Адам Алтер

Не оторваться. Почему наш мозг любит всё новое и так ли это хорошо в эпоху интернета

Посвящается Саре и Сэму

Пролог

Никогда не впадай в зависимость от собственного товара

В январе 2010 года на конференции Apple Стив Джобс показал iPad:

«Это устройство делает невозможное… Оно предоставляет самый удобный способ работы с интернетом; удобнее, чем ноутбук, и уж точно – чем смартфон… Это невероятный эффект… Оно идеально подходит для почты; писать письма на этом устройстве – просто мечта!» [1]

Полтора часа Джобс объяснял, почему iPad – самое лучшее устройство для просмотра фотографий, прослушивания музыки, курсов на iTunes U, выхода в Facebook, компьютерных игр и навигации по тысячам приложений.

Он считал, что iPad должен быть у каждого.

Но своим детям он пользоваться этим устройством запрещал.

* * *

В конце 2010 года Джобс рассказал журналисту New York Times Нику Билтону, что у его детей никогда не было iPad. «Мы ограничиваем доступ наших детей к технологиям», – сказал он. Билтон узнал, что и другие технические гении идут на такие ограничения. Бывший редактор журнала Wired Крис Андерсон установил в своем доме строгие временные рамки для каждого устройства, «потому что мы сознаем опасности технологий лучше, чем кто бы то ни было». Пятеро его детей никогда не пользовались экранными гаджетами у себя в спальнях. Эван Уильямс, основатель Blogger, Twitter и Medium, покупал для своих маленьких сыновей сотни книг, но не давал им iPad. Лесли Голд, основательница аналитической компании, установила для детей строгое правило – экранные устройства доступны только в выходные дни. Она смягчилась, только когда им понадобился компьютер для учебы. Уолтер Айзексон, обедавший с семейством Джобса во время работы над биографией Стива, сказал Билтону: «Никто не пользовался ни iPad, ни компьютером. У детей не было ни малейшей зависимости от электронных устройств». Похоже, что люди, производящие новейшие гаджеты, следуют тому же правилу, что и наркодилеры: никогда не впадай в зависимость от собственного товара [2].

Это довольно тревожный знак. Почему величайшие публичные технократы мира оказываются величайшими технофобами? Можете представить, какой вой поднялся бы, если бы религиозные лидеры запрещали своим детям исповедовать религию? Многие специалисты из технического и обычного мира тоже разделяют эти взгляды. Некоторые разработчики видеоигр говорили мне, что избегают игры World of Warcraft, потому что она вызывает сильную зависимость. Психолог, который специализируется на зависимостях, называл фитнес-часы опасными – «глупейшей вещью в мире» – и клялся, что никогда их не купит. Основательница клиники по избавлению от зависимости от интернета говорила, что избегает гаджетов, появившихся менее трех лет назад. Она никогда не пользовалась системой оповещений в телефоне и сознательно выбирала для своего телефона такое место, чтобы не возникало соблазна постоянно проверять электронную почту. (Я два месяца пытался связаться с ней по электронной почте и смог поговорить с ней только по офисному стационарному телефону.) Ее любимая компьютерная игра – Myst, которая вышла в 1993 году, когда компьютеры еще не могли идеально обрабатывать видеографику. Она говорила мне, что играет в эту игру лишь потому, что ее компьютер каждые полчаса зависает и его приходится перезагружать [3].

Грег Хохмут, один из основателей Instagram, понял, что создал мощный инструмент зависимости. «Всегда находится интересный хэштег, чтобы кликнуть, – говорит он. – А потом программа начинает жить собственной жизнью, как живой организм, и люди впадают в зависимость» [4]. Instagram, как и многие социальные сети, – это бездонная пропасть. Facebook поставляет бесконечную информацию. Netflix автоматически переводит пользователя к следующему эпизоду сериала. Tinder подталкивает к постоянному листанию в поисках лучшего варианта. Все эти приложения и сайты полезны, но пользоваться ими умеренно очень трудно. Как говорит специалист по «этичному дизайну» Тристан Харрис, проблема не в том, что людям не хватает силы воли, а в том, что «по другую сторону экрана находятся тысячи тех, чья задача – разрушить ваше самообладание» [5].

* * *

У этих специалистов есть все основания для тревоги. Работая на передовой линии возможностей, они открыли две вещи.

Первое: наше понимание зависимости слишком ограниченно. Мы считаем, что у некоторых людей зависимость врожденная, и называем их наркоманами. Героиновые наркоманы селятся в пустующих домах. Никотиновые наркоманы курят одну сигарету за другой. А есть и такие, кто не может обходиться без лекарств, выписываемых по рецептам. Этими ярлыками мы отделяем их от остального человечества. Когда-нибудь они смогут подняться над своей зависимостью, но пока относятся к этой категории.

В действительности же зависимость порождается главным образом средой и обстоятельствами. Стив Джобс знал об этом. Он не давал своим детям iPad потому, что, несмотря на все преимущества этого устройства, оно могло сделать детей зависимыми. Он знал, что детям трудно устоять перед очарованием гаджета. Изобретатели и предприниматели понимают: их устройства, намеренно сделанные непреодолимо притягательными, целиком и полностью порабощают пользователей. Грань между наркоманами и остальным человечеством стирается. Мы все находимся на расстоянии одного продукта или опыта от того, чтобы впасть в зависимость.

Специалисты, с которыми беседовал Билтон, выяснили также, что среда и обстоятельства цифровой эпохи гораздо сильнее способствуют формированию зависимости, чем все, что человечество переживало в своей истории до сих пор. В 60-е годы у нас было лишь несколько приманок: сигареты, алкоголь и наркотики (слишком дорогие и недоступные). В 10-е годы XXI века окружающий мир так и кишит приманками. Приманка Facebook. Приманка Instagram. Приманка электронной почты. Приманка порно. Приманка покупок через интернет. И так далее и тому подобное. Список можно продолжать бесконечно – никогда в истории он не был столь длинным. А ведь мы еще только начинаем сознавать силу этих приманок.

Специалисты насторожились, потому что знали, что создают непреодолимо притягательные технологии. В сравнении со слабосильными устройствами 90-х и начала 2000-х годов современные гаджеты эффективны – и вызывают зависимость. Сотни миллионов людей делятся своей жизнью в режиме реального времени в Instagram, и их мгновенно оценивают через комменты и лайки. Песни, которые раньше загружались часами, теперь доступны через секунды. Технология предлагает удобство, скорость и автоматизацию, но за все нужно платить.

Человеческое поведение отчасти диктуется рядом рефлексивных оценок расходов и выгоды. Эти оценки определяют, стоит ли выполнить действие один раз, два раза, сто раз – или не нужно делать вовсе. Когда преимущества перевешивают расходы, трудно не поддаться соблазну совершать действие снова и снова, особенно если оно воздействует на нужные неврологические участки [6].

Facebook и Instagram воздействуют на эти участки, как и завершение миссии в World of Warcraft или сознание того, что твоим твитом поделились сотни пользователей. Те, кто создает и совершенствует технологии, игры и интерактивные опыты, отлично понимают, что делают. Они проводят тысячи испытаний на миллионах пользователей, чтобы понять, какие уловки работают, а какие нет. Они умело выбирают цвета фонов, шрифты и аудиотональность, чтобы усилить вовлеченность и снизить раздражение. По мере развития опыта он становится еще более соблазнительной, мощной версией изначально предложенного. В 2004 году Facebook был развлечением, в 2016 году это уже зависимость.

Поведенческая зависимость существовала давно, но в последние десятилетия она стала более распространенной. Сопротивляться ей все тяжелее. Она уже считается нормой. Новая зависимость не связана с физическим потреблением. Человек не вводит в свой организм химические соединения, но достигает того же эффекта, потому что технологии тщательно продуманы и невероятно притягательны. Некоторые зависимости – например, азартные игры и физические упражнения – стары. Другие же – навязчивые просмотры и непреодолимая тяга к смартфону – относительно новы. Но устоять против них становится все труднее и труднее [7].

Грань между наркоманами и остальным человечеством стирается. Мы все находимся на расстоянии одного продукта или опыта от того, чтобы впасть в зависимость.

Тем временем мы сами усугубляем проблему, придавая слишком большое значение преимуществам достижения цели и не задумываясь об оборотной стороне этого процесса. Достижение цели когда-то было полезным мотивационным средством, потому что чаще всего люди старались потратить на этот процесс как можно меньше времени и сил. Природа не создала нас добродетельными любителями тяжелого труда и здорового образа жизни. Но теперь все изменилось. Теперь мы так сосредоточились на том, чтобы сделать как можно больше за как можно меньшее время, что напрочь забыли об экстренном торможении.

Я беседовал с несколькими клиническими психологами, и мне стали ясны масштабы проблемы. «У каждого, с кем я работал, была хотя бы одна поведенческая зависимость, – сказал один из них. – А есть пациенты, подверженные сразу всему. Они увлечены азартными играми, их можно назвать шопоголиками, они жить не могут без социальных сетей, электронной почты и прочего». Он рассказал мне о нескольких пациентах с весьма успешной карьерой. Эти люди зарабатывают огромные деньги, но в то же время их мучает поведенческая зависимость. «Одна женщина очень красива, умна и многого добилась в жизни. У нее два магистерских диплома, она занимается преподаванием. Но у нее развилась настоящая зависимость от покупок в интернете и образовался долг в 80 тысяч долларов. Она изо всех сил скрывает это от друзей и знакомых». Такое явление очень распространено. «Скрывать поведенческую зависимость легко – гораздо проще, чем зависимость от веществ. И это делает ее опасной, поскольку она годами остается незамеченной». Вторая пациентка тоже добилась большого успеха в своей профессии и тщательно скрывает от друзей зависимость от Facebook. «Она пережила тяжелейший разрыв, а потом начала преследовать бывшего бойфренда в интернете. С появлением Facebook стало гораздо труднее полностью рвать отношения». Один мужчина проверял свою электронную почту сотни раз в день. «Он неспособен расслабиться и наслаждаться жизнью даже в отпуске. Но вы этого никогда не почувствуете. В глубине души его снедает тревога, но миру он являет образ абсолютного спокойствия. Он сделал успешную карьеру в сфере здравоохранения, и никто даже не догадывается, как сильно он страдает».

Во многих отношениях зависимость от веществ и поведенческая зависимость очень похожи. Они стимулируют одни и те же участки мозга и подпитываются теми же базовыми человеческими потребностями: социальная вовлеченность и социальная поддержка, ментальная стимуляция и ощущение эффективности.

«Влияние социальных сетей огромно, – сказал мне другой психолог. – Они полностью формируют разум молодых людей, с которыми я работаю. На сеансах я часто обнаруживаю одну вещь. Я могу пять-десять минут беседовать с молодым человеком о его ссоре с другом или подружкой и лишь потом вспоминаю, что нужно уточнить, произошла ли она в переписке, по телефону, в социальной сети или при личном общении. Чаще всего это происходит в переписке или социальных сетях. Но я не сразу это осознаю. Мне кажется, что пациенты говорят о «реальном» личном общении. Я всегда останавливаюсь и начинаю размышлять. Мой пациент не различает разные режимы общения так, как это делаю я… В результате теряется истинная связь и возникает зависимость» [8].

В этой книге мы проследим возникновение поведенческих зависимостей и разберемся, с чего они начинаются, кто их формирует, какие психологические уловки делают их столь неотразимыми. Мы обсудим, как минимизировать опасные поведенческие зависимости и применить те же знания себе на благо. Если разработчики приложений способны убедить людей тратить больше времени и денег на игры со смартфоном, то с помощью тех же приемов можно внушить им мысль о необходимости откладывать деньги на старость или жертвовать на благотворительность.

* * *

Не следует считать развитие технологии вредоносным процессом. Когда наша семья в 1988 году переехала в Австралию, дед и бабушка остались в Южной Африке. Мы звонили им раз в неделю, потому что звонки стоили очень дорого. Кроме того, мы писали письма, которые доходили до них через неделю. В 2004 году я переехал в Соединенные Штаты. Электронные письма брату и родителям я писал почти каждый день. Мы часто разговаривали по телефону и общались по видеосвязи, когда хотели. Технология сократила разделяющее нас расстояние. Джон Патрик Пуллен в 2016 году в журнале Time писал о том, как эмоциональный удар виртуальной реальности довел его до слез.

«…Моя напарница по игре, Эрин, ударила меня психическим лучом. Неожиданно мне показались огромными не только все игрушки, но и аватар Эрин. Она нависла надо мной, как настоящий гигант. Даже ее голос в наушниках изменился. Он стал низким и замедленным. На какой-то момент я снова превратился в ребенка, а этот гигант принялся любовно играть со мной. Я почувствовал себя на месте собственного сына и заплакал. Это было чистое и прекрасное переживание, изменившее мои отношения с сыном и способствовавшее их развитию. Я полностью находился во власти моего огромного партнера по игре, но в то же время чувствовал себя в абсолютной безопасности».

Технологию нельзя считать морально хорошей или дурной, пока корпорации не начинают использовать ее для массового потребления. Приложения и платформы разрабатываются для укрепления и расширения социальных связей. Но, как и сигареты, их могут придумывать, чтобы вызывать зависимость. Даже Пуллен, воспевая свой опыт виртуальной реальности, пишет о том, что он «попался на крючок». Иммерсивная технология вроде виртуальной реальности пробуждает такие сильные эмоции, что граничит с насилием. Но она находится еще в младенчестве, и мы пока не можем судить, будет ли она в будущем использована разумно и ответственно.

Во многих отношениях зависимость от веществ и поведенческая зависимость очень похожи. Они стимулируют одни и те же участки мозга и подпитываются теми же базовыми человеческими потребностями: социальная вовлеченность и социальная поддержка, ментальная стимуляция и ощущение эффективности. Лишите людей удовлетворения этих потребностей, и у них с большой вероятностью выработаются одновременно и зависимость от веществ, и поведенческая зависимость.

Поведенческая зависимость состоит из шести компонентов: соблазнительные цели, находящиеся вне пределов досягаемости; непреодолимая и непредсказуемая позитивная обратная связь; ощущение постепенного прогресса и совершенствования; задачи, которые постепенно становятся все сложнее; напряженность, требующая разрешения; сильная социальная связь. Несмотря на разнообразие, современные поведенческие зависимости воплощают хотя бы один из этих шести компонентов. Instagram вызывает зависимость, потому что одни фотографии собирают много лайков, а другие нет. Пользователи стремятся получить больше лайков, размещая одну фотографию за другой, и постоянно заходят на сайт, чтобы поддержать своих друзей. Геймеры целыми днями играют, чтобы довести игру до конца, – они хотят завершить миссию. Кроме того, у них формируются сильные социальные связи с другими участниками игры.

Каково же решение? Как нам сосуществовать с этим опытом, который вызывает зависимость, но в то же время играет центральную роль в нашей жизни? Миллионы бывших алкоголиков стараются держаться подальше от баров, но даже те, кто избавляется от интернет-зависимости, вынуждены пользоваться электронной почтой – без нее вы не можете получить визу или найти работу. Все меньше профессий не связано с использованием компьютеров и смартфонов. Аддиктивная технология становится частью нашей жизни, чего никогда нельзя было сказать об аддиктивных веществах.

Вы можете сосредоточить аддиктивный опыт в одной сфере своей жизни, стараясь вырабатывать у себя полезные привычки, способствующие здоровому поведению. Когда вы поймете, как формируется поведенческая зависимость, то сумеете ослабить ее вредоносное влияние или даже извлечь из нее выгоду. Те же принципы, что заставляют детей играть в игры, могут заставить их хорошо учиться в школе. А цели, ведущие к чрезмерной увлеченности игрой, помогут людям начать откладывать деньги на старость.

* * *

Эпоха поведенческих зависимостей еще только начинается, но уже появились первые признаки кризиса. Зависимости вредны, потому что отвлекают нас от важного дела, от работы и игры, от базовой гигиены и социального взаимодействия. Хорошо то, что наши отношения с поведенческой зависимостью не фиксированны. Мы многое можем сделать, чтобы восстановить баланс, существовавший до эпохи смартфонов, электронной почты, портативных устройств, социальных сетей и просмотров по запросу. Важно понять, почему поведенческие зависимости столь опасны и как они влияют на человеческую психологию. Мы должны научиться побеждать вредные зависимости и развивать те, что идут нам на пользу.

Часть 1

Что такое поведенческая зависимость и откуда она берется?

1

Развитие поведенческой зависимости

Пару лет назад разработчик приложений Кевин Холеш решил, что он слишком мало времени проводит с семьей. Проблема заключалась в технологии. Основного внимания требовал смартфон. Холеш захотел понять, сколько времени каждый день он проводит с телефоном, и придумал приложение Moment. Оно фиксировало время пользования и выдавало результат.

