Джон Маклин, Марк Табб

Как далеко ты сможешь пройти?

© 2016 by John Maclean. Where 2016 is year of first US publication. This edition is published by arrangement with WAXMAN LEAVELL LITERARY AGENCY and THE Van Lear Agency LLC

© ООО «Попурри», 2016

* * *

Посвящается моему любящему отцу Александру Маклину, который призывал меня в любом деле показывать все, на что я способен, и отдаваться ему на все сто процентов. Однажды он сказал мне: «Посмотри, какой большой путь ты уже прошел, и подумай, куда ты направишься дальше и как далеко сможешь пройти». Какие замечательные слова!

Ничто великое не дается легко. Капитан Мэттью Уэбб, первый человек, переплывший Ла-Манш

Предисловие

Я не верю в совпадения. Не верю, что какие-то события случаются просто так. У всего, что происходит, есть своя причина, даже если она недоступна нашему пониманию – особенно в данный момент.

Кроме того, я обнаружил, что жизнь предоставляет нам массу удобных случаев что-то сделать лишь тогда, когда мы раскрываем глаза и стараемся увидеть возможность это совершить. Ведь, по сути, удобный случай – это и есть возможность. Жизнь никогда ничего не преподносит нам на тарелочке. Как метко заметил капитан Мэттью Уэбб, первый человек, вплавь преодолевший Ла-Манш, ничто великое не дается легко. Если принять во внимание тот факт, что он произнес эти слова после того, как проплыл более 50 километров в открытой воде в тех местах, где абсолютно спокойное море может в любую секунду обрушить на вас шестиметровые волны, то высказывание Уэбба следует признать чересчур сдержанным. На самом деле, чтобы воспользоваться возможностью, нужно очень глубоко покопаться в себе и найти там силу никогда не сдаваться, после чего устремиться вперед, невзирая на боль, которая продлится всего мгновение, чтобы выковать воспоминание, которое останется на всю жизнь.

К сожалению, в нашем мире даже упорный самоотверженный труд и железная решимость не гарантируют успеха. Иногда двери захлопываются прямо перед нашим носом, и, как бы мы ни старались, они никогда не распахнутся снова. Однако я обнаружил, что всякий раз, когда закрывается одна дверь, обязательно открывается другая. И только от нас зависит, станем ли мы искать эту открывшуюся дверь.

А теперь пару слов об истории моей жизни. Я рос в Австралии, в рабочей семье и мечтал многого добиться в жизни. В двадцать два года со мной произошел несчастный случай, и я решил, что все мои мечты пошли прахом. Но когда я перестал себя жалеть и раскрыл глаза, то обнаружил, что меня поджидали новые возможности. Страстное стремление воспользоваться этими возможностями привело меня к таким высотам, к каким не смогли бы привести самые большие мечты. Вступая на этот путь, я хотел отыскать ответ на вопрос «Как далеко я смогу пройти?». Откуда мне было знать, что колоссальные усилия, затраченные на эти поиски, окажутся всего лишь легкой разминкой?

В мае 2013 года я встал на ноги и сделал то, что всегда считалось невозможным.

Теперь я с такой же страстью осуществляю новые мечты и раздвигаю пределы возможного, чтобы посмотреть, как далеко я смогу пройти. Даже приближаясь к своему пятидесятому дню рождения, я верю в то, что моя история только начинается.

Ничто великое не дается легко. И ничто великое не совершается в одиночку. Для каждого дела требуется команда, даже для преследования целей, которые кажутся чисто индивидуальными достижениями. Мне повезло в том, что в самые нужные моменты в моей жизни всегда появлялись нужные люди. В горниле самых тяжких испытаний выковывались мои самые близкие дружеские отношения. Мои замечательные друзья подталкивали меня вперед, к достижению моих целей, а я, в свою очередь, делал то же самое для них. Вот почему это не только моя история, но и их тоже. Джон Маклин, Сидней, Новый Южный Уэльс, Австралия

1. Есть только возможности

Я не помню свою мать. Не помню ее лица, ее запаха, ее объятий. Все, что мне о ней известно, я узнал из вторых рук: от моего брата Марка, сестры Мэрион и от нашего отца, Алекса.

Мою мать звали Эврил. Она вышла замуж за моего отца, когда они оба жили в маленькой деревушке в окрестностях Глазго, в Шотландии. Мой отец уже побывал в браке. От первой жены у него было трое детей. Через пару лет после женитьбы на моей матери отец перевез новую семью на другой конец света и поселился в окрестностях Сиднея, в Австралии. По какой-то причине он решил, что с новой семьей ему нужно все начать сначала, и мать поехала вместе с ним. Мои старшие брат и сестра родились в Шотландии. Я появился на свет вскоре после переезда в страну антиподов.

Я еще пачкал пеленки, когда жизнь моей матери устремилась по нисходящей спирали. Задолго до встречи с моим отцом у нее диагностировали «тяжелое личностное расстройство психопатической природы». Ее дважды забирали в психиатрическую больницу, и один раз она пыталась покончить с собой. Когда они полюбили друг друга, отец ничего об этом не знал. У матери не проявлялись никакие симптомы; не было никаких признаков того, что с ней могло быть не все в порядке. Это был совершенно нормальный брак, пока на Эврил не обрушилось бремя забот о третьем младенце. Если после появления моего брата и сестры она получала поддержку от своих родителей, то теперь опереться было не на кого. Кроме того, ей пришлось приспосабливаться к множеству непривычных особенностей жизни на другом краю света, и всем этим она была вынуждена заниматься практически в одиночку, так как мой отец пропадал на работе, стараясь удержать семью на плаву в финансовом отношении.

Мне было всего десять месяцев, когда нас троих впервые отдали в приют. Мать поместили на лечение в психиатрический центр Парраматты, а отец не мог обеспечить нам необходимый уход, поскольку был занят тем, что пытался помочь нашей маме выздороветь и при этом удержаться на своей работе. Маме провели курс из четырнадцати сеансов электросудорожной терапии в сочетании с интенсивным медикаментозным лечением. Три месяца спустя она вернулась домой, и семья воссоединилась, но продлилось это недолго. Через пару месяцев после выписки одна из подруг заметила ее на восточной окраине Сиднея, в парке Гэп, который считается одним из красивейших мест на земле. Но моя мама пришла туда не любоваться видами. На территории парка – в том месте, где Сиднейская гавань встречается с Тихим океаном, – расположены очень высокие утесы, что делает их популярным местом для самоубийств. Она не спрыгнула, но призналась врачу, что хотела это сделать, поскольку считала себя «неспособной принести пользу мужу и детям».

В течение трех последующих лет мать периодически лечилась в психиатрической больнице, а нас с братом и сестрой отправляли в приют. Однажды отец отправил маму обратно в Шотландию в надежде, что время, проведенное с родственниками, пойдет ей на пользу. Не пошло. Вскоре после возвращения в Австралию ее снова заметили в парке Гэп. Последовал еще один курс лечения в психиатрическом центре Парраматты. Но сразу же после выписки она опять отправилась к тем скалам. И на этот раз не вернулась. Ее тело нашли внизу, на камнях.

Мне было четыре года. Ничего из этого я не помню. Все детали я узнал от старшего брата Марка много лет спустя.

