Элизабет Гуслан

Жан-Поль Готье. Сентиментальный панк

Журнал на улице Кристины, где я работала, трясло как шейкер. Мы тогда готовили передовицу с помпезным названием «Смерть авангардов». Один автор накануне опубликовал острополемическое эссе, в котором сообщалось о «поражении мысли». По его мнению, в восьмидесятые годы стали путать божий дар с яичницей, рядополагая Баха и Мадонну, «Индиану Джонса» и «Убийцу» Фрица Ланга, «Алжирских женщин» Делакруа и какую-нибудь изготовленную Ивом Сен-Лораном куртку. Он писал, что подобное смешение высокой культуры и потребительской, настоящего искусства и развлечений грозит нам погружением в варварство. Особенно раздражали нашего мыслителя мода и рэп. Стоило рассмотреть этот вопрос.

Жизнь – странная штука. Не будь Алена Финкелькраута[1], я бы никогда не познакомилась с Жан-Полем Готье. Журналистика – область довольно причудливая, можно сказать, что журналист постоянно вторгается в жизнь тех, кто творит современность. У меня выдалась тяжелая рабочая неделя: в понедельник я исповедовала монсеньора Гайо, епископа Эврё, в среду выслушивала признания Жанни Лонго, прозванной «Кристин Анго[2] велоспорта», а в пятницу я услышала Жан-Франсуа Кана[3]: «Не заскочить ли нам к этому безумцу с желтыми волосами, который шьет юбки для мужчин, как его там по имени?»

Я знала, как его зовут. Все девушки в редакции это знали. Пара неисправимых воображал даже хвастали, что присутствовали на его первом показе в планетарии Дворца открытий в 1976 году. Они восторженно рассказывали, какие чудеса творил Готье с водопадами дешевой ткани и скатертями из рафии. Другие же добровольные жертвы ультрасовременной моды уже были счастливыми обладательницами легендарной матросской майки с белыми и синими горизонтальными полосками и облегающих брюк из искусственной кожи «скай». Эти относились к категории изобретательных голодранцев, в которую входила и я. Мы ничего не могли позволить себе купить в бутике, но внимательный взгляд на новые коллекции вместе со смекалкой и изобретательностью с грехом пополам позволяли нам выглядеть более или менее сносно одетыми. Блошиный рынок возле станции метро «Порт-де-Клиньянкур» позволял приобщиться к Готье без нанесения ощутимого урона собственным финансам. Я откопала там старую пачку ученицы балетной школы из тарлатана и настоящую кожанку «Перфекто» 52-го размера, принадлежавшую когда-то кому-то из «ангелов ада». Дикое и сногсшибательное сочетание, идея которого была позаимствована у Жана Поля Готье. Ничего лучше для дискотеки и придумать нельзя!

В 1987 году панки уже вышли из моды, движение исчерпало себя, и все потихоньку стали перенимать готический или андрогинный стиль. Театр-клуб «Палас» утратил свой блеск. Люди стали приглядываться к клубу «Ле Бэн». Прежде чем появиться там вечером, требовалось серьезно подготовиться. Могла бы подойти одежда таких марок, как «Alaia», «Dorothee Bis», «Agnès B.». Но по-настоящему дойти до nec plus ultra, то есть достигнуть крайности, можно было только одним способом: готьеризоваться. Нижняя юбка с мотоциклетными ботинками, тельняшка, превращенная в браслет консервная банка, прежде всего бутафория. Если вдохновение вас подводило, на помощь приходили джинсы и китайская шляпа, джинсы и напоминающий парик чепчик, джинсы и вывернутый наизнанку платок «Hermès», который можно было использовать как шаль, как фартук, как слюнявчик – неважно как, лишь бы он не обвивал вашу шею в стиле «пикник в Сен-Клу». Будем честны: редко удавалось приблизиться к роскоши туалетов, которые демонстрировали модели на подиуме во время дефиле, – но у нас была возможность попытаться, дерзнуть поэкспериментировать со стилем и, так сказать, подмигнуть кутюрье. Злые языки сравнивали его игровые творения с маскарадными костюмами. Тех, кто стремился выглядеть сексуально, тоже не восторгало его творчество, зато бунтари обожали Готье. Короче говоря, можно было быть за или против Жана Поля, но оставаться равнодушным не мог никто.

В тот день я была против, очень против. Но этот «хулиган моды», «анфан террибль»[4] французской моды – это крылатое выражение стало его прозвищем – лично заехал за желавшей взять у него интервью журналисткой, не специализировавшейся на моде, и привез ее в огромное нелепое здание по адресу: улица Вивьен, дом 6. Сразу бросались в глаза его простота, его скромность, быстрая походка, пластика танцовщика, самоирония, миловидность и добродушие осветленного перекисью водорода мишки из «Care Bears»[5], вознесшие его, против воли, на модный олимп и сделавшие мировой звездой. То, что этот взлет совпал с вхождением в некий клуб творцов, куда попасть можно было, произнеся три магических слога, его, казалось, совершенно не интересовало. Сидя за столом цвета тикового дерева, на котором причудливо перемешались мотки ниток, большие ножницы, обрезки ткани и разные японские гаджеты, он, не переставая говорить, быстро делал наброски силуэтов и орнаментов. Потом вставал, накидывал на плечи манекена шаль, одновременно отвечая не слишком начальственно-профессиональным тоном ассистентам в кедах, которые задавали ему вопросы наперебой, снова садился… Все это происходило в напоминающей перемену в школе обстановке, далекой от того, что принято считать рабочей атмосферой. Я быстро поняла, что этот человек не любит сидеть на одном месте и, несмотря на то что ему лишь немногим за тридцать, он уже точно знает, что есть мода, а что ею не является; а силу воздействия его тающей на губах улыбки не измерить никакой шкалой.

Он был до неприличия симпатичен. По телевизору и по радио крутили песенки типа «Marcia Baila», хита группы «Les Rita Mitsouko». В клубах золотая молодежь отплясывала под Дао[6], и некая дива из Южной Америки, чем-то похожая на Лорен Бэколл[7], отчеканивала одуряющую односложную румбу: «Ты, ты, мой ты…» В моде у исполнителей были забористый юмор, андрогинность и китч. Когда Лио[8] в пурпурном корсете стала угрожающе призывать: «Внимание на брюнеток!» – блондинки подняли бунт. Каролин Лёб укрывала «ватой» своей лени все, что только можно[9]. Это был расцвет «клип-культуры», свободного радио и своего рода «криминального чтива» задолго до знаменитого фильма. Готье, естественно, предвосхищал все это.

Тогда еще не совсем устоялись все те термины и понятия, которыми мы оперируем сейчас. Доисторические времена! Время, когда уже появилась новая чума – СПИД, но тогда об этом еще мало что знали. Эпоха Миттерана активно проявляла себя во всех областях жизни нации. Его самый преданный посол носил стоячий воротничок а-ля Мао и костюм от Мюглера. Жак Ланг[10] относился к моде с большим почтением. Довольно быстро выяснилось, что команда Миттерана прекрасно во всем разбирается. Их высмеивали только вышедшие в тираж актеры и неисправимые грымзы, то есть стариканы и обветшалые реакционеры – компания старомодных, втайне надеявшихся на возвращение Жискара д’Эстена персонажей.

Тельняшка, прическа «ежик», острый язык, детский энтузиазм делали Готье, засевшего в своем безумном ателье, необычайно похожим на мультипликационного персонажа, на Тентена[11] в стране оборок. Десять лет он кружил по предместьям, жадно поглощая, как губка, все, что видел, впитывая в себя театр улиц, отражая все свои впечатления в альбомах для рисования. Дотошный Готье проникал повсюду и вникал во все: понимая, что в моде наступает кризис, он в своем 93-м департаменте, департаменте Сена – Сен-Дени, подстерегал момент, когда мир от Лондона до Нью-Йорка охватит жажда урбанистического эпатажа. Новая манера ходить, танцевать и франтить тотчас же через кальку переносилась на цветной картон этим юным энергичным энтомологом. Он был исступленным летописцем наступившего десятилетия винила.

Во время разговора он постепенно разрушал мой план. Мои вопросы повисали в воздухе. Мода, полагал Готье, является не искусством, а неким легкомысленным занятием, которое не стоит принимать слишком всерьез. Авангард? Какой еще авангард? Да просто те, кто создает одежду, улавливают дух времени и как могут его передают, более или менее талантливо, вот и всё. Художники? Нет, определенно нет, во всяком случае, они передают его совсем не так, как писатели. В античные времена иерархия была, по его мнению, более строгой, и тогда не смешивали высокую культуру с массовой. Он вовсе не стремился к провокационности – Готье воплощал здравый смысл и источал добродушие. Этими «не», «не, «не» он разрушал заданную программу, отвергал сакрализацию Высокой моды. Его никак нельзя было обвинять в «поражении мысли». Я вернулась в редакцию с интересным, свежим, лишенным даже намека на потенциальный скандал интервью. Человек, который украшал женщин бюстгальтерами с конусообразными чашечками, как у африканских богинь, который наводнил общественные места валькириями в пачках, кожанках и расшнурованных кедах Converse, управлял эпохой, даже не зная об этом! Он обладал смирением новичка, чаяниями мудреца и отличался отсутствием претенциозности, которая так часто встречается в его профессии. Умствованию и снобизму, характерным для модного сообщества, он противопоставлял дух скаутства и рок-н-ролла. Терпеливо и упорно он создавал еще неизвестный жанр: «story-telling»[12] на подиуме. Я была покорена Готье, одурманена его улыбкой, очарована его легкостью. И в этом я была не одинока…

Улыбка ангелов

Наряд – это не пьеса и не картина. Коко Шанель

Сентябрь 1992 года, «Шрайн-аудиториум» в Лос-Анджелесе, «городе ангелов». Служба охраны, достойная обеспечивать безопасность Большой восьмерки, полностью мобилизована. В «Шрайне», храме голливудской мечты, ежегодно самые достойные получают знаки принадлежности к кинематографическому олимпу. Здесь вручают премию «Оскар». В семь часов вечера шесть тысяч избранных толпятся у входа в театр: Брюс Уиллис, Деми Мур, Джек Николсон, Уоррен Битти, Дастин Хоффман, Джанет Джексон, Бетт Мидлер, Блейк Эдвардс[13] – сливки общества, завсегдатаи красной дорожки. Этим вечером на весьма специфической церемонии в роли господина Лояля[14] выступает не актер и не эстрадный певец. Этому человеку сорок лет, волосы у него желтого, цыплячьего цвета, подстрижены ежиком, и это – его дебют в сфере развлечений. Все клише, связанные с ним, сразу вспомнились американцам, стоило им лишь на него взглянуть. Они знали, что это эксцентричный французский кутюрье, друг Мадонны, который с очаровательной непринужденностью носит килт и тельняшку. Между тем Жан-Поль Готье чувствует себя не совсем в своей тарелке за кулисами этого «Шрайна». Прошла всего неделя, как он приземлился в Новом Свете со своим сильным французским акцентом и неизменной «свитой». Танель, Айтиз, Лионель, Клодия, верные спутники модельера, поселились в отеле «Никко». Миссия, которую на него возложили, неслыханно ответственна. Он представит свои модели одежды на самой престижной, самой желанной и самой блескучей красной дорожке Америки. Громадный риск, феноменальное напряжение. Если это благотворительное шоу под эгидой AmfAR[15] привлечет американский бомонд, в кассах Ассоциации борьбы со СПИДом окажутся тысячи долларов, которые позволят продолжить исследования.

Даже в Лос-Анджелесе неисправимый Жан-Поль применил свой метод дикого кастинга, выжимая как лимон богатых beautiful people[16] и популярных cover girls[17], согласившихся на благотворительных началах величественно пройтись по подиуму. Он опубликовал объявление в «Лос-Анджелес таймс», и к нему ежедневно приходили сотни чудаковатых, богемного вида, растатуированных персонажей, желавших стать его моделями! Это происходило в «Китайском театре Граумана». Он отобрал нескольких моделей в стиле «постпанк» и «Готье look» и пригласил их в «Шрайн» в день «Ч». И все эти «без-игры-нет-жизни» прохаживались за кулисами, постоянно пересекаясь со звездами высочайшего ранга. А те пришли все до единой, все как одна были на месте в назначенный час. Величественной походкой дивы выступала Ракель Уэлч в облегающем платье, сверкая роскошной гривой. Ее легендарная сексапильность возросла в десятки раз благодаря корсету и черным сетчатым чулкам богини гламура. Ее дочь, Танэ, настоящий клон своей матери – секс-бомбы, тоже была там, смотрела и училась. Приехала Фэй Данауэй в ботинках, украшенных петушиными перьями канареечного цвета. Это она снялась в «Сделке» Элиа Казана и в «Деле Томаса Крауна» Нормана Джуисона. Тонкая и стройная, исполненная убийственной таинственности и аристократической кошачьей грации… Ей предстояло открыть дефиле, появившись в роковом берете ее героини из фильма «Бонни и Клайд»: благодаря Фэй этот аксессуар вошел в моду навечно. Она томно курила, прислонившись к парижскому уличному фонарю, установленному на подиуме. Голливуд воспевал тот Париж, который видел Готье. Рок-музыкант Билли Айдол появился в кожаных штанах с вырезом сзади, обнажавшим его мускулистые загорелые ягодицы. Затем следовала группа «Red Hot Chili Peppers». А за кулисами, пока на сцене разворачивалось действо, напоминающее оживший сон, Мадонна вновь готовилась вызвать очередной шок. Сама Мадонна, звезда планетарного масштаба, ураган скандалов, символ триумфа, романтики и провокаций, избрала скромного французского художника своим официальным Пигмалионом. Именно она сама нашла его первой, обожествила и подчинила, прежде чем стала носить почти постоянно его бюстье с конусообразными чашечками, похожие на доспехи набедренники и байкерские куртки «Перфекто». Она привнесла искру вдохновения в Голтьера, как она называет французского кутюрье. После знакомства с ней он почти в буквальном смысле воспарил к небесам. Это светловолосое торнадо оказалось воплощением его идеала женщины. Но сегодня муза отказывается от последних примерок, которые Жан-Поль проводил непрерывно в течение восьми дней. Он снова и снова всё пересматривал и перекраивал. И вот подходит ее очередь появиться на подиуме. Властным жестом она сбрасывает «матросскую» блузку, плотно облегающую ее формы под комбинезоном. Кто мог бы ее остановить? Сопровождаемая взглядами остолбеневших ассистентов, она выходит на сцену с обнаженной грудью. Две тонкие бретельки подчеркивают ее удивительную пластику и совершенные движения. Зал взрывается аплодисментами: знаменитости приходят в экстаз! Подпрыгивающий от восторга Готье присоединяется к своей Галатее, берет ее за руку и приветствует собравшийся Голливуд, который ему только что удалось покорить. В тот вечер, благодаря ему, удалось собрать 750 000 долларов на борьбу со СПИДом! Несколько часов спустя на дискотеке в «Шрайне», в компании нескольких Джексонов и Мадонны, всеми обожаемый, знаменитый, купающийся в восторгах и похвалах, он чувствует, что голова у него идет кругом. Он только что дебютировал во всех ведущих модных французских изданиях, а тут еще и Америка распахивает ему свои объятия. На танцполе мечтатель Жан-Поль, чувствуя себя немного странно в центре всеобщего внимания, вдруг вспоминает годы ученичества в Аркёй. Аркёй, такой близкий и уже ставший таким далеким! Там, наблюдая, как струится вода под мостом, или быстро шагая по улицам, засунув руки в карманы, он молча предавался безумным юношеским мечтам и строил грандиозные планы. Колдовские образы сирен в прямых облегающих платьях, роковых женщин-вамп в стиле Марлен Дитрих в смокингах… Приснившаяся ему волшебная, фантастическая сказка стала реальностью. Лос-Анджелес, улыбка ангелов…

Аркёй, красный пригород

Жизнь состоит из одних начинаний. Мадам де Сталь

Муниципалитет нарядного городка Аркёй, где правили бал коммунисты, наподобие туристической брошюры рекламировал своим гостям муниципальные строения с умеренной квартплатой в квартале «Ваш нуар», попутно обращая внимание приезжих на институт радия, где Мария Кюри работала в двадцатые годы, винокуренный завод, производящий знаменитую анисовую водку – зеленый цвет, как у анисовки, является главным цветом в палитре Готье, и свою гордость – гигантский акведук длиной в километр и шириной в сорок девять метров, величественный фаллосоподобный памятник галло-римской культуры, сооруженный в III веке. Именно в Аркёй Мари Гаррабе работала медсестрой на заводе после банкротства своего мужа Рауля, красивого сдержанного мужчины, поклонника всего английского, всегда идеально выбритого и благоухающего лавандой. В 1914-м супруги Гаррабе похоронили свою старшую дочь. Вторая их дочка, Соланж, была очаровательной меланхоличной девочкой. Мари являла собой одновременно героическую мать наподобие брехтовской мамаши Кураж и яркую даму в стиле фильмов Феллини. Подыскивая жениха для дочери, она однажды обратила внимание на шустрого молодого человека, бухгалтера Поля Готье, и так убедительно рассказала ему про нежную красоту и кротость Соланж, что вскоре состоялась свадьба. Жан-Поль родился 24 апреля 1952 года, явившись плодом ловко устроенного волшебницей Гаррабе союза.

Мечтательный, но послушный Жан-Поль ненавидел крошечную квартиру в муниципальном комплексе «Распай», длинном здании кирпичного цвета, через двор от которого находилась школа для мальчиков имени Жюля-Ферри. Жилище бабушки, похожее на театральную ложу в стиле рококо, с бархатной мебелью, нравилось ему гораздо больше, чем его собственная крохотная комната или гостиная с мебелью, имитирующей стиль времен Регентства, и большим буфетом из покрытого лаком красного дерева. Получив освобождение от физкультуры и бассейна, он сбегал по четвергам туда, на улицу Пастера, и проводил там целый день. Эти двое представляли собой колоритную пару. Бабушка Жана Поля принимала клиенток, а он тихо наблюдал за миром женщин, за этим гаремом, сотканным из оживленных разговоров, аромата фиалок, заливистого смеха и ужимок перед зеркалом. Бабуля Гаррабе играла важную роль в жизни города Аркёй: она ставила уколы, делала массаж, занималась иногда макияжем и укладкой, практиковала методику Франсуазы Дольто[18], была добровольным семейным консультантом, информатором и советчиком и даже подвизалась на поприще медиумизма. Жан-Поль говорил: «Она заряжала энергией все, даже бифштексы».

А вот его повседневная школьная жизнь была, напротив, довольно бесцветной. С начальной школы он дружил с двумя одноклассниками. Первый, долговязый рыжий мальчик, все свободное время посвящал рисованию, тщательно вырисовывал животных – собак, кошек и лошадей. Его звали Жан Теле[19]. Все считали его сыном герцога или принца, потому что он жил в замке, расположенном недалеко от школы. «Дело в том, что я и сам долгое время так считал, пока родители не объяснили мне, что они служат сторожами мэрии, – рассказывал тот впоследствии. – Оказывается, я не был никаким сеньором, и это явилось для меня огромным разочарованием!» Второго, по фамилии Потар, тоже звали Жан-Поль. Белокурый мальчик со светлыми глазами, он, как и его тезка, был страстным мечтателем и питал отвращение к грубым играм на школьном дворе. Они выработали систему «одинакового восприятия», основывавшегося на общих антипатиях по отношению, в частности, к дракам, футболу и увлечениям, главными из которых были бегство в мир фантазий, да еще разыгрывание маленьких сценок в школьном дворе во время перемен. Мальчики не знали, что тогда и определили свою судьбу. Довольно быстро второй Жан-Поль был прозван Дональдом, потому что очень похоже говорил голосом селезня из диснеевских мультфильмов.

Дональд настаивал на том, чтобы в одном из их скетчей на исторические темы играть Людовика XIII, а хитрюга Готье согласился на роль Ришелье, якобы второстепенного персонажа. «Я уже знал, – вспоминает он с усмешкой, – что именно кардинал обладал всей властью при дворе». Двадцать лет спустя Жан-Поль «Ришелье» назначит Жан-Поля «Людовика XIII» на должность директора своей компании. Жан Теле вспоминает матросскую куртку будущего стилиста: «Чтобы превратиться в рыцаря, он выворачивал ее наизнанку, блестящей подкладкой наружу, и очень гордился производимым таким образом эффектом!» Они по очереди играли Бен-Гура, и когда один становился иудейским героем, двум другим приходилось изображать везущих колесницу лошадей. «Самое невероятное, – продолжает Жан, – это то, что Готье чувствовал свое призвание уже тогда, в восемь лет. Он ничего не знал о моде и, тем не менее, уже в то время мог как-то рассказать доступными ему тогда словами о том, что впоследствии привело его на вершину славы».

Жан-Поль, единственный ребенок в семье, освоился со своим одиночеством и даже научился его любить: он сам себе рассказывал невероятные истории или, например, видел сны наяву в то время, когда шел по направлению к Кремлен-Бисетр, в гости к бабушке со стороны отца, своей единственной подруге сердца. Когда Поль Готье наказывал сына, заставляя его таскать уголь, тот спускался в погреб, торопливо приносил большой мешок с углем и бежал на улицу Пастера, к Бабуле Гаррабе, которая распахивала перед ним дверцы большого шкафа, демонстрируя бесчисленные сокровища мира искушенной кокетки – корсеты, шелка, вуалетки, шляпы с эгретками времен «прекрасной эпохи». Его будущее будет блестящим. Два варианта: или одевать дам, или их причесывать. Подчиняясь его воле, маленькие подружки Валентина и Мари, послушные подопытные кролики, часами покорно сидели с бигудями в волосах, а на кузине Эвелин он экспериментировал с шиньонами и конскими хвостами. Разные типы окраски волос он сравнивал, прикрепляя покрашенные веревочки к голове любимого плюшевого медвежонка по имени Нана. Это имя не имело никакого отношения к произведению Золя, просто Жан-Поль считал, что это девочка. Плюшевая Нана, ставшая его первой моделью для примерок, была подарком тети Луизон на восьмилетие Жан-Поля. Сеансы примерок отвечали моде дня: сегодня это было платье с плиссированной юбкой, как у Монро, а завтра – наряд королевы Бельгии Фабиолы. Нана, наряженная в бюстгальтер с конусообразными чашечками, сделанный из журнальных страниц, была для Жана Поля тем же, чем для его кузины Эвелин – кукла Барби.

Двадцать лет спустя эта игрушка окажется на разворотах самых известных журналов мод мира. Потертая, облезлая, с негнущимися уже лапками… Никогда еще ни одна фотомодель не обретала такой популярности, какой удостоилась плюшевая потрепанная мадам! Это был самый первый его опыт, плод регулярных походов в сокровищницу Бабули, где Жан-Поль оттачивал мастерство. Он усваивал черно-белые телевизионные клише шестидесятых. Передачи «Камера изучает время», сериал «Дим Дам Дом», моноспектакли Жаклин Майан, знаменитые длинноногие девушки из «Фоли-Бержер» – все это питало образы, населявшие его воображаемый мир. Его завораживала мелодрама Жака Беккера, вышедшая в 1944 году. Сыгранная Мишлин Прель героиня, словоохотливый ангел, одухотворяла туалеты тирана-кутюрье, которого играл Раймон Руло. Атмосфера ателье, танец маленьких рук, водопады тафты: фильм «Дамские тряпки» стал для него мощным стимулом. Однажды вечером, нечеловечески страдая от зубной боли, он услышал, как волнующая сердце Барбара[20], черный страдающий ангел, поет песню «Нант», напоминающую жалобный стон отчаяния. Мальчик, по необъяснимой причине, то плакал, то смеялся как сумасшедший. «Эта женщина с маленькой, птичьей головой неожиданно показалась мне похожей на нежного смешного клоуна, – объяснял он. – Я так смеялся, что у меня даже зубы перестали болеть». Рисовое печенье, приготовленное Бабулей, охота за сокровищами в ее гардеробе, телепрограммы канала РТФ и игры с Дональдом… Мирная, спокойная жизнь. Наступала Пасха, и, конечно, ни о каком лагере отдыха, этом прибежище юных разбойников, речи не шло. Итак, вместе с кузиной Эвелин, которая была всего на шесть месяцев младше его и с колыбели разделяла с ним все основные события жизни, включая крещение и первое причастие, он отправился в Эрманс в департаменте Йонна, к сестре Валентины. Строгая тетя Луиза, которая пекла лучшие на свете пироги с яблоками, жила в доме с небольшим внутренним двориком. Со двора можно было подняться на балкон, но вход туда двум маленьким чудовищам Готье был запрещен. Они тайком пробирались на балкон и бесконечно разыгрывали шекспировскую сцену поцелуя. Эвелин была очень правдоподобной Джульеттой, а Жан-Поль превращался в весьма авторитарного Ромео.

Когда, много позже, пьеса была блестяще экранизирована Франко Дзеффирелли, эта пламенная сцена появилась на большом экране, модельер смотрел фильм… двадцать семь раз, каждый раз обливаясь слезами и не зная, чей образ волнует его больше. «Сегодня я воображал себя Ромео, завтра – Джульеттой и, пребывая в этих сомнениях, всегда выходил из зала потрясенный!»

Луиза серьезно относилась к воспитанию детей. Встревоженная их необыкновенным сообщничеством и тем, что они часами, запершись в комнате, разучивали какой-нибудь танец или репетировали одноактную пьесу, она решила разлучить неуемных кузенов. Возможно, они были влюблены друг в друга, как в рассказах графини де Сегюр[21]? Настал конец постановкам «Золушки», «Спящей красавицы» и «Ослиной шкуры», с костюмами и декорациями, которые придумывал Жан-Поль и в которых Эвелин всегда и по праву получала главную роль принцессы в диадеме. Юные комедианты были безутешны. Но когда наступил август, их и вовсе разлучили. Поль и Соланж усадили сына в маленький бежевый «ситроен» и отправились в Коста-Браву. Туристы в шортах, песчаные пляжи, бунюэлевские беззубые крестьяне и сытная паэлья…

В сентябре восхищенная Эвелин увидела новые рисунки своего любимого постановщика. В школе страсть к бумагомарательству доставляла ему некоторые неприятности. В отличие от Жана Теле, который ограничивался анатомически правильными изображениями животных, Жан-Поль заполнял свои тетради крошечными фигурками обнаженных танцовщиц в сетчатых чулках и миниатюрных Зизи Жанмер[22] со страусиными перьями в качестве единственного облачения. Все это выглядело неуместным в альбомах девятилетнего мальчика. Наставница, мадам Трап, ужаснувшись таким фривольностям, стала принимать меры. Она наказала незадачливого художника, заставив его пройти по всем классам с этим эротическим рисунком, приколотым к спине. Невероятное унижение. «Девчонка!» – повторяли мальчишки во дворе, завидев его. «Жан-Поль – девчонка в штанах!» – вторили им братья-мачо из департамента Ло и Гаронны, не признававшие в жизни ничего кроме игры в регби. Только вот эти листочки все-таки произвели впечатление. Рисунки Жан-Поля забавляли, удивляли, соблазняли, а в итоге они снискали ему своеобразный почет. «В конце концов я понял, что непохожесть на других имеет свои преимущества, – размышляет он. – Сначала, когда учительница меня наказала, я был просто раздавлен, но, проходя по классам, я слышал, что многие из учеников одобрительно хмыкают и подбадривают меня. Вселенная открывалась мне с улыбкой. Это происшествие физически примирило меня с собой (раньше я казался себе таким страшненьким из-за оттопыренных ушей!) и заставило увериться в том, что я не должен подавлять свою особую чувствительность, а, напротив, должен ее культивировать».

В ту пору он начал сочинять себе новую, интересную генеалогию, придумывать арабские корни своей семьи и знатных предков-военных. Если в жизни ребенку не хватает совершенства, он немного приукрашивает реальность. Мари-Ивонн Пэтри, учительница начальных классов, сохранила в архиве листок в клетку, на котором пастелью изображен рыцарский турнир. «Я лишь недавно осознала, что сделавший этот рисунок одаренный, не очень трудолюбивый мальчик – это знаменитый Жан-Поль Готье, а раньше я не отдавала себе отчета в этом». Преподавательнице однажды пришлось схитрить, чтобы его разоблачить. «Родители очень заботливо опекали его, – вспоминает Мари-Ивонн, – и в школе он иногда проказничал. Когда в школу приходили врачи, чтобы проверить у школьников зрение, он все читал неправильно. В классе я никогда не замечала у него проблем со зрением и, хорошо зная Жан-Поля, догадалась, что он хитрит, чтобы получить очки. Я перемолвилась несколькими словами с медсестрой, и она сказала ему: “Вижу, у тебя проблемы со зрением, тебе нужно сделать укол”. И тут же наш затейник прочел все слова в таблице без единой ошибки!»

Кроме Нана, старого потерявшего форму медвежонка-травести, Жан-Поль ничего не хранил, ничего не собирал. Ни марок, ни оловянных солдатиков. Он предпочитал заполнять рисунками альбомы и тетради. Он говорил, что у него дислексия, желая оправдать свои более чем скромные успехи в учебе. Выходя из школы, он видел освещенные окна церкви Сан-Дени, уникального памятника тринадцатого века. Воскресные службы проходили в часовне Иисуса Работника, по адресу: улица Ленина, дом 20. Марксизм и катехизис, борьба классов и мальчики-хористы… Кроме того, город хранил тайные сокровища. Перекресток, еще помнивший свое древнее великолепие, был наполнен матиссовским шафрановым цветом. Улица Коши с гордостью выставляла напоказ уродливое здание с четырьмя дымоходами, где жил и сочинял свои сюрреалистические «Гимнопедии» Эрик Сати. Габриэль Шанель приглашала оригинала Сати на все свои светские рауты в Гарше. В двухстах метрах от дома Сати находился таинственный мощеный тупик, который вел в самое сердце века Просвещения и ужаса. Здесь на втором этаже мрачного полуразрушенного дома маркиз де Сад совершил одно из своих преступлений. Мэрия Аркёй не решилась повесить здесь памятную табличку. Прилично ли при коммунизме прославлять садизм?

Недалеко находится коллеж имени Поля Бера[23], куда Жан-Поль ходил с неохотой. В вестибюле этого здания красного цвета находились ряды шкафчиков, над которыми все входящие видели угрожающую надпись: «Вещи для бассейна». Отвратительные купальные костюмы, запах хлорки, влажный каменный пол вызывали у него омерзение. Как только он возвращался к себе, Жан-Поль раздевался, закутывался в пижаму, растягивался на кровати, наскоро делал уроки и кидал комки смятой бумаги на шкаф из тика. «Я был похож на Счастливчика Александра из одноименного фильма, – рассказывает Готье. – Потом я был в восторге от той эпикурейской сцены, где ленивец Филипп Нуаре лежит в постели и поглощает цыплят и колбасы, которые подъезжают прямо к нему благодаря специальному механизму».

«Мы добиваемся успеха в том, что не изучаем специально», – утверждала Коко Шанель. Жан-Поль учился так мало, что в выпускном классе, оставшись на второй год, так, в конце концов, его и не окончил. Эвелин не сомневалась, что ее изобретательного кузена ждет блестящее будущее. В 1964 году появилась на свет его первая книга, в форме школьной тетради коричневого цвета. Ему было всего двенадцать лет, но в его рисунках чувствовалась рука профессионала, уверенно державшая карандаш. Листки были покрыты эскизами: вдохновленные нарядами Диора и Куррежа платья-трапеции, манто, облекающие стан куколок, похожих на «парижанок» Эдмона Кираза[24], странным образом лишенных головы. Иногда он одаривал их полупрофилем, без каких-либо черт лица, но лишь в том случае, когда нужно было продемонстрировать серьги или колье. Головы без лиц появлялись и тогда, когда нужно было надеть на модель шляпку-пирожок или беретку с помпоном. Уже тогда Готье обладал поразительным чувством того, как нужно использовать моделей. Он весьма изобретательно рисовал только то, что требовалось одежде, а не манекенщице.

Логическое следствие этого: как правило, девушки на его эскизах (он и по сей день ненавидит аксессуары) лишены кистей рук и ступней, потому что ни сумки, ни обувь его не интересуют. Все восемь страниц – словно сотканный из воздуха наряд невесты, украшенный орхидеями, с крошечной фатой. Тут и там очень даже реалистичные портреты эстрадных певиц: Шанталь Гойя, Петула Кларк и Сильви Вартан тех времен, когда она носила платье мини с тремя воланами, у нее была щелочка между передними зубами и хулиганская челка. Она очаровала Париж, появившись на первом отделении концерта «Битлз» в «Олимпии». И еще соблазнительная Шейла[25] в образе девушки из кондитерского магазина, с перехваченными лентой волосами и в длинном декольтированном платье без рукавов, завершившая галерею тогдашних звезд.

Изучая номера «Сада мод»[26], он совершенствовал свои знания об истории костюма. Очень быстро Жан-Поль понял, что хорошо и правильно, а что нет. Этот мощный инстинкт остается при нем и поныне. Сначала модным тенденциям его обучали журналы, а потом он сам стал любимчиком ведущих модных колонок. Дома никого не волновало его увлечение «дамскими тряпками». Удивительного ребенка просто принимали таким, каков он есть. Эвелин объясняет это так: «Наши родители были людьми левых взглядов. Они воспитывали в нас открытость и толерантность. Им претили предрассудки, ксенофобия и расизм. Деньги не ставились во главу угла, но мы ни в чем не нуждались; нас любили и уважали, но без всякой демонстративности. Поль и Соланж не зацикливались на успехах в школе, им было важно, чтобы мы росли самодостаточными, уверенными в себе и творчески развивались».

Соланж работала кассиром в ресторане при Управлении депозитными кассами. Это была скромная темноволосая женщина, искренне верующая и всегда державшаяся сдержанно. Она одевала сына в костюмчики из коричневого бархата, шотландские жилеты, облегающие маечки и безупречно-белые рубашки. Она его обожала, наряжала и лелеяла. «Тетя в юности жила трудно, – рассказывает Эвелин. – Потеряв первую дочь, ее мать была с ней сурова, словно Соланж была виновата в этом горе». Эта скорбь и сделала в конце концов «ужасную» Бабулю Гаррабе той любящей бабушкой, которую они знали. Рождение Жан-Поля, обожаемого внука, как будто восполнило утрату ее собственного ребенка, и, как часто случается, бабушка и мать соревновались в проявлении материнской любви. Царь Эдип отдыхает. Яблоком раздора был нежный херувим, хрупкий и странный, которого две женщины не могли поделить. По словам Эвелин, «Соланж переживала из-за стараний матери перетянуть его на свою сторону и из-за того, что ее мать оказывала сильное влияние на Жана Поля».

Забалованный Жан-Поль вкусил все прелести постоянного обожания. А в подростковом возрасте этот высокий стройный душка с глубокими синими глазами не испытывал недостатка и в девичьих симпатиях. «Все мои подружки сходили по нему с ума, – рассказывает Эвелин. – Когда мы впервые поехали с родителями в Марокко, в клубе “Мэд”, в Смире, мы с ним танцевали рок, очень точно исполняя все движения. А на моей свадьбе приглашенные девушки становились в очередь, чтобы танцевать с ним медляки». Одна проблема: Эвелин не понимала, что ее кузену не интересны все эти «медляки». Он этого, впрочем, тоже еще не понимал, потому что все еще активно искал свою идентичность. «Я все делал методично, – говорит Готье. – Я ходил в Латинский квартал, где просмотрел в кино всего Пазолини. Часами обдумывал сюжет. Актеры не казались мне ни особенно красивыми, ни слишком сексуальными, но распущенными. Больше всего меня волновал Теренс Стэмп в “Теореме”». Будоражащий воображение опыт: английский гость занимался любовью со всеми членами изображенной Пазолини семьи, не делая различия между мальчиками и девочками. Короче говоря, Жан-Поль был уверен только в одном: господин Диор, чьи «Мемуары» он прочитал в тринадцать лет, покорит столицу и сделает элегантных женщин еще более элегантными. Гранвиль или Аркёй – та же битва[27]. А станция, с которой поезда уходят в Париж, находится всего в двух шагах от дома Бабули, рядом с кондитерской «Нинон». Это ведь знак, не так ли?

Superstar Карден

Мода смешна до и после, а приемлема лишь во время. Пьер Карден

В ящиках его стола с каждым днем накапливалось все больше эскизов и набросков. Марк Боан, работавший у Диора стилистом, которому приятельница семьи Готье показала рисунки Жан-Поля, сказал, что они очень интересны, но в ателье все места заняты и он не может позволить себе взять стажера, даже такого одаренного. Сам юный талант, до смерти боясь провала, не решался лично показаться в больших домах моды, о которых мечтал. Наконец, набравшись мужества, он почтой отправил свои работы двадцати семи кутюрье. И стал ждать. Как в фильмах Капры, судьбоносный звонок раздался точно в день восемнадцатилетия Жан-Поля, 24 апреля 1970 года. «Господин Карден хочет с тобой поговорить», – объявила мать своему вундеркинду, вернувшись в Аркёй. В тот же день ему назначили встречу. И тут наш смельчак запаниковал! Он стал умолять мадам Готье поехать с ним и довести его до самых дверей. Чтобы она подождала его… на площади Бово. Еще немного, и он попросил бы ее пойти с ним вместе на переговоры, что, однако, даже в ту отличавшуюся своими патерналистскими обычаями эпоху президентства Помпиду выглядело бы абсолютно нелепым. К счастью, она отказалась. Прошел час. Наконец ожидание Соланж закончилось. Сын запинался и раскраснелся так, будто участвовал в марафонском забеге. На вопросы матери, сгоравшей, что вполне понятно, от желания узнать побольше о Пьере Кардене, звезде модного мира, он давал односложные ответы. Высокий? Возможно. Худощавый? Точно. Элегантный? Разумеется. Но он почти ничего не видел и не запомнил, кроме тембра его голоса. Он неплохо изобразил гнусоватый голос своего будущего патрона. Жан-Поля взяли на работу к Кардену. Ссылаясь на экзамены, которые ему вскоре предстояло сдавать, юный рисовальщик предложил маэстро свои услуги на половину рабочего дня. Он сказал, что может работать только четыре дня в неделю после обеда. С дерзостью, присущей его возрасту, Жан-Поль осмелился навязывать свои условия. Карден не только согласился, но и предложил хорошую зарплату: 500 франков. «В день?» – выдохнул Жан-Поль в восторженной горячке.

Юный Готье скорее всего согласился бы работать бесплатно. В посланном им пакете с рисунками не содержалось ничего серьезного: наброски, эскизы браслетов, камей, рисунки, свидетельствующие о некоторой изобретательности их автора, но совершенно бесполезные с практической точки зрения. Потом сам Готье откровенно скажет: «Все это было совершенно безвкусно». То, что тетрадка с любительскими рисунками, рассчитанными на эпатаж публики, понравилась Кардену, оказалось настоящим чудом. А неделю спустя последовало еще одно престижное приглашение. Альбом снова сработал: юношу принимал лично Луи Феро. Другой стиль, другой тон. Кутюрье полностью принадлежал направлению old school[28], и ему пришлась не по вкусу непринужденная манера общаться молодого собеседника. Узнав, что тот уже получил место у Кардена, Феро немедленно прервал переговоры. Готье был ошеломлен. Так он получил первый урок дипломатических отношений. Он запомнит его на всю жизнь, во всяком случае, на следующие четыре десятка лет. Кулисы мира моды похожи в этом смысле на Министерство иностранных дел. В этом мире есть свой протокол, свой этикет, свои представления о том, что можно говорить и о чем лучше умолчать. Все это было совершенно незнакомо учащемуся лицея из Аркёй. В разговоре с величественным «кондотьером» изысканного и строгого платья он громоздил один промах на другой, ссылался на конкурентов Феро, не без гордости ассоциируя себя с ними. Короче, в параноидальном мире, где правят бал подозрительность, лицемерие, зависть и постоянный страх того, что у тебя украдут идеи, Готье предстал в роли этакого жизнерадостного шпиона, агента «007» на службе у Его Величества Кардена.

От ворот поворот, ну и пусть. Он безмерно счастлив. Он спускается в метро, едет в восьмой округ, входит в здание Елисейского дворца, поднимается на шестой этаж в маленькое ателье, где работают тридцать художников-ассистентов. «Мне нужна вся эта компания, и знаете почему?» Он сейчас уже почти не гнусавит, но нервный облик этого мальчишки восьмидесяти восьми лет с белоснежными волосами остается неизменным. В его кабинете с мебелью бутылочного цвета, где сочетаются стиль «Баухауз» и индустриальный дизайн, повсюду на стенах висят фотографии, свидетельства моментов его славы: Карден и Дэн Сяопин, Карден и Индира Ганди, Карден и Фидель Кастро, Карден со шпагой в окружении своих приятелей академиков и Карден, позирующий в одиночку для «Тайм», в 1973 году почти полностью обнаженный, с салфеткой цвета фуксии, обернутой вокруг бедер, и маленькими ножками в клетчатых носках с инициалами «PC». Вот он бойко семенит, и все спешат за ним. Карден рассказывает: «Было время, когда я представлял по четыреста образцов в каждой коллекции, я создавал собственную марку, я не хотел, чтобы это был ярлык. Вещи для украшения стола, для путешествия, для дома – мне приходилось посылать до пятидесяти эскизов каждого товара в разные страны. И никаких фотокопий, все делалось от руки. Мне всегда требовались рисовальщики, и я всегда охотно помогал молодым встать на ноги». Этот демиург вспоминает Жан-Поля того времени, одетого в белый пуловер, милого, неловкого, скромного, очень хорошо воспитанного и одаренного настолько, что ему дозволялось показывать мэтру свои дерзкие эскизы. «Не могу сказать, что мне нравится все, что делает Готье сегодня, – говорит великий модельер. – Например, обнаженные черные мужчины в розовых балетных пачках, этого я не понимаю. Но он – гений коллажей и визуальных компиляций – превратился в великого барочного мастера».

На службе у господина Кардена будущий великий «барочный мастер» накапливал опыт, запоминал, экспериментировал и учился. Отлынивая от занятий в лицее, он обретал знания в университете вкуса. Выпускной экзамен он, естественно, провалил, но все вокруг знали, что его судьба предопределена. Свой первосортный ручной работы диплом он выкроил себе сам с помощью угольного карандаша и ножниц. Бабуля Гаррабе, его отец, мать и друзья всё уже понимали. Никто больше не сомневался, что он станет кутюрье. Оставалось только узнать, как и насколько быстро. У Кардена он, прежде всего, осознал, как много пробелов в его образовании. Конечно, он держал в голове свои любимые «Дамские тряпки», шоу в «Фоли-Бержер», программы телеканала РТФ и имел приблизительное представление о правлении королей и королев Франции. Но во всем остальном он был еще на ученической стадии. Этому угловатому застенчивому юноше с прозрачными глазами сильно не хватало профессиональной сноровки, знаний и умения держать себя в обществе. Его образование было поверхностно, провинциально, сводилось к общедоступным штампам. Он совершенно ничего не знал о светской жизни большого города, об использовании name-dropping[29], неизбежной составляющей парижских салонов.

Между тем нашего дебютанта ждало одно весьма чувствительное переживание. Он послал тетрадь со своими школьными рисунками, которые уже получили некоторое хождение в столице, Иву Сен-Лорану. Ответ не был катастрофически отрицательным. Он оказался снисходительным, что гораздо хуже. Из дома на улице Марсо юному Готье дали знать, что наверху к его рисункам отнеслись благосклонно. Но зато его цветовые решения были признаны попросту жалкими. Так что отныне стоило забыть об учении у господина Диора, не зацикливаться на этом полупровале и полностью погрузиться в мир Пьера Кардена. Зенит его славы пришелся на шестидесятые годы, когда газета «Санди таймс» сделала Кардена лауреатом своей премии и когда его функция в мире моды была похожа на функцию оптического искусства в мире искусства. В его ателье родился тогда образ точеной молодой женщины, раскованной, дерзкой, современной, словно бы созданной в одной из художественных галерей Сохо. Она чаще всего предпочитает белое, дабы быть по вкусу Поллоку. Коко Шанель терпеть не могла «Парижанку» Кардена, но та стала так популярна среди самых состоятельных людей того времени и настолько изменила отношение людей к жизни и моде, что игнорировать ее было просто невозможно. Пользуясь достигнутым успехом, Карден проник во все сферы творчества и приводил в отчаяние своих поклонников. Ему уже мало быть признанным, узнаваемым, одеваюшим всех и всякого.

На рынок стали поступать носки, посуда, перстни, часы, пластиковые миски, табуреты и комоды с его фирменным знаком, множились «карденовские» рестораны, театры, машины и самолеты. Инициалы «PC», совпадающие с аббревиатурой компартии, но символизирующие философию, далекую от коммунистических идеалов, появлялись буквально на всем. Его коммерческая экспансия приняла грандиозный масштаб. Лицензии, франшизы… Неутомимый Карден шаг за шагом строил империю, был невероятно активен и ненасытен, выступая в роли демиурга, совершенно равнодушный к тому, что о нем могут сказать. Модный дом «Карден», созданный в 1970-х годах, стал своеобразным мегаполисом, где могли проявить себя молодые писатели, художники, скульпторы, актеры, театральные постановщики, композиторы, танцовщики и певцы. Карден стал щедрым меценатом, перекинувшим мостик между модой и искусством. В его орбите такие легендарные персонажи, как Марлен Дитрих или Шарлотта Рэмплинг. Он присутствует повсюду: в ночных клубах, на премьерах, на вернисажах. Его love affair[30] с Жанной Моро стала известна всем. Во всех сферах он моментально улавливает модные тенденции, обувает женщин в высокие сапоги из черного винила, создает коллекцию с марсианским названием «Космокорп», придумывает макси-манто и мини-юбки, платья, застегивающиеся внахлест, и покрой юбки в форме обруча и фартука. Параллельно он привносит юмор и в мужскую моду. На подиумах шествуют Бэтмены, жокеи и агенты «007». Он шокирует, насмехается и иронизирует так виртуозно, что в 1959 году буквально отправляет на покой гильдию кутюрье. Постоянно дерзающий художник, он осмелился устроить скандальный показ коллекции «прет-а-порте» прямо в торговом центре! Он везде повторял свой знаменитый слоган: «Одежда, которую я предпочитаю, это одежда, которую я создаю для жизни, она еще не настала, я ее придумываю для мира будущего».

В семидесятые Готье попал прямиком в сердце мира Кардена, чтобы наблюдать все из первого ряда. Более или менее осознанно он проникался духом кутюрье и впитывал его идеи. Он тоже научился использовать в работе все, включать весь окружающий мир в процесс творчества. Предвосхищать будущее, делать работу развлечением, свергать идолов, одевать звезд, жить бок о бок с ними, привносить диссонанс в мир условностей. Это не всё. Карден невольно создал образ кутюрье-знаменитости, культовой фигуры, и образ этот стал в последующие десятилетия обрядовым. По сути, он сам служил воплощением марки «Карден», и в итоге желания клиентов фокусировались на его собственной персоне. Это едва уловимое смещение акцентов, этот легкий поворот к личности художника-модельера постепенно изменил законы маркетинга, которыми оперирует мир моды. Теперь клиент не просто хочет носить вещи «от Кардена», он желает, чтобы «у Кардена» его обучали, одевали и продумывали его образ. Личность стилиста стала отныне дополнительным фактором, неотделимым от манекенщицы, одухотворяющей желанный наряд. Творец превратился в полубога. Окончательное формирование подобного отношения к нему связано с фигурой Карла Лагерфельда, который не устает повторять, что он так же известен, как Николь Кидман и Мик Джаггер. Такое смещение акцентов было, конечно, на руку фирменному знаку, но дело тут не только в коммерческой выгоде. То, что модный дом «Шанель» расширил свои продажи, когда там воцарился ставший безумно знаменитым Карл, не главное. Мода, дабы существовать, кроме традиционных вещей, таких как дефиле, фотосессии, статьи в популярных журналах, должна обладать еще и неким подобием души, олицетворяемой королем-творцом. И такой образ кутюрье, человека у всех на виду, раздираемого всеми на части по поводу и без, с причудливой речью и незабываемой внешностью, человека блистательного, популярного, желанного и полного желаний, образ кутюрье people[31] появился именно благодаря Пьеру Кардену.

В то время Жан-Поль не осознавал еще, насколько глубоко влияние Кардена, и собственную вовлеченность в процесс созидания. Он рассказывает об этом так: «Нас заставляли создавать дизайн вещей, которые никогда не считались объектом интереса для дома моды: в студии рисовали эскизы салфеток, ковриков, кресел. Мы, ассистенты, участвовали в неформальных совещаниях, где делились нашими соображениями. Однажды я предложил сделать собачий ошейник со встроенными часами, на которые можно было бы поглядывать через зеркальный браслет. Ему не понравилось. В другой раз, во время сильного дождя, я увидел молодую пару, пытающуюся в ливень укрыться под одним-единственным плащом. Это подсказало мне идею двойного клеенчатого дождевика для новобрачных. Но и этот мой сумасшедший проект был отвергнут». Готье, эпигонствуя, все записывал. Десять лет спустя мы обнаруживаем у Жана Поля реконструкцию этого стиля руководства. «Экстравагантность поощрялась. Ничего здесь не шокировало и не пугало. В сущности, Пьер сам был бесконечно удивительным человеком, оригинальным и открытым в приятии всего того, что любой другой посчитал бы безумным. Он был моим учителем, он показал мне горизонты, к которым надо было направляться, и путь, по которому надо было идти. Он был лишен ужасной узколобости, присущей французской буржуазии. Все, от мала до велика, могли свободно делиться своими идеями. Тогда в числе его молодых стажеров оказался Филипп Старк[32]. Карден был даже, возможно, больше шоуменом, чем модельером. Например, он говорил: “Я хочу, чтобы это была коллекция для женщин, которые собираются на Луну”. Воображение его работало постоянно, идеи появлялись за секунды. Он работал с клеткой, кругами, диагоналями. Эскизы были так геометричны, так футуристичны, что в какой-то момент я спросил себя: где же во всем этом женщина?» Когда Жан-Поль впервые оказался на показе Кардена, его настолько восхитили сценография и оборудование, что он заплакал. И он, юный ассистент, которому было поручено объявлять манекенщицам их выход, попросту сбежал. Однако, увы, хорошего понемножку! Штат уже был более чем укомплектован. Карден не смог оставить у себя Готье. Впереди того ждали переход к Жаку Эстрелю и романтически-заунывные коллекции «прет-а-порте» из трикотажа, которые не оставят в его памяти никакого следа…

Встреча у Пату

Даже если речь идет о булавках, нужно любить то, чем занимаешься, чтобы преуспеть. Дени Дидро

Семидесятые, время полной профессиональной занятости, благословенное время для честолюбивых людей, открывали для юного стилиста новые возможности. Модному дому «Пату» требовался ассистент. Жан-Поль отправился туда и получил место. Его начальника звали Мишель Гома. Бразды правления на улице Сен-Флорантен перешли к нему от Марка Боэна и Карла Лагерфельда. Можно себе представить, что испытал Готье, попав из огромных, прямо космических лабораторий на улице Мариньи, где царили приятный хаос и творческий беспорядок, в обшитые темным деревом комнаты здания на Сен-Флорантен, источавшие, словно где-нибудь в конце XIX века, аромат жасминовой пудры. Было от чего в смущении затаить дыхание. Такая перемена оказалась мучительна для современного молодого человека, видевшего своими глазами студенческие волнения 1968 года. Пату, называвший себя просто Жаном, являл собой прекрасный образчик персонажей романов Пруста. Эдакий высоколобый Сен-Лу с ясным взглядом. Потомок мастеров, специализировавшихся на выделке сафьяна и меховых изделий класса «люкс», воспитанный в замкнутом мире профессионалов, современник Поля Пуаре, Жан открыл собственный Дом моды 2 августа 1914 года, в день всеобщей мобилизации, вызванной вступлением Франции в войну с Германией. На следующий же день ему пришлось отправиться служить в качестве капитана зуавов в Восточной армии, сражавшейся в Дарданеллах. Непредвиденная задержка! Когда капитан Пату вернулся в Париж, он энергично наверстывал упущенное в течение тех безумных лет. Он оттачивал стиль шикарных эмансипированных девиц послевоенного времени и вообще активно участвовал в набиравшем обороты раскрепощении женщин. Женщины Пату кажутся сошедшими со страниц романов Фицджеральда. Они шествовали под руку с бесчисленными Гэтсби в смокингах в роскошных отелях Ривьеры. Они были изящными, стройными, взбалмошными и очень богатыми. Благодаря Пату их купальные костюмы выглядели как нечто особенное. На пляжах Антиба, Биаррица и Довиля купальщицы Пату демонстрировали точеные, как у ланей, ноги, облачившись в тонкие раздельные трико, с которых не спускала ревнивых глаз Шанель, затаившаяся в засаде в модном клубе «Планш». Великая Мадемуазель очень боялась тени, которую отбрасывал на весь Париж гуру с улицы Сен-Флорантен. Ее страшило количество имен знаменитостей в списке избранных, которых Пату завоевал. Из путешествия по Балканам он привез переливающиеся всеми цветами радуги набивные ткани. Нью-Йорк? Успешно проведя сделку с акциями и выиграв тендер на покупку здания, он обосновался на Пятой авеню.

В списке его именитых клиентов значились: княгиня Мария Павловна, любимица передовиц Жозефина Бейкер[33] и божественная Луиза Брукс. Любимая актриса Пабста[34], невесомая, почти прозрачная, волнующая сердца и умы икона немого кино, эта роковая женщина воплощала опасное очарование тех безумных лет. Она одевалась только у Пату. Такого вида детали невероятно вдохновляли девятнадцатилетнего юношу, который спустя пятьдесят лет попал в особняк на Сен-Флорантен, полный воспоминаний о блистательном прошлом. К тому же Жан-Поль поклонялся Лулу, некоронованной царице в истории кино, чье призрачное сияние озаряло тот небосвод, на котором царили потом Гарбо и Дитрих. Он восхищался Луизой Брукс задолго до того, как судьба привела его к Пату. Через шестьдесят лет после Пату и он тоже стал одевать всех богинь мира искусства своего времени. Большинство из них попало к нему как-то спонтанно. Вот Жюльет Бинош; сидя в своей ложе в Национальном театре в Лондоне и жуя песочное печенье, она рассказала о своем потрясающем знакомстве с Жан-Полем: «Это было в девяносто девятом году. Я узнала, что меня номинируют на “Оскар” за роль в фильме “Шоколад” Лассе Халльстрёма. Я не очень люблю вечерние платья. По правде говоря, я вообще не особо увлекаюсь Высокой модой. У меня есть помощница, которая вместо меня всем этим занимается. Но тогда, интуитивно, я завела с ней разговор о Готье, мне хотелось с ним познакомиться. Он согласился. Мы встретились, и я долго говорила с ним о Луизе Брукс, о месте, которое она занимает в моей жизни, о том, как она меня вдохновляет и помогает мне обогатить моих персонажей. А к тому же есть еще духи “Лулу”, названные в ее честь, которые я очень любила и которые очень удачно обыграла в одной рекламе… Жан-Поль принялся за работу. Мы часто созванивались. Он все проверял очень тщательно, это было наше общее дело, открытый диалог, и об этом времени у меня сохранились прекрасные воспоминания. Он проявлял исключительное великодушие, рисовал все новые и новые эскизы, пока не удостоверился, что я полностью довольна результатом. В итоге я получила восхитительное черное платье, украшенное жемчугом, и идеально подходящие к нему сапоги. Это решение оказалось неожиданным: словно француженку Лулу перенесли в Голливуд!»

В семидесятые годы, работая у Пату, Жан-Поль изучал архивы тридцатых годов, и это позволило ему осознать весь масштаб и революционность подхода мастера. Одна вещь его сильно забавляла. Это касалось отношений с Сюзанн Ленглен, восхитительно старомодных и постмодернистских одновременно. Любовь с первого взгляда или хитрый маркетинговый ход? Так или иначе, но Жан был увлечен выдающейся теннисисткой. В то время «четыре мушкетера» французского тенниса – Боротра, Лакост, Брюньон и Коше – соревновались в элегантности, выступая в льняных брюках бежевато-белого цвета. Спортивный комплекс «Ролан Гаррос» служил обычным местом встречи для бомонда, так же как и ипподром Лоншан. Мужчины приходили туда в котелках и перчатках цвета свежего сливочного масла, небрежность в одежде была недопустима. Журналисты непременно находили там Сюзанн, элегантную женщину и чемпионку по теннису. И для этой Айседоры Дункан Пату захотел придумать спортивное одеяние, костюм, который бы очаровал публику и придал бы еще больше прелести движениям Сюзанн, потому что ее движения на корте напоминали танец. И отныне наряд победительницы всегда украшал фирменный знак Пату. Шелковая плиссированная юбка выше колена, легкий облегающий джемпер, повязка на голове… Мадемуазель Ленглен, белоснежный ангел от-кутюр с ракеткой в руке, затмила всех своих соперниц. Женский теннис стал изысканным зрелищем, где царили изящество и грация, и все выглядело очень по-парижски, что для остального мира значило «безупречно модно». Но Пату не ограничился нарядами для Ленглен, его империя включила в сферу своих интересов и другие виды спорта. На игровых площадках, в бассейне, в гимнастическом зале – везде можно было встретить грациозных атлетов в его спортивных костюмах. Плюс ко всему он разработал авторский лейбл – монограмму со своими инициалами, что стало традицией в мире Высокой моды. Инициалы «JP» были вышиты на внутренней стороне кардиганов или красовались на пуловерах в виде геральдического знака. Эти буквы, «J» и «P», имели для Жан-Поля особый смысл, потому что были начальными буквами его двойного имени. Несколько десятилетий спустя он тоже стал украшать вещи своими инициалами. Это совпадение походило на знак судьбы.

Пату подготовил почву для многих тенденций и поработал почти во всех областях моды, первым начал моделирование спортивной одежды и ввел в практику украшение своих изделий авторским знаком, ставшим своеобразной подписью, как в эпистолярном жанре. Но Пату обладал не только точным чувством формы и цвета и легкой рукой. Природа одарила его еще и острым обонянием! Уникальным инструментом, позволяющим различать тончайшие оттенки запаха. В результате он создал самый дорогой и самый редкий аромат того времени. Парфюм «Joy» появился в 1930 году и как бы исподволь получил в рекламе определение «самых дорогих духов в мире». Именно по таким рекламным находкам можно судить о степени гениальности человека, мастера. Карл Лагерфельд, в руках которого впоследствии оказалась судьба дома «Пату», хорошо усвоил этот урок нескромности: квинтэссенция снобизма стала у него залогом успешных продаж. «Самые дорогие в мире» изделия. Объявлять излишество, аномалию, привилегию, скандал объектами вожделения – это флагман моды Карл, певец элитарности, вслед за Пату осмелится сделать своим кредо и у Шанель. Удовольствие нанести капельку «Joy» на запястье и сегодня стоит необычайно дорого, а именно 96,7 евро за 30 миллилитров в хрустальном флакончике, но это можно понять. Это изысканная тирания, цветочный эликсир бессмертия… Для того чтобы получить 2 килограмма масел для концентрата, требуется десять тысяч шестьсот цветков жасмина и бесчисленное количество прекрасных майских роз. И это не все. Экстракт делается из свежих лепестков жасмина, собранных на рассвете или на закате, в тот короткий промежуток времени, пока цветки полуоткрыты. Такова жестокая реальность волшебной сказки. И прелестницы всего мира желают заполучить свое мгновение ликования, свое мгновение, свою тысячу загубленных жасминовых цветков, свою упоительную легенду. Готье тоже, уже став признанным кутюрье, сумеет создать такого же рода косметическую империю. Андрогинный, пикантный аромат, заключенный во флакон в виде обезглавленного туловища Барби, «одетого» в его классический корсет, постепенно обрел такую же мировую известность, как и дорогостоящие жасминовые духи господина Пату.

На улице Сен-Флорантен обстановка отличалась строгостью: классический стиль, дисциплина и чопорность. Готье был обязан привыкнуть к законам от-кутюр хотя уже тогда у него появилось смутное ощущение, что он не впишется в эту тесную форму. С Анджело Тарлацци, который заменил Мишеля Гома, отношения у него складывались непросто. Жан-Поль чувствовал неудовлетворенность, несвободу и собственную бесполезность. Он тщетно пытался обрести свое место в этой системе, но тем не менее во время работы у Пату ему удалось разработать некоторые весьма ценные идеи и даже создать что-то вроде философии моды, от которой впоследствии Жан-Поль больше практически не отказывался. Одна отличающаяся яркой красотой клиентка произвела на него очень странное впечатление. На ее строгом, но прекрасном лице лежала печать печали. Он сразу узнал почерк мастера, создавшего костюм красавицы из китайского шелка цвета хаки: это был Ив Сен-Лоран, его почерк нельзя было спутать ни с каким другим. Оценивая, насколько притягательна и элегантна эта меланхоличная женщина, Жан-Поль понял, в чем заключается задача модельера: как можно более точно выявить индивидуальность каждого клиента. Сен-Лоран делал так, чтобы все мысли были о самой женщине, а не о ее наряде или о ее кутюрье. Отсутствие сложных деталей и замысловатых аксессуаров только подчеркивало совершенство форм.

Ему было всего двадцать, но он уже всерьез задумывался о задачах своей профессии, складывал все кусочки своего опыта в единый пазл. Это было сложно. Как примирить цели художника и задачу мастера, выполняющего пожелания клиента? Находятся ли они в противоречии? И какова роль кутюрье? И что на самом деле хотят женщины? Есть ли согласие между двумя участниками контракта? Ему, как чистому продукту эпохи феминизма, хотелось ускорять освобождение женщин, но те все еще были заложницами иллюзорного идеала физической красоты. Жан-Поль нашел выход из этого тупика: вместо этой недостижимой цели он предложил простое решение – стиль. Найти свой стиль под силу всем, сказал он себе. Имея возможность непосредственно наблюдать главных действующих лиц, мастеров, он теперь решил поближе познакомиться с помощникам, с неизбежными посредниками, стоящими между творцом и творением, между внутренним и внешним миром, с теми, на кого проецируется вожделения моды, – то есть с моделями. В то время преобладал один типаж: на подиумах и на страницах журналов царили изможденные лица, впалая грудь, светлая кожа и голубые глаза. Париж тоже придерживался общих канонов, которые насаждал Лондон, восхваляя Твигги, полумальчика-полудевочку, похожую на подростка с короткой стрижкой и большими ступнями.

«На каждом дефиле модель играла ключевую роль, – вспоминает бывший неофит. – Нужно было выбирать таких, чей облик мог передать и общие модные тенденции, и настроение самой коллекции. Сам того не сознавая, я все еще находился под большим влиянием консервативного духа, царившего у Пату, и отталкивался от противного, чтобы понять, чего я хочу и чего не хочу. Я вот сейчас вспоминаю одну потрясающую чернокожую модель, которую точно не взяли бы в семьдесят первом году. Это было бы слишком экстравагантно для классического дома моды от-кутюр. Когда я только заикнулся о возможности участия подобной модели в показе, мне сказали: “Ты с ума сошел? Это не соответствует нашему стилю. Ты хочешь распугать всех американских клиентов?”». Готье пришлось сопротивляться. Он понимал, что ему нужно будет сражаться с предрассудками старшего поколения, отстаивая свои идеи, свой образ женщины, свое представление о разнообразной красоте и убеждение в равенстве рас. Только так он сможет пробиться. Пережив движение хиппи и потрясший старушку Францию 68-й год, который дал новые силы движению за права и свободу женщин, мир Высокой моды оставался оплотом реакционных убеждений и яростно сопротивлялся мировоззрению нового времени.

Анна, Дональд, Франсис и другие

Такт в дерзости – это умение почувствовать, до какого предела можно заходить слишком далеко. Жан Кокто

Единственным человеком, который относился снисходительно к молодым радикалам, работавшим у Пату, была Анна Павловски. Анджело Тарлацци выделял среди всех эту славянскую красавицу с небрежными жестами, темными короткими волосами, мальчишеской фигурой, полную противоположность всем принятым канонам. Оба бунтари по своей натуре, которым нравится нарушать установленный порядок, где бы они ни появлялись, Жан-Поль и Анна сразу подружились. Пятидесятилетняя Анна и по сей день работает бок о бок с модельером. Стоячий воротничок «мао», ясные голубые глаза, стрижка под мальчика с тонкой косичкой сбоку, она похожа на юного талмудиста с картины Модильяни.

Анна вспоминает: «У Жан-Поля был переливчатый, похожий на звон хрустальных колокольчиков смех, очень заразительный, будто бы слышишь роллингов. Как песня “Стоунз”! Сложно объяснить, как возникает дружба, подобная любви с первого взгляда. Это можно только пережить самому, мы почувствовали симпатию друг к другу в первую же минуту, когда встретились в чопорном салоне у Пату. Я отличалась от других манекенщиц. Я не была холеной и гламурной, как того требовалось, с моими монгольскими чертами, с моими польско-русскими корнями. У меня вызывало отвращение высокомерное поведение, когда с человеком обращаются как с вещью. Нас с ним объединяло общее неприятие царившего там стиля. Диктат моды от-кутюр, сложные ритуалы, люди, которые так живут, – все это казалось нам нелепым. К тому же все это продлилось недолго, нам обоим очень скоро дали от ворот поворот!» Тем лучше. У Пату Жан-Поль задыхался. Он стал работать свободным художником у Ива Делорма и Филиппа Лелонга и разрабатывал эскизы меховой коллекции Поля Ротенберга.

Но Карден не забыл Жан-Поля. Пьеру требовался обладающий деловой хваткой стилист, который мог бы возглавить проект на Филиппинах. Верный своему кредо, Готье согласился. «Я бык, – часто говорит он, – я чувствую, куда надо идти, бросаюсь вперед и прорываюсь к цели». Это оказалось первое далекое путешествие в его жизни. Много блестящих находок, которые потом легли в основу его коллекций, он сделал именно во время этой поездки. Индия, Непал, Манила. Никогда еще наш единственный в семье ребенок не оказывался так далеко от дома. Во время путешествия он стремительно освободился от родительской опеки, собственными глазами увидел, что такое нужда, познакомился с жизнью в Азии представителей европейского высшего общества, предпочитающих жить вдали от родины, осознал всю глубину социального неравенства. Но его одолевала ностальгия. Тем временем Анна устроилась к Сен-Лорану. Она участвовала в показах его кумира, а Жан-Поль тосковал на Филиппинах. Ощущая подавленность, беспокойство и неудовлетворенность, он всем сердцем стремился вернуться в Париж. В итоге он попросту сбежал из компании «Майагор» под предлогом, что умерла его бабушка и что ему надо срочно вернуться во Францию, чтобы присутствовать на похоронах. Конечно, это была ложь. «Мой контракт еще не закончился, – признается Жан-Поль. – Я все объяснил матери, и два дня спустя я вдруг вижу, как она возвращается домой вся в черном, весьма артистично задрапированная. Выглядело это очень театрально. Она напоминала Марию Паком в фильме “Черное вам так к лицу!” На голове у нее красовалась шляпка с вуалью. Эдакая полная достоинства вдова. Это она пришла из офиса “Майагора”, где получила чек для своего дорогого сыночка! В тот день она, конечно, мастерски мне подыграла!» Странник наконец вернулся в столицу Франции, и он был полон решимости действовать. Пятилетний опыт работы у Кардена, Эстреля и Пату, путешествие на Филиппины стали для него послужным резюме и нитью Ариадны в лабиринте мира моды. Тогда он еще не знал, каким образом создать собственную марку, но уже пришел к убеждению, что час его пришел. Это был его момент истины, его кайрос[35], его время заявить подобно бальзаковскому Растиньяку, что он готов начать завоевывать Париж.

Его память цепко удерживает все перипетии сюжета. Ничего не придумывает ex nihilo[36]. Перед нами разворачивается искусный узор, сплетенный из догадок, откровений и воспоминаний. Его прославленные предшественники, духовные наставники, учителя – все, с кем он встречался… Он впитывал их опыт и анализировал то, чего они достигли. В своей собственной внутренней лаборатории Готье проводил эксперименты и ставил опыты. И теперь ему требовался помощник. Настоящий, живой, конкретный человек, способный на глубокие чувства. И таким человеком стал старый школьный друг. Жан-Поль Потар, товарищ по младшим классам, с которым они чудачили и фантазировали на последней парте, снова вернулся в его жизнь. Два Жан-Поля – это было, пожалуй, слишком. В домах моды существует традиция: тот, кто приходит позже, должен придумать для себя псевдоним, если в коллективе уже есть человек с таким же именем, как у новичка. Жан-Поль Потар, у которого еще в Аркёй появилось прозвище, сохранил его на всю жизнь и остался Дональдом до конца.

В один из сентябрьских дней 1975 года на бульваре Сен-Мишель Жан-Поль встретился с приятелем Дональда, Франсисом Менужем, студентом юридического факультета с улицы Жюсье. Он тоже был родом из Аркёй. «Это была мгновенно возникшая симпатия. Он был невероятно милым, забавным, поражал умом и буквально светился. Но, пообщавшись с ним, я почему-то решил, что ему больше нравятся женщины. В тот же вечер во время телефонного разговора с Дональдом я выяснил, что сильно ошибся. Оказывается, я ему тоже понравился, и он попросил мой телефон. А потом началась история любви, которая длилась пятнадцать лет…» Наконец, эта троица из Аркёй решила выпустить своего художника в мир. Они познакомились с энергичной уроженкой Антильских островов, высокой, ростом метр восемьдесят, забавной, эмоциональной девушкой, лакомкой и болтушкой. Куколка Айтиз стала любимой манекенщицей Жан-Поля. Он начал с того, что сшил для нее синее платье и купальный костюм из черного шелка с такими сложными складками, что при каждой примерке приходилось что-то подправлять.

«Я тут же потеряла голову от них обоих: лукавое обаяние делало неотразимым Жан-Поля, а Франсис отличался невероятным остроумием, – рассказывает похожая на Грейс Джонс[37] красавица, которая сейчас работает у Готье заместителем по продажам. – Мы были неразлучны. Шопинг, ночные клубы, работа, примерки и общая квартира на улице Франциска Первого. Часто мы втроем спали в одной кровати, правда, все было целомудренно. Я была очень, очень наивна, потому что поняла все только тогда, когда Соланж, мать Жан-Поля, сказала мне напрямик: “Я смотрю, Айтиз, тебе очень нравится мой сын, но, знаешь, его сердце уже занято”».

Эта чернокожая красавица стимулировала воображение Жана Поля: он видел ее в образе африканской богини, в балахоне с закрывающим глаза капюшоном, открытой благодаря декольте спиной и обнаженными упругими ягодицами. Для нее он придумал сетчатое платье невесты из белых кружев и ивовых прутьев. Благодаря ему она превратилась в профессиональную модель, и занятие это подходило Айтиз как нельзя лучше. Однажды она появилась вместе с ним на коктейльной вечеринке у Ива Сен-Лорана в таком сногсшибательном туалете, и все решили, что наряд был создан именно Сен-Лораном. Вовсе нет – автором был Готье! Молодой модельер торжествовал. Незаменимая Айтиз была готова ради него на все: днем она продавала его эскизы в квартале Сантье, а вечерами, полностью покоряясь Готье, послушно исполняла все творческие причуды кутюрье. «Есть один нюанс: я не просто была в него влюблена, я была от него без ума!»

Они работали в ателье, оформленном в стиле хай-тек. Франсис придумывал светящуюся бижутерию, часы из каучука, аксессуары электропоп в эпоху, когда еще царили хиппи и были в моде свободные платья от Лоры Эшли, африканские ожерелья и фольклорный стиль битников! Жан-Поль, Франсис и Дональд опережали моду лет на пять. Они предвосхитили восьмидесятые, времена глянцевой, но разнузданной моды, цинизма и изысканности, черного винила… Родилось это пророческое видение стиля в Лондоне. Жан-Поль обожал Карнаби-стрит, где чудили безумные юнцы, шикарный и богемный район Портобелло и тот особый british touch[38], смесь художественных стилей, который невозможно было ни с чем перепутать. Ему нравилось разглядывать витрины в Ковент Гардене и Ноттинг Хилле, ходить на концерты и пополнять радикальными новинками свою дискотеку.

Лондон очень сильно на него влиял. Там он обнаруживал новый стиль, новые привычки, новую манеру танцевать, ходить, подниматься на сцену. Все его кумиры имели англосаксонское происхождение. Как-то вечером в театре он посмотрел мюзикл, по мотивам которого позже сняли фильм, ставший культовым midnight movie[39] на три десятилетия. По сюжету робкая девушка Джанет, которую играет Сьюзан Сарандон, однажды в ненастную ночь попадает в странное поместье. Она и очкарик Брэд, ее будущий супруг, встречаются там с существом непонятной сексуальной ориентации, одетым в плащ графа Дракулы, корсет, пояс для чулок и сетку для волос на голове. Профессор Франкенфорт с непередаваемой иронией объясняет двум простакам, что он «милейший трансильванский трансвестит». Его выступление напоминало арию из рок-оперы. Трансвестита играл актер из труппы Королевского шекспировского театра, у него была вихляющая походка Боуи и рот Джаггера. В экранизации этого комедийного английского мюзикла, фильме «Шоу ужасов Рокки Хоррора», вместе с Сьюзан Сарандон сыграл Тим Карри, настоящая легенда. На Жан-Поля мюзикл произвел потрясающее впечатление, он его просто полюбил. В театре веял ветер безумия. Он потом вспоминал, что «это было ни на что не похоже, что это была раскрепощенная, смешная до колик смесь фильма ужасов, мыльной оперы и концерта поп-музыки под девизом “секс, наркотики, рок-н-ролл”». И Тим Карри ему необычайно понравился: первые мужские коллекции Готье будут полностью соответствовать ужасающему и нелепому образу «милейшего» ученого-трансвестита, прибывшего на Землю из галактики Трансильвания.

От Джерри Холл до Элиса Купера и Брайана Ферри, от «Заводного апельсина» до Твигги и Вивьен Вествуд… Он размышляет, рисует и выстраивает свои концепции в английском духе, непроизвольно противопоставляя британскую скрытность французской зашоренности. «Надо сказать, что все, что окружало меня тогда – люди, их движения и жесты, рок-концерты, кино, – я тут же воплощал в образы, в то, что называют look[40]. Это павловский рефлекс – такова реакция созидателя моды. Все мои увлечения, в основном, носили визуальный характер. Исходя из этого, я пришел к выводу, что большинство французских дизайнеров имели склонность к самоудовлетворению. Так называемый шик был альфой и омегой в Париже». Но этот старомодный фетиш получил в 1975-м сокрушительный удар. А верные ему франты не сразу даже поняли, что произошло. Как ни парадоксально, но именно один из них, образец парижской элегантности, небожитель олимпа шика, забил тревогу первым. С высоты своей башни из слоновой кости на авеню Марсо Ив Сен-Лоран, обожаемый мэтр, провозгласил в 1971 году, что Высокая мода умирает, выживает из ума и что он больше не желает иметь с ней ничего общего. Оказывается, тот человек, которому модный дом «Диор» выражал в шестидесятые годы признательность за то, что он щедро сдабривал экзистенциализмом и духом битнечества шествия манекенщиц на подиумах авеню Монтень, твердо верил в прет-а-порте, этот субпродукт, к которому в мире от-кутюр всегда относились как к стандартному эрзацу. Готье тоже осознал, что будущее за ready-to-wear[41]. Троица тем временем готовилась к своей первой демонстрации креативности. А работа для «Майагор» и меховщиков из «Шомбер» немного помогла финансовой стороне их проекта.

Но рассчитывать только на это было смешно. Денег не хватало, и всем было понятно, что для продолжения работы нужно найти какого-нибудь мецената. Менуж как-то услышал разговор об организации «Художники и промышленники», стартовой площадке для молодых талантов. Создали и возглавляли этот проект Дидье Грумбах и Андре Путтман. Их подопечными были, в частности, японец Иссей Мияке и эксцентричный Жан-Шарль де Кастельбажак. А почему бы и ему не попробовать? Жан-Поль подготовил железную документацию. Там были его эскизы и теоретические выкладки, рассуждения о стиле и его философия моды, вмещавшая весь полученный опыт. Уличный стиль, общественные условности, нарождавшийся авангард, все новые формы искусства: кино, музыка, живопись, городское граффити. Так культура, отражающаяся в стиле одежды – это было радикальное новаторство. Ее влияние до этого можно было увидеть только в разных направлениях искусства. Никогда еще он не готовил так тщательно ни один проект, но «Художники и промышленники» его не приняли. Менуж и Потар сделали вывод, что нужно самим пробивать себе дорогу, все делать самостоятельно, устраиваться по ситуации, мобилизовать друзей – а их было уже достаточно – и открывать свое шоу.

Открытие во Дворце открытий

В оперении главное – перья. Но в коллаже главное – не клей. Макс Эрнст

Октябрь 1976 года. Для показа пришлось снять помещение под самым куполом музея, нищета да и только! Иначе это не назовешь, когда понимаешь, что речь шла о новом слове в мире моды. Парижане еще не знали, что сейчас станут свидетелями первых шагов мастера, который в будущем превратится в безусловного лидера. Но кто мог тогда это предположить. Его идеи заполонят умы, ему станут подражать, его наряды захотят иметь у себя все. Задел на тридцать лет, однако наедине с собой молодые наглецы не слишком хорохорились. Жан-Поль помещал огромное количество разных ингредиентов в свой творческий миксер, чтобы получился невиданный прежде коктейль. Дешевые ткани, купленные на рынке Сен-Пьер, индийский шелк, льняные скатерти, рафия (как, интересно, примет эту идею Жани Саме из «Фигаро»?), «электронные украшения», придуманные Франсисом, болеро, украшенные выполненными вручную аппликациями, швы наружу… В спешном порядке была привлечена консьержка, которая взялась связать пуловеры для двух любезных молодых жильцов с четвертого этажа, чтобы помочь им закончить их причудливую коллекцию. В целом коллекция напоминала одновременно и набор полученных в рамках благотворительности предметов, и уроки рукоделия в старших группах детского сада. Work in progress[42], как говорят англичане, мастерская для одаренных разгильдяев, практикующих реди-мейд дадаистов со школьного двора. А остальное – нечто среднее между лабораторными опытами и импровизацией. Но было мало денег, чтобы нанять манекенщиц. Анна приводила своих подруг. Они работали ради забавы, for fun. Общий друг, работавший у Александра, занимался прическами. В тот же день, и даже почти в то же самое время, проходил показ Эммануэль Кан, представлявшей новую коллекцию прет-а-порте. Зал не мог вместить всех желающих. Это была невероятная удача. Жан-Полю удалось пригласить к себе всех журналистов, не попавших на показ коллекции Кан. В результате его зал тоже оказался переполненным, и с первых же номеров его группы все мгновенно подпали под его обаяние, между всеми happy few[43] возникло нечто вроде сообщества, и они сдались на милость забавного кутюрье. Статьи появились даже в «Монд» и «Фигаро». Весь следующий месяц в шикарнейшем бутике «Виктуар» маленькие вязаные трико, плод стараний доброй консьержки, буквально вырывали из рук продавцов. Это стало потрясением, о котором сегодня Жан-Поль предпочитает говорить так: «Это был полный провал». Провал, который надо было превратить в ударную волну. Троице, как всегда, не хватало денег, и она решила на этот раз поднять занавес во Дворе чудес, кафе-театре.

Робин Гуд похищен, обездвижен, лишен дара речи, преображен до неузнаваемости. Теперь везде ходили высокорослые девушки в зеленых трико в обтяжку, а в замысловатых лабиринтах за кулисами Двора чудес манекенщицы растеряли чуть ли не половину своих туфель, а иногда они выходили на подиум босиком под безумный смех покоренной публики. В мире, где привыкли к напыщенному стилю, к серьезным лицам и шаблонным речам, появился возмутитель спокойствия, решивший разрушить прежнюю конструкцию с помощью уморительного пародирования и язвительного юмора на грани скандала, что грозило снискать ему репутацию скандалиста. Прежде всего, нарушая все законы жанра, он стал приглашать beautiful people в кафе-театр, где им даже предлагали угощение. Постепенно разрасталась армия поклонников. Это сочетание причудливых новшеств с уличным театром и удивительная способность точно уловить все самые последние тенденции сделали незабываемым зрелищем показы Готье, и их уже старались не пропускать. На каждое шоу приходила Ирен Сильвани. Она начинала как парижский корреспондент журнала «Мадемуазель», детища американского «Вог». Белоснежные волосы и черное платье… Сегодня она занимает пост художественного директора у Йоджи Ямамото. Фанатичная поклонница Жан-Поля, из-за него она, седовласая дама в черном трикотажном платье, по ее собственным словам, даже стала чрезмерно пользоваться метро, этим видом транспорта, не слишком любимым критиками моды. «Никому не хотелось пропустить его показ, – вспоминает она, – каждое шоу становилось настоящим событием. Нужно было приезжать вовремя, а ведь зачастую приходилось ехать на другой конец города. Каждый раз Готье говорил нам: “Не принимайте ничего всерьез”. Таков был его урок. И это было как глоток свежего воздуха. Мода прет-а-порте во Франции только набирала обороты. Кензо вызывал улыбку, а Готье – шок, все не улыбались, а просто катались по полу от смеха! Он стал известным мгновенно. Как можно объяснить адреналин моды? Это нечто инстинктивное, как произведение искусства или фильм! Нужно уметь сделать так, чтобы увиденное поселилось у тебя внутри. Я прекрасно помню консервные банки, превратившиеся в браслеты, и камуфляжные куртки, становившиеся безумно интересными, бешено модными. Можно сказать, мы были свидетелями низвержения старых кумиров, какого еще свет не видывал».

В 1976 году в той неразберихе, что творилась в обществе, низвержение кумиров стало принимать вид национального спорта. Валери Жискар д’Эстен, олицетворение крупной буржуазии, задавал тон, позируя для «Пари-матч» в плавках и неосознанно снимая покрывала с личной жизни политиков, произнося казенные фразы пожеланий французскому народу в присутствии стоящей тут же, перед зажженным камином Елисейского дворца, жены. Реалити-шоу еще только находились в стадии становления. Телевидение еще не обрело нынешней власти, и оно не влияло на события так, как сегодня. Супруги Жискар держались настолько напряженно и чопорно, что казалось, будто они произносят речь, читая по губам воображаемого суфлера. Не столь важно: Валери играл на аккордеоне, совершенно не президентском и очень популярном в народе инструменте, и каждое воскресенье с удовольствием угощался пот-о-фё, простонародным национальным блюдом, о чем не забывала написать ни одна газета. В то же время постоянно звучал правительственный лозунг, имеющий иронический характер и призванный поднять дух нации, переживающей экономический кризис: «Во Франции нет нефти, зато есть идеи». Эта поговорка точно отражала положение Жан-Поля в мире моды. Становилось модно отказываться от роскоши и пышности. Везде, от Майами до Биаррица, знаменитости стали одеваться в стиле прет-а-порте. Восемьдесят бутиков «Rive Gauche» Ива Сен-Лорана, открытые по всему миру, имели гораздо больший торговый оборот, чем ателье от-кутюр. Разве не объявил сам маленький принц, что «старуха находится при смерти» и что он не будет плакать на ее похоронах? Готье принял к сведению это сообщение о кончине. Роскошь больше не котировалась. Пиночет прибрал к рукам Чили, одновременно людей волновал топливный кризис. После уотергейтского скандала Никсон объявил о своей отставке. Движение хиппи с их девизом «Flower power»[44] способствовало тому, что были почти полностью переосмыслены традиционные ценности, и философия хиппи получала широчайшее распространение. Не осталась в стороне и Франция. Журналистка Франсуаза Жиру вошла в состав кабинета министров и занялась правами женщин в обществе. Адюльтер и аборт – благодаря закону Симоны Вейль – перестали караться законом. Жискардизм утратил свою безупречную осанку из-за поразившего его сколиоза либерализма. Сен-Лоран по поводу последствий общественных потрясений высказался вполне определенно: «Общество раскололось на множество частиц, и у каждой из них своя мода». Никогда еще жизнь французского общества не была так хаотична, противоречива и полна событий.

С одной стороны, на сцене появилось диско. Этот стиль предлагали Глория Гейнор, Черроне, Донна Саммер, «Boney M», «Earth, Wind and Fire». За ними тянулась армия фанатов. По улицам дефилировали юноши в брюках из шелка цвета фуксии, рубашках с узким воротничком и ботинках на каблуке и девушки в блестящих мини-юбках и облегающих топах невероятных светящихся оттенков. Это был гламурный, искрящийся и яркий мир. Во Франции функционировали три тысячи пятьсот дискотек с зеркальными шарами под потолком. Кумир всех дискотек обладал сверкающим медальоном, украшавшим его волосатую грудь, и интеллектом медузы. Тщательно уложенные волосы, рубашка, узкая настолько, что подошла бы восьмилетнему мальчику, обтягивающие мужское достоинство брюки, танцевальные движения как у «Bee Gees». Этого конькобежца на паркетной танцевальной дорожке звали Джон Траволта. Он сверкал чистотой, пропагандировал гигиену и газировку «Canada Dry». И у него имелся противник, его классовый враг. Герой низов, выходец из рабочих кварталов, working class hero[45]. Злой немытый Джонни Роттен красил в фиолетовый цвет свои редкие грязные волосы, а его рваная майка была заколота булавками. «Sex Pistols» плевали на старшее поколение, общество потребления и королеву Елизавету II. Припеву о близком «no future!»[46] Роттен противопоставлял экстатическое настоящее, полное насилия и беспорядочного секса. Он питался в основном хот-догами с «Гиннессом» и налегал на героин. Его на худой конец устраивал «Опиум» Ива Сен-Лорана. Он протестовал против любых рамок, правил и ограничений и воплощал собой экстаз саморазрушения. Две картины мира, два образа, два стиля, противоположные друг другу. «Красавчик, чистюля» Траволта против «испорченного, гадкого» Роттена.

Сначала Готье ударился в панковый стиль. Проклепанная кожа, брюки с большими молниями, преобладающий черный цвет, свидетельствующий о его интересе к тяжелому року с лондонских окраин. Его лабораторией стала улица, где он наблюдал за бесчисленными странными городскими персонажами, запоминая их причудливый облик. Шокируя арьергард Высокой моды, он уже тогда заявлял: «Меня больше всего интересуют люди, которые плохо одеваются, у которых там и сям видны погрешности стиля». Это была не провокация, а манифест. Он стал певцом «непонятно чего», поэтизирующим «недоработки», борцом за «неточности». В 1985 году он даже осмелился назвать свою коллекцию «Тряпье для шантрапы». Готье сконцентрировал свое внимание на молодежи, и его стиль не подходил дамам, он ориентировался на новых юных бунтарей. Конфликт был связан со сменой поколений, но не только с ней. Так молодые конформисты, элегантные «бесебеже»[47] сразу отвернулись от него. «Носить это нельзя», «карикатурно», «слишком экспериментально» – так часто говорили о его изделиях. Поначалу и в Америке его не приняли. Грейс Мирабелла из американского «Вог» писала, что она совершенно не понимает его сюрреалистических детских коллажей. А вот Ирен Сильвани, работавшая тогда корреспондентом этого журнала в Европе, заупрямилась и убедила главного редактора Полли Меллен внимательнее присмотреться к смутьяну. Вскоре после этого Ирен выхлопотала для него первую полосу. На той исторической обложке «Вог» модель Эстель Лефебюр появилась в образе потрясающей современной парижанки в широких брюках и тельняшке со спущенным плечом. Шею ее обвивал большой полосатый шарф, а на светлых волосах красовался туарегский тюрбан. Получился роскошный образ, выразительный настолько, что даже модный дом «Шанель» не удержался от копирования.

В общем у Готье появились поклонники, которые готовы были всячески помогать раскрутке фирмы Жан-Поля, в частности расклеивать афиши и пропагандировать его стиль. «У Жан-Поля Готье нет нефти, зато у него есть идеи». И появились также своего рода посредники – посыльные, ходатаи от его имени, прагматичные дети Меркурия, которые использовали как рупор прессу, чтобы поведать всему миру об этом возмутителе спокойствия. Ирен принадлежала к первому кругу обожателей. «В то время как игривый Аззедин Алайа рисовал новых русалок с округлыми формами, Жан-Поль предстал в образе озорника и хулигана, – вспоминает она. – Он устраивал хаос, переворачивая с ног на голову все правила, как несносный ученик, из-за которого весь класс начинает сходить с ума. Он ломал устои. Так поступали все великие кутюрье, благодаря которым мода и развивалась: Сен-Лоран, например, и Шанель. Когда живешь в благонамеренной буржуазной среде, в какой-то момент ты перестаешь двигаться вперед. В нем была отчаянная веселость варвара, разрушителя. Уважения он не испытывал ни к чему, но моду чтил».

Однако тогда это не чувствовалось. Его показы всегда производили эффект цунами благодаря фантастическим образам ультрасексуальных женщин, юмору и дерзости. Дать дефиле название «Барбес-Рошешуар»[48], объявить во всеуслышание: «У меня вкусы консьержа», устроить показ в парке Ла Виллет и пригласили туда две тысячи человек – все это выглядело ужасно неполиткорректно. «Но зато зрители выходили с его показов в прекрасном настроении, – продолжает Ирен. – Это был настоящий праздник. И к тому же чувствовалось, что он француз до мозга костей и что вдохновлявшие его образы пришли из детства, из страны леденцов “Крема” и пакетиков со сладкой шипучкой “Мистраль”. Журналистка из «Элль» Николь Красса питала слабость к озорнику, осмелившемуся нападать на мир в погонах – армию и флот. «Конечно же, он использовал униформу, купленную на блошином рынке, и переделывал ее по-своему, превращая в нечто необыкновенное, – рассуждает она. – Но с самого начала я видела, что глубоко внутри он очень серьезен и тяготеет к классическому стилю». Их восхищение было взаимным: Жан-Поль обожал стиль Николь, которая с помощью журналов мод приучала общество к дерзкому калейдоскопу жанров: шикарные модели в джинсовых комбинезонах, украшенных стразами, и на шпильках.

Можно ли было уже тогда его считать профессионалом или же стажером на испытательном сроке? Ситуация критическая, почти акробатическая. Четыре дефиле, постоянные сплетни, пресса в лихорадочном возбуждении и армия поклонников. Но ему постоянно не хватало того, что поддерживает любого воителя, а именно денег. Но однажды они появились, как по волшебству. Нервными центрами парижской моды управляла влиятельная и харизматичная женщина, Доминик Эмшвиллер. В шестидесятые годы любой уважающий себя модник должен был регулярно посещать бутик «Бас стоп» на бульваре Сен-Жермен. В 1975 году название стало звучать по-восточному: «Кашияма» – и лондонские декорации озарялись отблесками японского восходящего солнца. Доминик и ее директор Йошио Накамото нанимали к себе лучших представителей мира моды. У нее на витрине зарождались и угасали тенденции. Жан-Поль появился у нее, непринужденный, сверкающий простоватой улыбкой, которой никто не мог противиться. Его послужной список был не слишком внушителен – две или три статьи, – но Доминик покорила солнечная личность дизайнера. Наконец, всей троице дали зеленый свет, которого она так долго ждала. Япония будет финансировать идеи, а парижская команда займется решением сложных задач по закупке тканей и производству. Ура! Фирменный знак JPG увидел свет в 1978 году, спонсором выступила компания «Кашияма», а Доминик заняла пост коммерческого директора.

Франсис и JP влюблены в жизнь и просто влюблены. В семье Менужа не знали о том, что два неразлучных партнера и друга на самом деле уже представляют собой пару. Семья Готье была в курсе и не выказывала неодобрения – толерантность и открытость обязывают. Их родители часто виделись, устраивали совместные обеды. Одни знали, а вот другие нет… Случилось все как в пьесе Фейдо. «Однажды мать Франсиса, женщина эмоциональная, наконец поняла, что мы вместе. Она произнесла перед нами настоящий монолог Федры! – рассказывает Жан-Поль. – Я до сих пор содрогаюсь!» Старательный Дональд, немного завидуя голубкам, оставался им верным другом и, соответственно случаю, играл разные роли в компании, словно добрый Зелиг[49]. Вначале он помогал со сценографией и режиссурой первых показов. Он никогда не собирался работать в модной индустрии. Изучение драматического искусства, диплом по истории создания оперы «Волшебная флейта» позволили ему стать ассистентом режиссера и работать вместе с Карлом Бёмом[50] над его последним оперным спектаклем. Но дружба способствовала резкому повороту в его судьбе. Забыв о Моцарте и Пуччини, Потар долгое время занимался самой неспокойной работой, возглавив отдел по связям с прессой в столице, а в 1983 году стал генеральным директором модного дома «Готье». Прирожденный пиарщик, все рецензии и статьи он получал с быстротой молнии. Он был настоящий «ловец мнений». Существует замечательная фотография, сделанная в тот год: Франсис в широких брюках и черном пуловере с вышивкой из жемчужин. Рядом в очках в форме бабочки на носу с горбинкой смеется Фредерика Лорка, муза, подруга, помощник… В центре – веселый Жан-Поль с только что обесцвеченными волосами и новой стрижкой «ежик». На нем полосатый костюм, широкий в плечах, как у Кэри Гранта. У него за спиной стоит темноволосая Доминик, элегантная и спокойная, рука об руку с бодрым улыбчивым великаном, который недавно стал частью команды в роли ассистента. Его зовут Мартин Маржела. Сегодня его ставший необыкновенно популярным фирменный знак знают во всем мире. А вот фотографий Мартина больше не встретить, потому что он решил исчезнуть, скрыться от СМИ, стать человеком «no logo»[51]. Так что это очень редкий и ценный снимок. Чувствуется невероятная энергия, исходящая от этой маленькой группы смельчаков, решивших пойти войной на устои старшего поколения, все перевернуть, смахнуть пыль с обветшалых стандартов и вывернуть их наизнанку. Дом моды, фланирующий по улицам Парижа, дюжина добрых друзей, собравшихся для официального фото в стиле «новая волна» – такого раньше никогда не видывали…

Панк-арт и клевые воспоминания

Нужно достаточно себя любить, чтобы не быть одержимым собой. Ариэль Домбаль

Нужно было, наконец, действовать. Восьмидесятые годы будут годами Готье или их не будет. Укрывшись в своей башне из слоновой кости на улице Бабилон, Ив Сен-Лоран, современный Сван[52], преданный парижской элитой, которая когда-то возвела его на королевский трон, наблюдал за разложением нравов. Об уличной культуре он говорил, что она «чудовищно грязная». Да и со всеми ее панками, этими черными ангелами апокалипсиса. Энди Уорхол, культовая фигура поп-арта, царивший в «Фабрике»[53], тоже не выносил этих dirty boys[54]. Как следствие, Ив диагностировал – спустя двадцать лет после того, как его провозгласили живой легендой, – конец своего правления в мире моды. Он сказал: «Перед ужасным деформированным образом современной женщины, карикатурным, словно взятым с цирковой афиши, перед этим систематическим уродством и нелепостью, которые заполонили улицы благодаря прет-а-порте, я чувствую себя чужаком. Я не создаю нарядов для кокоток или для девочек с трудным прошлым. Я хочу видеть моду, которая служит для соблазнения, а не для глупых провокаций». А что если маленький принц обманывал себя? Он, опередивший свое время, став первым, кто перевернул все стандарты мужской одежды и ввел элементы мужского гардероба в женскую моду. Пуловер, футболка с короткими рукавами, тренч, летний плащ, легкая ветровка из хлопка, шорты – все это демонстрировали в «Рив Гош» манекенщицы, которые становились все выше и тоньше и все больше напоминали мальчиков. Весталки с узкими бедрами и маленькой грудью. Везде, от Милана до Нью-Йорка, на вечеринках стали появляться девушки в смокингах. Именно он приглашал на свои дефиле темнокожих моделей. Черные жемчужины – Муния, Амалия, блистательная Мерседес из Аргентины и сводившая с ума индианка Кират – затмили белокурых светлокожих cover girls, царивших на подиумах. Дело было не в провокации, все оказалось гораздо серьезнее: это была настоящая бомба, взорвавшая общество, революция вкуса.

Ив Сен-Лоран не мог не понимать, что происходит. Его проникнутые горечью слова словно родились у Германтов[55]. В моменты депрессии он уединялся в Довиле, на своей вилле из девяти комнат, которую обустроил в соответствии с тематикой эпопеи «В поисках утраченного времени». Разве он забыл, что и сама Шанель официально передала ему эстафету в ставшем легендарным 1986 году? После выхода телесериала «Дим Дам Дом» язвительная уроженка Оверни нарекла его своим преемником и при этом сказала: «Нужно же, чтобы однажды кто-то продолжал то, что я начала». Три года спустя неуемный ученик Коко позировал обнаженным перед объективом Жанлу Сьеффа. На нем были только его очки с квадратными стеклами. Эти черно-белые фотографии были сделаны для рекламной кампании его первого мужского парфюма. Слоган звучал иронично до неприличия: «Я готов на все, чтобы продаваться». И этот исполненный дерзания художник, этот фантазер, этот христианский панк теперь бичевал провокации в моде! Истинные причины его неприятия кроются в другом. Он испытывал разочарование.

Сен-Лоран чувствовал себя лишенным трона тем, кого не он сам выбрал в качестве духовного преемника. Он тоже был первопроходцем, но с тех пор прошло двадцать лет. К тому же они с Жан-Полем были очень разными. Один – выходец из буржуазной семьи из Орана[56], другой – сын бухгалтера из Аркёй. Их культурные интересы никак не пересекались: Ив всегда увлекался литературой и живописью, а Жана Поля с детства увлекали телепрограммы и популярная культура. Профессионально они тоже принадлежали к разным направлениям: школа Диора против лагеря Кардена. На авеню Монтень преклонялись перед складками из органди, а на улице Мариньи, как говорил Жан-Поль, «учились делать шляпу из стула». И тем не менее у этих двоих было нечто общее на уровне ДНК. К тому же оба они поклонялись одной и той же музе – Анне Павловски. Она разгуливала по авеню Марсо в коротких штанишках, что было крайне вызывающе. На подиуме она всегда появлялась с меланхолическим скучающим выражением лица, упрямо отказываясь улыбаться даже перед камерами, и это приводило публику в беспокойство. Подругу на всю жизнь с высокими славянскими скулами, встреченную у Пату, Жан-Поль отправил к Сен-Лорану.

К всеобщему удивлению, славянского типа Луизы Брукс с восковым лицом и алыми губами, дымящая маленькими сигарами в ночных клубах Монтрёя, Анна покорила великого пуриста. Он превратил ее в царицу, наряжал в роскошные кафтаны и манто с галунами. Когда Анна покинет вундеркинда, чтобы вернуться к хулигану, она с неподражаемой иронией скажет: «В JPG было немного YSL, только Жан-Полю нравилось смеяться и весело проводить время, а Иву – плакать над своими платьями». Ну что ж, чувствительные мужчины со слезами на глазах, восторгавшие публику в начале века, должны были теперь покинуть сцену. Уход печального мечтателя Пьеро, созданного Пикассо, рыдающих Эдипов Кокто[57], трагических танцовщиков Дягилева… Эти самородки, с причудливой и изощренной фантазией, для которых творил Сен-Лоран, стали уже легендой. Новые звезды современности, яркие и совсем не похожие на них, застыли в почтительном прощальном реверансе. Больше не остается даже намека на слезы. Смех во всех его формах правит бал. Пришло новое время, воцарились новые нравы, возник новый язык.

В восьмидесятые годы покупают не шикарную одежду, а «клевый прикид», новые дадаисты живут в другом ритме, и это, в основном, ночная жизнь. Фабрис Эмаэр открывает клуб «Палас» по примеру «Студии 54», центра модной жизни ньюйоркцев. Там Мик и Бьянка Джаггер, Энди Уорхол, Палома Пикассо, Джек Николсон, Уоррен Битти, Лайза Миннелли приходят в себя после перелета из Манхэттена в Париж. Этот старый театр стал культовым местом, the place to be[58]. На входе мускулистый физиономист Эдвиг осуществляет фейс-контроль, безжалостно отсекая все вышедшее из моды. У дверей «Паласа» толпились сотни претендентов на диплом «лицо сезона». Те, кто не прошел отбор, возвращались пытать счастья на следующий вечер в тот же час, обутые в сверкающие кеды, надеясь снискать расположение белокурого гиганта, который решал, выдать им пропуск в рай или не пускать туда. В своих флаерсах Фабрис, славный малый, указывал, какой дресс-код он считает cool. Выглядеть cool[59] в 1980-м было основной, жизненной задачей. Это простое односложное слово содержало в себе намек на всевозможные добродетели. Это слово было волшебным сундучком, скрывавшим надежду, идеальное «я» его обладателя, нарциссический ответ всем мыслимым диктатурам. Часто сундучок было невозможно закрыть, и его содержимое просто выходило наружу. Нужно сразу уточнить, что cool это, если идти от противного, не то, чем надеешься стать. Никогда нельзя позволять себе выглядеть тяжеловесным, заумным, серьезным, соблюдающим традиции знатоком прошлых времен. Если ты cool, то, напротив, ты относишься ко всему легко, живешь только настоящим, увлечен искусственным раем бутиков, мокасинами «Repetto» и музыкой «Roxy Music».

Если ты парень, то ты гоняешь на мопеде без шлема, дымишь травкой, носишь fly jacket[60] и очки Ray Ban; ты метеором проносишься по городу и благополучно приземляешься около «Паласа», где ждут приятели. Образ этот – нечто среднее между Этьеном Дао и Сержем Гейнсбуром. Если ты девушка, то у тебя взъерошенные волосы, как у солистки группы «Blondie»[61], ты носишь короткие супероблегающие атласные платья флуоресцентных цветов и лодочки на каблучках-бобинах (женская обувь такого фасона пропала в пятидесятые годы, однако с триумфом вернулась и снова царила на улицах в восьмидесятые). Твой идеал? Патти Смит или Марианна Фейтфул[62], только погламурнее. Девушка cool должна быть забавной и легкомысленной, в отличие от этих харизматичных, но депрессивных звезд. И разумеется, «стильные» парни и «стильные» девушки уже через два часа после встречи со своим альтер-эго отправляются с ним или с ней в постель, и отношения эти не отягчены никакими сложностями. Расстаются «стильные» так же легко, как и сходятся, иногда о разрыве можно даже не трудиться сообщать. Вы чисты, легки, откровенны, вам не знакомы ни обман, ни сон. «Главное – не бери в голову» – вот ваш девиз. «Стильное» поколение cool – это улыбчивые, беззаботные прожигатели жизни, стоические полуночники. Горошинка, которая занимала у них место мозга, никак не мешала вольному полету этих ярких пташек. Они питались пивом, орешками и афганской марихуаной, тайно ввозившейся в страну в огромных количествах. Они не связывали себя ни брачными, ни семейными узами, считая, что будущее – понятие весьма туманное, придуманное стариками для стариков. «Стильные» – даже в шестьдесят лет – чувствовали себя вечно молодыми. Доказательством всеобщего поклонения этим идеям служит хотя бы то, что Жан Бодрийяр, социолог популярной культуры, написал на склоне лет парадоксальное эссе под названием «Cool Memories», а Ролан Барт[63] всю жизнь пытался стать «членом клуба». Автор «Мифологий» сумел вывести такую стройную теорию из идей «стильных», что толпы гордых поклонников, словно под гипнозом, собирались на его конференции в Коллеж де Франс. Он ни за что в жизни не пропустил бы «Sensation White»[64] или концерт группы B52 в «Паласе». Определенно Фабрис Эмаэр знал, что делал. Его кабаре-дискотека-спальня-курительная было открыто для всех. «Палас» олицетворял экуменизм во всем. Это место объединяло все возрасты и культуры. Там царили хиппи-шик и толерантность, дух единения и братства, не мешающие при этом осуществлению затейливых коммерческих задач (списки приглашенных, в которых значились тысячи человек, обсуждались каждый вечер). «Палас» был тигелем, в котором бурлила светская жизнь, в котором под звуки диско-панка варились старые и молодые, графини и проходимцы, наркобароны и кокотки, VIP и VRP, геи и гетеро, денди и старлетки, ультрамодные разбойники современности…

В первом пригласительном билете на открытие «Паласа» наистильнейший Эмаэр предлагал гостям надеть «смокинг, вечернее платье или что там вам нравится». Коварный Господин Терпимость восьмидесятых уловил необходимость смешения стилей, что сопутствует уничтожению классовых барьеров и выражается в брожении умов и волнении тел. У него в клубе можно было увидеть единение культур и народов. Аристократом теперь становились не праву происхождения, а по праву таланта. Этому новому явлению дала определение Диана фон Фюрстенберг, создательница знаменитого wrap dress, платья с запа́хом, практичного и великолепно сидящего, которое обожают все модницы. «Неожиданно задавать тон стала эклектика, смешение стилей и классов, – вспоминает эта великая распорядительница светских раутов. – На вечеринках high society[65] можно было встретить художников, журналистов, актеров и людей, которыми все восхищались просто за то, какими они были и как себя вели». 23 марта 1978 года Лулу де ла Фалез продемонстрировала новые идеи в действии. Вместе с мужем, художником Тадеушем Клоссовски, она устроила в «Паласе» декадентский костюмированный бал, название которого открывало двери всем видам причудливого безумия. На вечеринке «Ангел, демоны и чудеса» красовались Карл Лагерфельд в костюме Волшебника Мерлина и Жан-Шарль де Кастельбажак в плаще графа Дракулы. И конечно же Лулу, нарядившаяся крылатым херувимом.

Вел ли Жан-Поль демонстративно-разнузданную ночную жизнь? Веселился ли этот гениальный портретист эпохи в клубах? Немного, постоянно, совсем нет? По этому поводу говорят разное. Сам он категоричен: «Да мы с Франсисом никогда никуда не ходили! У нас времени не было, мы постоянно работали!» А вот белокурая Фредерика Лорка была душой компании «веселых красоток» модного Парижа. Вместе с Фаридой Хелфа и Бамбу малышка Фред организовала небольшую команду прекрасных и любимых всеми полуночниц. В парикмахерский салон ее отца слетались все, кто следовал последней моде. Днем она изучала литературу в Сорбонне, ночи проводила в «Паласе». Шанель пыталась заманить ее к себе работать манекенщицей. «В те годы всего важнее было то, как ты выглядишь, – рассказывает Фредерика. – Твой стиль, твой look. Перетряхивали весь “Ле Пюс”[66] и сметали вещи с полок магазинчиков винтажных товаров. Подружки звонили друг другу: “Ты что наденешь вечером? Знаешь, какой у меня прикид?” Эмаэру удалось создать в “Паласе” совершенно сумасшедшую атмосферу, там собирались самые талантливые люди того времени. У него можно было увидеть Лагерфельда, Эдвиж Фенек, Мюглера, Монтана на одном танцполе с простыми людьми. Что до нас, то мы насмехались над знаменитостями. Эмаэр пускал нас бесплатно, потому что вокруг нас с Фаридой и еще пары таких же причудливых девушек создавалась приятная суета. Там царила невообразимая мешанина из всего, что только можно себе представить. VIP-зоны не существовало, и не было восторженных толп фанатов, преследующих звезд. Как-то вечером Жан-Поль зашел повидаться. Он был вместе со своим другом Франсисом. Тогда я бы ни за что не поверила, что они модельеры. Они напоминали двух милых студентов, а вовсе не законодателей мод. Звездой тогда считался Тьерри Мюглер. А Жан-Поль еще не нашел свой look».

Он работал тихо, не высовываясь, не афишируя своего имени. А тем временем в «Паласе» каждый вечер рекламировались модные новинки. Наконец Жан-Поль там появился, но восторга не испытал. «Приглашение всегда оставалось в силе, – продолжает Фредерика. – Невероятное количество молодых людей погружались с головой в эту жизнь. Секс, наркотики и рок-н-ролл – это ведь были не просто слова. Жан-Поль никогда не увлекался этим. У него всегда имелась возможность наделать глупостей, но он никогда этого не хотел. Разум у него всегда побеждал. К тому же рядом находился Франсис, его поддержка и опора. Они были потрясающей парой. И потом, он никогда не был прожигателем жизни. Я никогда не считала его легкомысленным или буйным. К тому же он работал как проклятый».

Как и у Фредерики, Бамбу, Фариды и Эдвиж, у Жан-Поля был только один враг – хиппи. С ними его ничего не объединяло, разве что штаны. А как могло быть иначе? Джинсы царили повсеместно, это была одежда на все случаи жизни, их носили представители всех социальных слоев, как мужчины, так и женщины. Джинсы надевали утром и вечером, зимой и летом, на работу и на вечеринку. В 1973 году было продано 500 миллионов единиц, а компания «Levi Strauss» получала миллионные прибыли. Джинсы нравились всем, даже Иву Сен-Лорану. Радикальное движение против хиппи не исключало некоторой симпатии к стилю «кэжуал»[67]. Мода на спортивную одежду, пришедшая из Америки, прижилась в Европе. Похожая на мальчика Энни Холл в исполнении Дайан Китон[68], одетой Ральфом Лореном, стала символом элегантности Нового Света. Готье ничем не пренебрегал. Как все художники, он внимательно наблюдал и складывал в копилку идей все, что будило его воображение. Бретельки, костюм размера «XL» и берет Вуди Аллена, похожий на головной убор старой колдуньи… Мода – это лоскутное одеяло, можно его перешивать, что-то отрезать, а что-то добавлять. Фредерика считает Жан-Поля непревзойденным мастером такого подхода. «Нужно отбирать то, что кажется интересным, запоминать, переделывать, использовать в творчестве все, что видишь, – говорит она. – Жан-Поль гениально умел подбирать, смешивать и переделывать вещи так, что результат всегда оказывался сногсшибательным. Но он был очень требовательным и сдержанным фантазером. Эстетика стиля “панк”, которую он обожал в то время, отражала образ жизни гуляк и разгильдяев, это было нечто дикое, wild thing. Забавно то, что сам он являл собой полную противоположность таким людям».

В отличие от них, он был чистеньким малышом, выросшим на сливках, протеинах и детском питании «Blédine». Милый послушный малыш. Сильно развитый инстинкт самосохранения спасал его от соблазнов того десятилетия, когда наркотики, неоправданный риск и тяга к саморазрушению получали все большее распространение в обществе. Он не употреблял алкоголь, не курил, возвращался домой вечером, как положено, тогда как город погружался в ночную жизнь. Он был хорошо воспитан. Внимательный наблюдатель за ночной жизнью, очарованный эстетикой маргинальности, Жан-Поль точно знал, что самому переходить «желтую линию» нельзя. Он восхищался жизнью на грани, такая жизнь его вдохновляла, и это находило отражение во всех его эскизах, но Аркёй, Бабуля Гаррабе и друзья детства удерживали его от перехода этой границы. Не колеблясь, не сомневаясь ни секунды, он исключал это безумие из собственной жизни. Каждые выходные он уезжал в Лондон. Словно энтомолог, попавший в неизведанные леса, он изучал «насекомых» с Карнаби-стрит, препарировал панков и нанизывал на воображаемые иголки трансвеститов, собирая личную коллекцию. Булавки, кожаные куртки, ботинки «Dr. Martens», прически «ирокез» – все это будоражило его фантазию. Концерты «Clash» и «Sex Pistols» дополняли изучение буйной жизни отчаянной молодежи и философии no future. Но Жан-Поль уже знал, как держать дистанцию, он хорошо изучил методику отстранения от происходящего, схожую с «эффектом отчуждения», который использовал в своей творческой практике Бертольт Брехт. Он постигал, но не принимал. То, что он переносил на бумагу, не являлось просто копией, это было отражение, переосмысленный образ пережитого и увиденного, пародия или игра. Его карандаш превращал dirty boys в ребячливых хулиганов, избавленных от смертельной тоски, которая губила их в реальности. Любой фанатизм вызывал у него усмешку. Жан-Поль заимствовал у них стиль: молнии, булавки, кожа, разодранные майки… Но их философия разбивалась о его восторженное жизнелюбие. Его восхищала только внешняя сторона их существования, он запоминал декорацию, лишая ее изначальной идеи. Когда позже анализировал панк-движение, он давал ему такое двусмысленное определение: «Это были последние слабые дадаисты, исключительно пролетарского происхождения».

Его ни в коем случае нельзя было назвать панком, между тем «стильным» и «cool» он тоже не особенно стремился быть… Загадочный, лукавый, ироничный, всегда сам по себе, Жан-Поль вел летопись нового поколения пресыщенных жителей большого города, идолы которого его только забавляли. Он напоминал комика Граучо Маркса в засаде, он был повсюду и нигде, в каком-то параллельном пространстве. Смех всегда был его оружием. Подкупающее обаяние, очаровательное сочетание провинциальной непосредственности и добродушной иронии всегда и везде обеспечивали ему мгновенный успех. Скоро он стал любимцем всех редакторов модных журналов и постоянно находился в центре внимания. В восьмидесятые годы это значило получить настоящий золотой ключик. К счастью, его ирония осталась незамеченной. Те, над кем он насмехался – жеманные модники, избалованная золотая молодежь и высокомерные группи, – не понимали его колкостей. Готье стал зеркалом того самовлюбленного времени, бичуя его недостатки, а сам он искусно маскировался, заметал следы – и остался невредимым. Было непонятно, на кого именно направлены его стрелы, а льстецы и подпевалы, экзальтированные журналисты, восторженные паразиты, сами назначившие себя арбитрами моды, были всегда готовы сами указать мишень. Но они, сами не ведая того, тоже попадали в его гигантский комикс, точностью линий которого не могли не восхищаться даже самые легкомысленные любители посмеяться.

Все налево

Неразумно замечать чрезмерность страстей. Стендаль

В ночь на 10 мая 1981 года Париж ликовал. На следующий день теперь уже «левацкая» Франция проснулась, не чувствуя похмелья. Наступила эпоха правления Миттерана, и общество стало стремительно и хаотично меняться. Нужно было идти в ногу со временем, минутное промедление грозило безнадежным отставанием. Мир говорил с французами на множестве языков, и волей-неволей каждый становился полиглотом: пресса – необходимая болтовня; граффити на стенах города и вообще любой дизайн – закодированное послание… Появлялись новые издания. Информационная площадка новой власти, газета «Глоб» стала арбитром тенденций in and out[69], дома и за границей журналисты развлекались тем, что составляли списки избранных. В этом розовом мире был в моде черный цвет: массивные кабинеты Андре Путтман, «аэродинамические» стулья Филиппа Старка, клипы Жан-Поля Гуда и Жан-Батиста Мондино – в дизайне помещений и в одежде царило гладкое блестящее антрацитово-снежное домино.

Разнообразные «Митсоуко», Лио, Дао… Множество групп и артистов, чьи названия и имена оканчиваются на «о», выпускали клип за клипом, в которых четкая графика сочеталась с ненавязчивой иронией и легким цинизмом. В этих условиях, сходных с атмосферой картин Хоппера[70], работал и министр культуры в рубашках цвета фуксии со стоячим воротничком и куртках с фирменным знаком Мюглера. С благословения его кокетливой команды дизайнерам раздавались привилегии и звания. Заодно Жак Ланг разодел и всех своих подчиненных. Комиксы, графика, фотография, рок – больше не существует понятия низкого в искусстве, все стало единым живым организмом современной культуры. Эта идея, родившаяся в тот год, по-прежнему царит в обществе. Специальный музыкальный праздник позволяет каждый год воспроизводить нехитрую сцену, разыгравшуюся в ту долгую ночь на десятое мая. Между 1981 и 1982 годами бюджет его министерства составлял от 3 до 6 миллиардов франков. Празднества и коммуникация – вот что главное. Люди разговаривали на улице, по ночам снилась Сорбонна. Эфир свободных радиостанций, с «Radio Nova» во главе, опять заполнили общественно-политические дискуссии, либеральное многословие, как в мае 68-го. Но внимание: ретро ушло, теперь оно находилось за пределами, за рамками, out… Ностальгия вызывала усмешку, даже речи не шло о возврате к недавнему прошлому. Максим Лефорестье был отстранен, и теперь Рено, этот Гаврош в красной бандане, задавал мелодию оркестру нового правительства[71]. Простая вещь: все должно было стать по-новому, пришло время неосоциализма, движения «Новые правые», новых философов и новой кухни. Жизнь – это подарок в красивой обертке из шелковой бумаги, присланный из страны снов. Христос парил над Новым мостом. Классика уже не пользовалась уважением и признанием, традиции были забыты. В страну хлынули японцы, изменяя привычный облик городов и внедряя новые традиции. Потертый шелк, скомканная шерсть, мятый кашемир, полинявшие и порванные ткани… Это был момент, о котором мечтали: дизайнеров могли приглашать творить в пространстве музеев. И неважно каких музеев: Лувр, к примеру, уже был в списке. Пьер Берже, возлюбленный Сен-Лорана и управляющий его компанией, попросил Жака Ланга отдать в их распоряжение Квадратный двор Лувра. В 1982 году прет-а-порте величественно продефилировало на престол.

К началу этого десятилетия Жан-Поль уже активно работал целых пять лет! К талантливому трио, включающему творца Готье, бизнесмена Менужа и пресс-секретаря Потара, присоединилась Доминик Эмшвиллер, направляющая материнская сила, которая и увенчала их финансовую пирамиду. Экспериментальные коллекции, целая армия преданных фанатов и всегда отменная суета вокруг: дела шли неплохо. В число ведущих модельеров тогда входили Анн-Мари Беретта, Дороти Бис, Попи Морени, Шанталь Томасс, Клод Монтана, Тьерри Мюглер, Элизабет де Сенневилль. С азиатского берега сияли Кензо, Иссей Мияке, «Comme des Garçons», Йоджи Ямамото – мастера асимметрии. Пресса обсуждала каждую их находку, их работа напоминала рафинированный эстетизм фильмов Ясудзиро Одзу. Эти самураи подиумов пускали пыль в глаза всему Парижу. Японцы устраняли любую экзотику, они возродили строгость упадка, делали упор на геометрические формы, натуральные ткани и блеклые цвета трепещущих на болотном мху камелий. Жан-Поль восхищался, в интервью газете «Либерасьон» он сказал: «Когда японцы появились в Париже, я почувствовал, что в некоторых основных вещах наше видение совпадает. По сути, одежда, которую я делаю, всегда очень проста. Моя манера показывать ее, играя со стилем, создает образ чего-то странного или провокационного. Мой стиль кажется не таким строгим, как у Ямамото. Мои разноплановые находки могут даже создать впечатление полного смешения совершенно разнородных стилей. Но если спокойно посмотреть на то, что я делаю, можно увидеть ту же простоту линий, что и у Ямамото, это все те же классические силуэты… Назовем наши подходы родственными, мы делали шаги в одном и том же хорошо известном и отработанном направлении, в рамках того стиля, который мы унаследовали от пятидесятых годов».

Йоджи, который, по словам Жерара Лефорта, изобрел «веселый способ быть печальным», тоже изучал переливающиеся оттенки сумеречных красок и экзальтированный шик своего парижского собрата. Любопытно, что в подходе Готье в самом деле возникают аналогии с приемами токийского дизайнера. Судите сами. «В его первых коллекциях было то, что интригует меня до сих пор, – вспоминает Ямамото, – точнее сказать, интересует: строгость у него, так же как и у меня, сочеталась с легкостью, как будто он все время слегка иронизировал». Их объединяла ирония, насмешка, пародия. Оба хотели взорвать высокомерный мир от-кутюр. А журналисты этому искренне радовались. Никогда еще публика так не смеялась, не получала такого удовольствия от представлений на подиуме, где все – включая декорации и звук – работало только для зрителей. Комментаторы моды по негласному сговору шли в ногу с фантазией дизайнеров. Их сумасшедшие спектакли получали самые причудливые отзывы. Это было изобретательное вздувание цен. В ателье веселились. Ежедневные газеты в специальных рубриках пикировались друг с другом. Появлялись дерзкие насмешливые статьи. Ролану Барту в шестидесятые годы не нравилась такая распущенность риторики. По его мнению, дискурс моды, зажатый в академические рамки, подчиненный требованиям коммерции, был обречен на тайный язык, на закодированные послания. Модельерам следовало не только придумывать новые образы и стиль, но и изобретать новый язык, который соответствовал бы тому пространству игры, которое они представляли на суд зрителей. Более того, выводя на подиум обычных людей, прохожих с улиц города, Готье стал первым, кто заставил зрителей узнавать на подиуме самих себя. Любой мог участвовать в дефиле («Даже низкорослые толстушки?» – недоуменно спрашивали его. «Даже низкорослые толстушки», – отвечал он), и эта привлекательная либеральная позиция, освобождающая людей от комплексов и страхов, обеспечила ему симпатии тех, кому приходилось постоянно описывать чужое совершенство, а именно журналисток из модных изданий. В «Либерасьон» позволяли себе иронические комментарии в адрес самых известных творцов моды. Об Элизабет де Сенневилль: «Вооруженная до зубов компьютерными технологиями, она предлагает орнаменты хай-тек и облегающий люрекс». Об Анн-Мари Беретта: «Парка из кожи страуса для грандиозного выхода в тайгу». О Жан-Шарле де Кастельбажаке: «Чтобы произвести фурор в казино Трувиля, втискивайтесь в лоскутное платье-сумку со швами наружу, с набедренной повязкой из рафии и пускайтесь в зажигательный полинезийский танец тамуре». Карл Лагерфельд: «Совершенно безупречные блузы для того, чтобы застрелиться в Майерлинге[72] и стать второй Сисси[73], на этот раз облаченной в кожу». В статье для газеты «Матин» Дус ле Телье иронизирует: «Кансаи подает нам драконов на завтрак, обед и ужин, Монтана без отдыха разыгрывает оперетту, Шанталь Томасс балует нас учительницами в купальных костюмах и медсестрами в подвязках…» Все звезды: журналисты, мужчины и женщины, пишущие о моде. Это была придуманная Великой Мадемуазель «поэзия моды», в которой отражались только излишества, разгул и иллюзии. При Жан-Поле насмешка завоевывает мир, а статьи о моде, это бесполезное развлечение, стали, благодаря туманным и витиеватым рассуждениям главных редакторов журналов, the place to be в печатной прессе.

Примечания