо уже представить первоначальный вариант?

Окончательный вариант.

Мистер Пейли…

Сделай одолжение: просто Джин.

Джин. Вряд ли в такие сроки…

Ты сейчас не думай о сроках, Киф. У тебя есть сутки на размышление: дашь мне ответ завтра вечером.

На это я согласился – ответить согласием всегда легче, нежели отказать. А кроме всего прочего, моему самолюбию льстило, что мне предстоит принять столь важное решение, хотя в глубине души это решение было принято с самого начала: ни в коем случае не становиться на путь литературного негра. Книга, вышедшая из-под моего пера, должна быть моей и только моей. Мир начался со слова «да». И ад – тоже.

Глава 5

1

Мистер Пейли?

Я тебя умоляю: просто Джин.

Повисла пауза. Прошли сутки, мое решение не продаваться только укрепилось, и Сьюзи, хоть и слегка расстроенная нашими упущенными доходами, поддержала мою жесткую позицию. И все же второй разговор с издателем я начал неудачно.

Это очень великодушное предложение, Джин. Но…

Да, подхватил он, вполне солидное.

Я лихорадочно пытался сообразить, как словами сформулировать свой отказ, чтобы не разорвать отношения с Джином Пейли, единственным настоящим издателем, который снизошел до разговора со мной и в скором времени мог бы напечатать мой дебютный роман. Но меня сбивала с мысли не только вынужденная учтивость. Ощущение создалось такое, словно все в этом разговоре было предопределено заранее. Естественно, Джин Пейли знал свою выгоду. Я только не учел, что и мою выгоду он тоже знает.

Джин, вчера вечером, заканчивая свой роман…

Как же, как же! Ваш роман! Последнее слово он произнес нараспев, как будто ему по меньшей мере предлагали к изданию оригинальную рукопись «Улисса». Я взял на себя смелость поручить секретарше заказать вам билет на утренний рейс до Мельбурна.

У меня перехватило дыхание. С языка уже готово было сорваться «нет», но тут все сошлось одно к одному: авиабилет, работа, книга. Деньги. И все это – мое, стоило только сказать «да». Но и «нет» я тоже не говорил. Надеялся выиграть время за счет уклончивости, возражений и пауз.

Вы сказали, десять тысяч долларов? – переспросил я, не узнавая своего голоса и вроде как ожидая подтверждения сделки, которую по-прежнему намеревался отклонить.

Десять тысяч, да.

Я услышал, как рассказываю, что у меня жена беременна двойней и вот-вот должна родить, а потому мне как минимум все выходные нужно проводить дома, и не поверил своим ушам, когда Джин Пейли согласился и на это мое условие. Переведя дух, я набрался наглости, чтобы продолжить:

Если я окажусь в Мельбурне, когда у жены начнутся роды, то мне нужно будет безотлагательно вылететь домой, проговорил я, нервно заикаясь.

Без проблем.

И аванс в две тысячи?

Слова эти, как ни странно, исходили от меня, а обращение ко мне как к писателю (и что совсем уж невероятно – обсуждение гонорара) оказалось бесконечно притягательным.

Все подробности, Киф, мы обсудим на месте: график работы, знакомство с Зигфридом – до обеда вы с ним уже сможете приступить к работе.

Хорошо, услышал я свой голос, хотя на самом деле вовсе не был согласен. Вероятно, мне только хотелось про-длить эти мгновения.

Через несколько минут я повесил трубку, побежал на кухню и налил стакан воды, но тут же поставил его на стол.

Что стряслось? – забеспокоилась Сьюзи. Ты сказал «да»?

Нет, ответил я. Нет, не сказал.

Так оно и было. Меня захлестнуло разрывное течение, и вместо того, чтобы сопротивляться, я отдался на его волю.

И приплыл.

Впервые за сутки я сделал то, что и обещал сделать: подумал. Впоследствии знакомые предполагали, что от перспективы сотрудничества с преступником меня заела совесть; я отвечал, что так и произошло, но на самом-то деле, какой информацией о нем я располагал, кроме туманных намеков, почерпнутых из теленовостей и газет? Мне запомнились его улыбки, какие-то обвинения, слухи – ничего такого, что могло бы меня разозлить или убедить, что с нравственных позиций он не заслуживает моего внимания. В конце-то концов, я считал себя писателем. Моего внимания заслуживало абсолютно все.

Помнится, тревожил меня лишь один вопрос: можно ли в принципе написать добротную книгу за другого человека? Мастер на все руки, я успел побывать в шкуре дорожного рабочего, вахтера, маляра-кровельщика, а также бумагомарателя, который вечно говорит «нет», когда дело касается завершения собственной книги. А теперь меня непостижимым образом старались подрядить на создание совершенно другой книги – за кого-то постороннего. Причем ничто не указывало на мою способность к решению такой задачи. Сам я убеждал себя, что уже горбатился на других (пусть даже занимаясь неквалифицированной, а то и черной работой), а значит, уж как-нибудь справлюсь и с ролью наемного писаки. Это не то достижение, которым можно похвастаться в интервью «Парижскому книжному обозрению». Но других достижений у меня пока не было, и по необъяснимой причине я тешил себя этим, на ближайшее время – единственным.

Поднявшись в спальню, я принялся запихивать вещи в небольшую холщовую сумку, поскольку другой у меня не имелось.

Что ты делаешь? – с порога спросила Сьюзи. Я уж подумала…

И когда, подняв глаза, я увидел ее, огромную, будто линкор, с двумя нашими детьми в трюме, на меня, как ни абсурдно это звучит, напал радостный смех.

Собираюсь стать писателем, ответил я.

2

Издательство «Транспас» занимало шестиэтажный комплекс на пустыре в районе целевой застройки близ мельбурнского порта, где через неравные промежутки торчали черные стеклянные параллелепипеды. Неизбежный банальный пейзаж – именно такой, какой можно было увидеть повсеместно из окон домов престарелых и других прибежищ последней надежды: государственных школ, пакгаузов, супермаркетов за чертой города. Его украшали лишь преображенные бежевой акриловой краской бетонные кадки для цветов с остроконечными декоративными злаками – пучками коричневато-зеленых стилетов.

Из такси я заметил Рэя, который стоял как раз у такой кадки, склонившись к низкорослому бородачу в солнцезащитных очках и бейсболке. Когда я расплачивался с таксистом, Рэй подошел к машине. Вид у него был заговорщический и вместе с тем хитрый – таким своего приятеля я еще не видел.

С приездом, дружище. Иди познакомься с Зигги.

Он уже в офисе? – удивился я.

Да нет же, вон он стоит. Рэй кивком указал на коротышку в бейсболке.

Борода накладная, что ли?

Он замаскировался: опасается покушения. Рэй запнулся, будто в замешательстве, но вскоре вроде что-то понял, и двусмысленность собственного положения вызвала у него смех.

Киллером ведь может оказаться кто угодно, дружище, в том числе и ты!

Меня-то точно исключать нельзя, сказал я.

На улицах под плоским небом не было теней, и однородная посредственность квартала, где все сущее оказалось подчинено зарабатыванию денег, и только денег, как-то даже приободряла. Меня это по-своему тронуло. Здесь словно поселилось будущее, которое на какой-то миг затянуло и меня.

В таком вот пограничном состоянии духа я не разбирал дороги. Когда мы уже приближались к Хайдлю, я вляпался в фосфоресцирующую лужу и решил, что здесь разлили какой-то хладагент. Жидкость просочилась между подошвой и верхом моей адидасовской кроссовки и насквозь промочила носок; теперь каждый мой шаг отдавался хлюпаньем.

Мог ли я представить, что мое знакомство с Хайдлем и руководством издательства, а также начало работы будет ознаменовано нарастающим ознобом из-за промокшей ноги? Я снял кроссовку, вылил то количество жидкости, которое не вобрал в себя носок, и почувствовал, что весь позитивный настрой вытек вместе с этой маслянистой зеленоватой струйкой. Когда я, скрючившись, балансировал на одной ноге, меня окликнули по имени. Оторвавшись от дела, я увидел свою перекошенную физиономию в паре зеркальных линз. В один миг это скукоженное изображение исчезло, и показалась унылая эпоксидная лепнина, тонированные оконные стекла, черные силиконовые стыки бетонных плит издательства «Транспас», а прямо на меня сверху вниз глазел низкорослый, дряблый человечек в летчицких солнцезащитных очках и с нелепой приклеенной бородой. Маскировочным целям служила также американская бейсбольная куртка, в Австралии – большая редкость, обеспечивавшая человеку повышенное внимание окружающих, но никак не маскировку.

В наши дни мне интересно разглядывать отредактированные в фотошопе картинки из книг по кулинарии, рекламу часов, вселяющую светлые, но неосуществимые надежды когда-либо купить эти часы. Снимки разных блюд в «Инстаграме». Но в прежние времена – быть может, лучшие мои времена – я еще надеялся, что когда-нибудь полюблю разглядывать людей. Однако при встрече с одним из самых одиозных преступников Австралии меня удивила совершенно непритязательная внешность этого человека. Впрочем, найдется ли хоть один смертный, чья внешность соответствовала бы его деяниям?

Словно читая мои мысли, Хайдль мягко проговорил с немецким акцентом, менее ощутимым, чем в телефонном разговоре:

Все человеческое общение – это лишь одна из форм разочарования. И с улыбкой добавил: Тэббе.

До меня не сразу дошло, что это был камень в мой огород.

Рэй нас официально представил. Хайдль обратился ко мне «Киф», я обратился к нему «Зигфрид». Его отличали малоприятные, вкрадчивые, как у гробовщика, манеры, легко растягивавшийся в пустой улыбке рот, крепкое, продолжительное рукопожатие и пристальный взгляд в глаза собеседнику, притом что его собственные глаза прятались за солнцезащитными очками в золотой оправе.

Киф, должен тебя предупредить о полной конфиденциальности нашего проекта.

Это было неожиданное заявление, и, говоря это, он не отпускал мою руку, будто посвящал в некий тайный орден, продолжая улыбаться. Его самоуверенная улыбка, искажавшая лицо, словно параличом или гримасой ужаса, требовала согласия и доброжелательного отношения; если вдуматься, это была улыбка всей эпохи. Но мне не доводилось видеть, чтобы улыбка эпохи к чему-то принуждала, как в случае с Зигги Хайдлем: он продолжал улыбаться, подавляя вас, пока вы полностью безропотно с ним не соглашались. Его улыбка являла собой инструмент подчинения, власти, и моей естественной реакцией было отвести взгляд, но долго смотреть в сторону невозможно, а Зигги Хайдль, как я обнаружил впоследствии, мог держать улыбку бесконечно.

Никто не знает, Киф, сказал он. И никто не должен узнать. Это очень важно. У меня есть на то… – тут он повернул голову в одну сторону, потом в другую, будто внимательно наблюдая за дорогой, пакгаузами и офисными зданиями, чтобы засечь кровожадного хищника, – …определенные причины.

Я не столько слушал, сколько приглядывался, пытаясь уловить его сущность. Но все напрасно. Мне было неловко задерживать взгляд на его подергивавшейся тиком щеке, когда нерв бился, как пойманная в невод мясистого лица рыба. Хайдль был лишен отличительных черт, окутан тайной обыденности и внешне странно опустошен. На протяжении всего нашего разговора его улыбка ни разу не угасла, отчего создавалось впечатление, что каждая его фраза несет радостную для нас обоих весть.

В этом здании никого нет, продолжал Хайдль, и никто, кроме финансового директора, издателя и редактора, не должен знать, кто мы такие и чем тут занимаемся. Понимаешь, нам необходимо соблюдать секретность.

Но почему?

Да потому, с крайним удивлением ответил Хайдль, что это необходимо.

Я покосился на Рэя, и тот кивнул.

Так нужно, стоял на своем Хайдль. Он вытянул вперед руки, будто намереваясь поймать пляжный мяч, и стал похож на карикатурного евангелиста, хранителя зловещей тайны. Есть одна загвоздка. Хайдль заговорил так тихо, что мне пришлось к нему нагнуться: Люди.

Люди?

Как будто опасаясь прослушки, Хайдль огляделся и покивал.

Люди.

Так зачем мы здесь, Зигфрид? – спросил я.

Зови меня Зигги. Отныне ты мой друг.

Хотелось бы понять, Зигфрид: что я должен отвечать, когда меня начнут расспрашивать о роде наших занятий?

Меня о чем только не расспрашивают, Киф. Стоит мне сказать правду, как меня называют лжецом. Но стоит мне солгать – и все довольны.

Опять эта улыбка, неприятнейшая улыбка. Словно аббат, открывающий неофиту прискорбные тайны, он продолжал:

Меня удивляет, с какой стати все превозносят истину? Непонятно, зачем ее вообще придумали, ведь для выживания требуется обман, белая ложь, маска. Понимаешь меня?

Не вполне.

Как сказано у Тэббе, слова – это грубые метафоры, но люди уже не помнят, что это грубые метафоры. Дошло?

Дошло что? Нет. На самом деле не дошло.

Но в этом вся суть, Киф, с неистребимой улыбкой сказал Хайдль. Слова уводят нас от истины, а не приближают к ней. Как безумцы, что ходят задом наперед.

Я отвел взгляд, чтобы не видеть этой вечной улыбки, этой невыносимой уверенности.

Поэтому истины не существует, есть лишь толкования. А следовательно, лучше освободиться от истины, продолжал он. Уж поверь. Так вот: мы с тобой встретились для того, чтобы составить поэтический сборник.

Поэтический? – переспросил я.

Точно. Антологию. Вот для чего мы здесь.

Антологию чего? – не понял я.

Вестфальской народной поэзии пятнадцатого века, если уж быть точными. Мы – редакторы. Таково наше прикрытие.

Нам требуется прикрытие?

Прикрытие требуется всем.

Даже Рэю? – спросил я.

А как же? В этой истории на Рэя внезапно легла ответственность. Он читал Германа Гессе, это чистая правда. Уж не знаю – пока не знаю, – с какой целью и что он для себя вынес, поскольку он не способен поддерживать беседу на литературные темы. (Между прочим, сам он был вообще не способен поддерживать беседу. Точка.)

Он – консультант.

Я промолчал.

Ассистент, сказал Хайдль, изменивший, казалось, свое мнение. Это прозвучало более убедительно, полуправдиво, так как в качестве телохранителя Рэй действительно был своего рода ассистентом Хайдля. Просто мой житейский опыт, пусть даже весьма ограниченный, подсказывал, что Хайдль даже отдаленно не напоминает ни поэта, ни редактора. Впрочем, я в глаза не видел редактора средневековой немецкой поэзии, но подозревал, что среди сотрудников любого издательства был бы в этом не одинок.

Немецкая поэзия мне совершенно не знакома, признался я. Средневековая вестфальская поэзия – тем более. А вам?

Правда, я – лес, процитировал Хайдль, полный мрака от темных деревьев[2].

В первый, но не в последний раз я неожиданно для себя оказался под впечатлением от услышанного.

Но кто не испугается моего мрака, найдет и кущи роз под сенью моих кипарисов.

Вероятно, меня уже затягивало его влияние.

Это средневековая вестфальская поэзия?

Нет, ответил Хайдль, и улыбка его вобрала в себя кое-что еще – презрение? превосходство? Нет, это Ницше.

Пока мы поднимались по лестнице в редакцию, он продолжал говорить и улыбаться; лицевой мускул дергался, как своеобразный метроном, устанавливающий пределы моего повиновения.

3

Когда мы шли к лифтам, Хайдль держался, как большой начальник, каким некогда и был: он излучал развязную самоуверенность, демонстрировал фамильярность по отношению ко всем и всему, что попадалось по пути, по отношению к нам с Рэем, державшимся позади и уже превратившимся в сопровождающих лиц, отнюдь не равных ему, но просто положенных по статусу.

На другом этаже мы двинулись по коридору мимо секретарши прямо в просторный кабинет, где нас встретил проворно вскочивший со стула худощавый человек. Одной рукой застегивая пиджак, другой он похлопал Хайдля по плечу с ненужной и неискренней участливостью.

Пока они обменивались ничего не значащими фразами, я осмотрелся и устало отметил признаки того, чему, как я позже узнал, никто в «Транспасе» уже не верил, – корпоративной традиции. Одну стену от пола до потолка скрывали книжные шкафы французской работы из дакридиума: в этом здании нигде таких больше не было – старинные, величественные, излишне изукрашенные, выщербленные, в чернильных кляксах; на потертых, слегка прогнувшихся полках обосновался небольшой музей истории австралийской литературы.

На первый взгляд он включал едва ли не полную коллекцию первых книг в мягких обложках издательства «Тихоокеанская библиотека», которое в сороковых-пятидесятых годах двадцатого века сформировало австралийский рынок и читательские вкусы. Это были дешевые издания с эмблемой в виде смеющегося большого австралийского зимородка. А четыре полки отвели для солидных томов в переплете, изданных в семидесятые, когда «Тихоокеанская библиотека» объединилась с некогда славным оплотом национального возрождения девяностых годов, а к тысяча девятьсот семьдесят первому – с почти умершим издательством «Шнайдер энд О’Лири», образовав «Транспасифик паблишинг» и положив в семидесятые годы начало возрождению австралийской литературы. Не были забыты и международные блокбастеры, приобретенные в восьмидесятых годах двадцатого века немецким медийным конгломератом «Шлегель» и образовавшие «Шлегель Транспасифик». Постеры с изображениями нобелевских лауреатов, чьи представления об Австралии ограничивались подписанным в Нью-Йорке, Лондоне или Барселоне соглашением об авторском праве, соседствовали с равновеликими портретами ныне живущих местных сочинителей, таких как Джез Демпстер, обреченный повторить успех изображенных в профиль моржовоподобных усачей, создателей баллад девятнадцатого века, составивших в свое время славу «Шнайдер энд О’Лири».

Допустим, книги еще цеплялись за жизнь, но это издательство напоминало доживающий последние дни, истощивший все прибыльные золотые жилы прииск, где теперь лишь гремят старые кости да стонут деревянные подпорки.

Вот, привел тебе нашего призрака, сказал Хайдль, делая в мою сторону жест, который до сих пор описывается в беллетристике как хозяйский, а у нормальных людей как брезгливый.

А, Киф, сказал начальник. Приятно познакомиться. Джин. Джин Пейли.

Он пожал мне руку, а с Рэем поздоровался сквозь зубы, проявив к нему не больше внимания, чем к собаке или хозяйственной сумке. Нажав кнопку интеркома, он тихо попросил кого-то, а может быть, чего-то, и в следующий миг к нам присоединилась женщина лет тридцати.

Киф, позвольте представить. Ваш редактор, Пия Карневейл.

При мысли о Пие Карневейл на ум в первую очередь приходит ее смех. Во все горло, без манерности и притворства. Хотя услышал я его далеко не в первую минуту. Как ни странно, мне запомнились ее длинные пальцы и смуглое овальное лицо с волевыми чертами, которое в обрамлении поднятого парчового воротника красно-коричневого жакета напомнило византийскую икону. Впоследствии я выяснил, что ее внешность обманчива. До византийской святой ей, упрямой, вульгарной сплетнице, было очень далеко, но в памяти осталось именно первое впечатление.

Джин Пейли попросил Пию привести Хайдля и Рэя в отведенный нам кабинет, а мне велели задержаться, чтобы покончить с «нудной канцелярщиной».

4

«Почему именно я? Почему выбор остановили на мне?» – произнес Джин Пейли, когда мы остались с глазу на глаз. Я знаю, тебя мучит этот вопрос.

Этот вопрос меня не волновал, но я не стал спорить. Джин Пейли откинулся на спинку кресла. Похоже, он меня оценивал. Его рука взметнулась вверх, как у регулировщика, останавливающего движение на пустой улице.

Об этом потом, Киф. Посмотрев на меня еще пару секунд, он вздохнул. Я всегда говорю, что браться за собственное жизнеописание – ошибка. Куда лучше поручить это дело профессионалу. Но Зигфрид пожелал писать самостоятельно. Шли месяцы. Результат оказался нулевым. Нет, не так. Появился файл в двенадцать тысяч слов – вырезки из прессы. Он назвал это мемуарами. А зачем больше? Всю жизнь он старался, чтобы его не замечали и не запомнили. Он говорил, у него творческий кризис. Мы поручали трем нашим штатным редакторам по очереди с ним поработать. Каждый выдержал ровно полдня.

Почему? – спросил я.

Сказать, что они с воплями вылетали из кабинета, будет чересчур цветисто, ответил Джин Пейли.

То есть?

Они выползали в коридор, обливаясь слезами. Нет! Шучу! Но он действительно нагонял на них страху. Оскорблял. Игнорировал, не шел ни на какое сотрудничество. Вел себя настолько гнусно, что сотрудники сдавались. И после этого он потребовал нанять писателя. Лучшего в своем деле. Из тех, кого уже нанимали разные знаменитости. Спортсмены. Политики. Кинозвезды. Монстры! Такого, который умеет совладать с любым раздутым «эго». Но у Зигфрида «эго» отсутствует. По крайней мере, в общепринятом смысле. Писатель-призрак продержался два с половиной дня. И на прощанье сказал, что охотно поработал бы на Пол Пота или на Дракулу. Но его терпению тоже есть предел. Шутка!



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

У. Шекспир. Отелло. Перевод Б. Пастернака.

2

Здесь и далее: Ф. Ницше. Так говорил Заратустра. Перевод Ю. Антоновского.