Полагаю, такая детская травма должна была бы повергнуть меня в пучину жалости к себе. Но этого не произошло – ни тогда, ни потом. Жалость к себе, даже в юном возрасте, казалась мне бесполезным чувством. В зрелые годы я размышлял о смерти матери, но знал, что ничего не мог сделать для ее спасения и никак не мог ее вернуть. Вместо этого, когда мой отец нашел новую жену, женщину по имени Анна, я был счастлив снова обрести семью. Появление новой мамы означало, что нас троих заберут из приюта раз и навсегда. С этого момента я поплыл по жизни с юношеской беззаботностью.

А если выражаться точнее, я побежал. Для меня жизнь всегда была связана с быстрым бегом и высокими прыжками. Оглядываясь на свои дни в приюте, я помню, что тот, кто бегал быстрее всех, привлекал внимание людей, а для нас внимание было самой приятной вещью после любви. Когда наша семья снова собралась вместе после женитьбы папы на Анне, тупиковый переулок, где мы жили, превратился в место нескончаемых игр в зависимости от поры года. Дети постоянно играли в тач, крикет и теннис, и я всегда находился в гуще событий. Когда приходилось отсиживать положенные уроки в школе, я с тоской смотрел в окно и грезил о том, как снова окажусь на улице и вернусь в игру.

Помимо дворовых игр с соседской ребятней нам нравилось принимать участие в спортивных состязаниях. Папа поощрял наше увлечение спортом, потому что считал его хорошим способом поиска новых друзей и сжигания лишней энергии. Врожденные скоростные качества помогали мне добиваться успехов и привлекали ко мне внимание. Я не только побеждал других ребят на спринтерских и средних дистанциях, но и получал предложения от тренеров попробовать свои силы в прыжках (как в высоту, так и в длину) и даже в спортивной ходьбе. Результаты в спортивной ходьбе были у меня даже лучше, чем в беге, особенно на дистанции 1500 метров. Я прошел через все сито соревнований, вплоть до чемпионата штата по спортивной ходьбе для детей младше десяти лет, где на дистанции 1500 метров получил техническую дисквалификацию. По правилам спортивной ходьбы у скорохода пятка или носок должны постоянно находиться в соприкосновении с землей. Судьи следят за вашими ногами, как ястребы. Если пятка и носок одновременно отрываются от земли, вы получаете предупреждение. За два предупреждения снимают с дистанции. Я получил два предупреждения, поэтому для меня чемпионат был закончен.

Весь следующий год мы с моим тренером Кевином Стоуном работали над техникой. Я снова добрался до чемпионата штата и на этот раз завоевал бронзовую медаль. В следующем году я увез домой золото. Это было очень радостное событие, потому что в возрастной категории до 12 лет, где я теперь выступал, все чемпионы штатов отправляются на первенство страны. Самые лучшие ребята-легкоатлеты со всей страны отправлялись на «Брюс Стэдиум» в Канберру. Помню, как мой брат Марк бежал вдоль дорожки с другой стороны ограждения, подбадривая меня во время прохождения дистанции. Пересекать финишную линию первым было особенно радостно, потому что я добавил в свою копилку уже вторую золотую медаль. Уверен, что мама, папа, Марк и Мэрион очень гордились мною. После того как национальный чемпионат закончился и я вернулся в школу, директор попросил меня занять место рядом с ним на собрании, где меня чествовали перед всеми учениками. Мне нравилось внимание, но не в таком количестве. На собрании я чувствовал себя довольно неуютно.

Когда я стал немного старше, мои спортивные увлечения переместились из сферы легкой атлетики в футбол. Я полюбил эту игру Поскольку моя история разворачивается в Австралии, то футбол, которым я занимался, сильно отличался от американского варианта, в котором игроки облачаются в защитное снаряжение. Если быть точным, то футболом здесь часто называют три разные игры: австралийский футбол, или фути, регби-юнион и регбилиг. Все три похожи на американский футбол, и в них используются жесткие столкновения и блокировки, только мы не наряжаемся как гладиаторы и между схватками игра не останавливается. Самой жесткой из трех игр является регбилиг, и обычно ее считают самым крутым командным видом спорта на планете. Вот почему мне хотелось играть именно в нее.

Все соседские ребята играли в футбол с тех пор, как я себя помню. Я начал играть в настоящей команде, когда мне исполнилось девять лет и папа записал меня в команду детской лиги. С того момента, как я впервые ступил на поле, мне стало ясно, что я нашел свою игру. Помнится, однажды в субботу, когда мне было лет семь, отец не пустил меня играть в футбол, потому что шел дождь. Я пришел в полное отчаяние. Субботний день без футбола мало чем отличался от дня, потраченного на школу. Я был влюблен в эту игру Для меня главным в жизни всегда была скорость, и с самого начала я был быстрее многих парней, против которых мне доводилось играть. Кроме того, у меня всегда было припасено несколько финтов. Как-то раз, когда мне было лет десять, я принял мяч в игре против одной из лучших команд в нашем дивизионе. Мальчишка, стоявший передо мной, нагнул голову, готовясь провести силовой прием. Когда он попробовал врезаться мне в живот плечом, я подпрыгнул и перескочил через него. Я бежал не останавливаясь до самой линии зачетного поля. После игры ко мне подошел судья.

– Ты показал хорошую игру, – сказал он, – но тебе нужно следить за собой. Выполняя такое движение, ты рискуешь заработать травму.

Позднее мне сказали, что парнишка, через которого я перепрыгнул, был его сыном.

Выходить на поле против этого игрока мне доводилось довольно часто. Его звали Колин Томас. Он всегда был одним из лучших, если не самым лучшим игроком в своих командах – так же, как я в своих. Вскоре мы оба оказались в одной выездной команде. Его папа заезжал за мной на их семейном «жуке», чтобы отвозить с горы, где стоял наш дом, в долину, на тренировочное поле. За время этих получасовых поездок мы с Колином хорошо узнали друг друга. Оба мечтали в один прекрасный день стать профессиональными футболистами.

После окончания школы мы начали тренироваться вместе, чтобы помочь друг другу в осуществлении общей цели – играть в любимую игру за реальные деньги. Мне нашлось место в команде юниоров моложе 23 лет при соседнем профессиональном клубе Penrith Panthers. Формально я стал профессиональным спортсменом, хотя зарплата была такой маленькой, что клубу приходилось помогать игрокам находить работу у местных бизнесменов, чтобы мы могли удержаться на плаву Благодаря Panthers мне удалось устроиться помощником завхоза в одну из начальных школ. На игровом поле в первый год моего пребывания в Panthers у меня все шло прекрасно. Еще пару таких сезонов, думалось мне, и я смогу подняться до уровня игрока взрослой лиги. Но, к сожалению, после ссоры с тренером большую часть второго сезона я просидел на скамейке запасных. В конце сезона меня проинформировали, что в моих услугах команда больше не нуждается. Но вместо того, чтобы распрощаться с мечтой, я подписал контракт с полупрофессиональной командой Warragamba Wombats.

Пока я мотался между Пенритом и Уоррагамбой, Колин устроился на работу в центр фитнеса и плавания. Чтобы не дать нашим мечтам о футболе умереть, мы продолжали тренироваться друг с другом. Вообще-то, выражение «друг с другом» не вполне соответствует истине. На самом деле мы тренировались «друг против друга». Все, что мы делали, превращалось в безудержное состязание. Если Колин выжимал лежа 90 килограммов, я должен был выжать 95 килограммов, что, в свою очередь, заставляло его выжать 100, а меня – 105 килограммов и так далее, пока ни один из нас больше не мог поднять руки над головой. Победитель таких состязаний всегда получал какой-нибудь сказочный приз, что-нибудь экзотическое, типа жареной курицы или салата из свежих фруктов. Как-то раз мы устроили забег по пляжу ради ужина из морепродуктов. Никогда в жизни я не получал от морепродуктов большего наслаждения. Так мы с Колином вели себя всегда. Может, все началось с первой нашей встречи на футбольном поле, когда он попробовал меня остановить, а я через него перепрыгнул. Хотя мы и были лучшими друзьями, но не могли даже спокойно прокатиться по улице на наших байках, не превращая это занятие в велогонку. Однажды Колин предложил новое состязание.

– Я слышал, кое-кто из ребят в клубе собирается в этом году попробовать выступить на Непин-триатлоне. Думаю, нам тоже следует подать заявки.

Все мои познания о триатлоне на тот момент были почерпнуты из телепередачи о чемпионате мира на дистанции Ironman на Гавайских островах, просмотренной в гостиной Колина, но я все равно заявил:

– Конечно. Давай подадим. Я с удовольствием «сделаю» тебя в чем-то новом.

В оставшиеся недели перед Непин-триатлоном я посвятил специфическим триатлонным дисциплинам минимум тренировочного времени. В основном мы с Колином гонялись на наших байках вверх и вниз по Голубым горам неподалеку от дома. Кроме того, я бегал немного больше обычного. Заставлять меня это делать было не нужно. Мне нравился бег. Спринтерский, стайерский – неважно. В 1986 году длина беговой дистанции на Непин-триатлоне составляла 12 километров. Я был уверен, что, даже если перед беговым этапом Колин сможет уйти в большой отрыв, я сумею наверстать ногами любое отставание. Плавание не вызывало у меня такой же уверенности. В детском и юношеском возрасте плавание не входило в круг моих спортивных интересов. Я мог плавать брассом достаточно хорошо для того, чтобы не утонуть, и не видел необходимости осваивать новый стиль плавания ради этих соревнований. Мне никогда не доводилось проплыть брассом целый километр, но я посчитал, что справлюсь с этой дистанцией без особого труда.

На соревнованиях мне представился шанс убедиться в том, как сильно я ошибался. Оказалось, что моя техника брасса почти ничем не лучше плавания по-собачьи. Из воды я выбрался одним из последних. В отличие от меня Колин знал, как правильно плавать. С самого старта он оставил меня далеко позади. После 40-километрового велоэтапа он все еще сохранял значительное преимущество. Но, как я и предсказывал, на 12-километровой беговой дистанции я его обогнал и даже не оглянулся. Впоследствии я без конца напоминал ему, как легко его сделал.

Конечно, Колин не был бы Колином, если бы не потребовал реванша. Мне пришлось предоставить ему такую возможность. Но теперь я уже точно знал, что нужно для выступления в триатлоне, и перед Непин-триатлоном 1987 года стал относиться к тренировкам с большей серьезностью. Я научился правильно плавать, нарезая круги в местном бассейне вместе с одним из моих товарищей по Wombats Джоном Янгом. Мы с Джоном стали проводить много времени, тренируясь вместе. Кроме того, я накрутил намного больше километров на своем велосипеде и посвятил больше времени бегу, чем в прошлом году. К сожалению, проснувшись утром перед выходом на дистанцию Непин-триатлона 1987 года, я сразу почувствовал, что это будет не мой день. Я подхватил какую-то инфекцию, которая не только помешала мне развить привычную скорость, но и не позволила совершить финишный спурт. Поэтому у меня не хватило сил, чтобы на беговом этапе догнать Колина. Он тоже стал без конца этим хвастать. Я, разумеется, не мог с этим смириться и сказал:

– Ладно, приятель, следующий год будет решающим. Поглядим, чья возьмет!

Мне все еще не удалось стать приличным триатлетом, по крайней мере в собственных глазах. Я продолжал считать себя игроком в футбол и лелеять мечты о попадании в профессиональную лигу. Однако, принимая во внимание солидную дистанцию велоэтапа, я начал готовиться к Непин-триатлону 1988 года за несколько месяцев до соревнований. Я даже не пожалел 800 долларов[1] на новенький Malvern Star, что по тем временам было немалой суммой. Это был мой самый лучший байк с тех пор, как на четырнадцатый день рождения отец преподнес мне настоящий гоночный велосипед. К сожалению, у той истории конец оказался не самым счастливым. Гоняя весь день на подаренном отцом байке, я вымотался так сильно, что не убрал его в гараж, отправляясь ужинать. Вместо этого я просто оставил его на лужайке перед домом. После ужина я собирался еще немного покататься, но меня отправили спать. На следующее утро мой байк исчез. Больше я его никогда не видел. Покупая новый байк восемь лет спустя, я много думал о том старом байке. И ни в коем случае не собирался позволить чему-нибудь плохому случиться с новым.

Мы с Колином потратили много времени на велотренировки в Голубых горах. Взбираться на подъемы было неимоверно тяжело, но стремительные скорости на спусках окупали все усилия. Один или два раза я разгонялся до 80 километров в час. Я изо всех сил крутил педали, чтобы довести скорость до сотни, но у меня ничего не получалось.

– Знаешь, – сказал я однажды Колину, – готов спорить, что, если бы у нас был гоночный тандем, мы смогли бы это сделать.

Для меня это была не просто сумасшедшая идея. Я знал одного парня из городка Сейнт-Клэр, который собирал байки по индивидуальным заказам. Я ему позвонил, и он принялся колдовать над нашим супербайком. Примерно в то же время я покинул родительский дом и стал снимать квартиру на пару с другом, Майком Уинтером. Начался футбольный сезон, и мои триатлонные тренировки стали приносить дивиденды на игровом поле и за его пределами. Тот год обещал стать самым удачным в моей спортивной карьере. Если бы я продолжал прогрессировать такими же темпами, то смог бы подняться на ступеньку выше и приблизиться к своей мечте – играть в регбилиг на самом высоком уровне. Чтобы подстраховаться на случай, если что-то не срастется, я договорился, что меня возьмут на работу в местное пожарное депо. Мне было двадцать два года. Жизнь раскрывала передо мной двери безграничных возможностей.

В понедельник 27 июня 1988 года я отправился в Сейнт-Клэр к своему другу, чтобы посмотреть, как продвигается дело с нашим тандемом. Сорок километров до Сейнт-Клэра я решил проехать не на машине, а на своем байке. Я прекрасно себя чувствовал. Накануне я сыграл один из своих лучших матчей в сезоне. На работе в начальной школе я взял отгул. День был слишком чудесным, чтобы тратить его на работу. Я надел наушники, врубил Talking Heads (мою любимую группу на тот момент) и выехал на дорогу, ведущую к Сейнт-Клэру Я ехал по трассе М4, которая очень напоминает американскую четырехполосную межштатную автомагистраль с той лишь разницей, что легковушки и грузовики делят дорогу с велосипедистами. Австралийцы помешаны на фитнесе, поэтому велосипедистам позволяется двигаться по магистральным трассам. Я всегда ездил по краевой полосе, которая была достаточно широкой, чтобы я мог чувствовать себя в безопасности.

Большая часть дороги в Сейнт-Клэр идет под гору. В какой-то момент мне удалось разогнаться до 80 километров в час. Я крутил педали изо всех сил, но увеличить скорость мне не удавалось. «Тандем позволит это сделать», – сказал я себе. Эта мысль лишь усилила мое нетерпение. Я с большим волнением ждал, когда байк будет готов и мы сможем его опробовать. В Сейнт-Клэре я пробыл недолго. Мне хотелось вернуться на трассу, пока не забились мышцы. Меня ожидал долгий и тяжелый подъем. При мысли о предстоящем тягуне мне становилось немного не по себе, но причиной беспокойства была не предстоящая боль, а трудность испытания. После подъема в гору мои ноги и грудь будут гореть огнем, зато покорение вершины вызовет ни с чем не сравнимую радость.

Я вернулся на трассу М4 и начал приближаться к большому холму. Встав на педали, я опустил голову и ворочал тяжелую передачу, чтобы разогнаться и при этом избежать наезда на разбитые бутылки и прочий мусор, который скапливается на обочинах дорог. Меня со свистом обгоняли машины. Я поднял взгляд вверх. У меня все еще оставалось немного времени для разгона перед атакой холма. Я сделал глубокий вдох и стал давить на педали еще сильнее, чтобы набрать инерцию перед началом подъема. Это последнее, что я помню о той поездке.

Водитель грузовика, приближавшегося ко мне сзади на скорости чуть меньше ПО километров в час, оглянулся через плечо, чтобы посмотреть, свободна ли полоса, по которой он собирался обогнать другой автомобиль. Когда он оглядывался, его восьмитонная фура, груженная пустыми огнетушителями, слегка вильнула и заехала на обочину. Сзади никого не было. Водитель газанул и перестроился на другую полосу. Если бы он внимательно прислушался, то услышал бы звук разбившейся фары и поворотника. Но он ничего не услышал. И не почувствовал легкий толчок грузовика, переехавшего что-то на дороге. Он не замечал ничего необычного до тех пор, пока через милю его не догнал мотоциклист. Он отчаянно махал ему, призывая остановиться. Водитель грузовика затормозил, думая, что мотоциклист сошел с ума.

Тринадцатилетний Майкл Маккензи сидел на заднем сиденье машины своей матери, которая направлялась на восток, в сторону Сиднея. Скучая, он глядел в окно на пролетавшие навстречу машины. «Ой! Стой!» – крикнул он матери, когда увидел, что на другой стороне дороги взлетели в воздух тело человека и серебристый велосипед. На мгновение картинку скрыл какой-то грузовик. Когда он проехал, мальчик увидел тело, которое катилось по земле и остановилось, врезавшись в ограждение. Его мать ударила по тормозам. Прежде чем она успела спросить сына, что случилось, он выскочил из машины, перебежал через разделительную полосу и подбежал к сбитому мужчине, лежавшему на асфальте. Остановилась еще одна легковушка. Рядом с телом уже стоял откуда-то появившийся священник, готовый провести соборование жертвы.

Затем прибыла полицейская машина из Пенрита. Им позвонили и сказали, что на трассе М4 насмерть сбит велосипедист. Такие звонки, к сожалению, не редкость. На место происшествия была отправлена машина скорой помощи. Когда она приехала, парамедики обнаружили изуродованное тело, лежавшее под ограждением, установленным на участке, где по эстакаде трассу пересекает Кингсвуд-роуд. В стороне от дороги валялся искореженный серебристый велосипед. К их удивлению, я еще дышал. Они погрузили меня в машину, но сомневались, что я переживу 25-минутную поездку до отделения скорой помощи сиднейской больницы Уэстмида.

2. Возвращение с порога смерти

По словам отца, моими первыми словами в больнице были: «Как там мой байк?» Не помню, чтобы я такое говорил, но это вполне в моем духе. Я души не чаял в этом байке. Мои слова вселили в отца надежду на то, что я выкарабкаюсь. Когда он примчался в больницу после аварии, ему сказали готовиться к худшему. Врачи не рассчитывали, что я выживу.

Самой аварии и первых дней пребывания в больнице я не помню. Первым воспоминанием стало пробуждение в реанимации от того, что мне было трудно дышать. У меня жутко ныло лицо, и я не мог понять почему. Вскоре сознание прояснилось настолько, что я понял, что мой нос и рот закрыты кислородной маской. Боль от давления маски на нос заставляла меня морщиться. Постепенно я начал ощущать остальные части своего тела. Кожа болела так, словно меня с головы до ног тщательно обработали рашпилем. Я поднял руку. Трубки и провода соединяли ее со стоявшими вокруг пикающими приборами. Чем больше я приходил в сознание, тем сильнее становилась боль. Она пронизывала все участки моего тела. Все, кроме ног. Их я не чувствовал. В панике я нащупал кнопку вызова медсестры и нажимал ее большим пальцем левой руки снова и снова, словно выбывший из соревнований участник телевикторины «Своя игра». Сестра вошла в палату через 30 секунд, показавшихся мне вечностью.

– Где мои ноги? – спросил я, как только она появилась в дверях. – Что случилось с моими ногами? Их ампутировали?

– Нет-нет, Джон, они на месте, – сказала сестра. Она откинула простынь и подняла их по очереди, чтобы показать мне.

Я испытал такое сильное облегчение, что отключился.

Большую часть той недели я то приходил в сознание, то снова его терял. Мои повреждения были множественными и тяжелыми, что было вполне естественно для человека, которого переехал восьмитонный грузовик. У меня была серьезная легочная контузия, забрюшинное кровоизлияние, травмы головы, грудной клетки, позвоночника и таза. Я сломал спину в трех местах, таз – в четырех и правую руку – в двух. Кроме того, у меня была сломана грудина и вся кожа была в царапинах и ссадинах от контакта с дорожным покрытием. Когда меня доставили в травмоцентр, мне перелили более двух литров крови. Врачи в отделении скорой помощи разделяли сомнение парамедиков насчет моей способности выжить. Один из медбратьев в отделении позже рассказал мне, что во время отчаянных попыток спасти мою жизнь один из врачей оценил мои шансы как «красное дерево или сосна» – намекая на то, какой гроб придется выбирать. Они были уверены, что у них ничего не выйдет.

Я смутно припоминаю, что в какой-то момент был готов сдаться и умереть. Меня потянуло к вратам смерти. Мне было достаточно всего лишь открыть их и навсегда избавиться от неописуемой боли. Однако я точно помню, что сказал себе: «Я не хочу умирать/Я не хочу умирать!»

Меня окружали близкие друзья и члены семьи. В первые дни мои папа и мама, Марк и Мэрион не отходили от моей койки. Пришла девушка, с которой я в то время встречался. Навестить меня пришел Колин. Смотреть на мое изломанное тело в больничной кровати было выше его сил. У него подогнулись колени и скрутило живот. Он попытался отодвинуться от меня, но не успел зайти за занавеску возле кровати, как его вырвало. Дежурная сестра заставила его самого все убрать.

Кроме того, мой товарищ по команде из Уоррагамбы, Джон Янг, который жил в часе езды от больницы, приходил ко мне каждую неделю, без единого пропуска, в течение четырех месяцев.

Когда мое состояние стабилизировалось до степени, достаточной для транспортировки, меня по воздуху перевезли из больницы Уэстмида в Королевскую больницу Северного побережья – одно из двух лечебных учреждений в Сиднее, где были спинальные отделения. Я смутно помню свист лопастей вертолета. Кроме того, я помню, как при всей серьезности своих травм радовался тому, что впервые в жизни полечу на вертолете. Возможно, эта деталь наилучшим образом объясняет все, что вам нужно знать о моем характере. У моих близких были основания с оптимизмом отнестись к перевозке. В верхнем правом углу моих сопроводительных бумаг была запись: «Выписан с благоприятным прогнозом выживания». Меня официально исключили из списка критических больных. Но, разумеется, не из списка пациентов отделения интенсивной терапии (ОИТ).

После нескольких дней в ОИТ Королевской больницы Северного побережья меня перевели в спинальное отделение. Следующие восемь недель я пролежал на спине, глядя в потолок и считая кирпичи на стене за окном. Из-за уколов морфина, которые мне делали, я находился словно в тумане. Когда мой мозг достаточно прояснился, чтобы понять, где я и почему там нахожусь, я чуть не утонул в пучине страха. Боль была нестерпимой. Лежа в койке, я чувствовал себя так, словно кто-то поджаривает меня паяльной лампой. Врачи перепробовали несколько кроватей разной конструкции, пытаясь найти способ ослабить мою боль, но ничего не помогало. Когда боль становилась настолько мучительной, что я не мог ее выносить, мне увеличивали дозы обезболивающих, которые опять погружали меня в глубокий туман. Началась депрессия. Я понял, почему спинальных пациентов держат под строгим наблюдением. Многие решают, что лучше покончить со всем этим, чем мириться с болью и потерей способности использовать свои конечности. По сравнению с ними мне еще повезло. У меня отнялись только ноги.

В какой-то момент моего восьминедельного лежания на спине меня пришел навестить Колин. Он привел с собой моего друга Уоррена Херста. Чтобы меня повидать, они проехали на своих байках почти 50 километров до Сиднея и даже не побоялись интенсивного движения на мосту Харбор-Бридж. Когда они вошли в мое отделение, сестра вручила им фруктовый салат, который она приготовила для меня из всех фруктов, принесенных посетителями. Она рассчитывала, что они меня им накормят. Но у Колина и Уоррена были на этот счет другие идеи. Не сказав ни слова, она вошли ко мне в палату и принялись поедать салат у меня на глазах. Покончив с последними кусочками фруктов, они развернулись ко мне спиной, спустили велошорты и показали мне свои зады. Натянув шорты снова, Колин повернулся и сказал: «Мы еще вернемся». Они проехали на своих байках 50 километров, чтобы произнести только эти три слова. Затем они ушли.

Лежа там, совершенно беспомощный и не в состоянии что-либо сделать, я не смог выдавить из себя ни слова. Я не разозлился. Конечно, было жаль, что мне не досталось салата, но я не злился на Колина. Этой выходкой он словно хотел сказать:

– На этот раз я тебя сделал. А теперь встань с этой койки и попробуй взять у меня реванш.

Что касается «встать с койки», это было легче сказать, чем сделать. Как ни странно, никто ни разу не подошел ко мне, чтобы попытаться «поговорить начистоту». Никто: ни врач, ни отец, ни брат, ни сестра – не взглянул мне прямо в глаза и не сказал: «Джон, вероятно, ты больше никогда не сможешь ходить».

Во всяком случае, я не помню такого разговора, и можете мне поверить: его бы я обязательно запомнил. Ведь смысл всей моей предыдущей жизни заключался в беге. Если бы кто-нибудь сообщил мне, что теперь с этой жизнью придется распрощаться навсегда, вряд ли я смог бы это забыть.

Возможно, никто не сказал мне этого потому, что для меня это должно быть очевидным. Мне сообщили, что местом одного из трех переломов позвоночника у меня был двенадцатый грудной позвонок (Т12). Однако спинной мозг не был разорван полностью. Маленькая полоска осталась целой. Формально это делало меня человеком, страдающим частичной параплегией нижних конечностей. После того как все мои повреждения зажили и я смог заняться физиотерапией, оказалось, что я был способен примерно на 25 процентов использовать свою левую ногу, в то время как правая нога почти не работала. Это была хорошая новость, и я ухватился за нее. С самого начала я был полон решимости вернуть назад свою старую жизнь. От врачей я узнал, что первые два года после аварии являются критическими. Они много раз повторяли мне: «Насколько восстановятся твои моторные навыки за два года, такими они, скорее всего, и останутся до конца твоей жизни». Для меня это означало, что в моем распоряжении было два года на то, чтобы снова встать на ноги и обрести способность не только ходить, но и бегать. Я все еще лелеял мечты об игре в профессиональный футбол и использовании всех возможностей, которые лежали передо мной до того, как я выехал на своем байке на трассу М4 в тот солнечный июньский день.

Мне никогда не говорили, что вернуть назад мою старую жизнь невозможно, – вероятно, потому, что никто: ни мой невролог, ни кто-нибудь другой из команды терапевтов, которые со мной работали, – не знал, какого прогресса я смогу добиться. Каждая травма спинного мозга уникальна, так же как процесс восстановления пациента. Сейчас я уверен, что они довольно хорошо представляли, каковы мои шансы снова встать на ноги. Тем не менее никто ни разу не подошел ко мне и не разрушил мои мечты о возможности снова ходить и бегать. Родные призывали меня бороться изо всех сил. Марк снова и снова говорил мне: «Джон, тебе нужно думать о выздоровлении как о беговой дистанции. Она будет не спринтерской, а марафонской. Но не бойся, ты обязательно доберешься до финишной ленточки». Марк работал медбратом, поэтому я воспринял его слова как нечто большее, чем простое желание одного близкого родственника подбодрить другого.

Кроме того, я ухватился за слова нашего семейного врача. Доктор Атеф Габраэл лечил мои болячки с раннего детства. Он навестил меня в больнице, когда мои силы только начали восстанавливаться.

– Не бойся, Джон, – сказал он мне проникновенным и авторитетным тоном врача. – Однажды ты станешь таким большим, сильным и быстрым, как никогда раньше.

Если кто-нибудь в этом и разбирается, рассудил я, так это доктор Габраэл. Я не принял во внимание тот факт, что он не был частью команды заботившихся обо мне медиков и не изучил детально мою историю болезни. Он пришел ко мне просто как друг, а друзьям положено дарить друг другу надежду. Много лет спустя доктор Габраэл признался мне, что был настолько потрясен видом моего изуродованного тела на больничной койке, что просто не мог не подбодрить меня.

В первые месяцы в больнице со мной говорили только о том, что мне следует делать. Я должен был лежать на койке и не двигаться. В тот единственный раз, когда я нарушил этот приказ и использовал всю свою силу, чтобы самостоятельно повернуться на бок, дежурная медсестра устроила мне суровую выволочку. Я чувствовал себя так, словно был маленьким ребенком. В каком-то смысле это было правдой. Я не мог контролировать ничего из того, что со мной происходило, и меня полностью лишили остатков собственного достоинства. Мой мочевой пузырь опорожнялся через катетер, а ежедневные клизмы заботились обо всех остальных продуктах моей выделительной системы. Несколько раз в день приходили санитары и переворачивали меня в кровати. Каждый раз, когда они меня поднимали, от моего тела отрывались прилипшие к простыням кусочки поврежденной кожи и струпья, вызывая нестерпимую боль. Мне приходилось терпеливо выносить регулярные обтирания губкой, которые я ненавидел. Нет ничего приятного в том, когда по поврежденной плоти тянут грубую губку. О такой мелочи, как волосы, не хочется даже упоминать. Больничный парикмахер приходил и сбривал их каждый раз, когда врачи считали это необходимым.

Время сделать первый шаг к возвращению моей старой жизни – жизни, которую контролировал я сам, а не больничный персонал, – пришло, когда медсестра сообщила мне, что они планировали постепенно отменить морфий, который делал мою боль терпимой.

– Постепенно? – сказал я. – Не думаю, что это необходимо. Я футболист и умею держать удар. Отменяйте сразу.

Сестра взглянула на меня, как на тронутого.

– Ну, если ты так желаешь, – сказала она.

– Желаю, – ответил я.

Причина моего решения была проста. Я уже достаточно долго сидел на наркотиках. Мне не хотелось рисковать и добавлять наркозависимость к длинному списку препятствий, которые придется преодолевать на пути к моей старой жизни.

Наконец пришел день, когда мой лечащий врач, специалист по лечению позвоночника доктор Джон Ё сказал, что мне разрешается делать немного больше, чем просто лежать без движения.

– Мне давно хотелось это услышать, – сказал я.

Доктор Ё лишь улыбнулся в ответ. За время моего пребывания в больнице он стал моим хорошим другом и наставником. Эти близкие отношения мы поддерживаем по сей день.

С благословения доктора Ё я с энтузиазмом приступил к курсу реабилитации. Даже просто сидеть на кровати было неимоверно трудно, но я продолжал стараться так же, как в свое время пытался прорываться через защитные линии соперников на футбольном поле. Я планировал выиграть эту схватку. Я заявил больничному психологу, Хелен, что после выписки выйду из дверей больницы на своих ногах. Однако сначала мне нужно было восстановить полный контроль над правой рукой. В результате аварии у меня был серьезно поврежден лучевой нерв. К счастью, он регенерировал, и после долгих сеансов трудотерапии я научился использовать руку в полной мере. Восстановление контроля над рукой я воспринял как знак того, что следующими будут ноги.

Значительная часть моей физиотерапии проходила в гидротерапевтическом бассейне. Я полюбил ощущение свободы, которое давала мне вода. Облаченный в изготовленное кустарным способом плавучее приспособление, я чувствовал себя в воде почти нормально. Поначалу я не мог проплыть и нескольких метров, но со временем мне удалось осилить весь двадцатипятиметровый бассейн. Оглядываясь назад, я думаю, что этот заплыв был моим самым большим достижением в водной стихии.

В Королевской больнице Северного побережья работали потрясающие люди. Кажется, что чем дольше я там находился, тем больше ценил всех и каждого из них. Они были строгими надсмотрщиками, но не жалели сил на то, чтобы оказать каждому пациенту самую лучшую помощь. Мне часто вспоминается физиотерапевт, которую звали Дебби. Как-то, когда я занимался на гимнастическом мате, она сказала мне встать на колени и попробовать ползти на четвереньках. Как справедлива старинная мудрость: прежде чем ходить, научись ползать! Но как только я поднялся на четвереньки, Дебби неожиданно толкнула меня – не сильно, лишь чуть-чуть подтолкнула, но этого оказалось достаточно, чтобы я упал на бок. Я попытался снова встать на четвереньки, но она снова толкнула меня. «Зачем она это делает?» – подумалось мне. Но прежде, чем я успел задать этот вопрос, Дебби объяснила, что таким образом оценивает, какие мышцы я способен контролировать, а какие нет. Это почти не улучшило моего настроения, пока я немного не подумал о том, что случилось. Мне доводилось играть в футбол против парней с более внушительными габаритами, чем у Дебби. Если она может так легко меня опрокинуть, значит, мне предстоит пройти еще очень долгий путь.

Через пару недель после начала курса реабилитации ко мне пришло напоминание о моей старой жизни. Когда я играл в молодежном составе Penrith Panthers, нашей самой ярой фанаткой была молодая женщина по имени Ронда. Она приезжала на каждую игру Panthers, размахивала флагом клуба и кричала как сумасшедшая. До несчастья со мной она была единственным знакомым мне человеком, прикованным к инвалидной коляске. После одной из наших игр команда устроила вечеринку в клубе через дорогу от стадиона. (Не забывайте, что речь идет об австралийском футболе регбилиг Команда не просто играет в своем городе. У нее есть «клуб», куда может вступить любой из наших болельщиков. Членство гарантирует доступ в клуб, который представляет собой развлекательный комплекс с множеством ресторанов, больших танцзалов и казино.) Там я и познакомился с Рондой. Она попросила меня с ней станцевать. Вообще-то я не слишком хорошо мог танцевать с кем бы то ни было, не говоря уже о человеке в инвалидной коляске. Тем не менее я согласился. Я двигался вокруг нее под музыку, старательно пытаясь попадать в такт, и у нас двоих получился приятный маленький танец.

Я не видел Ронду с тех пор, как Panthers сообщили, что больше не нуждаются в моих услугах. В следующий раз я встретил ее в спинальном отделении. Ронда приехала туда для проведения какой-то процедуры. Эта неожиданная встреча вызвала у меня поток воспоминаний о времени, проведенном мною с Panthers. Она вывела меня из состояния дежавю, когда сказала:

– Мне жаль, что ты попал в аварию, Джон.

– Спасибо, Ронда, – сказал я в ответ.

Мы больше ничего не сказали друг другу, просто обменялись парой слов, но эта встреча заставила меня мысленно вернуться к нашему короткому танцу. Честно признаюсь вам: я был очень счастлив, что тогда, несмотря на свое неумение танцевать, не отказал ей в этой маленькой радости. Думая о том вечере, я вспоминал, каким был когда-то. Хотя календарного времени прошло совсем немного, я чувствовал, что теперь живу совершенно другой жизнью. Размышления о себе прежнем лишь умножили мою решимость справиться с травмами и вернуться на танцплощадку на своих двух ногах.

В тот день, который можно считать поистине триумфальным, мне впервые представилась возможность реально и честно оценить свое положение. Я, наконец, добился достаточного прогресса, чтобы самостоятельно выбраться из коляски и пересесть на унитаз. Совершив это простое действие, я оказался далеко впереди многих своих собратьев по спинальному отделению, которым не суждено восстановить контроль над своим мочевым пузырем и кишечником. Я добился гигантского успеха и был чрезвычайно доволен собой, пока не увидел свое отражение в зеркале на стене ванной. Я не узнал мертвенно-бледного, изможденного человека, который вперил в меня ответный взгляд. Мышцы моих рук и ног усохли. Вечно выгоревшие на солнце волосы стали темными. Лицо и тело покрывали шрамы. Я присмотрелся повнимательнее. Тусклые глаза, глядевшие на меня из зеркала, провалились глубоко внутрь черепа. Теперь я понял, почему у всех, кто приходил меня навещать, было такое выражение лица.

Я не мог вынести вида этого незнакомца. Он меня по-настоящему напугал. От одной мысли, что я могу навсегда остаться таким, волна холода прокатилась по позвоночнику до самого его низа или, по крайней мере, до позвонка T12. Кто сможет когда-нибудь заинтересоваться таким типом, как я? Будет ли у меня когда-нибудь жена? Семья? Что за жизнь меня ждет? Когда первоначальный ужас развеялся, я преисполнился еще большей решимости добиться того, чтобы это не стало концом моей истории.

Эти ноги снова будут работать!

Я выберусь из инвалидной коляски!

Я верну свою прежнюю жизнь!

У меня было страстное желание. Была решимость. Я был готов сделать все, что потребуется, чтобы сделать свою цель реальностью.

Если бы только в жизни все было так просто!

3. Все сначала

Через четыре месяца после аварии я «вышел» из больницы. Это не было похоже на тот триумфальный круг победы, который я рисовал в своем воображении. В мечтах я планировал выйти на своих собственных двух ногах без помощи кого-нибудь или чего-нибудь. На самом деле все произошло не совсем так. Я самостоятельно вкатился в лифт, где всем весом оперся на пару костылей «канадок» и перенес себя из коляски на свои дрожащие ноги. Когда дверь лифта открылась в больничный холл, я подался вперед на костылях, поддерживая вес руками. Левая нога помогала мне удерживать равновесие, в то время как правая тянулась позади, словно на прицепе. Я проковылял через холл мимо регистратуры и вышел через парадную дверь. Оказавшись на воздухе, я кое-как осилил легкий подъем по тротуару к месту, где была припаркована машина. Отец подкатил ко мне коляску, и я рухнул в нее, обессиленный и изнемогающий от боли.

Несмотря на то, что мой «выход» оказался не совсем таким, как я воображал, тот факт, что я покинул больницу в вертикальном положении, вселил в меня большие надежды. Для меня это были первые шаги к повороту времени вспять и восстановлению права на прежнюю жизнь. Минуло всего четыре месяца с тех пор, как меня на шоссе переехал грузовик. «Если ты уже можешь ходить на костылях, то подумай, чего ты сможешь добиться через пару лет», – сказал я себе.

Желание вернуть прежнюю жизнь было не единственной моей движущей силой. Я ненавидел жизнь в инвалидной коляске. Я ненавидел то, как люди смотрели на меня в ней. Я ненавидел то, что был ниже всех остальных. Я ненавидел необходимость полагаться на других людей в тех вещах, которых не мог сделать сам в этой проклятой коляске. Сказать по правде, я не хотел иметь к ней никакого отношения. Чем скорее я смогу из нее выбраться и встать на ноги, тем счастливее стану.

Те, кому никогда не приходилось жить в инвалидной коляске, даже представить не могут, каково это – вдруг превратиться из здорового, сильного атлета в оставшуюся от вас оболочку, толкающую колеса своей коляски руками. Где бы я ни появился, везде привлекал к себе внимание окружающих. Я знал, что они обо мне думали. Я сам думал то же самое. Я замечал их жалостливые взгляды. Я мог слышать, как их мозг посылал на кончики языков неизбежный, невысказанный вопрос: «Хотелось бы знать, что с тобой случилось?» Люди делают это неосознанно. Это рефлекторная реакция. Молодой, здоровый во всех остальных отношениях молодой мужчина в инвалидной коляске олицетворяет трагедию. Не знаю, что было хуже: вопросительные, пристальные взгляды или печальные выражения лиц, исполненные жалости и сострадания.

Кроме того, я ненавидел новое клеймо, которое поставили на меня, словно татуировку, посреди лба. Формально я теперь считался физически недееспособным. Недееспособный. Каждый звук этого слова вызывал у меня отвращение. Употребляя применительно к человеку частицу «не», вы показываете, что смотрите на него неуважительно или свысока. «Не» указывает на отсутствие или потерю способности что-то делать или кем-то быть. С точки зрения общества, все это, и не только это, воплощалось теперь во мне. Мой переход в категорию недееспособных был необратимым. Сама эта мысль была мне глубоко отвратительна. Навешивая на человека ярлык недееспособного, общество ясно дает понять: «Ты ни на что не способен, поэтому не представляешь для нас такой ценности, как другие. Свали с дороги!» Раньше я всегда считал, что в жизни нет ограничений, а есть только возможности, но теперь на меня поставили клеймо человека, у которого нет ничего, кроме ограничений. Я всегда гордился своими скоростными качествами и маневренностью на футбольном поле, своим стремлением быть здоровым и сильным. Многие недееспособные люди могут лишь мечтать о таких вещах.

Инвалидная коляска являлась воплощением недееспособности. Единственный способ избавиться от этого клейма, на мой взгляд, заключался в том, чтобы восстановить способность пользоваться ногами и навсегда распрощаться с проклятой коляской. Именно это я и вознамерился сделать. Каждое утро на протяжении двух лет отец возил меня в расположенный недалеко от нашего дома гидротерапевтический бассейн, где я исправно нарезал круг за кругом. Следующим в распорядке дня стоял местный спортзал, владельцем которого был Рон Оуксли – мой друг по Penrith Panthers, который работал в команде тренером. После напряженной тренировки в спортзале Рона я возвращался домой, чтобы пообедать и подремать. Вторая половина дня тоже была посвящена тренировкам. Мой друг Джон Янг помог мне собрать в гараже самодельный тренажерный комплекс. Он сварил автогеном необходимое оборудование и даже написал для меня несколько тренировочных программ. Почти каждый день Джон приходил вечером после работы, и мы вдвоем соревновались, примерно так же, как в свое время с Колином.

Тренировки давали результат, но не совсем тот, на который я надеялся. Процесс восстановления способности пользоваться ногами шел крайне медленно, если вообще шел. Я пробовал игнорировать этот факт, направляя еще больше сил на проработку верхней половины тела. Вскоре я восстановил массу тела, отнятую у меня четырьмя месяцами в больнице. Благодаря возросшей силе верхней половины тела мне стало легче управляться с костылями «канадками» – легче, но все еще очень трудно. День за днем я закреплял их скотчем на предплечьях и выбирался из дома, пробуя ходить. Не сосчитать, сколько раз я проходил из одного конца улицы в другой, обливаясь потом от невероятных усилий. Мои ноги работали не лучше, чем в день выписки из больницы. Когда я ковылял на костылях, левая нога поддерживала небольшую часть веса, в то время как правая по-прежнему волочилась позади. Тем не менее я заставлял себя использовать их как можно больше.

Однажды утром мне удалось доковылять на костылях до спортзала Рона. Рон широко улыбнулся, радуясь моему прогрессу.

– Джонни Маклин, я больше никогда не хочу снова видеть тебя в этой коляске, – сказал он, пытаясь укрепить мою решимость продолжать борьбу и не позволить несчастью одержать надо мной верх.

– В этом и состоит мой план, Рон, – ответил я. Однако с каждым днем я все больше и больше убеждался в том, что мой план не работает. И причиной моего уныния было не только отсутствие прогресса с ногами. Меня изматывали изнурительные усилия по возвращению к прежней жизни. Из первых трех лет после несчастного случая со мной я, наверное, два года потратил на сон. Каждый день рано вечером я валился в кровать и отключался как минимум на двенадцать часов. Но даже такого количества сна было недостаточно. Каждый день после обеда я тратил на сон еще от двух до четырех часов. У меня не было выбора. Тело просто отказывалось работать и говорило мне, что оно собирается поспать и приглашает меня присоединиться к нему. Пока я был погружен в сон, жизнь вокруг меня била ключом.

Если бы я смог увидеть признаки продвижения к своей цели – снова ходить и бегать, то попытки изнурять себя были бы оправданными, но на самом деле никакого прогресса не было. Невзирая на все часы и усилия, затраченные на стремление повернуть время вспять, я все еще не мог более или менее приемлемо передвигаться. Я пытался убедить себя в обратном. С каждой новой корявой попыткой передвижения на костылях я говорил себе, что это уже намного больше похоже на ходьбу, но ясно осознавал, что лишь сам себя обманываю. Помимо того что у меня не работали ноги, усилия, потраченные на ходьбу, вызывали невыносимую боль, причиняемую уцелевшей после несчастного случая сверхчувствительной маленькой полоской спинного мозга. Жизнь казалась жестокой шуткой. Было похоже, что малая часть моего спинного мозга, оставшаяся нетронутой, была запрограммирована на то, чтобы передавать снизу, от ног, лишь сигналы боли, полностью игнорируя команды мозга, приказывавшего ногам двигаться. Как-то под вечер, после выполненного на одной силе воли объема тренировочной нагрузки, я вернулся в свою комнату сильно расстроенным и злым. Впервые с начала реабилитации я решил быть честным с самим собой. Мои глаза наполнились слезами, но я сумел их подавить. Затем в комнату вошел отец. Одного взгляда на него оказалось достаточно, чтобы я утратил способность сдерживать накопившиеся внутри меня эмоции.

– Я стараюсь изо всех сил, но ничего не выходит, – удрученно произнес я.

Папа посмотрел на меня так, как способен только родитель, и у меня появилось ощущение, что он уже знает то, в чем я не мог себе признаться: я никогда больше не буду ходить. Я, наконец, осознал: как бы упорно я ни пытался, параплегию не победить. Почувствовав, что означал этот его взгляд, я разрыдался обильными, облегчающими душу слезами. У отца тоже затуманились глаза, но он удержал себя в руках. А я просто прижался к его груди и плакал.

Наконец, папа сказал:

– Посмотри, какой большой путь ты уже прошел, – имея в виду то, что после аварии я вернулся с порога смерти и даже получил возможность немного приблизиться к нормальной жизни, пусть даже и в инвалидной коляске. – А теперь подумай, куда ты направишься дальше, – добавил он, – и как далеко сможешь пройти?

Что-то в словах отца вызвало у меня внутри сильный резонанс. Больше двух лет я хотел только одного – повернуть время вспять. Каждый день я оглядывался на того, кем был когда-то, и говорил себе, что обязан найти способ снова им стать. Возможность потерпеть неудачу даже не рассматривалась. И вот теперь, сидя в комнате со своим отцом, я, в конце концов, признал правду, от которой нельзя было скрыться. Меня сбил грузовик и сломал мне спину в трех местах. У меня частично разорван спинной мозг, и я параплегик. Два года я цеплялся за слово «частичная» в своем диагнозе, словно мог из человека, страдающего частичной параплегией, превратиться в совершенно здорового. Однако это было невозможно, как бы сильно я ни старался.

Когда я, в конце концов, принял всю реальность своей ситуации, то почувствовал себя так, словно с моих плеч сняли неимоверный груз старой жизни. Впервые с тех пор, как я крутил педали на трассе М4, я мог честно, со спокойным ожиданием правды спросить, что может готовить для меня будущее. Я никогда не смогу глядеть вперед, если стану цепляться за прошлое. Как только я освободился от прошлого, будущее стало выглядеть светлым и многообещающим. С раннего детства я мечтал стать профессиональным спортсменом. Но я все еще был молод и признаюсь честно, если не считать ног, возможно, находился в такой хорошей спортивной форме, как никогда в жизни. «Как далеко я смогу пройти? – спросил я себя. – Чего я смогу достичь, если перестану смотреть на себя, как ни на что не годного человека в коляске?»

Еще до разговора с отцом я занялся поисками других возможностей применения своей неодолимой тяги к спорту и состязаниям. Мы с Джонно купили вскладчину двухместную байдарку. Первые попытки ее использования заканчивались тем, что мы переворачивались и падали в воду. Но когда мы научились в ней сидеть, сохраняя устойчивость, то начали вместе совершать гребные заезды по реке Непин. Однажды мы отправились на реку после возвращения Джонно с работы. Мы планировали длинный заезд, чтобы проверить свои силы и посмотреть, какую дистанцию сумеем одолеть. Однако солнце зашло раньше, чем мы ожидали, и мы пропустили буек на реке, оставленный нами в точке поворота. Я подумал, что мы забрались слишком далеко и спросил Джонно, не следует ли нам развернуться к дому.

– Нет, я думаю, буек уже рядом, за следующей излучиной, – сказал он.

За следующей излучиной последовала еще одна и еще, пока в темноте мы оба не потеряли ориентировку. К тому времени, когда нам, в конце концов, удалось отыскать место, где была припаркована наша машина, мы прошли на веслах больше 30 километров. Этот случай стал для меня показательным не только в том смысле, что на реке, когда сомневаешься, куда плыть, лучше повернуть назад. Пройдя на веслах 30 километров в темноте, я понял, что неспособность использовать ноги не изменила мой характер. У меня было достаточно желания и сил, чтобы двигаться по выбранному пути дальше и быстрее.

Мы с Джонно продолжали вместе тренироваться и ходить на веслах. В 1990 году мы приняли участие в Hawkesbury Classic – благотворительной гонке на байдарках-двойках, больше известной в народе как «Сумасшествие под луной». Гонка по реке Хоксбери на дистанцию почти в 110 километров от Виндзора до Бруклина стартовала в пять часов вечера. Мы с Джонно пересекли финишную линию чуть позже пяти утра на следующий день. Из сотни лодок мы пришли двенадцатыми. Я был недоволен нашим результатом (потому что нацелился на золото, как делаю всегда, независимо от того, чем занимаюсь), но все же он оказался достаточно хорошим, чтобы не дать умереть моим спортивным мечтам. Пару лет спустя мы стали чемпионами штата Новый Южный Уэльс на байдарке-двойке. Я никогда не забуду то выражение, которое появилось на лицах некоторых наших соперников, когда я выбирался из байдарки и перемещался в свою инвалидную коляску.

Успех в гребле убедил меня в том, что я нахожусь на правильном пути. Затем я обнаружил нечто такое, что открыло мне совершенно новый мир. Больше всего на свете я любил бегать, но не меньше любил ощущение скорости и свободы, которое давала мне езда на велосипеде. Поскольку ездить на велосипеде без ног невозможно, этот предмет страсти был мне теперь недоступен – но лишь до того дня в 1994 году, когда я наткнулся на хендсайкл, импортированный из Соединенных Штатов. Хендсайкл – это трехколесный байк с низким сиденьем и парой рукояток вместо педалей. Рукоятки расположены на уровне груди, на одной линии, в отличие от обычного велосипеда, у которого педали расположены под углом 180 градусов. По сравнению с сегодняшними хендсайклами этот агрегат был настоящим чудовищем и весил больше 17 килограммов, но для меня он стал средством достижения свободы. Я даже дал ему звучное прозвище – «колесница свободы». Как только я в него забрался, на меня снизошло озарение. Я понял, что должен сделать дальше. Я отправился к Джонно и сказал ему:

– