Рассказ обо мне и Джованни, у которого на одну хромосому больше
Моим сестрам Кьяре и Аличе и моему супергерою Джо
Каждый из нас – гений. Но если судить о рыбе по ее способности взобраться на дерево, она так и проживет всю жизнь, считая себя глупой.
Альберт Эйнштейн
В одном мгновенье видеть вечность,
Огромный мир – в зерне песка,
В единой горсти – бесконечность
И небо – в чашечке цветка.
Уильям Блейк. Прорицания невинного[1]
Это будет рассказ о Джованни.
О Джованни, который идет за мороженым.
– В вафельном стаканчике или в бумажном?
– Вафельном!
– Ты же все равно его не ешь.
– И что? Я бумажный тоже не ем.
О Джованни, которому тринадцать. Улыбка у него шире, чем очки. О Джованни, который может стащить у нищего шапку с мелочью и удрать; любит красный цвет и динозавров; идет в кино с подружкой и, вернувшись домой, говорит: «Я женился». О Джованни, в одиночестве танцующем посреди площади под песню уличного музыканта: прохожие, осмелев, один за другим начинают подражать ему (да, Джованни умеет зажечь!). О Джованни, для которого все на свете длится двадцать минут, не больше: если кто-то ездил в отпуск, скажем, на месяц, то для него он отсутствовал двадцать минут. О Джованни, который бывает утомительным и надоедливым и который каждый день приносит сестрам из сада цветок. А когда зима и цветов нет, приносит сухие листья.
Джованни – мой брат. Так что рассказ этот и обо мне тоже. Мне девятнадцать. Зовут меня Джакомо.
Благая весть
Прежде всего нужно рассказать про парковку, потому что именно там все и началось. На безлюдной – как это часто бывает вечером в воскресенье – парковке. Не помню точно, откуда мы ехали (вероятно, от бабушки), но помню свои ощущения: приятная истома, полный живот. Папа с мамой сидели впереди, мы с Аличе и Кьярой сзади. Солнце подсвечивало верхушки деревьев, и я смотрел в окно. По крайней мере, пытался: наш бордовый «пассат», весь в грязных следах от ботинок и в пятнах от мороженого и сока, без устали перевозивший сумки, коляски и миллионы пакетов с продуктами, настолько зарос грязью, что выражение «смотреть в окно» было к нему попросту неприменимо. Так что мир за пределами «пассата» приходилось воображать. Видеть сладкие грезы, какие видишь обычно с утра перед самым пробуждением. И мне это жутко нравилось.
Мне было пять. Кьяре – семь. Аличе – два.
В общем, повторюсь, ехали мы вроде бы от бабушки, и ничто, как говорится, не предвещало. То есть по всем признакам воскресный вечер должен был закончиться как обычно: ванная, валяние на диване, мультики. И вдруг папа, заложив крутейший вираж, точно гонщик в кино, влетел на парковку какого-то предприятия, мимо которого мы как раз проезжали. Мы переехали «лежачего полицейского» и подпрыгнули. Мама, вцепившись в ручку двери, покосилась на папу. Сейчас она ему скажет, подумал я, что-нибудь вроде: «С ума сошел, Давиде?» Но вместо этого она, улыбнувшись, пробормотала:
– Можно было и до дома подождать…
Папа не отреагировал.
– Что такое? – спросила Кьяра.
– Что такое? – спросил я.
– Что такое? – читалось в глазах Аличе.
Мама как-то загадочно фыркнула и не ответила. Папа тоже молчал.
Мы начали кружить по парковке, словно бы в поисках свободного места, хотя мест там этих было… ну, положим, две тысячи пятьсот. На всю парковку – один-единственный древний фургон, в самой глубине, под деревьями. С двумя котами на капоте. Папа ездил и ездил, пока наконец не определился с местом – очевидно, в нем было нечто особенное, поскольку папа вдруг резко затормозил и аккуратно припарковался ровно посередине между линиями разметки. Потом заглушил двигатель и открыл окно. В салон просочилась тишина, полная тайн и пропитанная запахами влажной земли. Один кот на фургоне приоткрыл глаз, зевнул и взял нас под наблюдение.
– Почему мы встали? – спросила Кьяра и, с отвращением оглядевшись, прибавила: – Почему здесь?
– Машина сломалась? – спросил я.
В глазах Аличе читался вопрос.
Родители вздохнули и обменялись взглядом, расшифровать который я не смог. В пространстве между ними струилась загадочная энергия. Поток искрящихся конфетти.
Кьяра – глаза у нее стали словно блюдца – подалась вперед:
– Вы чего молчите?
Проследив за приземлившейся на дорогу вороной, папа отстегнул ремень и повернулся к нам. Руль впился ему в бок. Мама со слегка недовольным видом сделала то же. У меня перехватило дыхание; я глядел, не понимая, и начинал уже потихоньку волноваться. Что за фокусы?
– Давай ты, Катя, – сказал папа.
Мама открыла рот, но оттуда не вылетело ни звука. Папа ободряюще кивнул.
Она вздохнула. И вот, наконец:
– Двое на двое.
Тут папа впился в меня глазами, как бы говоря: «Видал? Мы это сделали»!
Я переводил взгляд с него на маму и обратно. Что за чушь они несут?
Мама положила руку на живот. Папа, подавшись вперед, накрыл ее руку своей. Вдруг Кьяра ахнула, прижав ладонь ко рту, и пискнула:
– Не может быть!!!
– Что? – не понял я; недосказанность пугала все сильнее. – Что не может быть?
– Мы беременны! – крикнула Кьяра, вскидывая вверх кулаки, так что чуть крышу не пробила.
– Ну, строго говоря, – поправил папа, – беременна здесь только мама.
Я наморщил нос. Мы беременны? Что за чертовщина… Затем тьму прорезал луч света; что-то накатывалось на меня, точно несущийся с горы скейтборд, поднимая тучи пыли и листьев и подпрыгивая на камнях, и вот… Она сказала, двое на двое. Двое на двое. Беременна. Ребенок. Брат. Два мальчика. Две девочки. Двое на двое.
– Двое на двое? – закричал я. – Двое на двое! – Открыв дверь, я выпрыгнул из машины и бросился на колени, потрясая поднятыми вверх кулаками, словно только что отправил мяч в сетку ворот ударом через себя. Затем вскочил на ноги и, крутанувшись на месте, помчался как сумасшедший вокруг машины к папе и бросился обнимать его через окно; однако роста мне явно не хватало, так что я сумел лишь дернуть его за ухо, причем очень сильно, и даже испугался на секунду, что ему больно. Потом я вернулся в машину и закрыл дверь. От радости трудно было дышать.
– У меня будет младший брат? – заговорил я прерывистым голосом. – Правда? Когда он родится как его зовут где он будет спать запишем его на баскетбол?
Меня никто не слушал. Кьяра, навалившись на рычаг коробки передач, обнимала маму. Аличе хлопала в ладоши. Папа самозабвенно исполнял что-то вроде танца плеч. Машина буквально искрилась: воткни в нее вилку – и можно всю планету осветить.
– Эй! Это правда мальчик? – прокричал я, чтобы обратить на себя внимание.
– Правда, – кивнул папа.
– Точно?
– Точно.
Кьяра выглядела счастливой, это факт. И Аличе, конечно, тоже. Однако до моего уровня счастья им всем было далеко. Начиналась новая эпоха. Устанавливался новый мировой порядок. Мы с папой больше не в меньшинстве! Величайший переворот в истории. Трое мужчин, три женщины. Справедливость. Даешь честные выборы программы по телику! Долой бесконечные походы по магазинам! Конец позорным капитуляциям в спорах о том, что будем есть и куда поедем отдыхать!
– Мы в машине не поместимся, – заявил я. – Нужно новую купить.
Кьяра округлила глаза:
– Так вот почему мы в новый дом переезжаем!
То-то родители недавно начали ремонтировать какой-то дом! Теперь все встало на свои места.
– Хочу голубую машину, – сказал я.
– А я – красную, – отозвалась Кьяра.
– Голубую!
– Красную!
В глазах Аличе читалось восклицание; она хоть ничего и не понимала, но, заразившись всеобщей эйфорией, хлопала в ладоши. Солнце было словно желток яйца всмятку. С фургона спрыгнул кот; с деревьев сорвалась стая птиц и принялась чертить в небе гигантские фигуры.
* * *
Я первый поставил вопрос на повестку дня, пока мама сушила мне волосы феном:
– И как мы его назовем?
– Петронио, – крикнул папа из гостиной, хрустя орешками.
– Маурилио, – отозвался я. Почему-то это имя всегда меня смешило; я решил, что если брат окажется неприятным типом (что вполне возможно, поскольку нельзя же заранее заказывать коэффициент приятности для братьев), то с таким именем хотя бы обращаться к нему будет весело.
– Чего тут долго думать, – встряла Кьяра. – Назовем Пьетро, если будет мальчик, и Анджела, если девочка.
– Кьяра… – кротко вздохнул я.
– Что?
– Сказали же, что это мальчик!
Она лишь фыркнула. Выдала такую глупость – и хоть бы что.
Значит, я угадал: женщины не очень-то довольны надвигающимся равенством. И возможно, еще надеются переиграть матч в свою пользу.
– Значит, Пьетро, – подытожила Кьяра.
Но имя никому не нравилось. Так же как Марчелло, Фабрицио и Альберто. В качестве альтернативы Маурилио я предложил Ремо, но этот вариант тоже завалили. Перебрали имена всех дедушек и дядюшек – безрезультатно. Дальних родственников – с тем же успехом. Актеров, певцов – без толку. Вопрос остался открытым. Для меня подобрать правильное имя было крайне важно: брат все-таки! Кроме того, имя должно сочетаться с фамилией, а у нас в области Венето Маццариолом зовут такого гнома, одетого во все красное и в красном колпаке, который строит всякие каверзы тем, кто обижает природу. Это герой старинных сказок, раньше зимними вечерами их рассказывали детишкам старики.
Со всем своим детским пылом я верил, что, разумеется, не только имя характеризует человека; нет-нет, существует еще целая куча вещей, влияющих на то, кто ты есть и кем станешь в будущем. Например, игрушки. И потому на другой день, распираемый воодушевлением и страстно желая быть полезным, я попросил папу сходить со мной за подарком брату: в качестве приветствия я решил купить ему плюшевую игрушку. Возражений не последовало, а мама, кажется, даже рада была на время от меня избавиться (с тех пор как я узнал новость, рот у меня не закрывался ни на секунду). И вот мы пришли в мое любимое место – старомодный магазин игрушек, который притягивал меня тем, что, в отличие от других старомодных магазинов, благоухал новизной.
Плюшевый зверь должен быть сильным, думал я. Чтобы брат, глядя на него, как в зеркало смотрелся. Родители приучили меня обращать внимание на цены (поскольку деньги, как известно, на дороге не валяются), но тут особый случай: можно, наверно… да, разумеется, можно потратить и побольше. Может быть, даже больше десяти евро? Страшно много денег. Но мой брат заслуживает такого подарка.
Я подошел к витрине и погрузился в созерцание плюшевых зверюшек. Кролики, котики, собачки… Нет, все не то – мой брат не из тех, кто станет забавляться с кроликами. Скорее уж ему подойдет лев, или носорог, или тигр, или…
И тут я увидел.
– Вот! – показал я на него папе.
– Кто это? – спросил тот, взяв игрушку с полки.
Я, фыркнув, закатил глаза: что за невежество! Потом объяснил:
– Это гепард.
Как можно дожить практически до седых волос и не узнать гепарда?
– Точно его берем?
– Конечно, он же идеальный!
Я не преувеличивал. Ведь гепард самый быстрый и ловкий, самый грациозный, самый величавый! В голове уже сложился образ: мой брат-гепард. Я видел, как мы носимся по лестницам, строим крепости из одеял, деремся за доступ в ванную и самое главное – заключаем союзы в борьбе за DVD-проигрыватель, шоколадное печенье, баскетбольную площадку. Мы вместе. Вместе покоряем этот мир.
* * *
Весь вечер я мечтал, какие штуки мы будем выкидывать вдвоем с Гепардом. Воображал обклеенную постерами комнату, исписанные стены. Я всегда буду на шесть лет старше, всю жизнь, и все буду делать на шесть лет раньше. Я научу его куче разных вещей – кататься на велосипеде, а еще знакомиться с девчонками, а еще лазать по деревьям.
У нас это семейное: в роду Маццариол все мастерски лазают по деревьям.
И вот поэтому несколько недель спустя я напросился проведать вместе с папой наш будущий дом и взял с собой банку с семенами, которые старательно копил всю весну. Мне кто-то сказал, что если посадить в землю фруктовые косточки и семечки, то из них вырастут деревья, и с тех пор я начал собирать их с тарелок после обеда и ужина и насобирал целую банку. Теперь время настало.
Пока папа беседовал с рабочими, я тихонько вылез из машины, пробрался через весь дом в наш будущий сад, отвинтил крышку и разбросал семена. Потом старательно вдавил их в землю и еще присыпал сверху – в общем, сделал все (по моим представлениям) необходимое, чтобы они принялись. Вернувшись обратно, я прокрался на заднее сиденье и приготовился спокойно ждать.
Как бы не так.
На меня накатила волна ужаса: семян слишком много! Они слишком близко друг к другу! Когда деревья вырастут, стволы переплетутся, обовьют весь дом снаружи и внутри, и нам придется жить в лесу!
Папа, закончив с делами, сел в машину, завел мотор и взглянул на меня в зеркало.
– Что-то не так? – спросил он, хмуря брови.
Всякий раз, как я что-нибудь затевал, папа интуитивно это чувствовал.
Однако к тому моменту я уже перестал думать о пронзенных ветвями стенах, зато радовался, что у нас с Гепардом будет самое диковинное на свете жилище – дом-лес. Вернее, дом на деревьях.
– Нет, все хорошо, – ответил я, потирая руками колени.
Машина тронулась, и мы уехали.
В тот вечер я так и заснул с мыслью о доме на деревьях и грезил им всю ночь.
* * *
А потом пришло имя. И случилось это в супермаркете, потому что иначе и быть не могло.
* * *
Мы отправились за покупками, все впятером. Бродили между рядами полок, толкая тележку. Фрукты, хлопья, моющие средства. Из динамиков лилась какая-то экзотическая музыка, и мы с Кьярой принялись изображать виденный по телевизору гавайский танец, а папа пытался под это дело потихоньку от мамы сунуть в тележку шоколад, миндаль и песочное печенье. – А может, Джакомо Джуниор? – спросил я, прерывая танец.
– Что-что? – не поняла мама.
– Ну имя, для братика! Джакомо Джуниор. Я же его старший брат. По-моему, так будет справедливо.
– Нет.
– Как нет?
– Я не хочу иностранное имя.
– Но Джакомо – не иностранное!
Мама закатила глаза.
– Тогда Джакомо Второй? Джакомо Маленький? Джакомо Младший?
– Хватит!
– Ну пускай тогда хоть на «дж» начинается! Пожалуйста, можно дать ему имя на «дж»? Просто я хочу, чтобы было понятно, что мы братья… это в знак любви… – Я прижал руки к груди – глаза щенячьи, губки бантиком, все в таком роде; Кьяра изобразила, что ее рвет прямо к нам тележку. – Джанлуиджи? Джанкарло? Джеронимо? Джилберто? Джузеппе? Джироламо?
– Фу! – скривилась Кьяра.
– Да уж, – отозвалась мама.
– Ну тогда хотя бы Гепард! Можно назвать его Гепардом?
Но они меня уже не слушали, а гадали, куда делся папа, который, стоило нам отвлечься, обычно не упускал случая и отправлялся на стойку дегустации, где, изображая заинтересованного покупателя, сметал все подряд, словно его год не кормили.
Мы подошли к витрине с сырами. Я вспотел от страха: вдруг мы так никогда и не придем к единому мнению? Вдруг решим никак его не называть?! Человек без имени. «Он» для учителей. «Этот» для товарищей. «Эй вы» или «эй ты» для начальства.
– Что будем брать, – спросила мама, – моцареллу или страккино?
– Страккино! – отозвалась Кьяра. – Который от дедушки Нанни.
Нанни? Вот оно.
– Джованни!!! – завопил я, и мама с Кьярой обернулись. – Мой брат! Джо!
Мама поморщилась.
– Это не иностранное имя, это от Джованни! Мой брат Джованни. Брат Джо. Здорово, правда?!
– Мне нравится, – одобрила Кьяра. По-моему, она согласилась лишь потому, что успела выпросить свой страккино.
– Хм… мне тоже, – задумчиво кивнула мама, словно бы недоумевая, как это мы раньше не догадались.
Вот таким вот образом – у витрины с сырами, посреди разнообразных сортов моцареллы и рикотты, под пошловатую музычку и в отсутствие отправившегося на поиски пропитания папы – и решилась судьба имени для Гепарда. Решилась благодаря страккино.
* * *
После этого я рассудил, что мой долг выполнен. Я купил плюшевого гепарда, призванного подсказать брату, какова его истинная натура; я выбрал имя. Что еще я мог сделать? Ничего – только ждать. Мамин живот вырос, наш дом тоже. Лес в саду не проклюнулся, но время в запасе еще оставалось. Чудес вокруг пока и так было достаточно.
Но потом…
Однажды в воскресенье (снова воскресенье!) мы откуда-то возвращались (наверняка снова от бабушки), и, когда проезжали мимо той самой пустынной парковки, папа резко крутанул руль и принялся – точно как в прошлый раз – кружить в поисках парковочного места, которое подходило бы одновременно и для нашего бордового «пассата», и для нового объявления. – Опять?! – спросила Кьяра.
– Опять?! – спросил я.
– Опять?! – читалось в глазах Аличе.
«Сейчас скажут, что это близнецы, – пронеслось в голове. Потом пришла другая мысль: – А вдруг… – Тут я зажмурился от ужаса. – Нет, этого не может быть!» Папа нашел место, припарковался и выключил мотор. Отстегнул ремень, мама тоже. И прежде чем они успели что-либо сказать, я запричитал:
– Пожалуйста, только не это! Неужели вы ошиблись? Неужели это девочка?
– Нет, – ответила мама и как-то по-особенному улыбнулась, отчего я сразу приободрился. – Мы не ошиблись.
У меня вырвался вздох облегчения; теперь пусть говорят что угодно, абсолютно что угодно!
– Тогда почему мы опять на этой парковке? – спросила Кьяра.
Мама с папой переглянулись, как в прошлый раз, но не в точности так же. Снова поток энергии, разноцветные конфетти и все такое, но оттенок уже другой. Как будто мы в кино снимаемся, отрабатываем сцену, и режиссер говорит: «Неплохо, неплохо, но нужно больше чувства. Понятно? Дайте мне жизнь, настоящую жизнь. Ярость и радость, прошлое и будущее, холод и теплоту. Дайте мне столкновение противоположностей! Проживайте каждый миг!»
Щелк – и пошел следующий дубль.
И вот мы в кадре.
Ржавый фургон исчез. Его место занял голубой прицеп, покрытый брезентом. Котов поблизости не наблюдалось; две вороны играли в прятки. Был летний день, солнце пробивалось сквозь слой зернистых облаков, и на деревьях трепетали листья. Проехала машина – радио на всю катушку, басы грохочут. Мама подождала, пока музыка стихнет, и заговорила:
– Мы хотим вам кое-что сказать. Насчет вашего брата.
Папа ободряюще сжал ей руку.
– Ваш брат… – Она помолчала. – В общем, он будет… особенный.
Мы с Кьярой стрельнули друг в друга глазами.
– Особенный? – повторила она.
– Особенный в каком смысле? – спросил я.
– В том смысле, – ответил папа, – что он будет… не такой, как другие. Во-первых, дружелюбный. Очень. Даже слишком. Еще улыбчивый. Доброжелательный. Спокойный. И у него будет… э-э-э… В общем, у него будет свой ритм.
Я поднял бровь:
– Свой ритм?
– И другие особенности, о которых мы пока не знаем, – улыбнулась мама.
– Так это, значит, хорошая новость? – спросила Кьяра.
– Больше чем просто хорошая, – серьезно ответил папа и как-то чудно нахмурил лоб; машина заходила ходуном вверх-вниз, словно дышала вместе с нами. – Намного больше. Это поразительная новость. – Тут он вдруг отвернулся и включил магнитолу.
Вот так.
Что меня тогда больше всего потрясло и врезалось в память, так это как раз момент с магнитолой. Папа вообще-то музыкой особо не увлекается, но у него пунктик насчет Брюса Спрингстина. Его послушать, так все, что можно сказать о жизни и смерти, о любви и выборе, уже сказано в песнях Брюса Спрингстина. В общем, он включил магнитолу, и в колонках хрипловато заиграла губная гармоника. Воздух наполнился печалью. Запел Спрингстин. The River. Хоть я и не понимал тогда ни слова и даже не знал, что песня называется The River… В общем, не понимал я абсолютно ничего, но меня захлестнула волна эмоций. Удивительно, как я до сих пор помню, причем очень ярко, что хотел тогда всех обнять. И возможно, на какомто – не физическом – уровне я это сделал. Папу – потому что он мой папа. Маму – потому что она мама. Сестер… м-м-м… ну да, и их тоже. Почему-то.
* * *
Я ждал чего-то необычайного.
* * *
В ту ночь мне снился мальчик-гепард с суперспособностями (особенный же!). «Вау!» – думал я во сне. Мой брат умел летать. В три года он уже передвигался с быстротой молнии, обладал бицепсами культуриста и плечами регбиста. Вот я в горящем доме – и он пробирается сквозь огонь и вытаскивает меня. Вот я в плену у террористов из четвертого класса (четвертого «Б», если точнее) – и он пробивает стену и спасает меня, и ничего ему не делается, словно у него скелет покрыт адамантием (как у Росомахи, кто не в курсе). Вот меня сейчас разорвет на части медведь, и вдруг – опа! – возникает брат и, подхватив меня, уносит в безопасное место, а потом возвращается к медведю с куском мяса, чтобы тот не расстраивался. Мой брат – поток света, облако атомов, квинтэссенция непредсказуемости. Пули его огибают, а стрелы отскакивают у него от груди. И это еще далеко не все. Вот он откладывает операцию по спасению президента США, чтобы снять кота с дерева; бросается в реку за тонущим бумажным корабликом; достает провалившиеся в канализацию игрушечные машинки…
И так далее.
Да, мой брат был особенным. Три года. Облегающий комбинезон с буквой «О» (от слова «особенный») на груди. Уложенные гелем волосы, глаза как у Бэмби и пресс борца. Предпочитает действовать, а не говорить. Чем дальше, тем больше новых смыслов вкладывал я в термин «особенный», хотя при этом меня несколько тревожил один вопрос: а почему он вообще такой получился?
* * *
– Мам? – позвал я.
– Я тут.
Я вошел на кухню с блокнотом, в котором с помощью Кьяры написал список вопросов, и застал маму одну – ни Кьяры, ни Аличе (не помню, где они были). Мама резала помидоры. Потом скинула их в прозрачную салатницу, взяла корзинку с хлебом и поставила на стол. Из приемника струилась беззаботная, жизнерадостная мелодия.
– Чего тебе? – спросила мама.
– Так… Что ты ела за день до того, как узнала, что ждешь Джованни?
Мама как раз открывала холодильник – да так и замерла, держась за ручку:
– Не поняла?
В кухню заглянул папа:
– Ну, что у нас тут? – Он подошел к маме и, обняв ее сзади, поцеловал в щеку. – Скоро есть будем? Что у тебя в блокноте, Джек?
– Вопросы.
– На тему?
– Про моего брата.
– Про твоего брата?
– Про его особые способности.
– И что ты хочешь знать?
– Почему.
– Почему что?
– Почему они у него есть.
Папа, постанывая от удовольствия, потянул руки назад, разминаясь. Раздался хруст, словно ломались сухие ветки.
– Понятно, – сказал он. – И какие у тебя там вопросы?
– Ну… – Я заглянул в блокнот. – Я спрашивал маму, что она ела за день до того, как узнала, что она ждет Джованни.
– Точно! – Папа повернулся к маме. – Что ты ела за день до того, как узнала, что ждешь Джованни?
– Не помню… – Мама почесала в затылке. – Пасту, наверно. С радиччо вроде бы.
Кивнув, я сделал вид, будто записываю (чего, естественно, не умел – в школу идти мне было только через год).
– Теперь ты. – Я указал пальцем на папу. – Сколько ты весишь?
– А где ты был, когда мама сказала тебе про Джованни?
– В спальне.
– Хм, в спальне… интересно… Мама, а о чем была книга, которую ты перед этим прочитала?
– Это история о…
– Нет, неважно; главное – там хороший конец?
– Да.
– Ага, так я и думал. – Я усиленно закивал, выводя напротив вопросов крестики.
Мама принялась раскладывать салат по тарелкам:
– Может, уже сядем есть?
– Последний вопрос. Самый важный. Ты недавно ходила на пробежку?
– Джакомо, ну ты что? С таким-то животом?
– Ну, на прогулку?
– Ходила.
– А с кем?
– С Франческой.
– С мамой Антонио?
– С мамой Антонио.
У меня глаза на лоб полезли.
– Ты ходила гулять с мамой Антонио?!
– Ну да, а что тут такого…
– А у мамы Антонио только что родился ребенок!
– Да.
– Со светлыми волосами и голубыми глазами! Хотя у них в семье у всех темные волосы и темные глаза!
– Ну да.
– Ну, это я тебе могу объяснить, – отозвался папа с загадочной кривоватой улыбочкой, поигрывая бровями.
Мама бросила на него испепеляющий взгляд, но я уже ушел в свои мысли. Нет, это точно не простое совпадение! Она гуляла с мамой Антонио, у которой только что родился ребенок, непохожий на других; тут прямая связь с суперспособностями Джованни! Видимо, это как-то передается от одной мамы к другой, когда они гуляют. Или разговаривают. Или даже просто смотрят друг на друга. Дело в движении? В скорости? Или важно место, время года? Мысли теснились в голове, точно шарики в пинбольном автомате. За ужином я дважды положил себе салат, уставив невидящий взгляд куда-то вдаль, в точку вне времени и пространства. Жизнь была полна загадок.
По ночам (и во сне, и наяву) мне грезилось, будто мой брат упакован в подарочный сверток – нарядная бумага, бантик и тому подобное, а я сижу на диване и держу его на коленях. Самый прекрасный момент – когда в руках у тебя подарок, но ты его еще не открыл. Момент, в который возможно все. Как только откроешь, то внутри уж что есть, то есть; понравилось – хорошо, не понравилось – ничего не поделаешь. А вот пока держишь его в руках, ощупываешь, взвешиваешь, гадаешь, что внутри, – вот это как раз и есть самое замечательное. Иногда даже думаешь: а не лучше ли вообще их не открывать, эти подарки? Не лучше ли просто над ними мечтать?
Но так не бывает.
И потом, все-таки, если честно, есть в этом какое-то особое удовольствие – открыть подарок и проникнуть в тайну.
Днем я глядел на мамин живот и думал, что вот там внутри сейчас Джо. И что я буду называть его так всю свою жизнь – когда мы поссоримся, или вместе что-нибудь затеем, или когда нужно будет позвать его к столу, или попросить о помощи. «Хей, Джо!» – будут говорить все, как в песне Джимми Хендрикса. И говорить очень часто (в этом я не сомневался), поскольку с такими, как Джо, приятно находиться рядом. Я трогал мамин живот и нюхал его, приближая лицо вплотную, так что видно было бороздки на туго натянутой коже; я прикладывал к нему ухо и ждал, когда Джо лягнется.
Тем временем мир вокруг меня – вернее, вокруг нас – менялся. Новый дом, новая машина, а у папы даже новая работа. Джованни волок за собой целый мешок новостей. Он был искрой, способной всех нас зажечь.
В наше новое жилище – отдельный дом с садом (тем самым садом, который я постоянно проверял в ожидании всходов) – мы перебрались в начале декабря. В день переезда я обошел все комнаты. Спальни наверху, ванные, кухню, гостиную. Погладил пальцами все стены. Спустился в парадную гостиную и заглянул в камин. Пахло деревом и лаком.
Отыскав в коробках с вещами плюшевого гепарда, я спрятал его в надежное место в шкафу.
Постепенно дом наполнялся жизнью, жилыми запахами. Пахло уже не деревом и лаком, а едой и играми. И еще зимой. Было холодно, два раза даже шел легкий снег. По стенам развесили картины и фотографии. Сидя на диване, я заворачивался в одеяло. Моего соседа Луки больше не было рядом, но на улице я видел нескольких детей.
Однажды я зашел на кухню, где висела наша семейная фотография – мама, папа, Кьяра, Аличе и я. Все пятеро очень веселые. И я понял, что нельзя показывать ее Джованни: еще решит, что нам и без него хорошо жилось!
Я сходил к себе в комнату и взял из коробки красный фломастер. Снял фотографию, сел за стол и слева от нас схематично изобразил человечка. Круглое лицо и улыбка от уха до уха. Потом вернул свое творение на место и принялся его разглядывать. Чего-то не хватало; тогда я снова взял фломастер и пририсовал Джованни плащ. Как у супергероя.
Это было седьмого декабря.
Я хорошо это помню, потому что в тот день после обеда родился Джо.
Сто восемьдесят игрушек
Ну, вот и он. В новенькой кроватке. В кругу своей семьи. В старой желтой распашонке, которую уже по очереди поносили Кьяра, я и Аличе. Из-под одеяла высовывалась голова (с одной стороны) и ступня (с другой). Вроде все было правильно, все на своем месте, однако эта голова и эта ступня таили в себе загадку, которую мне еще предстояло разгадать. Я топтался рядом, сжимая под мышкой гепарда, купленного специально для этого случая, но не клал его в колыбель, потому что… Честно говоря, сам не знаю почему.
– Откуда он? – спросил я папу шепотом.
– Что значит откуда?
– Он инопланетянин, видно же.
– Мы ведь тебе говорили. – Папа сжал мое плечо твердой горячей рукой; с такой рукой на плече я был готов отправиться куда угодно и встретиться с любыми трудностями, честное слово! – Говорили, что он особенный.
Я кивнул.
Во-первых, глаза. Как у китайца. Или как у жителя Венеры – я пока не понял. А может, еще какой-нибудь планеты, где из песка вырастают разноцветные кристаллы, а в небе висит штук десять фиолетовых лун. У меня самого разрез глаз тоже чуточку восточный, так что в этом мы похожи. Видно, что братья. Хотя у него-то уж прямо совсем восточный. Потом затылок: плоский, словно посадочная площадка космического корабля. Лилипутского. Приделать ножки – и будет кофейный столик. Однако больше всего меня поражали пальцы на высунутой из-под одеяльца ступне, мотавшейся так, словно ее било током. Пальцев было четыре. Вернее, было видно, что задумывалось пять, вот только два крайних – мизинец и безымянный – слиплись вместе. Как «твикс».
– А другая? – Я указал на ногу. – Другая нога такая же?
– Да. Забавно, правда?
Я пожал плечами. Я сомневался, что это действительно забавно. По правде говоря, меня это даже как-то угнетало. Хотя вот взять, к примеру, моего лучшего друга Андреа, который, если уж совсем точно придерживаться фактов, лишь недавно, после длительной опалы, снова стал моим лучшим другом: он провинился в том, что убедил нашу подругу Лавинию бросить меня и стать его невестой; так вот, у этого Андреа, между прочим, уши без мочек. Такие ровненькие и маленькие. Каждый в чем-то не похож на других; может, без пятого пальца Джованни сможет точней бить по мячу, то есть будет такой же эффект, какой, например, дают бутсы без шнурков? У всех свои особенности, и отличие может иногда обратиться в преимущество. Я вспомнил об ангелах, низвергнутых на землю и прячущих крылья под плащами. Вспомнил о Скотте Саммерсе, Циклопе из «Людей Икс», который все время носит темные очки. Джованни будет выходить на поле в гетрах с бутсами, как все, а в середине матча, дождавшись подходящего момента, снимет их, чтобы метнуться к воротам и ударить по мячу своим коронным ударом, не оставив вратарю ни единого шанса. Я вытащил гепарда из-под мышки и поднял так, чтобы Джованни видел. Поднес прямо к его лицу.
– Подожди месяца два, – сказала мама. – Он еще не видит.
– Он что, слепой?
Она засмеялась:
– Все дети такими рождаются.
– Что, правда?
– Да.
Сохраняя невозмутимость, я придвинул гепарда еще ближе и изобразил, что он чмокает Джованни в нос.
* * *
Так или иначе, больше всего меня будоражил тот факт, что Джованни – китаец или пришелец с какой-то восточной планеты. В последующие дни, стоило только ему остаться без присмотра родителей, как я, пользуясь случаем, заговаривал с ним на китайскояпонско-корейском языке, состоящем из длинных, протяжных звуков, в основном гласных. Усаживался напротив, устремив на него пристальный взгляд, и принимался завывать. Было немного похоже на радиопомехи.
Однажды у меня за спиной неожиданно раздался папин голос.
– Ты что делаешь? С ума сошел?
Я снисходительно отнесся к его невежеству и, понизив голос, объяснил:
– Я пытаюсь с ним общаться.
– И как, получается?
– Ну, работы еще много.
– А-а.
– Он сейчас отозвался.
– Серьезно?
– Да.
– И как же?
– Засунул палец в нос!
– Ого!
– Это когда я пробовал «у» и «а». Вот так: у-у-у-а- а-а-у-у-у-а-а-а… – Тут Джо засмеялся и засунул палец в ухо. – Видел?!
– Значит, ты полагаешь, – подхватил папа, – что звуки «у» и «а» связаны с засовыванием пальца в какое-нибудь отверстие на теле?
Я возбужденно закивал:
– Потрясающе, правда?!
– Продолжай эксперимент, – посоветовал папа. – Не останавливайся на достигнутом.
* * *
Я начал следить за Джо неотрывно. Мой особенный брат меня прямо-таки завораживал, и я очень старался во всем разобраться. Стоило маме хоть на секунду оставить его в коляске или еще где-нибудь, стоило ей отвернуться за каким-нибудь пустячным делом, – ну, не знаю, навести порядок в столе, – как я тут же зависал над ним спутником-шпионом из «Звездных войн».
– Можно вопрос? – обратился я к маме как-то вечером.
За окном шел снег. Мама была в голубой ванной – в ванной для взрослых, которой детям пользоваться запрещалось и где она мазалась кремом, а папа брился. Я растянулся на диване, подперев щеку рукой и, по обыкновению, наблюдая за Джованни.
– Конечно, можно.
– Зачем вы его таким сделали?
– Каким таким?
– Китайцем.
– Ну, нам предлагали на выбор южноамериканца или азиата, а сейчас, знаешь, в моде всякие красные фонарики, цветочные мотивы, суши… – Мама показалась на пороге ванной: – Или ты хотел мексиканца?
Я фыркнул, упав головой на подушку.
– И потом, прошу прощения, – продолжила она, – но ты ведь проводил исследование, почему Джо особенный. Помнишь? Задавал нам с папой вопросы. Что я ела накануне, ходила ли гулять с мамой Антонио… И?
– И – что?
– Удалось что-нибудь выяснить?
– Да мало что.
Мама вышла из ванной и открыла шкаф с полотенцами.
– Знаешь, Джакомо, – произнесла она очень мягким и в то же время звучным голосом, какой бывает у нее, когда она собирается высказать какую-то важную истину, – чем-то в жизни можно управлять, а что-то нужно принимать как есть. Жизнь, она несоизмеримо мудрее нас. Она сложна и загадочна… – Глаза ее заблестели; когда она говорит о жизни, в них обязательно сияют звездочки, вот и сегодня тоже. – Единственное, что мы всегда и везде можем делать по собственному выбору, – это любить. Любить без условий и оговорок.
Вошла Кьяра и уселась рядом со мной на диван.
– И его сопли тоже? – вмешалась она. – За что любить его сопли, если… Короче, ночью, когда он спит, можно подумать, тут самолет взлетает. Эй, вы меня слышите? Я с вами говорю! – Она помахала рукой.
Это правда: из кроватки Джо ночи напролет доносилось что-то вроде рокотания мотора. Только ей-то что? Она спит – из пушки не разбудишь. Я бросил на нее враждебный взгляд. Не из-за чего-то конкретного, а так, просто из мужской солидарности.
– А язык? – высунулась из засады Аличе, незаметно проскользнувшая в комнату и прятавшаяся за диваном. – Почему у него язык всегда наружу?
И это тоже правда: язык у него был все время высунут. Я подумал, что, возможно, он слишком длинный и не помещается во рту; возможно, Джо станет первым в роду Маццариол, кому удастся дотянуться языком до носа, а то у нас с этим глухо. Нельзя одновременно быть мастером и в лазании по деревьям, и в доставании носа языком, это уж чересчур.
– О, черт! – воскликнула мама, глядя на часы. – Время-то уже! Нам пора. Кьяра, иди собирайся. Аличе, ты тоже.
Все вышли из комнаты.
Не помню, куда они собирались и почему не взяли меня с собой; знаю только, что я остался с Джованни один. Я, по обыкновению, уставился на него, а он вдруг широко распахнул глаза, как никогда раньше не делал, и так же уставился на меня в ответ! И тут у меня в голове прозвучал голос, похожий на идущее из колодца эхо: «Я понимаю все, что вы говорите».
Я вскочил:
– Это ты сказал?!
– Я понимаю все, что вы говорите, – послышалось снова.
– Ты умеешь общаться телепатически?
– Можете и обо мне говорить. Главное, чтобы вы разговаривали.
И обладатель голоса засмеялся.
* * *
Мама любит читать. У нас дома книги повсюду – на столике в гостиной, на кухне, на подоконниках и даже в ванной. Но хуже всего приходится тумбочке у кровати – того и гляди, развалится под грузом многочисленных томов. Со временем я выучил такие имена, как Гессе, Маркес и Оруэлл, однако в семь лет различал книги лишь по толщине корешков, цвету обложек и наличию или отсутствию картинок. Книги меня всегда манили. Думаю, любовь к чтению передается от родителей к детям не столько благодаря личному примеру, сколько через еду и атмосферу. Как бы то ни было, мне часто случалось взять одну из разбросанных по дому книг, произнести вслух название, поводить по обложке пальцем, а иногда еще и понюхать.
Так я обо всем и узнал.
У нее была синяя обложка, такая уныло-тускло-синяя. Я уже замечал ее прежде, в спальне и на кресле в гостиной. И в конце концов, бродя по квартире, наткнулся на нее и взял в руки. Прочитал имя автора, какое-то иностранное, и название, тоже с иностранным словом. Я понял это по букве «w» – вспомнил, что в итальянских словах буквы «w» и «x» практически не встречаются. Слово было: «down». Прочитал я его так, как пишется: «довн». Перед ним было написано «синдром». Я не знал значения ни того ни другого. Я раскрыл книгу, и она распахнулась на странице с фотографией, как это всегда бывает, потому что такие страницы чуть толще.
И тут у меня глаза на лоб полезли. Да это же Джованни!
Хотя нет, не он, но кто-то поразительно на него похожий – те же глаза, рот, форма головы… Это не Джо, но он явно с той же самой планеты! Вот сейчас я наконец узнаю, в чем секрет моего брата! Я принялся листать страницы, но ничего не понял, кроме того, что это книга по медицине. Глаз зацепился за слово «болезнь». «Синдром» – это что-то вроде болезни? Я почесал голову; картина не складывалась, чего-то не хватало. Вместе с книгой я отправился на кухню.
Мама, дробно стуча ножом по доске, резала перец. Папа за столом читал газету, то и дело запуская руку в пиалу с миндалем. Рядом Кьяра делала уроки. Я вошел и положил книгу на стол, слегка стукнув ею и как бы давая понять, что дело важное и все должны прервать свои занятия и обратить на меня внимание. Папа поднял взгляд и замер, не донеся руку до пиалы. Кьяра перестала писать в тетради. Мама – резать. Кусочек перца упал на пол.
Стараясь придать голосу максимальную солидность (взять которую в семь лет особо неоткуда), я спросил: – Что это?
Папа изобразил работу мысли.
– Книга! – воскликнул он с таким видом, словно сделал выдающееся открытие.
Кьяра хихикнула.
– Я знаю, что книга. Но тут написано про Джованни. И фотографии. Похоже на него. Что такое «синдром»? Что такое «довн»?
– Даун, – поправила Кьяра.
– Неважно. Что это значит?
– Это то, чем страдает твой брат, – ответила мама, снова принимаясь за перец. – Синдром, открытый английским медиком, которого так и звали – Джо Лэнгдон Даун. Конечно, этот синдром существовал и раньше, просто благодаря ему получил свое название.
– Это что, болезнь?
– Да, – отозвался папа.
– Значит, Джованни больной?
– Ну, поскольку синдром Дауна – это болезнь, а у Джованни синдром Дауна, то я не могу отрицать, что формально Джованни болен, но…
Я повернулся к Кьяре:
– Ты знала?
Она кивнула.
Я чувствовал себя оскорбленным. Меня предали!
Папа потянулся через стол взять меня за руки, но я отдернул их, словно обжегшись:
– Почему мне не сказали? Потому что я маленький?
– Нет. Тебе не сказали, потому что не это главное.
– А что главное?
– Главное, что Джованни – это Джованни. А не просто мальчик с синдромом. Он – личность. У него есть характер и вкусы, достоинства и недостатки. Как у всех нас. Мы не говорили тебе о синдроме, потому что не судим о Джованни с этой точки зрения. Мы думаем не о его синдроме. Мы думаем о Джованни. Надеюсь, я понятно объяснил.
Я молча глядел на него. Понятно объяснил? Не знаю, не знаю. Я даже не понимал, должен ли впадать в беспокойство. Если никто из них не волнуется из-за болезни Джованни, то с какой стати волноваться мне? Потому что они-то явно ни капли не волновались. Даже наоборот. В их словах, в манере говорить, а особенно во взглядах и жестах сквозило какое-то странное спокойствие.
– Это связано с ритмом? – спросил я вдруг.
Папа нахмурил лоб.
– Ты сказал… Ну, когда говорил, что он особенный, что у него будет свой ритм. Значит, все дело в ритме?
– И в нем тоже, – ответила мама. – Он будет медленней всему учиться.
– А у Марко тоже синдром Дауна? – спросил я, вспомнив одноклассника, который никак не мог выучить алфавит, который я уже с легкостью барабанил даже в обратном порядке.
– Нет, Джакомо, у тебя нет друзей с синдромом Дауна. Иначе ты бы сразу догадался, по лицу и вообще.
– По китайским глазам?
– Например.
– А дальше?
– Что дальше?
– Ну, болезнь. Ему будет плохо?
– Здоровье у него будет не очень крепкое.
– А еще что?
– Он будет странно говорить.
– Плохо выговаривать слова?
– Не только. Ему будет трудно выражать свои мысли, как это делаешь ты, например.
– А еще?
– Он не сможет ездить на двухколесном велосипеде, – сказал папа.
– Серьезно?!
– Да.
– А лазать по деревьям?
– Боюсь, что нет.
От огорчения я зажмурился. Потом вздохнул.
– На самом деле, – сказала мама, снимая с крючка над раковиной полотенце, чтобы вытереть руки, – ему просто нужно будет немного помогать. Совсем чуть-чуть. – Казалось, она убеждает больше себя, чем меня.
– Он будет задерживаться, – встряла Кьяра, которая до этого момента сидела молча, выводя на бумаге миниатюрные спиральки.
– Мы вчера тоже у бабушки задержались.
– Не в этом смысле!
– А в каком?
Папа, сидевший напротив, перегнулся к ней через стол, чтобы пощекотать.
– Как поезд, – ответил он. – Чух-чух-чух… – Он побежал пальцами по ее животу и дальше вверх, до самой шеи; Кьяра, извиваясь, захихикала. – Джованни понадобятся рельсы, чтобы его направлять. Так же, как поезду. И этими рельсами станем мы. И если он где-то задержится, не беда. А вообще-то, если в поезде напротив тебя сидит красивая блондинка с… – Он сложил руки ковшиком и слегка ими покачал.
Мама подошла сзади и отвесила ему подзатыльник.
Папа засмеялся. Кьяра тоже. Тут и я начал смеяться. Воздух наполнился ароматом рагу; за окном хозяйничала зима, голова у меня пухла от вопросов, а в животе ощущалось какое-то необычное тепло. Я отдавал себе отчет, что пока еще многого не понимаю, но чувствовал, что это неважно. Мы были вместе – и на тот момент мне этого хватало.
* * *
Прошло время. Однажды после обеда в дверь три раза позвонили. Помню, что дома были только мы с папой. Я заканчивал делать уроки, папа изучал буклет из супермаркета, рекламирующий товары по акции. Поскольку нас стало шестеро, а работал один папа, приходилось экономить. Вот он и начал следить за колебаниями цен в разных магазинах, как следят за курсом валюты, стоимостью золота или объемом производства кофе в Коста-Рике. Недаром у него диплом экономиста. Ну так вот, значит, в дверь позвонили, и я крикнул: «Я открою!» И побежал открывать.
Я выглянул на улицу. На дороге стоял желтый фургон, перед ним – тип в бейсболке. В одной руке блокнот, в другой – ручка.
– Мац… Маццариол? – спросил он, вглядываясь в свои записи.
– Да.
– Подгузники.
– Что?
– Ваши подгузники.
Я немного отпрянул, словно мне на нос приземлилась оса.
– Подгузники? – пробормотал я. – Подождите минутку!
Потом побежал на кухню:
– Папа…
– Что там?
– Подгузники.
– Что?
– Там фургон и тип, который говорит, что у него наши подгузники.
– Наши… А! – Он просиял. – Ну да, да! Вот это скорость! Не думал, что так быстро привезут. Пойдем! – Он поднялся и вышел.
Папа и тип в бейсболке пожали друг другу руки. Потом тип в бейсболке всучил папе ворох бумаг на подпись и пошел открывать фургон. Я не отставал от него ни на шаг. Дверцы фургона распахнулись, и…
– Вау!!! – завопил я во весь голос. – Никогда ни у кого не видел такой горы подгузников!
– А ты их часто видишь? – серьезно спросил тип.
– Еще как! – Я обернулся к папе: – Пап?
– Да?
– Это для детского сада? – спросил я, зная, что папа работает администратором в детском саду.
– Нет.
– А что мы с ними будем делать?
Папа вздохнул:
– Боюсь, что с Джованни тема подгузников будет актуальна еще долго. – Он показал на фургон, на боку которого красовался улыбающийся младенец. – А брать оптом намного выгодней, так что…
Тип в бейсболке выглянул из-за фургона:
– Поможете с разгрузкой?
Добрых полчаса мы мотались туда-сюда, перемещая упаковка за упаковкой гору подгузников из фургона на кухню. Затем тип в бейсболке (совершенно выдохшийся) сел в фургон и укатил, а мы переместили гору из кухни в парадную гостиную. Упаковку за упаковкой.
Потом я еще долго развлекался тем, что строил из этих подгузников иглу.
* * *
Джо развивался. В своем ритме. Своим, особым образом. Но развивался. Многие вещи получались у него все лучше и лучше – например, хватать. И довольно долго – прямо-таки бесконечно долго – для него существовали лишь два действия: хватать и швырять. Ничего другого он, по сути, не делал. Поначалу-то у него и с этим было глухо. С хватанием, в смысле. Не мог даже зажать в руке соску или бутылочку. Но когда он вдруг осознал, как работает рука, и понял фишку большого пальца – ну, то есть что с его помощью можно хватать, – то каждый предмет сразу же превратился в объект для хватания и дальнейшего швыряния. И довольно быстро стало ясно, что эти действия неразделимы: все, что можно схватить, должно быть затем брошено.
Из всех потенциальных объектов для швыряния Джованни предпочитал мягкие игрушки. Подаренный мной гепард стал летучим. Вот только игрушек у нас было всего штук десять, а на выполнение задачи «схватить-швырнуть» Джованни тратил… сколько? секунд десять? да, наверно, и потому расправа с десятком игрушек занимала его максимум на две минуты. А больше нам особо нечего было дать ему пошвырять.
И вот как-то вечером, размешивая сыр в тарелке с картофельным пюре, я сказал:
– Нам нужны еще игрушки. Я посчитал: чтобы занять его на полчаса, надо сто восемьдесят игрушек.
– Если каждый из нас будет дарить ему по одной в день рождения и на Рождество, – сказала Кьяра, – получится десять в год. К его совершеннолетию как раз закончим.
Папа замер, не донеся ложку до рта:
– А это неплохая мысль!
– Дарить ему игрушки, пока у него борода расти не начнет?
– Нет, что ему нужно больше игрушек.
– И где мы их возьмем в таком количестве?
– В детском саду. У нас там тонны старых игрушек, на складе ими мешки набиты.
– Потрясно! – воодушевился я. – Тогда мы его этими игрушками завалим!
Сказано – сделано. Через несколько дней папа привез на машине с работы груду здоровых черных мешков, в какие дворники сгребают мусор. Он припарковался у дома, вызвал нас на улицу, открыл багажник и театрально указал на мешки, словно ожидая аплодисментов; казалось, игрушки вот-вот начнут выпрыгивать одна за другой и гуськом засеменят по переулку. Мы занесли мешки в дом и спустили в парадную гостиную, к подгузникам. Чего там только не было! Слоны, кролики, дельфины, бесформенные монстры, но самое главное – динозавры. Самые-самые первые. Джо сейчас динозавра ни на какие сокровища не променяет, и, наверно, его страсть к ним началась именно с того дня. Я страдал: мой гепард затерялся в толпе. Потом я смирился. Такова жизнь – не все гепарды выживают.
* * *
В те годы открытия следовали одно за другим. Джованни был словно коробка конфет ассорти: пока все не съешь – не поймешь, какая вкуснее.
На какой-то период кормление Джо превратилось в эпопею. Он упорно выплевывал кашу, которую ему давали с ложечки. И никто не понимал, в чем дело. Мы все были в этой каше и потому приучились надевать перед кормлением фартук. Не то чтобы жалко было одежду, – никаких таких особых нарядов у нас не водилось, – а просто ради приличия. А то окружающие, не упуская ни одной возможности, спешили нам сообщить, где у нас прилипла каша.
Самое загадочное во всем этом было то, что каждый раз лишь одному из нас удавалось накормить его, но кому именно – заранее сказать было нельзя. Случайное везение, думали мы. Но потом поняли: нет, везение не случайно, и Джо сам решает, чья теперь очередь. В папин день он плевался до тех пор, пока рядом не усаживался папа. В день Кьяры запихать в него еду могла только она. И так далее, все мы по порядку.
Мы узнали, что, если хочешь уложить Джованни спать, нужно отдать ему на растерзание свои пальцы: он будет почесывать их, пока вокруг ногтей не соберутся катышки из кожи, с которыми можно поиграть. Что он может поранить себя, причем довольно сильно. Но даже если у него, к примеру, сломана рука, то достаточно поцеловать его – и проблема будет решена. Ходить он выучился очень поздно, но это было не страшно, потому что он профессионально бегал на четвереньках. Немного странно, правда, – с высоко задранной попой, вроде Маугли, – зато передвигался чуть ли не быстрее, чем сейчас на двух ногах. А когда он не бегал на четвереньках, то ползал, извиваясь, точно червяк, и тоже с завидной скоростью.
Бывая в церкви, мы обычно оставляли его где-нибудь в первых рядах, а сами садились сзади, и к концу службы Джованни – попа кверху, самого еле видно за огромным подгузником – добирался до нас, и мы брали его на руки. Такая вот прогулка.
Вообще в церкви он всегда приходил в сильное возбуждение, словно это был луна-парк. Кроме одного-единственного случая, на похоронах дедушки Альфредо, когда Джо за все время не проронил ни слова и не пошевелился. Ему было два с половиной, и мы еще ни разу не видели, чтобы он так долго оставался сосредоточенным и молчаливым. Дедушка Альфредо души в нем не чаял. Педантично и упорно, восседая в кресле, громким и отчетливым голосом читал ему сказки, не сомневаясь, что какие-то вещи Джо способен понять. Уже лежа в больнице, он просил медиков сделать все возможное, чтобы продлить ему жизнь: хотел провести с внуком больше времени.
Джо на протяжении всей церемонии сохранял абсолютное спокойствие.
Молчал.
Слушал.
Словно ему рассказывали сказку.
Все супергерои умеют прыгать
Минуло три года. Я пошел в четвертый класс. Джо наконец-то отдали в детский сад, но не в тот, где работал папа. Два представителя рода Маццариол в одном месте – это уже чересчур.
В первый день мы провожали его всей семьей. Припарковались у входа, вышли из машины. Дорога и тротуар кишели детьми, которые орали, носились, падали или бросались обнимать родителей, а те беседовали между собой и с воспитателями.
У нас все было по-другому.
Торжественная тишина. Словно мы следили за ныряльщиком, готовым прыгнуть с высоченной скалы.
Папа взял Джо на руки и пошел к воротам. Потом обернулся. У Джо было такое выражение, забыть которое невозможно: взгляд человека мудрого, все испытавшего; было ясно, что детский сад для него – пустяки и что он на своем веку уже миллион таких видел. На руках у папы Джо переступал порог первого в своей жизни общественно-воспитательного учреждения. Он взрослел, и процесс этот проходил прямо на наших глазах, как если бы мы наблюдали, как восходит солнце или распускается полевой цветок. Я, честно говоря, растрогался, когда Джо с гордо выпяченной грудью, одетый в желто-красно-зелено-голубое (мы решили, что на нем должен присутствовать любимый цвет каждого члена семьи, и тогда он весь день будет ощущать наше незримое присутствие) исчез за входной дверью. Без подгузника, поскольку с недавних пор он перестал писаться. Но все с теми же китайскими глазами и плоским затылком. И в ортопедических ботинках (зачем они нужны, я понять не мог, ведь ходить Джо еще не научился).
Впервые ему предстояло провести без нас целый день.
Из дома он взял с собой одну только лягушку Лягушку.
Тут вот какая история. Лично у меня уже давно был воображаемый друг по имени Боб – маленький, как Мальчик-с-пальчик, – который мог проникать за закрытые двери, подслушивать и подстраивать пакости моим врагам (в особенности – Антонио). Я рассказывал Джованни об этом своем друге. Говорил, что тот ходит за мной повсюду, и в школу тоже, и даже предлагал брату на время его одолжить. Только Джо не интересовали воображаемые друзья. Ему важнее всего было что-то потрогать. И на роль воображаемого (на деле – реального) друга он выбрал лягушку по имени Лягушка и решил, что будет каждый день брать ее с собой на занятия. Если вам вдруг интересно – ведь с тех пор прошло уже много лет и сейчас Джо в средней школе, – то да, он так и ходит на занятия с Лягушкой. А может, это она с ним ходит: мы не знаем точно, как развиваются их отношения.
Помню, как-то мама, вернувшись домой, сказала, что, по словам воспитательницы, Джо «выбил» для Лягушки стул и парту. И что когда он просит разрешения выйти в туалет, то берет ее с собой. А иногда бывает так, что в туалет нужно только Лягушке, и в этом случае Джо выступает в роли переводчика, поскольку Лягушка на нашем языке не говорит. Самое поразительное здесь то, что тогда и сам Джо на нашем языке еще не говорил – его словарный запас пока ограничивался универсальным «будугага», пригодным на все случаи жизни, но что именно означало это выражение, оставалось только догадываться.
Еще им пришлось разрешить Джо отправляться в столовую на полчаса раньше, давая ему возможность самостоятельно миновать весь коридор. Он упорно желал ходить на своих двоих, как другие дети, а не сидеть на руках у воспитательницы, а поскольку передвигался он пока только ползком и на четвереньках, ему и предоставили лишнее время.
А потом произошло вот что. Воспитательница, провожавшая моего брата до столовой, – Валентина, – открыла дверь и на пару секунд задержалась, заканчивая обращенную к коллеге фразу. Прошло и правда не больше двух-трех секунд, но, когда она повернулась, Джо исчез. Уму непостижимо. Не то что он улизнул, – как раз это случалось постоянно, только обычно его находили не дальше чем в двух метрах (ползком или на четвереньках), а тут – он исчез с концами. Испарился. Как он умудрился не оставить следов, никто не понимал; обычно улик было выше крыши – лужицы слюны, разводы на стекле (он лизал его языком), валяющийся ботинок, плачущий ребенок, которого Джо, ухватившись, нечаянно уронил, разбросанные игрушки, опрокинутые шкафчики… Однако на этот раз – ничего. Абсолютный, полный ноль. Зеро. Ни намека. Во всем коридоре – ни одной, даже крохотной, сопли.
Как вы понимаете, весь сад встал на уши. Занятия приостановили, созвали на подмогу весь персонал и организовали поиски.
Джо нужно было найти.
Воспитательницы прочесывали уборные, кладовки, проверяли мусорные баки, пока не зазвонил звонок на обед. Большинству пришлось прерваться, чтобы вести детей в столовую. Директриса уже собиралась связаться с нами и с полицией, как вдруг раздался детский голос.
– Э-э-э-й! – кричал Лука из младшей группы. – Вот он!
Лука, которому Джо очень нравился, сильно огорчился, когда тот пропал. Он зажмурил глаза и загадал желание: пусть Джо очутится перед ним, прямо в его тарелке, вместо риса. Его желание исполнилось. Нет, Джо не плюхнулся ему в тарелку в буквальном смысле, но, когда дежурная по столовой подкатила к столу покрытую скатертью тележку, из-под скатерти высунулась чья-то рука. Лука заглянул под скатерть и обнаружил Джо.
Получилось так, что Джо забрался в тележку, оставленную кем-то в коридоре, и сидел в ней все это время никем не замеченный (вряд ли он заплатил поварихам за молчание), пока его не отвезли сначала на кухню, где нагрузили тарелками, а затем в столовую. Джо, вне всяких сомнений, стал величайшей находкой в истории детского сада. Как Америка, открытая Колумбом. Как пенициллин, полученный Флемингом. Как картошка фри, случайно изобретенная поваром Джорджем Крамом, который, желая наказать одного капризного магната, специально нарезал клубни тонко-тонко и бухнул в них соли. Кстати, Джо уже тогда обожал картошку фри больше всего на свете. Больше даже, наверно, чем свою Лягушку. После того случая тележка стала для Джо чем-то вроде маршрутки. Обычно он предпочитал рейс в 11:45. Если опаздывал (к примеру, из-за рисунка, который нужно было закончить), – то отправлялся следующим, в 12:00.
Примерно через год, вскоре после фокуса с тележкой, Джо начал лучше разговаривать. Произносить осмысленные слова, постепенно избавляясь от своего «будугага». Я был убежден: это не просто совпадение; несомненно, те полчаса перед обедом, которые раньше он проводил в коридоре, преодолевая дистанцию до столовой, да-да, те самые полчаса играли решающую роль; наверняка в его группе происходило в это время что-то загадочное, благодаря чему дети обретали умение говорить по-человечески.
А вот убедить его участвовать в концертах для родственников не удавалось. Важной частью воспитательной программы были всевозможные представления, но на Джо они наводили смертельный ужас. Его пугало и само действо, и, в особенности, публика – эта многоголосая возбужденная толпа родителей, бабушек-дедушек и братьев-сестер, вооруженных видеокамерами и смартфонами. Он ни за что не соглашался петь хором, а если и выходил на сцену, то чуть позже непременно удирал, толкая других артистов и доводя до слез девчонок. К досаде родителей, бабушек-дедушек и братьев-сестер, выступление, которое так долго готовили всей группой, срывалось.
Лишь однажды воспитательница уговорила его просто посидеть на сцене, ничего не изображая. Как мы поняли, условия сделки подразумевали, что Джо сядет позади товарищей и будет молчать, а взамен обязуется не убегать. Деловой хватки ему всегда было не занимать – он еще и в школу не пошел, а торговался не хуже брокера с Уолл-стрит.
В тот раз, я помню, перед концертом нас отозвали в сторонку поговорить. Все наше семейство, то есть папу, маму, Кьяру, Аличе и автора этих строк. Выглядело это как собрание тайного общества, что-то среднее между баскетбольным тайм-аутом и ритуалом, участники которого встают в кружок, берутся за руки, а потом дружно выбрасывают их вверх, выкрикивая слоганы и распевая гимны.
– Понимаете, – сказали нам, – мы уговаривали его целую вечность, и теперь, – могу поклясться, у говоривших на глазах выступили слезы, – мы вас очень просим: сядьте где-нибудь в середине зала, чтобы он вас не заметил, и, пожалуйста, ни в коем случае не окликайте его! Потому что, вы же знаете, если он вас увидит, то сразу рванется в зал, и мы уже не сможем убедить его вернуться на сцену. Хорошо?
Мы торжественно и почтительно кивнули.
– Будем тише воды ниже травы, – сказал папа.
Мы сделали, как обещали, то есть пробрались в середину среднего ряда и смешались с другими зрителями. Все, кроме папы. Живот у него был такой, словно он на шестом месяце; если бы он полез в самую середку, ему пришлось бы подымать на ноги весь ряд, и Джо его заметил бы. Поэтому он сказал нам, что пристроится где-нибудь сзади или сбоку. И удалился. Он был в шортах и оранжевой толстовке. Я прекрасно знал, что через две минуты он уже будет играть в прятки со старшими братьями других детей, которым спектакль был до лампочки. Он и сам в душе оставался мальчишкой, и многие спектакли, навязываемые обществом, будили в нем чувство протеста. Но это уже совсем другая история.
Вскоре дети вышли из боковой двери и выстроились на сцене. Джо, не подозревая о плетущихся за его спиной интригах, уселся позади всех, согласно уговору.
Концерт начался. Мы, затаив дыхание, неотрывно глядели на Джо. Тот, погрузившись в таинственные размышления, рассеянно блуждал взглядом по сторонам. Все шло как нельзя лучше, звучала одна песенка за другой, без единой запинки. Дети добрались уже до пятой или шестой, и тут во время очередного припева Джо вдруг ни с того ни с сего – словно уловил идущее из зала подозрительное излучение – поднял глаза и, хоть и был без рентгеновских очков, насквозь прошил взглядом публику – родителей, бабушек-дедушек и братьев-сестер. И увидел меня. Я, считая, что отлично замаскировался, потерял бдительность и был застигнут врасплох; он вперился в меня своими марсианскими глазами, и я… проклятье, я не устоял: поднял руку и показал большой палец. И все. Один несчастный палец. Я не собирался обмениваться с ним знаками, просто хотел его приободрить, показать, что все о’кей, продолжай в том же духе и будешь молодец…
Как бы не так.
Я еще и руку опустить не успел, а он уже рванулся с места и взял курс на нас. Когда он снес первый ряд поглощенных исполнением товарищей – они стояли, покачиваясь, как все дети во время пения: ручки за спиной, взгляд наивно-воодушевленный, – в общем, когда я увидел его фееричный старт, то мгновенно понял, что натворил.
Джо, который на тот момент уже распрощался с ползаньем и ковылянием на четвереньках, пер сквозь толпу напролом в стиле ходьбы-бега-прыжка, все это одновременно. Люди вставали, расступались, отодвигали стулья; и вот наш Моисей, совершив исход и освободившись от концертного рабства, бросился к нам обниматься. Растроганные и смущенные, мы жались друг к другу и обнимали его в ответ. На сцене запели что-то торжественное.
Краем глаза я заметил, что все смотрят на нас. Некоторые зрители даже прекратили снимать на видео детей и развернули объективы в нашу сторону. Пожилая синьора всплеснула руками и, прослезившись, достала платочек. Меня душил стыд; я мечтал провалиться сквозь землю, желательно навсегда. Тут наконец папа, оторвавшись от увлекательной игры в прятки в глубине зала, осознал происходящее и в свою очередь ринулся в толпу, вызвав еще более масштабные разрушения, чем сын (если это вообще возможно). Достигнув цели, он обрушился на нас, точно сошедшая с гор лавина. Но мне стало легче: нужно было следить, как бы не задохнуться под его натиском, и позволить себе задыхаться от стыда я уже не мог.