Я месяцами пытался достучаться до Холеша, но безуспешно, потому что он стал жить по своим правилам. На сайте Moment он написал, что может отвечать на электронные письма с опозданием, потому что старается сократить время, проводимое в интернете. После моей третьей попытки он извинился и согласился побеседовать. «Приложение прекращает подсчет, когда вы просто слушаете музыку или говорите по телефону, – объяснил он. – Оно включается, когда вы смотрите на экран – отправляете почту или роетесь в интернете». Холеш проводил у смартфона час пятнадцать минут, и это казалось ему слишком много. У некоторых его друзей возникали те же мысли, но они не представляли, сколько времени тратят на свои телефоны. Холеш поделился с ними приложением. «Я просил друзей оценить, сколько времени они пользуются смартфонами, и все они ошибались примерно вдвое – естественно, в меньшую сторону» [9].

Я загрузил Moment несколько месяцев назад. Мне казалось, что я пользуюсь смартфоном не больше часа в день и достаю его раз десять. Даже этим гордиться не стоило, но я был уверен, что дело обстоит именно так. Через месяц приложение сообщило мне, что я пользуюсь телефоном в среднем три часа в день и достаю его около сорока раз. Я был поражен. Я не играю в игры, не сижу часами в интернете, но трачу двадцать часов в неделю, уткнувшись в свой смартфон.

Я спросил у Холеша, типичны ли мои цифры. «Разумеется, – подтвердил он. – У нас тысячи пользователей, и в среднем они используют телефон около трех часов, а достают его тридцать девять раз в день». Эти люди беспокоятся о том, что слишком много времени тратят на смартфоны, потому и загружают приложение. А ведь миллионы пользователей вообще об этом не задумываются. Это их не волнует – и, скорее всего, они тратят на смартфоны гораздо больше трех часов в день.

Возможно, все дело в тех немногих, кто сидит в смартфоне целыми сутками – средний показатель увеличивается именно из-за них? Но Холеш показал мне данные 8 тысяч пользователей его приложения, и я понял, что причина не в этом.

Большинство людей проводит в смартфоне от часа до четырех, а многие – гораздо больше. Это не проблема меньшинства. Если по рекомендациям ученых мы должны проводить за телефонами не больше часа, то 88 % пользователей приложения Холеша пользуются смартфонами недопустимо долго. Они проводят за экраном примерно четверть времени своего бодрствования и тратят его больше, чем на любое другое занятие, кроме сна. Каждый месяц почти сто часов у них уходит на проверку электронной почты, текстовые сообщения, игры, изучение интернета, чтение статей, просмотр банковского баланса и т. п. В течение жизни эти сто часов выливаются в поразительные одиннадцать лет! В среднем такие люди берутся за телефон три раза в час. Такое чрезмерное использование настолько распространено, что ученые предложили специальный термин «номофобия» (сокращение от «no-mobile-phobia») – для описания страха остаться без контакта с мобильным телефоном [10].

Смартфоны крадут наше время, причем ущерб наносит даже само их присутствие. В 2013 году два психолога пригласили в небольшую комнату несколько пар незнакомых между собой людей и предложили им побеседовать друг с другом. Чтобы разговор шел легче, психологи выбрали тему: поговорить об интересном событии, произошедшем в их жизни в прошлом месяце. Одни пары общались, когда рядом лежал смартфон, у других его заменили бумажным блокнотом. Между всеми участниками возникла определенная связь. Но тем, кто познакомился в присутствии смартфона, ощутить ее было труднее. Говоря об отношениях, они ниже оценивали их качество, партнеры казались им менее сочувствующими и заслуживающими доверие. Телефоны оказывают пагубное влияние самим своим существованием, даже когда мы не пользуемся ими активно. Они отвлекают нас, напоминая о мире за пределами конкретного общения. Психологи предложили единственное решение проблемы: полностью убрать телефоны [11].

Смартфоны – не единственная опасность. Беннетт Фодди играл в тысячи видеоигр, но категорически отказывался играть в World of Warcraft. Фодди – блестящий мыслитель, круг его интересов очень широк. Он разрабатывал игры и преподавал в игровом центре Нью-Йоркского университета. Он родился и жил в Австралии, где играл на бас-гитаре в группе Cut Copy. Группа выпустила несколько отличных синглов и получила ряд австралийских музыкальных премий. Но потом Фодди уехал сначала в Принстон, потом в Оксфорд, где стал изучать философию. Он с глубоким уважением относится к WoW, как называют эту игру, но сам в нее не играет. «Моя работа заключается в том, чтобы играть во все культурно значимые игры. Но на эту я не могу позволить себе терять время. Я хорошо себя знаю и уверен, что мне будет трудно выходить из этой игры».

WoW, пожалуй, одна из самых аддиктивных игр на планете [12]. Это интерактивная ролевая игра со множеством участников. Миллионы игроков во всем мире создают себе аватары и действуют в фантастических пейзажах, сражаются с монстрами, проходят квесты и общаются друг с другом. Половина из них считают себя «зависимыми». В журнале Popular Science WoW назвали «очевидным выбором» в конкурсе на самую аддиктивную игру [13]. Группы поддержки с тысячами членов и более четверти миллиона человек прошли бесплатный тест на зависимость от World of Warcraft.

За десять лет игра принесла своим создателям более десяти миллиардов долларов и получила более ста миллионов подписчиков. Если бы все они объединились в государство, то такая страна заняла бы двенадцатое место по численности населения на нашей планете. Игроки выбирают себе аватары, которые выполняют квесты в виртуальном мире Азерот. Многие объединяются в гильдии (команды аватаров), и это делает игру особо аддиктивной. Трудно заснуть ночью, если знаешь, что трое твоих товарищей в Копенгагене, Токио и Мумбаи отправились в эпический квест без тебя.

В разговоре Фодди поразил меня своей любовью к играм. Он, несомненно, считает, что это полезная мировая сила, и все же отказывается поддаться очарованию Азерота из страха потерять месяцы, а то и годы своей жизни.

Такие игры, как WoW, привлекают миллионы подростков и молодежи. Зависимость же формируется лишь у меньшей их части – около 40 % [14]. Несколько лет назад программист и клинический психолог объединились и открыли в лесу близ Сиэтла центр по лечению игровой и интернет-зависимости reSTART [15]. К ним обратилось около десятка молодых людей, чувствующих зависимость от WoW и других игр. (В центр пытались принимать и женщин, но у многих интернет-зависимых присутствует также сексуальная зависимость, поэтому совместное проживание породило ряд проблем.) Никогда прежде компьютеры не располагали памятью, необходимой для игр, подобных WoW, то есть более стремительных, более иммерсивных и менее неуклюжих, чем игры ХХ века. Новые игры позволяют участникам взаимодействовать друг с другом в реальном времени – и это делает их особо аддиктивными.

Технология изменила и наши физические упражнения. Пятнадцать лет назад я купил одну из первых моделей специальных часов Garmin. Это был могучий прямоугольный прибор, нечто среднее между часами и наручными утяжелителями. Он был таким тяжелым, что мне приходилось носить в другой руке бутылку с водой, чтобы как-то его уравновесить. Каждые несколько минут часы теряли сигнал GPS, а батарейка жила так недолго, что для длинных пробежек гаджет был бесполезен. Сегодня появились дешевые маленькие удобные устройства, фиксирующие каждый шаг. Это чудесно, но в то же время здесь кроется рецепт одержимости. Зависимость от физических упражнений стала психиатрическим диагнозом, потому что подобные устройства постоянно напоминают спортсменам об их активности – или бездействии. Те, кто носит такие часы, попадают в цикл наращивания нагрузки. Десять тысяч шагов – отличный результат для одной недели, но на следующей нужно сделать одиннадцать тысяч. Еще на следующей – двенадцать, а потом четырнадцать. Такой тренд не может сохраняться вечно, но многие пренебрегают стрессами и серьезными травмами, лишь бы ощутить тот же прилив эндорфина, какой они испытывали от значительно более легких упражнений несколько месяцев назад.

Назойливая технология мешает нам отвлекаться от покупок, работы и порно. Почти невозможно покупать и работать поздно вечером и рано утром – но теперь вы можете покупать в интернете и связываться с рабочим местом в любое время суток. Прошли те дни, когда люди воровали Playboy в газетных киосках. Теперь нужен только WiFi и интернет-браузер. Жизнь стала более удобной, но в этом удобстве кроется губительный соблазн.

Как же мы дошли до такой жизни?

Первыми «поведенчески зависимыми» были двухмесячные младенцы. В начале декабря 1968 года в Нью-Йорке состоялась конференция Ассоциации по исследованию нервных и психических заболеваний, собравшая сорок одного участника. Ученые обсуждали, почему у людей иногда ухудшается способность видеть. В конференции принимали участие настоящие светила психологии. Роджер Сперри через тринадцать лет получит Нобелевскую премию. Невролога Уайлдера Пенфилда называли «величайшим канадцем из ныне живущих», а Уильяма Демента из Стэнфорда – «отцом медицины сна».

Среди участников был физиолог Джером Каган, который десятью годами ранее создал в Гарварде первую программу изучения человеческого развития. Через полвека он ушел на покой, к тому времени занимая двадцать второе место среди самых выдающихся психологов всех времен – он опередил таких гигантов, как Карл Юнг, Иван Павлов и Ноам Хомски.

На конференции Каган говорил о визуальном внимании младенцев. Как двухмесячный малыш понимает, на что смотреть, а что игнорировать? Развивающийся мозг перегружен калейдоскопом визуальной информации, но дети как-то учатся сосредоточивать внимание на одних образах и игнорировать другие. Каган заметил, что очень маленькие дети тянутся к движущимся предметам с резкими контурами. Они не отрываясь смотрели на качающийся перед ними деревянный брусок, что, по мнению Кагана, демонстрирует «поведенческую зависимость от контура и движения» [16].

По современным стандартам, такое утверждение можно считать натяжкой. Каган был прав, дети следят за подобными предметами. Но в современном понимании поведенческая зависимость – это нечто другое. Это больше, чем инстинкт, который мы не в состоянии преодолеть, поскольку дети также моргают и дышат. (Попробуйте задержать дыхание на какое-то время, и ваш мозг непременно заставит вас снова сделать вдох. Непроизвольность дыхания избавляет нас от смерти, если мы забудем дышать.)

Современные определения всегда называют зависимостью нечто негативное. Но поведение можно считать аддиктивным, если его награда ничтожна в сравнении с пагубными последствиями. Дыхание и слежение за движущимся деревянным блоком не являются аддиктивным поведением: хотя им трудно сопротивляться, они не оказывают пагубного воздействия. Зависимость – это глубокая привязанность к пагубному опыту, без которого трудно обойтись. К поведенческой зависимости не относится потребление – еда, питье, инъекции или курение. Зависимость возникает, когда человек не в силах сопротивляться определенному поведению, которое, несмотря на удовлетворение сильной психологической потребности, в долгосрочной перспективе оказывает негативное влияние.

Близки к поведенческой зависимости обсессия и компульсия. Обсессия – это мысли, от которых человек не в состоянии избавиться, а компульсия – поведение, которое он не может прекратить. Между зависимостями, обсессиями и компульсиями есть существенная разница. Зависимость сулит немедленное вознаграждение или позитивное подкрепление. Обсессия и компульсия слишком неприятны, чтобы к ним стремиться. Они приносят облегчение – негативное подкрепление, – а вовсе не привлекательную награду, как реализованная зависимость. (Поскольку они тесно связаны, в этой книге я буду использовать все три термина.)

Поведенческая зависимость имеет еще и третьего родственника – навязчивую страсть. В 2003 году семь канадских психологов во главе с Робером Валлераном написали статью, в которой разделили концепцию страсти на два вида. «Страсть, – писали они, – это сильная склонность к деятельности, которая людям нравится, которую они считают важной и на которую тратят время и силы». Гармоничная страсть – очень здоровое занятие. Представьте себе модель железной дороги, над которой пожилой мужчина трудился с юности, или цикл абстрактных картин, написанных женщиной средних лет в свободное время. «Люди не впадают в зависимость от своего увлечения, – писали психологи, – а занимаются им по свободному выбору. При страсти такого типа действие играет важную, но не главную роль в идентичности человека и гармонично сочетается с другими аспектами его жизни» [17].

Навязчивая же страсть – это явление нездоровое, а порой и опасное. Она связана с потребностью, которая выходит за рамки простого наслаждения, и порождает поведенческую зависимость. Как писали канадские психологи, человек «не может преодолеть болезненной тяги к любимому занятию. Страсть начинает управлять им. Поскольку тяга к занятию становится непреодолимой, то со временем оно начинает играть непропорционально важную роль в идентичности человека и вступает в конфликт с другими его занятиями». Такой навязчивой страстью становится видеоигра, в которую подросток играет всю ночь, лишая себя сна и не занимаясь уроками. Навязчивой страстью можно считать бег, если человек, который когда-то бегал ради здоровья, теперь считает себя обязанным пробегать в определенном темпе не меньше шести миль в день, несмотря на то что это пагубно сказывается на его здоровье. Пока такой человек не окажется на больничной койке и не сможет даже ходить, он будет продолжать ежедневные пробежки, поскольку с ними связано ощущение его идентичности и благополучия. Гармоничная страсть «делает жизнь достойной того, чтобы жить», навязчивая же страсть – это настоящая чума разума.

Жизнь стала более удобной, но в этом удобстве кроется губительный соблазн.

* * *

Конечно, есть люди, которые не согласны с тем, что зависимости могут быть чисто поведенческими. «Где здесь вещества? – спрашивают они. – Если человек может впасть в зависимость от видеоигр и смартфонов, то почему нельзя впасть в зависимость от аромата цветов или желания ходить задом наперед?» Теоретически это возможно. Если такие действия удовлетворяют глубинную потребность, если вы не можете без них обходиться и начинаете действовать, пренебрегая другими аспектами своей жизни, у вас формируется поведенческая зависимость от аромата цветов или хождения задом наперед. Пожалуй, подобная зависимость может сформироваться лишь у немногих, но считать ее невозможной нельзя. А вот когда люди получают в руки смартфон, начинают играть в увлекательную видеоигру или заводят ящик электронной почты, то симптомы поведенческой зависимости начинают проявляться у многих, очень многих.

Некоторые считают, что понятие «зависимость» нельзя относить к большинству населения. «Разве это не обесценивает термин «зависимость»? Разве это не делает его бессмысленным и пустым?» – спрашивают они. Когда в 1918 году пандемия гриппа убила семьдесят пять миллионов человек, никто не говорил, что диагноз «грипп» бессмыслен. Проблема требовала внимания именно потому, что она касалась огромного количества людей. То же самое относится и к поведенческой зависимости.

Сопротивляться смартфонам и электронной почте трудно – это часть ткани нашего общества, и она обещает психологически привлекательный опыт. То же самое можно будет сказать о других аддиктивных переживаниях, которые возникнут в грядущие десятилетия. Мы не должны использовать пренебрежительный термин для их описания – нужно признать их серьезность и ущерб, который они могут нанести коллективному благополучию, и отнестись к ним с должным вниманием. Явления и тенденции настолько очевидны, что становится ясно – мы ступаем на опасную территорию и все больше углубляемся в опасные воды.

И все же термин «поведенческая зависимость» нужно использовать осторожно. Такой ярлык заставляет видеть расстройство повсюду. Застенчивых детей неожиданно стали называть «страдающими синдромом Аспергера», когда этот термин стал популярным. Людей с переменчивым настроением называли «страдающими биполярным расстройством». Психиатр и специалист по зависимостям Аллен Фрэнсис недоверчиво относится к термину «поведенческая зависимость». «Если 35 % населения страдает от расстройства, то это уже не расстройство, а часть человеческой природы, – пишет он. – Лечение поведенческой зависимости с помощью препаратов – это ошибка. Мы должны поступать так, как на Тайване и в Корее. Они считают поведенческую зависимость проблемой социальной, а не медицинской» [18].

Я полностью согласен. Не всех, кто пользуется смартфоном более полутора часов в день, следует лечить. Но что же в смартфонах есть такого, что делает их столь притягательными? Не должны ли мы провести структурные проверки и как-то сбалансировать их растущую роль в общественной жизни? Симптом, который свойствен такому количеству людей, не выглядит менее реальным и более приемлемым только потому, что он стал новой нормой. Мы обязаны осознать его, чтобы решить, следует ли что-то с ним делать, и если следует – то что именно.

* * *

Насколько распространены поведенческие зависимости? [19] Самые вредоносные из них, которые приводят людей на больничную койку или лишают возможности жить относительно нормальной жизнью, встречаются довольно редко и поражают лишь несколько процентов населения. Но умеренные поведенческие зависимости распространены гораздо шире. Они делают нашу жизнь менее достойной, снижают нашу эффективность в работе и досуге и сокращают взаимодействие с другими людьми. Они наносят не такой серьезный психологический ущерб, как тяжелые зависимости, но даже умеренные травмы, накапливаясь со временем, вредят благополучию человека.

Оценить, сколько людей страдает поведенческими зависимостями, довольно трудно, потому что большинство подобных зависимостей остается незафиксированными. Десятки ученых задавались этим вопросом, но наиболее глубоко его исследовал английский психолог Марк Гриффитс, который изучал поведенческие зависимости более двадцати лет. Говорит он быстро и страстно, как любой, кто опубликовал за свою профессиональную жизнь более пятисот статей. Гриффитс блестяще учился и получил докторскую степень в двадцать три года – за пару лет до бума интернета.

Явления и тенденции настолько очевидны, что становится ясно – мы ступаем на опасную территорию и все больше углубляемся в опасные воды.

«Был 1994 год, – говорит Гриффитс. – Я выступал на ежегодном собрании Британского психологического общества, посвященном технологии и зависимостям. После выступления состоялась пресс-конференция. Тогда люди обсуждали игровые автоматы, видеоигры и зависимость от телевидения. И тут кто-то спросил, слышал ли я о новом веянии под названием интернет и не считаю ли я, что оно может привести к появлению новых видов зависимостей». В тот момент Гриффитс смутно представлял себе интернет, но его увлекла идея, что новое явление может стать дорогой к зависимости. Он подал заявку на государственное финансирование и начал изучать эту тему.

Репортеры часто спрашивали Гриффитса, насколько распространены поведенческие зависимости, но он уклонялся от определенного ответа. Информация просто была недоступна. Вместе с двумя исследователями из Университета Южной Калифорнии он занялся этим вопросом. В 2011 году они опубликовали обширную и глубокую статью, написанную на основании десятков исследований, каждое из которых прошло самую суровую проверку. Результаты исследований учитывали только в том случае, если в них принимало участие не меньше 500 человек, мужчин и женщин, в возрасте от шестнадцати до шестидесяти пяти лет, а использованные методы были надежными и подкрепленными тщательным исполнением. В результате было отобрано 83 исследования, которые охватывали полтора миллиона человек с четырех континентов. В фокусе изучения находились азартные игры, любовь, секс, покупки, интернет, физические упражнения и работа, а также зависимости от веществ – алкоголя, никотина, наркотиков и др.

Каков же оказался результат? В последние 12 месяцев 41 % населения страдал по меньшей мере одной поведенческой зависимостью. Это не тривиальные расстройства. Гриффитс и его коллеги считают, что почти половина населения испытывает следующие симптомы:

«Утрата способности свободно выбирать, прекращать или продолжать определенное поведение (утрата контроля) и переживание связанных с этим поведением негативных последствий. Другими словами, человек теряет способность адекватно предсказывать, когда это поведение проявится, как долго оно будет продолжаться, когда прекратится и какие другие виды деятельности могут оказаться связанными с аддиктивным поведением. Вследствие этого другие виды деятельности прекращаются, а если продолжаются, то более не воспринимаются как приятные, даже если раньше были таковыми. К числу негативных последствий аддиктивного поведения можно отнести его влияние на исполнение жизненных ролей (работа, социальная активность, хобби), нарушение социальных отношений, криминальные действия и проблемы с законом, попадание в опасные ситуации, физический ущерб, финансовые потери или эмоциональные травмы».

Некоторые такие зависимости продолжают развиваться в связи с технологическими инновациями и социальными переменами. Согласно одному недавнему исследованию, до 40 % населения страдает той или иной формой интернет-зависимости, будь то электронная почта, игры или порно. Другое исследование показало, что 48 % студентов американских университетов являются «интернет-зависимыми», а другие 40 % находятся в пограничном состоянии или могут считаться потенциально зависимыми. Когда студентов просили рассказать о своем взаимодействии с интернетом, большинство говорили о негативных последствиях. По их мнению, из-за того что они проводят слишком много времени в сети, страдает их работа, личные отношения и семейная жизнь [20].

Полагаю, вы уже задумались, не оказались ли вы или близкий вам человек «зависимым от интернета» в техническом смысле этого слова. Вот пять из двадцати вопросов теста на интернет-зависимость, которым пользуются психологи. Ответьте на них, оценив их по шкале от 0 до 5 [21].

Если вы набрали 7 баллов или меньше, значит, у вас нет интернет-зависимости.

8–12 баллов говорят о слабой интернет-зависимости – иногда вы действительно зависаете в паутине, но в целом контролируете себя. 13–20 баллов говорят об умеренной зависимости, то есть ваши отношения с интернетом порождают «случайные или довольно частые проблемы». 21–25 баллов – это уже серьезная интернет-зависимость, которая порождает «значительные проблемы в жизни». (Я вернусь к вопросу о том, как справиться с этой ситуацией, в третьей части книги.)

Помимо интернет-зависимости, 46 % опрошенных не представляют себе жизни без смартфонов (некоторым легче понести физический ущерб, чем лишиться своего телефона) [22]. 80 % подростков проверяют свои смартфоны не реже раза в час [23]. В 2008 году взрослые проводили в своих телефонах в среднем 18 минут в день. В 2015 году это время увеличилось до 2 часов 48 минут в день [24]. Такой перекос в сторону мобильных устройств опасен, потому что устройство, которое постоянно находится с вами, становится средством зависимости. В одном исследовании 60 % участников говорили о десятках просмотренных телевизионных эпизодах зараз, несмотря на принятое ранее решение закончить просмотр намного раньше. До 59 % участников говорят о зависимости от социальных сетей – в то же время они утверждают, что эти сети делают их несчастными. Половина из них испытывает потребность проверять такие сайты хотя бы раз в час. Когда проходит час, они испытывают тревогу, возбуждение и невозможность сосредоточиться. В 2015 году количество зависимых от смартфонов насчитывало 280 миллионов. Если этих людей собрать вместе в «Соединенные Штаты Номофобии», то такое государство станет четвертым по населенности в мире после Китая, Индии и Соединенных Штатов.

В 2000 году компания Microsoft Canada отмечала, что в среднем человек способен удерживать внимание в течение 12 секунд. К 2013 году это время сократилось до 8 секунд. (Для сравнения скажем, что показатель золотой рыбки – 9 секунд.) «Человеческое внимание ослабевает», – говорилось в отчете корпорации. 77 % молодежи в возрасте от 18 до 24 лет утверждали, что, когда ничего не происходит, они тянутся к смартфону, прежде чем к чему-либо другому. 87 % говорили, что часто зависают в интернете, просматривая эпизоды сериалов один за другим. Когда исследователи Microsoft попросили 2000 молодых людей сосредоточить внимание на цепочке цифр и букв на экране компьютера, то с заданием лучше справились те, кто проводил меньше времени в социальных сетях [25].

* * *

Изначально понятие зависимости относилось к другому виду тесной связи: в Древнем Риме она означала, что человека приговорили к рабству. Если вы были чьим-то должником и не могли вернуть долг, судья приговаривал вас к зависимости. Вы должны были трудиться как раб, пока долг не будет уплачен. Так слово «зависимость» было использовано впервые. Впоследствии оно стало означать любую связь, которую трудно разрушить. Если вы любили пить вино, то становились зависимым от вина. Любители чтения были зависимы от книг. В зависимости нет ничего однозначно плохого. Многие зависимые – это люди, которые по-настоящему любят есть, пить, играть в карты или читать. Зависимость означала сильную любовь к чему-либо, но на протяжении веков смысл этого слова размылся [26].

В XIX веке оно обрело новую жизнь. В конце века, когда химики научились синтезировать кокаины, врачи обратили особое внимание на это явление, поскольку отучить людей от этого вещества становилось все труднее. Поначалу кокаин казался чудом. Он позволял глубоким старикам проходить целые мили, а утомленным возвращал ясность мысли. Но в конце концов люди впадали в зависимость, и многим не удалось выжить.

Я вскоре вернусь к поведенческим зависимостям, однако, чтобы понять их возникновение, сначала нужно поговорить о зависимости от веществ. На протяжении двух веков сам термин относился только к таким состояниям, но в целом гоминиды[27] испытывают зависимость от веществ многие тысячи лет. Анализ ДНК показывает, что у неандертальцев ген DRD4-7R присутствовал еще сорок тысяч лет назад. Этот ген отвечает за те виды поведения, которые отличали неандертальцев от более ранних гоминидов: готовность к риску, стремление к новизне и острым ощущениям. Ранние гоминиды были робкими и боялись риска. Неандертальцы постоянно к чему-то стремились и редко довольствовались тем, что есть. Разновидность гена DRD4-7R, известная как DRD4-4R, до сих пор присутствует в ДНК 10 % населения. Эти люди чаще ведут себя как настоящие сорвиголовы и впадают в серийную зависимость [28].

Выявить первого зависимого невозможно, но, судя по археологическим данным, он жил более тринадцати тысяч лет назад [29]. Тогда мир был совсем другим. Неандертальцы давно вымерли, но земля была покрыта ледниками, еще две тысячи лет по планете бродили мохнатые мамонты, а люди только начинали одомашнивать овец, свиней, коз и коров. Сельское хозяйство появится лишь через несколько тысяч лет, но на острове Тимор в Юго-Восточной Азии кто-то уже начал жевать бетель.

Бетель – это древний и простейший родственник современной сигареты. Он содержит не имеющую запаха маслянистую жидкость, сходную по воздействию с никотином, – ареколин. При жевании бетеля кровеносные сосуды расширяются, дыхание облегчается, кровоток ускоряется, а настроение улучшается. После жевания часто отмечается повышенная ясность мысли. Неудивительно, что это растение пользуется большой популярностью в ряде регионов Южной и Юго-Восточной Азии [30].

Но у бетеля есть отрицательный побочный эффект. Если жевать его слишком часто, зубы почернеют, испортятся и могут выпасть. Несмотря на эти неприятные косметические последствия, многие продолжают жевать бетель и готовы пожертвовать зубами. Когда китайский император Чжоу Чжэнван две тысячи лет назад побывал во Вьетнаме, он спросил, почему у людей черные зубы. Ему объяснили, что все жуют бетель, «чтобы поддерживать гигиену рта, но зубы от этого чернеют». Логика, мягко говоря, сомнительная. Когда какая-то часть тела чернеет, трудно считать подобные изменения здоровыми.

Не только азиаты были подвержены зависимости в древности. Другие цивилизации использовали то, что росло в их регионах. На протяжении тысяч лет обитатели Аравийского полуострова и Африканского рога жевали листья ката – этот стимулятор по действию сходен с метамфетамином. После этого люди становились разговорчивыми и гиперактивными, впадали в эйфорию, сердцебиение у них учащалось, словно от нескольких чашек крепкого кофе. В тот же период аборигены Австралии обнаружили растение питури, а жители Северной Америки – табак. Оба растения можно было курить или жевать, в обоих содержалось значительное количество никотина. Семь тысяч лет назад обитатели Анд начали жевать листья коки. Самаряне научились получать опиум, который доставлял им такое наслаждение, что они даже зафиксировали инструкции по получению этого вещества на небольших глиняных табличках.

* * *

Зависимость от веществ в том виде, в каком мы ее знаем, – явление относительно новое, поскольку связано со сложными химическими процессами и дорогостоящим оборудованием. В сериале «Во все тяжкие» учитель химии Уолтер Уайт становится производителем метамфетамина, одержимым чистотой своего продукта. Он выпускает «Синее небо» – вещество, чистое на 99,1 %, что мгновенно приносит ему всеобщее уважение (и миллионы долларов грязных денег). В действительности же метамфетаминовые наркоманы будут покупать все, что смогут найти, поэтому дилеры разбавляют чистый продукт наполнителями. Но вне зависимости от чистоты производство наркотика – сложный технический процесс. То же относится и ко многим другим наркотикам, отличным по химическому составу от растений, содержащих их основные компоненты.

До того как производство и продажа наркотиков стала доходным бизнесом, врачи и химики определяли их влияние путем проб и ошибок или случайно. В 1875 году Британская медицинская ассоциация избрала своим сорок четвертым президентом семидесятивосьмилетнего сэра Роберта Кристисона [31]. Кристисон был человеком высоким, жестким и эксцентричным. Медицинской практикой он начал заниматься пятьдесят лет назад, когда преступные элементы английского общества учились травить друг друга мышьяком, стрихнином и цианидом. Кристисон заинтересовался, какое влияние эти и другие токсины оказывают на человеческое тело. Найти добровольцев было нелегко, поэтому он десятилетиями принимал и выводил из себя опасные яды, фиксируя их воздействие в реальном времени, пока не терял сознание.

Одним из таких токсинов был небольшой зеленый лист, от которого во рту Кристисона все онемело, а затем он ощутил прилив сил и почувствовал себя намного моложе своего преклонного возраста. Ученый настолько воспрял духом и телом, что решил отправиться на длинную прогулку. Через девять часов он вернулся домой, пройдя пятнадцать миль, и записал, что не ощущает ни голода, ни жажды. На следующее утро он проснулся бодрым и готовым к испытаниям нового дня. Кристисон жевал листья коки – из этого растения и получают знаменитый стимулятор кокаин.

В зависимости нет ничего однозначно плохого. Многие зависимые – это люди, которые по-настоящему любят есть, пить, играть в карты или читать.

В тысяче миль к юго-востоку от Британии, в Вене, молодой невролог также занимался опытами с кокаином [32]. Многие помнят Зигмунда Фрейда по его теориям человеческой личности, сексуальности и сновидений, но в свое время он был известен тем, что активно пропагандировал кокаин. Химики впервые синтезировали это вещество тридцать лет назад. Фрейд заинтересовался рассказом о знаменитой 15-мильной прогулке Кристисона. Он обнаружил, что кокаин не просто придает ему силы, но и избавляет от повторяющихся приступов депрессии и несварения. В одном из девяти сотен писем к своей невесте Марте Бернейс Фрейд писал:

«Если все пойдет хорошо, я напишу статью о [кокаине], и полагаю, что это вещество займет свое место в терапии, потеснив или вовсе вытеснив морфий… Я регулярно принимаю очень малые дозы кокаина против депрессии и несварения – и с самым блестящим результатом».

Жизнь Фрейда была непростой, но десять лет, прошедшие после этого письма к Марте, выдались особо сложными. Все началось со взлета: в 1884 году он опубликовал статью «О коке». По словам Фрейда, его статья была «хвалебной одой в честь волшебного вещества». В этой драме он играл все роли: был и экспериментатором, и подопытным, и вдохновенным писателем.

«Через несколько минут после приема кокаина человек испытывает неожиданный восторг и чувство легкости. Он ощущает некоторое онемение губ и нёба, а затем прилив тепла в тех же областях… Психический эффект [кокаина]… состоит из приподнятого настроения и долгой эйфории, ничем не отличающейся от нормальной эйфории здорового человека».

Фрейд мельком упоминал и о темной стороне кокаина, хотя даже она его больше увлекала, чем пугала:

«Во время первого испытания я пережил короткий период токсичного эффекта… Дыхание замедлилось и стало глубже, я почувствовал усталость и сонливость. Я часто зевал и испытывал какую-то вялость… Если интенсивно работать под влиянием коки, то через три-пять часов ощущение благополучия ослабеет и для борьбы с утомлением понадобится дополнительная доза».

Многие психологи критиковали Фрейда за то, что самые знаменитые его теории невозможно проверить (действительно ли мужчины, которым снятся пещеры, в глубине души одержимы материнской утробой?), но с кокаином все было иначе. Судя по письмам, Фрейд обнаружил, что кокаин, как любой аддиктивный стимул, вызывает привыкание и его эффект снижается со временем. Единственный способ воссоздать первоначальные ощущения – это прием увеличивающихся доз вещества. Он принял не меньше десятка больших доз и неизбежно стал наркоманом. Ему стало трудно мыслить и работать без наркотика. Он твердо верил, что лучшие идеи приходят только под его влиянием. В 1895 году у него возникли проблемы с носом. Пришлось делать операцию, чтобы восстановить дыхание в поврежденных ноздрях. В письме к другу, отоларингологу Вильгельму Флиссу, Фрейд подробно описывает влияние кокаина. К сожалению, единственным веществом, снимающим боль в носу, был тот же наркотик. Когда боль становилась невыносимой, он смазывал ноздри водным раствором кокаина. Через год мучений он пришел к выводу о том, что кокаин более вреден, чем полезен. В 1896 году, через двенадцать лет после хвалебной оды кокаину, Фрейду пришлось полностью отказаться от него.

Как мог Фрейд видеть в кокаине только плюсы, не замечая минусов? На заре увлеченности наркотиком он решил, что кокаин способен преодолеть зависимость от морфина. Он описывал пациента, который бросил принимать морфин и переживал тяжелую ломку с ознобом и приступами депрессии. Но когда он начал принимать кокаин, то полностью исцелился и смог вести нормальную жизнь – с помощью ежедневной значительной дозы нового наркотика. Главной ошибкой Фрейда была его вера в то, что подобный эффект постоянен:

«Через десять дней он смог полностью восстановиться с помощью лечения кокой. Но лечение морфиновой зависимости с помощью коки ведет не просто к замене одной зависимости другой… Использование коки – это временная мера».

Фрейд был очарован кокаином еще и потому, что он жил в такое время, когда считалось: зависимость влияет лишь на тех, кто слаб разумом и телом. Гений и зависимость – две вещи несовместные. Как и Роберт Кристисон, он открыл кокаин в период своего интеллектуального взлета. Фрейд настолько неправильно оценивал кокаин, что считал его способным заменить и полностью устранить морфиновую зависимость. И он был не одинок в этом заблуждении. За двадцать лет до статьи Фрейда полковник армии конфедератов впал в зависимость от морфина в результате лечения тяжелого ранения, полученного во время последней битвы гражданской войны. Он тоже считал, что сможет преодолеть зависимость от морфина с помощью микстуры с кокаином. Он ошибался, но его лекарство стало одним из самых широко потребляемых веществ на Земле.

* * *

Гражданская война в Америке закончилась короткой, но кровопролитной битвой перед Пасхой 16 апреля 1865 года. Армии Союза и Конфедерации сошлись на реке Чаттахучи, близ Коламбуса, штат Джорджия. Кавалерия сражалась у двух мостов через эту реку. Несчастный конфедерат Джон Пембертон столкнулся с кавалерией Союза, когда пытался блокировать мост, открывающий путь в самое сердце Коламбуса. Пембертон выхватил саблю, но в него выстрелили, прежде чем он смог ею воспользоваться. Он корчился в агонии, когда солдат Союза рубанул его по груди и животу. Пембертон находился на грани смерти, хотя друг сумел вытащить его с поля боя.

Пембертон выжил, но сабельная рана причиняла ему жестокие мучения. Как и тысячи других раненых, он лечил боль морфином. Сначала армейские врачи выписывали ему малые дозы через большие промежутки времени, но у Пембертона начало развиваться привыкание. Ему требовались все больше морфина, принимал он его все чаще и в конце концов стал настоящим наркоманом. Врачи изо всех сил пытались отучить его от наркотика, но он обгонял их – еще до войны он стал химиком, и, когда армейские доктора начали ему отказывать, он обратился к своим прежним поставщикам. Друзья беспокоились, да и сам Пембертон со временем был вынужден признать, что морфин приносит ему больше вреда, чем пользы.

Как хороший ученый (и как впоследствии Фрейд), Пембертон начал экспериментировать [33]. Он хотел найти замену морфину – вещество, которое снимало бы боль, но не вызывало зависимости. В 80-е годы XIX века, после нескольких неудачных попыток, Пембертон нашел решение: вино, листья коки, орехи колы и листья ароматического кустарника «дамиана». В то время Управления по контролю за продуктами и лекарствами не существовало, поэтому Пембертон свободно (пусть и неграмотно) воспевал медицинские свойства своего средства, хотя и не был полностью уверен в том, как оно действует. В 1885 году он разместил в одной газете такую рекламу:

Фрейд был очарован кокаином еще и потому, что он жил в такое время, когда считалось, зависимость влияет лишь на тех, кто слаб разумом и телом. Гений и зависимость – две вещи несовместные.

«Лечебные качества «Французского вина с кокой» подтвердили более 20 тысяч самых просвещенных медиков мира… Американцы – самая нервная нация в мире… Всем, кто страдает нервными проблемами, мы рекомендуем использовать это замечательное, восхитительное средство. «Французское вино с кокой» незаменимо для лечения всех, кто испытывает нервное беспокойство, страдает диспепсией, психическим и физическим измождением, любыми хроническими болезнями, раздражительностью желудка, запорами, головными болями, невралгией и т. п. Все эти болезни быстро излечиваются с помощью нашего средства…

…Кока лучше любых лекарств наполняет жизненной силой сексуальные органы, излечивает половую слабость, импотенцию и т. п., даже когда все другие средства оказываются бесполезными.

Для тех несчастных, кто впал в зависимость от морфина или опиатов или чрезмерно употребляет алкоголь, «Французское вино с кокой» станет настоящим благословением. Тысячи людей утверждают, что это самое лучшее средство, способное поддержать ослабленный и гибнущий организм».

Как и Зигмунд Фрейд, Пембертон верил, что сочетание кофеина и листьев коки сможет победить зависимость от морфина, не создав новой. Когда в 1886 году местное правительство приняло сухой закон, Пембертон убрал из своего напитка вино и назвал новый состав «Кока-Кола».

Здесь история разветвляется. «Кока-Кола» переходила из рук в руки. Сначала рецепт напитка приобрел магнат Аса Кандлер, а затем им занялись гении маркетинга Эрнест Вудрафф и У. С. Брэдли. Вудрафф и Брэдли придумали гениальную идею – продавать «колу» упаковками по шесть бутылок. Такие упаковки было легко переносить из магазина домой. Создатели идеи невообразимо обогатились. Судьба Джона Пембертона же была трагична. «Кока-Кола» не стала эффективной заменой морфину, и его зависимость еще более усилилась. Кокаин не вытеснил морфин, а породил новую проблему. Здоровье Пембертона продолжало ухудшаться, и в 1888 году он умер в полной нищете.

Сегодня нам легко рассуждать о том, как плохо Фрейд и Пембертон понимали действие кокаина, и ощущать собственное превосходство. Мы твердим детям, что кокаин опасен. Трудно поверить, что всего сто лет назад специалисты считали его чуть ли не панацеей. Но нам нечем гордиться. Кокаин очаровал Фрейда и Пембертона, а нас сегодня точно так же очаровывают достижения технологии. Мы видим только блестящие преимущества: легкодоступные развлекательные порталы, услуги такси и клининговые компании; Facebook и Twitter; Instagram и Snapchat; Reddit и Imgur; Buzzfeed и Mashable; Gawker и Gizmodo; сайты азартных игр, видеоплатформы и музыкальные хабы; сточасовая рабочая неделя и четырехминутные программы упражнений – и появление новой разновидности обсессий, компульсий и зависимостей, которых в ХХ веке не было и в помине.

А теперь давайте поговорим о социальном мире современного подростка.

* * *

В 2013 году психолог Кэтрин Стейнер-Адаир объяснила, что многие американские дети впервые сталкиваются с цифровым миром, когда замечают, что не могут привлечь внимание своих родителей [34]. «Моя мама почти всегда за обедом сидит в iPad, – сказал психологу семилетний Колин. – Она «просто смотрит». Семилетняя Пенни рассказала: «Я прошу ее: давай поиграем, давай поиграем, а она все время что-то набирает на своем телефоне». Тринадцатилетняя Анджела хотела бы, чтобы ее родители поняли: «технология – это еще не весь мир… это раздражает, потому что у вас есть семья! Почему бы нам не провести время вместе? А они твердят: «Подожди, мне нужно кое-что проверить на своем телефоне. Мне нужно позвонить на работу и узнать, что происходит». Родители маленьких детей наносят им еще больше вреда, когда постоянно проверяют свои телефоны и планшеты.

С помощью закрепленных на голове видеокамер исследователи доказали, что младенцы инстинктивно следуют за взглядом родителей [35]. Постоянно отвлекающиеся взрослые воспитывают таких же детей: родители, которые не могут сосредоточиться, учат детей тем же шаблонам внимания. Ведущий исследователь пишет: «Способность детей удерживать внимание считается важным показателем дальнейших успехов в таких сферах, как овладение речью, решение проблем, и в других важнейших областях когнитивного развития. Воспитатели, которые постоянно отвлекаются, чей взгляд блуждает во время игры с детьми, оказывают негативное влияние на развитие этой способности у детей на ключевом этапе их жизни» [36].

Дети не рождаются с тягой к технологиям, но они начинают воспринимать ее как нечто незаменимое. Когда они приходят в среднюю школу, их социальная жизнь перемещается из реального мира в мир цифровой. День за днем они делятся сотнями миллионов фотографий в Instagram и миллиардами текстовых сообщений. Они не хотят отрываться от этого процесса, потому что именно в нем находят дружбу и повышают самооценку.

Взаимодействие в сети не просто отличается от взаимодействия в реальном мире – оно намного хуже. Люди учатся сочувствию и пониманию, видя, как их поступки влияют на других людей. Сочувствие невозможно без мгновенной обратной связи. Этот навык вырабатывается очень медленно. Анализ семидесяти двух исследований показал, что за период с 1979 по 2009 год уровень сочувствия у студентов колледжей значительно снизился. Они реже ставят себя на место других людей и меньше тревожатся за окружающих. Эта проблема актуальна для юношей, но еще серьезнее она для девушек. Как показало одно исследование, каждая третья девушка-подросток полагает, что их ровесники наиболее жестоки друг к другу в социальных сетях. Так считает каждый одиннадцатый мальчик-подросток в возрасте 12–13 лет и каждый шестой в возрасте 14–17 лет.

Многие подростки отказываются от телефонного и личного общения, переводя все контакты в текстовый вид. «Лично общаться бывает неловко, – сказала одна девочка психологу Стейнер-Адаир. – Я с кем-то поссорилась, а потом пишу и спрашиваю: «Можно тебе позвонить или пообщаться по видеосвязи?» Мне отвечают: «Нет». Другая девочка сказала: «В таком общении можно все обдумать и спланировать, выбрать, что именно сказать. И не нужно смотреть на человека и видеть его реакцию». Научиться эффективному общению подобным образом невозможно, потому что тут исключен прямой контакт. Как пишет Стейнер-Адаир: «Текстовые сообщения – это самый худший метод обучения человека, которому необходимы зрелые, теплые и чуткие отношения». Но подростки выбирают именно его. Они либо зависают в интернете, либо просто не хотят «тратить время» на общение со своими друзьями.

Журналистка Нэнси Джо Сейлз, как и Стейнер-Адаир, беседовала с девушками 13–19 лет, чтобы понять, как они взаимодействуют с социальными сетями [37]. Два с половиной года она путешествовала по Соединенным Штатам, посетила десять штатов и поговорила с сотнями девушек. Она тоже пришла к выводу, что они с головой погружены в мир интернета, где учатся жестокости, чрезмерной сексуальности и социально неприемлемому поведению. Иногда социальные сети служат просто еще одним способом общения, но для многих девушек они становятся источником душевных страданий. Это настоящий идеальный шторм: почти все девушки-подростки пользуются одной или несколькими социальными сетями, и им приходится выбирать между социальной изоляцией и компульсивным чрезмерным погружением в них. Неудивительно, что, придя из школы, многие каждый день проводят долгие часы за написанием постов и загрузкой фотографий. Такое поведение кажется им совершенно естественным и рациональным.

Джессика Контрера вслед за Сейлз написала статью «13, прямо сейчас» [38]. Статья была опубликована в газете Washington Post. Контрера описала несколько дней из жизни тринадцатилетней девушки Кэтрин Поммеренинг, обычной восьмиклассницы, которая буквально сгибается под грузом множества «лайков и лолов». Самые печальные слова девушки Контрера поместила в конец статьи. Кэтрин сказала: «Я больше не чувствую себя ребенком. Я не веду себя по-детски. В шестом классе, когда все мои подружки получили смартфоны и загрузили Snapchat, Instagram и Twitter, я перестала заниматься тем, чем занималась раньше. Мы больше не играем в игры на переменах, забыли об игрушках… Все осталось в прошлом».

Мальчики меньше времени проводят за пагубным интернет-общением, но многие из них подсаживаются на игры. Проблема эта настолько очевидна, что некоторые разработчики даже убрали свои игры с рынка. Они начали раскаиваться – не потому, что в их играх присутствует секс или насилие, но потому, что они вызывают сильнейшую зависимость. При правильном сочетании предвосхищения и обратной связи мы готовы играть часами, днями, неделями, месяцами и даже годами. В мае 2013 года вьетнамский разработчик Донг Нгуен выпустил игру Flappy Bird для смартфона [39]. В ней игроки должны были направлять птицу в обход различных препятствий, постоянно постукивая по экрану. Какое-то время потребители игнорировали ее и даже критиковали за то, что она слишком сложна и похожа на Super Mario Bros от Nintendo. Восемь месяцев эта игра занимала последние места в рейтинге приложений.

Но все изменилось в январе 2014 года. Неожиданно игру стали загружать тысячи пользователей, и к концу месяца она стала самым популярным бесплатным приложением в онлайн-магазине Apple. На пике студия Нгуена зарабатывала 50 тысяч долларов в день на одной лишь рекламе.

Для скромного разработчика игр это стало настоящим Граалем. Нгуен должен был прийти в восторг, но он страдал. Десятки обозревателей и поклонников Flappy Bird жаловались, что впали в полную зависимость от игры. На сайте магазина Apple пользователь Jasoom79 писал: «Игра разрушила мою жизнь… Ее побочные эффекты хуже кокаина и метамфетамина». Walter19230 озаглавил свой пост «Апокалипсис» и начал его словами: «Моя жизнь кончена». Mxbdlsnsk предостерегал потенциальных пользователей от загрузки этой игры: «Flappy Bird станет моей смертью. Для начала скажу: НЕ загружайте эту игру ни в коем случае… Меня предупреждали, но я отмахнулся… Я не сплю, не ем, я теряю друзей».

Даже если подобные отзывы преувеличены, игра явно принесла больше вреда, чем пользы. Сотни людей сравнивали Нгуена с наркодилером, а его продукт – с метамфетамином и кокаином. То, что начиналось как идеалистический подвиг любви, стало губить жизни, и создатель игры терзался угрызениями совести из-за своего успеха. 8 февраля 2014 года он написал в Twitter:

«Хочу извиниться перед пользователями Flappy Bird. Через 22 часа я удалю игру. Я больше не могу этого выносить».

Некоторые пользователи Twitter сочли, что Нгуен нарушил права защиты интеллектуальной собственности, но он быстро отмел эти предположения:

«Это не связано с юридическими проблемами. Я просто не могу больше этого выносить».

Игра исчезла, и Нгуен скрылся из поля зрения. В интернете появились сотни подражаний, но Нгуен уже сосредоточился на другом проекте – более сложной игре, которая не должна была вызывать зависимости.

Flappy Bird вызывала зависимость отчасти потому, что все в ней двигалось быстро: быстрое постукивание пальцами, быстрая смена уровня, быстрое появление новых препятствий. Мир за пределами игры тоже стал двигаться быстрее, чем раньше. Вялость – враг зависимости, потому что люди более резко реагируют на быстрые связи между действием и результатом. В современном мире очень немногое происходит медленно. Быстро развивается технология, все более скоростным становится транспорт, все меньше времени требуется на покупки. И наш мозг уже жаждет скорости.

* * *

Сегодня мы лучше понимаем природу зависимости, чем в XIX веке, но она постоянно меняется со временем. Химики придумывают новые вещества, а разработчики – новые опыты, которые стимулируют аддиктивное поведение. В последние два-три десятилетия этот процесс еще больше ускорился и не собирается замедляться. Совсем недавно врач выявил первого зависимого от очков Google Glass – отставной морской офицер проявлял все симптомы ломки, когда пытался отказаться от гаджета. Он пользовался им по 18 часов в день. Он даже сны свои стал воспринимать так, словно видел их через это устройство. Врачам этот человек рассказал, что ему удалось преодолеть алкогольную зависимость, но нынешнее его состояние гораздо хуже. Даже во сне по ночам указательный палец его правой руки постоянно совершал непроизвольные движения в поисках кнопки включения устройства, которой больше не было рядом [40].

При правильном сочетании предвосхищения и обратной связи мы готовы играть часами, днями, неделями, месяцами и даже годами.

2

Зависимость живет в каждом из нас

В военных фильмах никогда не показывают скуки, которая возникает между боевыми действиями [41]. Тысячи американских солдат во Вьетнаме неделями, месяцами и даже годами находились в ожидании. Одни ждали приказов от старших офицеров, другие – начала действий.

Ветеран Вьетнамской войны Хью Пенн вспоминал, что солдаты коротали время за футболом и пивом (1,85 доллара за ящик). Но скука – естественный враг позитивного поведения, и не все американские солдаты вели себя достойно.

Вьетнам находится в Юго-Восточной Азии, совсем близко к печально известному Золотому треугольнику [42]. Этот регион включает в себя Мьянму, Лаос и Таиланд. Во время Вьетнамской войны именно отсюда поступала большая часть героина. Героин бывает разным. В большинстве лабораторий Золотого треугольника в то время производили низкокачественный героин № 3. В 1971 году все изменилось. В лаборатории пришли опытные химики из Гонконга, и они довели до совершенства опасный процесс осаждения эфиром. Так появился героин № 4, чистый на 99 %. Цена героина выросла с 1240 до 1780 долларов за килограмм, и он стал проникать в Южный Вьетнам, где скучающие американские солдаты с радостью подсели на новый источник развлечений.

Героин № 4 неожиданно оказался повсюду. Девочки-подростки продавали флаконы с ним в придорожных киосках на дороге от Сайгона к американской военной базе Лонг-Бинь. В Сайгоне уличные торговцы совали в карманы проходящих солдат «пробники», надеясь, что те вскоре вернутся за второй дозой. Уборщицы в казармах продавали героин прямо во время работы. 85 % вернувшихся американских военнослужащих сообщали, что им предлагали героин. Одному из них это предложение сделали, как только он сошел с самолета, доставившего его во Вьетнам. По возвращении в США солдатам приходилось сдавать анализ мочи, чтобы убедить американские власти, что они чисты.

Лишь немногие из этих военнослужащих были знакомы с героином до вступления в армию. Они прибыли во Вьетнам здоровыми людьми, готовыми сражаться, но впали в зависимость от одного из самых сильных наркотиков. К концу войны 35 % солдат заявляли, что пробовали героин, а 19 % считали себя наркоманами. Героин был настолько чистым, что 54 % пользователей стали наркоманами – для сравнения скажем, что зависимость от амфетамина и барбитуратов во Вьетнаме развилась лишь у 5–10 % пользователей.

Слухи об эпидемии наркомании дошли до Вашингтона, и правительственным чиновникам пришлось действовать. В начале 1971 года президент Ричард Никсон отправил во Вьетнам двух конгрессменов для оценки серьезности положения. Республиканец Роберт Стил и демократ Морган Мерфи действовали независимо, но оба заявили о катастрофе. Они обнаружили, что в 1970 году от передозировки героина умерли 90 солдат, а к концу 1971 года это количество должно было возрасти. За время недолгого пребывания в Сайгоне обоим конгрессменам не раз предлагали героин. Они были убеждены, что наркотик поставляется и в Соединенные Штаты. «Вьетнамская война будет преследовать нас дома, – писали Стил и Морган. – Первая волна героина уже захлестывает наших детей-старшеклассников». В New York Times напечатали большую фотографию Стила с флаконом героина в руках – таким образом он показывал, насколько просто солдатам получить наркотик. Статья заканчивалась призывом немедленно вывести американские войска из Вьетнама, чтобы «спасти страну от ужасной эпидемии наркомании».

17 июня 1971 года президент Никсон на пресс-конференции объявил войну наркотикам. Мрачно глядя прямо в камеры, он заявил: «В Соединенных Штатах враг общества номер один – это наркомания».

* * *

Никсон и его помощники тревожились не только из-за того, что во Вьетнаме солдаты приобщались к наркотикам. Их беспокоило, что произойдет, когда они вернутся домой. Как справиться с неожиданным появлением ста тысяч героиновых наркоманов? Проблема еще более усугублялась тем, что героин был самым коварным наркотиком на рынке. Когда британские исследователи оценили вредоносность разных препаратов, героин признали худшим. По трем шкалам оценки вероятности причинения физического вреда, формирования зависимости и социального ущерба он получил наивысший балл – три из трех – и был назван наиболее опасным и вызывающим самую сильную зависимость наркотиком в мире [43].

Отучить героиновых наркоманов от наркотика невероятно трудно. 95 % излечившихся хотя бы раз возвращались к героину после процесса детоксикации. Немногим удалось полностью преодолеть эту привычку. У Никсона были все основания для беспокойства. Он собрал команду специалистов, которые целыми днями разрабатывали программу лечения 100 тысяч новых пациентов реабилитационных центров. Команда Никсона пришла к выводу, что солдаты-наркоманы должны оставаться во Вьетнаме до полного излечения.

Правительство нанесло удар одновременно в двух направлениях: и во Вьетнаме, и в США. Во Вьетнаме борьбой с героином занялся генерал-майор Джон Кушмен [44]. Наркомания получила такое распространение, что Кушмен понял масштабы проблемы, просто пройдясь по армейскому лагерю. Врачи подтверждали: наркоманией страдают сотни, если не тысячи солдат. Потрясенный генерал стал действовать решительно. Он поднял войска по тревоге в половине шестого утра и полностью изолировал их на военной базе на двадцать четыре часа. Все солдаты были обследованы. На базе развернули клиники экстренной помощи, где проходил процесс детоксикации. Достать героин стало невероятно сложно. Отчаявшиеся наркоманы платили до сорока долларов за дозу, которая всего день назад стоила не больше трех долларов. Поначалу казалось, что Кушмен одерживает победу: за помощью обратились триста человек. Но через несколько дней, когда режим изоляции немного ослабел, потребление героина вновь вернулось к прежним показателям. Через неделю доза героина стоила четыре доллара, и больше половины обратившихся за помощью солдат вернулись к наркотику.

В США следить за состоянием вернувшихся солдат поручили Ли Робинс, профессору психиатрии и социологии из Университета Вашингтона в Сент-Луисе [45]. Она изучала основные причины психиатрических эпидемий. Робинс славилась умением задавать нужные вопросы в нужное время. Люди доверяли ей, и во время бесед ей удавалось узнавать важную информацию, которой пациенты обычно не делились с другими специалистами. Правительство решило, что она идеальный специалист, который сможет понять, как идет реабилитация тысяч солдат-наркоманов после возвращения на родину.

Для Робинс это была потрясающая возможность. «[Изучение] потребления героина на значительной части нормальной популяции, получившей доступ к наркотику, – это уникальная возможность, – писала она в 2010 году, – потому что нигде в мире подобного не случалось».

«В самих Соединенных Штатах героин использовался так редко, что в ходе национального опроса 2400 взрослых выяснилось: в течение года лишь 12 человек употребляли этот наркотик. Поскольку героиновых наркоманов в мире и в Соединенных Штатах было очень мало, большая часть информации поступала от проходящих лечение преступников».

Но когда Робинс начала обследовать вернувшихся из Вьетнама ветеранов, она была озадачена. Ее открытия, казалось, были бессмысленны.

* * *

Обычно отказаться от наркотика удавалось лишь 5 % героиновых наркоманов. Но Робинс обнаружила, что, напротив, только 5 % вернувшихся солдат поддавались соблазну. 95 % каким-то чудом умудрялись оставаться чистыми. Публика, после сенсационной пресс-конференции Никсона ожидавшая катастрофы, считала, что Робинс скрывает истину. Ей пришлось годами отстаивать свою точку зрения. Она писала статьи под заголовками вроде «Почему исследование можно считать техническим успехом» и «Ценность исследования». Критики снова и снова спрашивали ее, почему она так уверена в точности своих результатов. А если ее результаты точны, то как объяснить тот факт, что лишь немногие американские солдаты после возвращения на родину употребляли наркотик?

Понять их скептицизм нетрудно. Робинс вела свои исследования по поручению воинственного президента, объявившего войну наркотикам, и полученные ею результаты подтверждали его победу. Даже если она была вне политики, ее данные казались слишком хорошими, чтобы быть правдой. В мире общественного здравоохранения победы обычно выражаются в постепенном снижении – на 3 % в одном, на 5 % в другом. 90-процентное сокращение потребления наркотиков казалось невероятным. Но Робинс все сделала правильно. Ее эксперимент был разумным, а результаты – реальными. Проблема заключалась лишь в объяснении того, почему наркоманами остались лишь 5 % вернувшихся солдат.

Оказалось, что ответ уже был получен более десяти лет назад. Это произошло в американской неврологической лаборатории в восьми тысячах миль от места работы Робинс.

* * *

Великие ученые делают свои открытия с помощью двух разных подходов: постепенного и революционного. Постепенный подход подтачивает проблему, как вода точит камень. Революционный подход иной – великий мыслитель осознает то, чего не может осознать никто другой. Если инженер Питер Милнер был сторонником первого подхода, то психолог Джеймс Олдс оказался революционером [46]. Вместе они составили идеальную команду. В начале 50-х годов они работали в Университете Макгилл в Монреале в небольшой лаборатории, полной подопытных крыс и электрического оборудования. Олдс и Милнер провели один из самых знаменитых в истории экспериментов по зависимостям. Выдающимся этот эксперимент делает то, что он вовсе не был направлен на реформирование нашего представление о зависимости.

Если бы Олдс все сделал правильно, то эксперимент остался бы незамеченным.

Олдс и Милнер встретились в монреальском Университете Макгилла в начале 50-х годов. Во многих отношениях они были противоположностями друг другу. Главным достоинством Милнера был его технический склад ума. О мозге крыс и электрических токах он знал абсолютно все. Олдсу же не хватало опыта, зато он фонтанировал новыми идеями. Молодые исследователи приходили в лабораторию Олдса, привлеченные его харизмой и талантом выявлять новые перспективные направления. Первый его выпускник Боб Вуртц хорошо знал обоих. Он вспоминал: «Олдс не мог отличить морду крысы от ее хвоста, и первым делом Милнер просветил его в области физиологии крыс». Но хотя Олдсу не хватало технических знаний, он обладал невероятно живым воображением и научным предвидением. «Джим был очень агрессивным ученым, – вспоминает Вуртц. – Он верил в случайность изобретений: обнаружив что-то интересное, он немедленно бросал все остальное. Когда они с Милнером натыкались на что-то увлекательное, Джим брал на себя общение с внешним миром, а Милнер продолжал работать в лаборатории».

Гэри Астон-Джонс, тоже учившийся у Олдса, вспоминал о нем почти так же: «Олдс сосредоточивался на важных вопросах. Он всегда увлекался концепциями, а не техническими деталями. Когда мы пытались понять, как плодовая мушка познает мир, Олдс опустился на четвереньки и стал ползать по полу, представляя себя мухой». Милнер никогда не делал ничего подобного. Третий студент Олдса, Арье Руттенберг, вспоминал: «Милнер был противоположностью Олдса. Тихий, спокойный, погруженный в себя человек. Олдс же всегда восклицал: «Мы сделали великое открытие!»

На протяжении десятилетий специалисты полагали, что наркоманы – любители настойки опия, макового чая и опиума – предрасположены к такой зависимости от природы. Олдс и Милнер одними из первых взглянули на проблему иначе. Они предположили, что в определенных обстоятельствах наркоманом может стать любой человек.

* * *

Величайшее их открытие начиналось скромно. Олдс и Милнер пытались доказать, что при стимуляции крохотного мозга крыс электрическим током те убегают в дальний конец клетки. Исследователи вживили крысам в мозг маленький электрод, который посылал импульс, когда животное нажимало на металлическую пластину. К их удивлению, крыса № 34 при этом не убегала, а, напротив, снова и снова нажимала на пластину. Она не боялась ударов тока, как остальные крысы, а стремилась к ним. Экспериментаторы отметили, что крыса № 34 за двенадцать часов нажала на пластину более семи тысяч раз и делала это каждые пять секунд без перерыва. Как ультрамарафонец, который упорно отказывается остановиться и отдохнуть, крыса отказывалась от воды и корма. Она видела только пластину. Через двенадцать часов после начала эксперимента крыса погибла от переутомления.

Поначалу Олдс и Милнер недоумевали. Почему крыса № 34 стремилась к ударам током, в то время как все остальные в ужасе убегали? Возможно, у этой крысы что-то не так с мозгом? Милнер был готов повторить эксперимент с другим животным, но тут Олдс сделал смелое предположение. Он уже ползал по полу, представляя себя плодовой мушкой, теперь же попытался залезть в разум крысы. Тщательно проанализировав поведение крысы № 34, он понял, что она получала удовольствие от электрической стимуляции. Она испытывала не боль, а наслаждение. «Гений Джима Олдса заключался в том, что он был полностью открыт для всего нового и почти безумен. Только такой человек мог подумать, что крысе нравились электрические импульсы, – вспоминал Астон-Джонс. – В то время никто не догадывался, что электрическая стимуляция мозга может быть приятной. Но Олдс не побоялся предположить, что животное просто получало удовольствие».

Олдс продолжил эксперименты. Он извлек электрод из мозга крысы и обратил внимание на то, что тот оказался изогнутым. «Электрод должен был располагаться в среднем мозге, но попал в прилежащее ядро», – вспоминал Астон-Джонс. Доля дюйма разделяла наслаждение и дискомфорт. Олдс назвал этот участок «центром удовольствия». Конечно, это было явным упрощением, однако все животные (крысы, собаки, козы, обезьяны – и даже люди) ощущали эйфорию при стимуляции этого участка. Спустя несколько лет, когда невролог Роберт Хит вживил электрод в центр удовольствия женщине, страдавшей депрессией, она начала смеяться. Он спросил, почему она смеется, и женщина точно не могла ничего объяснить, но сказала, что впервые за долгое время чувствует себя счастливой. Как только Хит убрал электрод, улыбка исчезла с лица пациентки. Она вновь впала в депрессию – и состояние ее ухудшилось, потому что она вспомнила, каково это – быть счастливой. Она больше всего на свете хотела вернуть этот электрод, регулярно посылающий импульсы. Хит, как до него Олдс и Милнер, показал, насколько аддиктивной может быть эйфория.

Великие ученые делают свои открытия с помощью двух разных подходов: постепенного и революционного. Постепенный подход подтачивает проблему, как вода точит камень. Революционный подход иной – великий мыслитель осознает то, чего не может осознать никто другой.

* * *

После смерти крысы № 34 Олдс и Милнер выявили аналогичное аддиктивное поведение у других крыс при стимуляции центра удовольствия. Они тоже забывали о пище и воде, бесконечно нажимая на металлическую пластину. Арье Руттенберг проводил такие эксперименты. Она вспоминает, что крысы демонстрировали явные признаки зависимости: «Они ничем не отличались от крыс, которым прямо в мозг вводили аддиктивные вещества – амфетамины, хлорпромазин, ингибиторы моноаминооксидазы, и вели себя в точности так же». Руттенберг описывает эксперимент, который доказал силу центра удовольствия:

«Быть профессором хорошо – можно изучать все, что захочешь. Я решил посмотреть, что произойдет, если напоить животных, нажимающих на пластину. Я ввел несколькими крысам алкоголь, эквивалентный трем мартини за обедом. Они просто рухнули. Мы подняли их – так пьяных вытаскивают из бара – и направили к небольшой металлической пластине. Мы положили крыс таким образом, чтобы их головы располагались на пластине, посылавшей импульсы в мозг. Крысы мгновенно начали нажимать на пластину безостановочно. Всего минуту назад они находились в полной прострации, но тут же стали совершенно нормальными! Через десять-пятнадцать минут мы отключили ток, и крысы вновь впали в ступор».

Это была не единственная причина, по которой ученые увидели в крысах наркоманов в миниатюре. В отсутствие стимулов крысы вели себя так же беспокойно, как и обычные наркоманы. Когда исследователи не давали им возможности стимулировать себя чаще одного раза в несколько минут, животные начинали пить много воды, чтобы убить время. «Как только стимуляция прекращалась, они начинали пить как безумные, – вспоминал Руттенберг. – Я приходил к началу нового эксперимента и видел, что крысы почти раздувались от воды! Казалось, они делали что-то – что угодно! – лишь бы убить время. Награда была так велика, что им нужно было найти способ дождаться того момента, когда можно будет получить следующую».

Слухи об экспериментах распространились, и исследователи стали к ним прислушиваться. «Мы узнали, что военные дрессируют коз, – вспоминал Боб Вуртц. – Они обучали коз доставлять солдатам боеприпасы или даже превращали их в живые бомбы, направляя на врагов». Чтобы запускать животных в нужном направлении, военные посылали импульсы в центр удовольствия или прекращали стимуляцию. Эти исследования повлияли на Вуртца, Астон-Джонса и Руттенберга и их понимание зависимости. Олдс и Милнер сперва считали, что крыса № 34 была от природы предрасположена к зависимости. Они полагали, что из-за врожденного дефекта мозга эта крыса ставила электрическую стимуляцию превыше всего остального – даже пищи, воды и самой жизни. Но вскоре стало ясно: крыса была самой обычной. Природа не создала ее наркоманом. Просто этой крысе не посчастливилось: она оказалась не в том месте и не в то время.

* * *

Таким был один из главных уроков эксперимента Олдса и Милнера. Крыса № 34 вела себя как неизлечимый наркоман, но это вовсе не означало, что у нее проблемы с мозгом. Как и ветераны Вьетнамской войны, эта крыса стала жертвой обстоятельств. Она повела себя точно так же, как любая другая, если бы ей вживили электрод в центр удовольствия.

Руттенберг решил, что это может расширить наше представление о зависимости у людей. Но для этого кто-то должен был выполнить роль крысы № 34. «Мы стали считать зависимость формой обучения, – вспоминал Руттенберг. – Ее можно назвать частью памяти». Зависимые просто научились связывать определенное поведение с привлекательным результатом. Для крысы № 34 это была стимуляция центра удовольствия, для героинового наркомана – острое наслаждение от очередной дозы наркотика.

Чтобы оценить связь между зависимостью и памятью, Руттенберг отправился в местный зоомагазин и купил обезьянку-саймири по имени Клеопатра. В те времена комиссии по этике были не столь влиятельными, как сегодня. «У меня была собственная лаборатория, где я мог делать все, что захочу, – вспоминал Руттенберг. – Я вживил электроды в центр удовольствия мозга этой обезьяны. Никогда прежде с обезьянами никто ничего подобного не делал». Руттенберг поместил Клеопатру в клетку с двумя металлическими пластинами. Первая пластина при нажатии посылала электрический импульс в центр удовольствия, вторая выдавала очередную порцию пищи. Сначала Клеопатра нажимала пластины случайным образом, но очень быстро начала вести себя так же, как крыса № 34: она игнорировала «пищевую» пластину и снова и снова нажимала пластину стимуляции мозга. Олдс узнал об опытах Руттенберга и был очень доволен. «Он пришел в мою лабораторию с приятелем, известным ученым из Университета Джона Хопкинса, и я показал ему Клеопатру, – вспоминал Руттенберг. – Это был один из самых замечательных дней моей жизни!» Позже Руттенберг стал выпускать Клеопатру из клетки на несколько часов или даже дней. Вне клетки она приходила в себя и становилась такой же здоровой обезьянкой, какой была до попадания в лабораторию. Но как только Руттенберг возвращал ее в клетку, она начинала нажимать на ту же пластину. Даже когда пластину убрали из клетки, обезьяна продолжала стоять на том месте, где она раньше находилась. Руттенберг считал, что зависимость оставила сильный след в долгосрочной памяти Клеопатры.

* * *

Опыты Джима Олдса стали решением загадки Ли Робинс. Ветераны Вьетнамской войны избавлялись от героиновой зависимости, потому что менялись обстоятельства их жизни. Так происходило и с Клеопатрой, обезьянкой Арье Руттенберга. В клетке она была настоящей наркоманкой. Она снова и снова нажимала на металлическую пластину, добиваясь электрической стимуляции центра удовольствия. Она забывала о пище и воде. Для нее клетка была тем же самым, чем Вьетнам для скучающих солдат, впавших в зависимость от героина. До попадания в лабораторию Клеопатра была здоровой обезьяной. Когда Руттенберг выпускал ее из клетки, она снова становилась здоровой. Но в клетке ее зависимость возрождалась в еще более сильной форме.

Клеопатра возвращалась в клетку, но лишь немногие ветераны возвращались во Вьетнам. Они приезжали домой, и их жизнь полностью менялась. В ней больше не было джунглей, душной жары Сайгона, автоматных очередей, стрекота винтов вертолетов. Дома они ходили за покупками, возвращались на работу, погружались в монотонные будни пригородов и наслаждались домашней едой. И Клеопатра, и солдаты подтверждали правоту Руттенберга: зависимость коренится в памяти. Триггером для Клеопатры была клетка. Клетка возвращала ее в те времена, когда она была наркоманкой, и она не могла противостоять прежним искушениям. Ветераны Вьетнамской войны никогда не возвращались к прежней памяти: покинув Вьетнам, они оставляли позади все, что могло подтолкнуть их к пагубной привычке.

Вот почему героиновым наркоманам так тяжело воздерживаться от героина. Подобно Клеопатре, они снова и снова возвращаются к ней. Они видят друзей, которые напоминают им о прежних временах; они живут в тех же домах; они ходят по тем же улицам. Они бросают наркотики, но больше ничего не меняется. Изменилось лишь одно: раньше они поддавались своей тяге, а теперь пытаются сопротивляться ей. Вот почему соблазн так велик. А как может быть иначе, если каждый взгляд, каждый звук и запах будят в их памяти моменты эйфории после очередной дозы?

* * *

Бывший игроман Айзек Вайсберг отлично знает, как опасно находиться рядом с предметом своей зависимости [47]. Ничто в его жизни не предвещало опасности. Он родился в Венесуэле в 1992 году. Мать воспитывала мальчика и оберегала его, а отец много работал, но все же уделял сыну немало внимания. Но потом родители развелись, и Айзек уехал в Майами вместе с матерью. Отец его остался в Венесуэле, но часто общался с сыном, и Айзек навещал его во время каникул. Учился мальчик превосходно. В конце первого года учебы в старших классах он набрал на экзаменах 2200 баллов из 2400 – то есть вошел в один процент лучших школьников Соединенных Штатов. Его приняли в Вустерскую академию близ Бостона – один из самых престижных колледжей страны, а затем он поступил в Американский университет в Вашингтоне. Айзек был не только ученым, но и спортсменом. Вустер предоставил ему футбольную стипендию. Он находился в прекрасной физической форме и был в команде нападающим.

К сожалению, это лишь половина истории. Айзек чувствовал себя одиноким. «Родители развелись, когда я был очень мал, и потом мне пришлось колесить между Штатами и Венесуэлой, – вспоминал он. – Из-за этого я стремился к новым отношениям, но плохо понимал, как достичь в них подлинной глубины». И он нашел друзей в интернете.

Когда Айзеку было четырнадцать, он начал играть в World of Warcraft. Эта игра вызывает зависимость по ряду причин, но для Айзека самым привлекательным оказалось ее социальное измерение. Как и многие игроки, он вступил в гильдию, небольшую группу игроков с общими ресурсами, которые регулярно общаются в специальных чатах. Члены гильдии стали его ближайшими друзьями, и эта дружба подменила собой все значимые отношения, которых ему не хватало в реальной жизни.

Первый опасный случай произошел, когда он еще учился в старших классах. «Я входил и выходил из World of Warcraft много раз, но в конце концов игра стала моим единственным способом общения и утешением. Каждую ночь я получал новую дозу дофамина, которая помогала мне справляться с тревожностью». Айзек потерял сон, оценки его упали, его тошнило, когда мать отправляла его в школу. «Я вышел из дома, и у меня начался панический приступ. В машине меня стало тошнить. Как только я понял, что не пойду в школу, все симптомы исчезли». После этого приступа Айзек оправился. К концу учебного года он настолько пришел в себя, что блестяще сдал экзамены.

Второй опасный случай произошел через два месяца после поступления в Вустерскую академию. Оставшись в своей комнате без присмотра, Айзек вновь присоединился к старой гильдии и возобновил интернет-дружбу, которая началась год назад. Вскоре у него возникла настоящая зависимость. «Когда я поступил в Вустерскую академию, то весил 195 фунтов. Я был физически крепким юношей и играл в футбол. К концу первого семестра я весил уже 235 фунтов[48], у меня выпали волосы, я бросил футбол, а оценки мои серьезно ухудшились». Но Айзек сумел взять себя в руки. Он завершил обучение и поступил в Американский университет. Тогда он все еще считал эти происшествия случайностью. Его не беспокоило, что зависимость не покинет его и в университете.

Зависимые просто научились связывать определенное поведение с привлекательным результатом. Для крысы № 34 это была стимуляция центра удовольствия, для героинового наркомана – острое наслаждение от очередной дозы наркотика.

Первый семестр он завершил блестяще – учеба давалась легко, он был крепок и здоров. Но во втором семестре начался стресс. Айзек решил «немного поиграть», чтобы расслабиться, – и тут же завалил экзамены. Его оценки скакали, словно на американских горках. Мать настолько встревожилась, что приехала в университет без предупреждения и привезла сыну буклет реабилитационного центра reSTART, расположенного близ Сиэтла. Айзек согласился пройти курс реабилитации, но только после того, как сообщит своим друзьям по гильдии, что какое-то время не сможет выходить в сеть.

ReSTART – первый в мире центр по лечению игровой и интернет-зависимости. Основатели центра понимают, что такая зависимость отличается от наркомании, потому что совершенно невозможно вернуться в мир и не пользоваться интернетом. Вы можете бросить работу, вернуть долги и жить без наркотиков и алкоголя. Но без интернета жить нельзя. Подобно «зеленому» движению, центр учит пациентов пользоваться интернетом «разумно», а не избегать его вовсе.

К шестинедельной программе Айзек приступил с энтузиазмом. У него появились друзья, он занялся живописью, совершал прогулки по красивым окрестностям центра и тренировался в спортивном зале. Он сблизился с наставниками, которые объяснили ему, что игра создает у него иллюзию контроля над собственной жизнью. За пределами игры его мир продолжал сжиматься, но это его не беспокоило, потому что в игре он одерживал одну победу за другой. Но даже несмотря на этот прогресс, порой он испытывал подавленность. Хотя программа центра помогла, Айзек считал время, проведенное там, помехой для окончания колледжа и перехода на более здоровый и самодостаточный образ жизни. Ему не могло стать «лучше», пока он не вернется в реальный мир. Он даже купил через интернет билет на самолет, но все же сумел довести программу до конца, пробыв в центре все шесть недель.

А потом он совершил огромную ошибку. «Я прошел всю программу, мне стало легче дышать, я обрел уверенность в своих силах. Но когда в конце программы нужно было представить план уравновешивания своей жизни, все принялись критиковать мое решение вернуться в Вашингтон». Айзек говорит об этом как истинный геймер-ветеран: «Мне казалось, что я не могу оставить эту вершину непокоренной. Я был не готов бросить университет, не получив диплома, – это было просто невозможно. Я не внял советам специалистов и вернулся на восток».

Проблемы Айзека отличаются от проблем ветеранов Вьетнама, которых изучала Ли Робинс. Вместо того чтобы выйти из контекста собственной зависимости, он снова приехал в Вашингтон. Два или три месяца все шло хорошо. Он нашел работу, стал репетитором по математике, неплохо зарабатывал. Ему предложили вернуться в Американский университет. Все казалось нормальным – но на самом деле таковым не было. Айзек говорил мне, что самое опасное время для зависимых – это тот момент, когда все идет настолько хорошо, что начинает казаться, будто зависимость навсегда осталась в прошлом. «Кажется, что ты излечился и можешь вернуться к тому, чем занимался раньше. Я расслабился. И тут приятель прислал мне текстовое сообщение: «Привет, не хочешь немного поиграть с нами?» И я ответил: «Привет! Конечно!»

Это был четверг, 21 февраля 2013 года. Айзек так точно называет дату, потому что она навеки запечатлелась в его памяти. Через два дня у него было назначено занятие с мальчиком, которому предстоял экзамен по алгебре. Айзек не пришел. В понедельник он не явился на занятия и пять недель провел в одиночестве в своей квартире. Он ни на минуту не выходил из дома и ни разу не принял душ. За небольшую сумму консьерж приносил ему заказанную по телефону еду. В квартире стало вонять, вокруг стола валялись пустые коробки из-под фастфуда. Айзек играл по двадцать часов в день, потом несколько часов спал, а проснувшись, мгновенно включался в игру. Он заканчивал одно задание за другим, целыми днями болтал со своими приятелями по гильдии и полностью отключился от внешнего мира. Пять недель пролетели незаметно. Он не ответил на сто сорок два телефонных звонка (еще одна цифра, которую он никогда не забудет), но почему-то решил ответить на сто сорок третий. Звонила мать. Она сказала, что приедет через два дня.

Тогда Айзек решил убраться в квартире и принять душ. Это было его «дно». Увиденное в зеркале его ужаснуло. Он набрал тридцать килограммов чистого жира, волосы были сальными, одежда – грязной. Даже полтора месяца спустя, рассказывая об этом, он не может сдержать слез:

«В моем детстве отец зарабатывал немного. Он начал собственное дело и уходил на работу в пять утра, а возвращался не раньше девяти. Приходя домой, он был безумно счастлив. Он крепко обнимал меня, выпивал немного виски, подходил к своему креслу возле окна и распахивал окно, чтобы подышать свежим воздухом. И так он поступал каждый день, сколько я его помню.

Самое опасное время для зависимых – это тот момент, когда все идет настолько хорошо, что начинает казаться, будто зависимость навсегда осталась в прошлом.

Я представил, как он входит в мою квартиру, выпивает немного виски, подходит к креслу и начинает плакать. Я никогда не видел, чтобы отец плакал. Он всегда был сильным и крепким. Я представил, как он плачет в своем кресле, гадая, что сделал не так, почему я стал таким. Мне больно даже говорить об этом. Думая о том, что почувствовал бы сейчас отец, я не мог удержаться от слез».

Айзек пригласил маму поужинать в ресторане и там все ей рассказал. Он объяснил, что снова сорвался, что ему нужно вернуться в реабилитационный центр, но с более серьезным настроем. Он решил не возвращаться в Вашингтон. После окончания шестинедельной программы он записался на семимесячную, дополнительную.

Айзек сдержал слово. Он прошел всю программу в центре. Ему было приятно сознавать, что дополнительная программа обеспечит поддержку, когда он будет привыкать к жизни и работе вне стен центра. Дополнительная программа многое ему дала. Как и другие пациенты, Айзек каждую неделю проводил в центре от двадцати до тридцати часов, а остальное время работал. Он жил вместе с несколькими другими бывшими пациентами. Они поддерживали друг друга и бдительно следили, чтобы никто из них не сорвался.

Айзек решил остаться в Сиэтле, близ реабилитационного центра. Он часто там бывает, но теперь большую часть времени проводит в спортивном зале CrossFit. В апреле 2015 года он купил этот зал у бывших владельцев и за четыре месяца сумел увеличить посещаемость втрое. Спортивный зал дает ему здоровую возможность удовлетворять свои психологические потребности: у него много друзей, он активен и хорошо себя чувствует, у него появились бизнес-ориентированные цели, которые поддерживают его мотивацию.

Айзек Вайсберг, как и Робинс, Милнер, Олдс и их ученики, дает миру ценнейший урок в отношении зависимости и ее жертв: зависимость не имеет ничего общего с аддиктивными особенностями характера. Не следует считать, что зависимые люди слабохарактернее остальных, что они порочны, а остальные добродетельны. Многие из них (если не все) глубоко несчастны. Местоположение не единственный фактор, влияющий на вероятность развития зависимости, но он играет роль более важную, чем считалось ранее. Генетика и биология тоже важны, но мы знаем об их роли уже давно. В 60-е и 70-е годы нам стало ясно, что зависимость тесно связана с окружающей средой. Даже самые стойкие – молодые солдаты, не имевшие зависимости до отправки во Вьетнам, – могут поддаться слабости, оказавшись в неподходящей обстановке. Даже самые стойкие излечившиеся наркоманы могут сорваться, оказавшись в окружении, которое напоминает им о наркотике.

* * *

Время посмеялось над теми специалистами, которые когда-то считали зависимость уделом несчастного меньшинства. Подобно Айзеку Вайсбергу, десятки миллионов граждан стран развитого мира сегодня страдают одной или несколькими поведенческими зависимостями. В 50-е годы эта идея была совершенно чужда Олдсу и Милнеру, в 70-е она удивила бы Робинс. Люди испытывали зависимость от веществ – не от поведения. Обратная связь от одного лишь поведения никогда не могла дать такой эйфории, как инъекция героина. Но по мере того как наркотики становились все сильнее, нарастала и сила поведенческой обратной связи. Сегодня производители стали умнее, чем прежде. Они умеют нажимать на нужные кнопки и подталкивать нас к использованию их продуктов – не один раз, а снова и снова. На работе перед нами вечно висит морковка, до которой невозможно дотянуться. Следующее повышение уже за углом, до следующего бонуса нужно завершить еще одну сделку.

Как крыса № 34, которая постоянно нажимала на пластину в своей клетке, мы постоянно стремимся к аддиктивному поведению, потому что электрическая активность нашего мозга аналогична. На протяжении многих лет исследователи считали, что эта активность и служит источником зависимости: достаточно сымитировать определенную мозговую активность, и мы получим наркомана. Но биология зависимости гораздо сложнее, чем простая стимуляция группы нейронов. Зависимость, как показали Айзек Вайсберг, ветераны Вьетнамской войны и крыса № 34, – это понимание того, что ее предмет (игра, место, где легко доступен героин, или маленькая металлическая пластина) избавляет от одиночества, неудовлетворенности и душевной боли.

3

Биология поведенческой зависимости

Сегодня существует болезнь, которая поразила две трети взрослого населения планеты [49]. Ее симптомы – сердечные заболевания, болезни легких и почек, потеря аппетита, отказ от контроля за весом, ослабление иммунитета, снижение сопротивляемости инфекциям, высокая болевая чувствительность, замедленные реакции, перепады настроения, подавление мозговой активности, тучность, диабет и некоторые формы рака.

Эта болезнь – хроническая депривация сна, которая в эпоху смартфонов, электронных книг и других излучающих свет устройств резко возросла. Депривация сна – верная спутница поведенческой зависимости, следствие чрезмерного увлечения гаджетами. Эта глобальная проблема оказалась в центре внимания совсем недавно. Она привлекла внимание предпринимателя и писателя Арианны Хаффингтон. В 2016 году на Всемирном экономическом форуме в Давосе Хаффингтон рассказывала о своей новой книге, посвященной сну, – «Революция сна»:

«Два часа назад я получила электронное письмо от организаторов Давосского форума касательно исследования проблем сна во всем мире. Исследование показало, что люди больше времени проводят за цифровыми устройствами, чем во сне… Мне интересно изучить связь между технологией и заботой о себе. Все мы явно впали в зависимость от технологии. Как же нам поставить ее на место? Причем не на прикроватную тумбочку. Это самое важное – не заряжать свои телефоны во вред собственной постели».

Хаффингтон очень мудро обратила внимание на зарядку смартфонов. 95 % взрослых используют перед сном электронные устройства, излучающие свет. Более половины людей по ночам проверяют электронную почту. 60 % взрослых в возрасте от 18 до 64 лет держат телефоны рядом с собой всю ночь – вот почему половина взрослых утверждают, что плохо спят из-за постоянного контакта с технологиями. За прошедшие полвека качество сна значительно ухудшилось, особенно в последние двадцать лет. И одна из главных проблем – голубоватый свет, излучаемый электронными гаджетами.

На протяжении тысячелетий он присутствовал в жизни людей только днем. Свечи и огонь каминов давали красновато-желтый свет, а по ночам искусственного освещения не было вовсе. Костер не создает проблемы, поскольку мозг истолковывает красный свет как сигнал отхода ко сну. Голубой свет – это другое дело, это сигнал утра. 95 % людей, ложась в постель, сообщают своему телу, что начинается день.

В нормальных условиях шишковидная железа, расположенная в глубинах мозга, по ночам вырабатывает гормон мелатонин. Мелатонин вызывает сонливость – вот почему те, кто страдает от джет-лага, принимают на ночь препараты мелатонина. Когда ваши глаза контактируют с голубым светом, шишковидная железа перестает вырабатывать мелатонин и тело начинает готовиться к дневному бодрствованию. В 2013 году группа ученых оценила выработку мелатонина у тринадцати добровольцев после двухчасового пользования iPad поздно вечером. Когда добровольцы надевали оранжевые очки для имитации вечернего освещения, выработка мелатонина была высокой. Когда же они надевали синие очки (или пользовались iPad без очков), мелатонина вырабатывалось гораздо меньше. Исследователи дали рекомендацию производителям «разработать более дружественные циклу сна и бодрствования электронные устройства» с подсветкой, которая ночью переходит в оранжевую часть спектра. Второе исследование (на сей раз без очков) показало те же результаты: у тех, кто перед сном пользовался iPad, вырабатывалось меньше мелатонина, они хуже спали и чувствовали себя более усталыми. То есть в долгосрочной перспективе одержимость технологиями пагубно влияет на наше здоровье.

Голубой свет вредит физической способности человека ко сну. А на нашем поведении плохо сказывается чрезмерное увлечение ноутбуками и планшетами, фитнес-трекерами и смартфонами.

Человеческий мозг в разных ситуациях действует по-разному [50]. Одна группа нейронов активизируется, когда вы представляете себе лицо матери, и другая – когда вспоминаете о доме, где выросли. Таких шаблонов огромное количество. Посмотрев на человека, вы примерно можете догадаться, думает ли он о матери или о доме своего детства.

Есть шаблон, описывающий мозг наркомана после инъекции героина [51], и шаблон, который описывает мозг игромана, когда он запускает новый квест World of Warcraft. Оказалось, что эти шаблоны почти идентичны. Героин действует более прямолинейно и вызывает более сильную реакцию, чем игра, но в процессе активизируются одни и те же нейронные схемы. «Наркотики и аддиктивное поведение активизируют один и тот же центр удовольствия в мозгу, – утверждает Клэр Гиллан, невролог, изучающий обсессивное и повторяющееся поведение. – Пока поведение приносит награду – то есть связано с приятными результатами в прошлом, – мозг воспринимает его так же, как наркотик». Героин и кокаин опаснее в ближайшей перспективе, поскольку стимулируют этот центр гораздо сильнее, чем любое поведение. «Кокаин оказывает более прямой эффект на нейротрансмиттеры мозга, чем, к примеру, азартные игры, но в обоих случаях осуществляется одинаковое воздействие на одни и те же системы. Разница лишь в масштабах и интенсивности».

Эта идея довольно нова. На протяжении десятилетий неврологи считали, что зависимость вызывают только наркотики и алкоголь, а на поведение люди реагируют иначе. Поведение может быть приятным, но это удовольствие никогда не достигает столь деструктивной степени, как от потребления наркотиков и алкоголя. Однако более недавние исследования показали, что аддиктивное поведение вызывает те же мозговые реакции, что и наркотик. В обоих случаях участки, расположенные в глубине мозга, вырабатывают дофамин. Это вещество воздействует на рецепторы мозга, которые вызывают острое ощущение удовольствия. Большую часть времени мозг вырабатывает лишь малую дозу дофамина, но некоторые вещества и аддиктивное поведение стимулируют увеличение выработки. Согрейте руки у огня в холодную ночь, выпейте глоток воды, ощутив жажду, – вам будет хорошо. Когда наркоман вводит себе дозу героина или игроман приступает к новому квесту в World of Warcraft, это ощущение усиливается у него многократно.

Поначалу преимущества значительно перевешивают недостатки, поскольку мозг переводит прилив дофамина в ощущение наслаждения. Но вскоре мозг начинает считать этот прилив ошибкой и вырабатывает все меньше и меньше дофамина. Единственный способ достичь прежних ощущений – увеличить прием наркотика или остроту опыта: играть с более высокими ставками, нюхать больше кокаина или проводить больше времени в видеоигре. По мере повышения толерантности мозга участки выработки дофамина постепенно «засыпают», и спады между подъемами становятся все «глубже». Вместо производства здоровой дозы дофамина, которая некогда вселяла оптимизм и удовольствие, участки его выработки замирают в ожидании чрезмерной стимуляции. Зависимость доставляет такое наслаждение, что мозг совершает два действия: во-первых, сокращает выработку дофамина, чтобы остановить ощущение эйфории; во-вторых, когда источник эйфории исчезает, мозгу приходится бороться с тем, что теперь он вырабатывает гораздо меньше дофамина, чем прежде. Цикл повторяется, зависимый человек стремится к источнику своей зависимости, а мозг после каждой «дозы» дарит ему все меньше и меньше дофамина.

* * *

В детстве я безумно боялся наркотиков. Мне постоянно снился кошмар, что кто-то заставляет меня вколоть героин и я становлюсь наркоманом. Я очень мало знал о зависимости, но представлял, как валяюсь в страшной больнице с пеной на губах. Со временем я понял, что наркодилеры не будут тратить время на нервного семилетку, но одна часть кошмара осталась со мной навсегда: мысль о том, что человек рискует впасть в зависимость против своей воли, что любой контакт с аддиктивным веществом может привести к развитию зависимости. Если бы зависимость была простым мозговым расстройством, то мой семилетка был бы прав: заполни мозг дофамином – получишь наркомана. Но все работает совсем не так. Поскольку мозг человека практически одинаково реагирует на любое приятное событие, должен быть какой-то дополнительный компонент – иначе у всех нас с детства выработалась бы абсолютная зависимость от мороженого. (Только представьте себе выброс дофамина, когда малыш впервые пробует мороженое!)

Этот дополнительный компонент – ситуация, сопровождающая выброс дофамина. Сами по себе вещества и поведение не становятся аддиктивными, пока мы не начинаем использовать их для решения своих психологических проблем. Когда вы тревожитесь или подавлены, то можете почувствовать, что героин, еда или азартные игры ослабляют вашу боль. Если вы одиноки, то можете с головой уйти в иммерсивную видеоигру, которая помогает вам заводить новые социальные связи.

«У нас есть системы родительства и любви, и они заставляют нас упорствовать, несмотря на негативные последствия, – говорит Майя Шалавиц, писатель, изучающий проблемы зависимости. – Система, предназначенная для такого поведения, становится шаблоном. Когда она дает сбой, у человека возникает зависимость». Каждая система из тех, о которых говорит Шалавиц, представляет собой набор инстинктивных реакций выживания – стремление заботиться о детях или искать романтического партнера. Те же инстинкты, которые заставляют нас упорствовать в этом, несмотря на боль и трудности, способствуют развитию фанатизма и вредоносного аддиктивного поведения.

В одной статье Шалавиц объясняет, что никто не может превратить человека в зависимого [52]. «Врачи не делают страдающих сильной болью «зависимыми от обезболивающих, – пишет она. – Чтобы развилась зависимость, вам нужно постоянно принимать наркотик для эмоционального облегчения. Ситуация должна дойти до того момента, когда вам покажется, что вы не можете жить без него… А такое случается, если вы начинаете принимать препарат слишком рано или увеличивать дозу, желая справиться с другими проблемами, а не только с болью. Пока ваш мозг не поймет, что лекарство необходимо для эмоциональной стабильности, зависимости не возникнет». Зависимость – это не только физическая реакция, это психологическая реакция на физический опыт. Чтобы подчеркнуть эту идею, Шалавиц обращается к самому опасному наркотику, вызывающему сильнейшую зависимость, – к героину. «Проще говоря, если я вас захвачу в плен, свяжу и два месяца буду колоть наркотиками, я смогу вызвать физическую зависимость и симптомы ломки – но реальная зависимость возникнет только в том случае, если вы продолжите принимать наркотик и после того, как я вас освобожу».

На протяжении десятилетий неврологи считали, что зависимость вызывают только наркотики и алкоголь, а на поведение люди реагируют иначе.

«Зависимость – это не «взлом» мозга, не «разбой» и не «повреждение», – продолжает Шалавиц. – У людей может выработаться зависимость от поведения и даже от любви. Зависимость связана с отношением между человеком и его опытом». Недостаточно просто накачать кого-то наркотиком или заставить его что-то делать – человек должен осознать, что опыт этот служит эффективным излечением от того, что мучает его психологически.

Самый рискованный в отношении выработки зависимости период – юность. Если зависимости не было в юности, то она вряд ли возникнет в более зрелом возрасте. Главная причина в том, что на молодых людей обрушивается груз ответственности, с которым они не в состоянии справиться. Поэтому они лечат свои душевные раны с помощью веществ и действий, притупляющих боль неожиданных трудностей. К тридцати годам люди учатся справляться с проблемами и обрастают социальными связями, которых не было раньше. «Если вы не принимали наркотики в юности, то, скорее всего, научились справляться со своими проблемами другими способами, – пишет Шалавиц. – Со временем у вас вырабатывается устойчивость к соблазнам».

Шалавиц говорила мне, что самое удивительное здесь – тот факт, что зависимость можно сравнить с болезненной любовью. Это любовь-одержимость, не дающая эмоциональной поддержки. Такая идея может показаться странной, но у нее есть научные подтверждения.

* * *

В 2005 году антрополог Хелен Фишер вместе с коллегами изучала мозг страстно влюбленных [53]. Результаты исследования она описала в статье «Любовь подобна кокаину»:

«Я чувствовала себя на седьмом небе. Перед моими глазами были результаты сканирования мозга, показывающие активность вентральной области покрышки (ВОП). Этот крохотный участок расположен в основании мозга. Он вырабатывает дофамин и рассылает этот естественный стимулятор в разные участки мозга… Эта фабрика – часть системы вознаграждений, то есть мозговой сети, которая генерирует желание, стремление, жажду, энергию, сосредоточенность и мотивацию. Неудивительно, что влюбленные могут всю ночь разговаривать и ласкать друг друга. Неудивительно, что они такие рассеянные, окрыленные, оптимистически настроенные, общительные и полные жизненной силы. Они живут на естественном «наркотике»… Более того, когда мои коллеги провели аналогичный эксперимент в Китае, участники продемонстрировали такую же активность ВОП и других дофаминовых схем, то есть неврохимических путей желания. Почти все на земле испытывают эту страсть».

В 1970-е годы психолог Стэнтон Пил писал в статье «Любовь и зависимость», что привязанность к тем, кого мы любим, может быть и деструктивной [54]. Ту же страсть можно направить на бутылку водки, шприц с героином или вечер в казино. Это фальшивая подмена: такие вещества ослабляют психологический дискомфорт, подобно тому как социальная поддержка облегчает трудности, – но очень скоро кратковременное облегчение сменяется длительной болью. Способность к любви – результат тысячелетней эволюции. Она помогает людям растить потомство и передавать свои гены следующему поколению – но в то же время делает их уязвимыми для зависимости.

Деструктивность – важнейшая часть зависимости. Есть много определений зависимости, но самые обширные заходят слишком далеко и включают действия вполне здоровые или необходимые для выживания. В 1990 году «Британский журнал зависимости» опубликовал статью психиатра Айзека Маркса, в которой утверждалось, что «жизнь – это череда зависимостей, без которых мы умерли бы» [55]. Статью Маркс озаглавил «Поведенческие (нехимические) зависимости». Он сознательно пошел на провокацию по веской причине. Поведенческие зависимости – относительно новый тренд в области психиатрии:

«Каждые несколько секунд мы вдыхаем воздух. Если нас лишить его, мы будем бороться за дыхание и ощутим непередаваемое облегчение, когда нам это удастся. Более продолжительная депривация ведет к нарастанию напряжения, сильнейшим симптомам асфиксии и смерти в течение нескольких минут. Еда, питье, дефекация, мочеиспускание и секс также вызывают нарастающее желание осуществить действие; осуществленное действие снимает желание, которое возвращается через несколько часов или дней».

Маркс был прав: дыхание в точности отражает свойства других зависимостей. Но определение зависимости не было бы интересным или полезным, если бы оно описывало каждую значимую активность, важную для выживания. Нет смысла называть ракового больного зависимым из-за того, что ему необходимы лекарства для химиотерапии. Зависимость должна по меньшей мере не влиять на шансы выживания. Отражая жизненно важные функции дыхания, еды и химиотерапии, она перестает быть «зависимостью».

Стэнтон Пил связал любовь и зависимость в 70-е годы. Он утверждал, что направленная на опасные цели любовь превращается в зависимость. Как и Маркс пятнадцатью годами позже, Пил писал, что зависимость выходит за рамки запрещенных наркотиков. Ученые считали так десятилетиями, и лишь немногие из них соглашались, что никотин тоже способен вызывать зависимость. По их логике, поскольку курение не запрещено, то это вещество нельзя считать аддиктивным. Сам термин «зависимость» был настолько стигматизирован, что его относили лишь к небольшому кругу веществ. Но Пил не испытывал пиетета перед этой стигмой. Он указывал, что многие курильщики привыкают к никотину точно так же, как наркоманы к героину. Никотин становится для них психологическим «костылем», хотя героин гораздо вреднее. В 70-е годы это мнение сочли ересью, но в 80-е и 90-е годы медицинский мир пришел к тому же выводу. Пил также установил, что любой деструктивный «костыль» может стать источником зависимости. Скучающий офисный работник ищет в игре азарт, которого ему недостает в реальной жизни, – и у него может выработаться игровая зависимость.

Работая над этой книгой, я разговаривал с Пилом, и он прервал меня, как только я упомянул о поведенческой зависимости. «Да, да, – сказал он с готовностью. – Вот только я сам никогда не пользовался термином «поведенческая зависимость». Для него ересью звучит сам этот термин, поскольку он подразумевает кардинальное различие между поведением и потреблением наркотиков. Пил считает, что такого различия не существует, поскольку зависимость не связана ни с веществами, ни с поведением, ни с реакцией мозга. Зависимость – это «экстремально неадекватная привязанность к вредоносному для человека опыту, которая становится жизненно важной частью экологии человека и от которой он не может избавиться». Такое определение он дал несколько десятилетий назад и считает его верным по сей день. «Опытом» может быть все, что угодно: предвосхищение события, выбор иглы, закопченной ложки и зажигалки. Даже героин – самое аддиктивное вещество – проникает в тело после цепочки поступков, из которых складывается зависимость. Если даже героиновая наркомания – в определенной степени «поведенческая», то ясно, почему Пил старается избегать этого термина.

Направленная на опасные цели любовь превращается в зависимость.

Возможно, Пил и не пользовался термином «поведенческая зависимость», тем не менее он долгое время разделял аддиктивное поведение и аддиктивные вещества. Так, например, шестая глава его книги «Правда о зависимости и излечении», написанной в 1991 году вместе с психиатром Арчи Бродски, озаглавлена «Зависимость от азартных игр, покупок и физических упражнений». Пил и Бродски задавались вопросом: «Можно ли впасть в зависимость от азартных игр, покупок, физических упражнений, секса или любви точно так же, как от алкоголя или наркотиков?» И отвечали утвердительно: «Любая деятельность, увлечение или ощущение, которые человек находит непреодолимо приятными, могут вызвать зависимость… Зависимость следует понимать исключительно в плане общих ощущений человека… и того, как эти ощущения согласовываются с его жизненной ситуацией и потребностями».

Пил и Бродски быстро отвергли идею о том, что любое приятное занятие, вызывающее выброс эндорфинов, можно считать зависимостью. «Эндорфины не заставляют людей бегать, пока их ноги не начнут кровоточить, или есть до рвоты», – писали они. То, что бегуны ощущают «подъем», не делает их зависимыми. Пил и Бродски не называли азартные игры, покупки и физические упражнения компульсивными «болезнями», но допускали, что эти занятия могут привести к аддиктивному поведению.

Долгое время Пила жестко критиковали. Он выступал против абстиненции и организации Анонимных Алкоголиков. Он снова и снова писал, что зависимость – это не болезнь, а связь между нереализованной психологической потребностью и рядом действий, которые удовлетворяют эту потребность в краткосрочной перспективе, но оказываются пагубными в перспективе долгосрочной. Пил часто высказывался довольно провокационно, но его точка зрения оставалась неизменной: любой опыт может стать аддиктивным, если он каким-то образом снимает психологический стресс. Постепенно эти идеи стали общепринятыми. Хотя Американская психиатрическая ассоциация (АПА) по-прежнему считает зависимость болезнью, но через сорок лет после того, как Пил впервые связал любовь и зависимость, АПА подтвердила, что зависимости не ограничиваются одним лишь употреблением различных веществ.

* * *

Каждые пятнадцать лет АПА выпускает новое издание своей «библии» – «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» (ДСР) [56]. В ДСР перечисляются признаки и симптомы десятков психических расстройств – от депрессии и тревожности до шизофрении и панических приступов. В 2013 году вышло пятое издание ДСР, где в список официальных диагнозов была включена поведенческая зависимость, а фразу «потребление веществ и зависимость» заменили на «зависимости и связанные с ними расстройства». Психиатры годами лечили поведенческую зависимость, но АПА признала этот факт лишь недавно.

АПА также заявила, что простой повторяемости приема вещества или поведения недостаточно для постановки такого диагноза. Многие больные принимают опиаты, но это не делает всех их опиумными наркоманами. Зависимость включает в себя страстное желание и тот факт, что зависимые понимают: своим поведением они вредят собственному долгосрочному благополучию. Больной, который получает морфин после операции, делает то, что полезно для него и в краткосрочной, и в долгосрочной перспективе. Морфиновый наркоман знает, что наслаждение кратковременно, но пагубное влияние очень серьезно. Многие из тех, кто страдал или страдает поведенческой зависимостью, говорили мне то же самое: следование своей зависимости всегда несет в себе сладкую горечь. Они не могут забыть, что вредят себе, несмотря на краткосрочное ощущение удовольствия.

АПА только сейчас признала связь между потреблением веществ и поведенческой зависимостью, но отдельные исследователи уже давно это понимали. В 60-е годы, еще до того, как Пил начал публично высказывать свои идеи, шведский психиатр Гёста Риландер заметил, что десятки несчастных наркоманов вели себя как дикие животные в условиях стресса. Запертые в малых пространствах животные пытались успокоиться, снова и снова повторяя одни и те же действия. Дельфины и киты плавали по кругу, птицы выщипывали себе перья, а медведи и львы часами расхаживали по клеткам. 40 % помещенных в клетки слонов ходили кругами и раскачивались из стороны в сторону, отчаянно пытаясь успокоиться [57].

Это универсальные сигналы стресса, поэтому Риландера очень обеспокоило схожее поведение амфетаминовых наркоманов. Один пациент собирал сотни камней и сортировал их по форме и размеру, а потом все перемешивал, чтобы начать сначала. Десятки мотоциклистов-наркоманов проехали по одному и тому же кварталу двести раз. Мужчина постоянно выдергивал у себя волосы, а женщина три дня подпиливала ногти, пока они не стали кровоточить. Когда Риландер попросил этих людей объяснить свои действия, они не смогли дать разумных ответов. Они понимали, что ведут себя странно, но чувствовали потребность продолжать. Некоторыми из них двигало сильнейшее, патологическое любопытство, других повторяющиеся действия успокаивали.

Свои наблюдения Риландер описал в статье, где называл такое поведение «пандинг» – в шведском языке этот термин означает тупость или идиотизм. Но более всего ученого заинтересовал тот факт, что для этих пациентов не было разницы между наркоманией и поведенческой зависимостью. Одно плавно перетекало в другое, и обе зависимости были одинаково вредоносны, несли одинаковое утешение, и сопротивляться им было невозможно.

Риландер умер в 1979 году, но оставил значительное наследие. Все больше врачей и ученых отмечали пандинг у кокаиновых и других наркоманов. Статью Риландера цитировали сотни раз. Пандинг часто выглядит очень странно, но проявляется именно у тех, для кого и должен быть характерен, по мнению экспертов: у наркоманов, подсевших на тяжелые наркотики. Так считалось до начала 2000-х годов, когда небольшая группа неврологов начала замечать пандинг и другое странное повторяющееся поведение у людей, которым оно не должно было быть свойственно.

* * *

В начале 2000-х годов профессор неврологии из Кардиффского университета Эндрю Лоуренс и группа его коллег заметили странное аддиктивное поведение у страдающих болезнью Паркинсона. Нет ничего общего между типичными наркоманами на тяжелых наркотиках и больных паркинсонизмом. Наркоманы молоды и импульсивны, а болезнью Паркинсона страдают, как правило, люди в возрасте, спокойные и вялые. Им хочется прожить последние годы без мучений, но для их диагноза характерен мышечный тремор. Единственное, что роднит наркоманов и болеющих паркинсонизмом, – сильнейшие лекарства, которые люди вынуждены принимать, чтобы ослабить дрожание конечностей. «Паркинсонизм возникает из-за недостатка дофамина, поэтому мы лечим его средствами, замещающими дофамин», – писал Лоуренс.

* * *

Дофамин вырабатывают разные участки мозга, и это вещество оказывает разное действие. Оно контролирует движение (отсюда и тремор при болезни Паркинсона) и играет важную роль в реакции людей на вознаграждение и наслаждение. Дофамин лечит тремор, но в то же время вызывает ощущение наслаждения или вознаграждения. У многих пациентов, предоставленных самим себе, вырабатывается зависимость от заместителей дофамина, поэтому неврологи тщательно следят за дозировкой лекарств. Но не это больше всего удивило и встревожило Лоуренса.

«Пациенты накапливали свои лекарства, и мы стали замечать у некоторых поведенческие зависимости, – писал он. – У них возникали проблемы с азартными играми, покупками, обжорством и гиперсексуальностью». В 2004 году Лоуренс перечислил отдельные симптомы в важной научной статье. Один мужчина, бухгалтер, который полвека откладывал деньги, неожиданно стал игроком. Никогда прежде он не играл в азартные игры, но теперь его стало привлекать возбуждение риска. Поначалу он играл довольно консервативно, но вскоре стал делать это по два раза в неделю, а потом и каждый день. Его накопленный тяжелым трудом пенсионный фонд вначале сокращался довольно медленно, потом все быстрее, и наконец он залез в долги. Жена его испугалась и стала просить денег у сына, но и они быстро исчезли. Однажды женщина увидела, как ее муж роется в мусоре, пытаясь найти и склеить лотерейные билеты, которые она разорвала и выбросила накануне. Хуже того, этот человек не мог объяснить свое поведение. Он не хотел играть, не хотел тратить сбережения всей своей жизни, но не мог справиться с собой. Он пытался бороться с этой порочной тягой, но азарт занимал все его мысли. И только игра давала возможность расслабиться.

У других пожилых пациентов развивался сексуальный фетишизм, и они целыми днями требовали от мужей и жен секса. Один мужчина, который всегда выглядел очень консервативно, неожиданно стал одеваться как проститутка. У других появилась зависимость от порнографических сайтов в интернете. Те, кто всю жизнь придерживался здорового питания, начинали объедаться шоколадом и сладостями и за несколько месяцев набирали огромный вес. Самым странным оказался мужчина, который раздавал свои деньги. Когда его банковский счет опустел, он начал раздаривать вещи.

Для этих пациентов не было разницы между наркоманией и поведенческой зависимостью. Одно плавно перетекало в другое, и обе зависимости были одинаково вредоносны, несли одинаковое утешение, и сопротивляться им было невозможно.

У известного шотландского комика Билли Коннолли на старости лет началась болезнь Паркинсона, и ему назначили дофаминозаместительную терапию [58]. У него тоже возникла поведенческая зависимость, из-за чего он прекратил лечение. «Доктора перестали давать мне лекарства, потому что побочные эффекты оказались сильнее лечебных, – рассказал Коннолли Конану О’Брайену в ночном ток-шоу. – Я спросил, каковы же эти побочные эффекты, и они ответили: «Повышенный интерес к сексу и азартным играм». Коннолли превратил эту историю в анекдот, но без лечения тремор у него значительно усилился. Препараты от болезни Паркинсона настолько сильны, что побочные эффекты развиваются более чем у половины пациентов.

Лоуренс считал, что у этих пациентов проявляется то поведение, которое для них наиболее естественно. Его называют «стереотипным», зависящим от «жизненной истории» человека. Лоуренс писал: «Офисные работники, к примеру, начинают перебирать бумаги, а портниха собирает и раскладывает пуговицы по цвету и размеру». Шестидесятипятилетний бизнесмен бесконечно сортировал ручки и наводил порядок на и без того безупречном столе. Пятидесятивосьмилетний архитектор снова и снова реконструировал свой домашний кабинет. Пятидесятилетний плотник складывал инструменты и без причины спилил дерево у себя во дворе. Знакомые действия вызывают ощущение комфорта, поскольку не создают трудностей и не нуждаются в обдумывании.

Лоуренс, как до него Риландер, стал свидетелем размывания грани между зависимостью от веществ и поведенческой зависимостью. Подобно наркотикам и алкоголю, стереотипные действия – еще один способ успокоить страдающую психику. Лоуренс пришел к этому выводу, заметив, что многие пациенты с повторяющимся поведением значительно превышали прописанные им дозы заместителей дофамина. Таким пациентам часто устанавливали специальную помпу, которая вводила лекарства через определенные периоды времени. Хотя им предписывалось выполнять расписание, они могли нажать кнопку и получить дозу препарата, если их состояние ухудшалось. Многие поначалу придерживались графика, но скоро понимали, что дополнительная доза улучшает их самочувствие. Некоторые из тех, кто впал в зависимость от лекарств, проявляли также симптомы поведенческой зависимости. Они постоянно нарушали график, нажимая кнопку чаще, чем следовало. В один день они принимали лишние дозы лекарства, а на следующее утро начинали часами сортировать бумаги на столе, а днем собирать и раскладывать по размерам камешки в саду. Иногда они делали и то и другое: и злопотребляли лекарством, и проявляли успокаивающее поведение. Существенной разницы между двумя путями к зависимости нет: это два варианта одного и того же сбоя программы.

* * *

В 90-е годы невролог из Университета Мичигана Кент Берридж попытался разобраться, почему наркоманы продолжают принимать наркотики, хотя жизнь их ухудшается. Очевидный ответ был таков: наркоманы получают такое огромное наслаждение от своей зависимости, что готовы пожертвовать своим благополучием в долгосрочной перспективе ради сиюминутного удовольствия. Они впадают в болезненную привязанность к партнеру, который неизбежно их погубит. «Двадцать лет назад мы пытались понять механизмы удовольствия, – писал Берридж, – и дофамин оказался лучшим из них. Все понимали, что он ведет к зависимости. Мы решили собрать свидетельства того, что дофамин и есть механизм удовольствия». Берриджу и многим другим исследователям эта связь казалась очевидной – настолько очевидной, что он рассчитывал найти ее очень быстро и перейти к ответам на новые, более интересные вопросы.

Но результат оказался не столь однозначным. В ходе одного эксперимента Берридж дал крысам вкусную сладкую жидкость и наблюдал, как они с удовольствием облизываются. «Подобно человеческим младенцам, крысы, ощутив сладость, ритмично облизывали губы», – писал он. Исследователи крыс давно научились толковать их различные действия. Облизывание губ – явное проявление удовольствия. Опираясь на понимание природы действия дофамина, Берридж предположил, что мозг крысы каждый раз при ощущении сладкого вкуса переполнялся дофамином, и такой всплеск заставлял животное облизываться. Значит, если остановить выработку дофамина, крысы перестанут это делать. И Берридж сделал крысам операцию, чтобы прекратить выработку дофамина, а потом снова предложил им сладкую жидкость.

После операции крысы демонстрировали два вида поведения: одно Берриджа удивило, другое нет. Как он и ожидал, крысы перестали пить сладкую жидкость. После операции выработка дофамина прекратилась, а с ней исчез и аппетит. Но они продолжали облизывать губы, когда сладкую воду давали им насильно. Они не хотели пить ее, но, попробовав, ощущали то же удовольствие, что и до операции. Без дофамина они не испытывали аппетита, но все же наслаждались сладкой водой, когда ощущали ее вкус.

«Потребовалось около десяти лет, чтобы эта идея была принята неврологическим сообществом», – говорит Берридж. Результаты противоречили тому, что давным-давно считалось абсолютной истиной. «Много лет видные неврологи твердили: «Нет, мы точно знаем, что ощущение удовольствия вызывает дофамин. Вы явно ошиблись». Но потом были получены результаты исследований на людях, и теперь очень немногие сомневаются в наших выводах. Исследователи давали людям кокаин или героин, а также второй препарат, который блокировал выработку дофамина. Блокировка дофамина не снижала наслаждения, испытываемого этими людьми, – но сокращала количество потребляемого наркотика».

Берридж и его коллеги показали, что между ощущением удовольствия от наркотика и жаждой наркотика есть существенное различие. Зависимость – это нечто большее, чем просто удовольствие. Наркоманы – это не те, кому нравятся наркотики, а те, кто жаждет этих наркотиков больше всего, даже если они разрушают их жизнь. Потому-то так трудно излечить зависимость – победить желание труднее, чем ощущение.

«Когда люди принимают решения, они ставят желания выше ощущений, – говорит Берридж. – Желание – чувство более стойкое, крупное, широкое и сильное. Ощущение анатомически ничтожно и хрупко – его легко разрушить, и оно занимает очень малую часть мозга. А вот сильное желание разрушить очень тяжело. Когда люди привыкают хотеть наркотик, это желание становится почти постоянным – у большинства оно длится не меньше года, а порой и всю жизнь». Выводы Берриджа объясняют, почему наркоманы так часто возвращаются к своим пагубным привычкам. Даже начав ненавидеть наркотики за то, что они разрушают жизнь, мозг человека сохраняет желание. Он помнит, что это вещество ранее удовлетворяло психологическую потребность, и жажда его сохраняется. То же относится и к поведению: даже когда вы начинаете ненавидеть Facebook или Instagram за то, что они крадут ваше время, вам все равно хочется видеть обновления, поскольку когда-то они делали вас счастливым. Недавно проведенное исследование показало, что упорство оказывает тот же эффект: недоступный романтический партнер менее симпатичен, но более желанен – вот почему многие находят эмоционально недоступных партнеров столь привлекательными [59]

Примечания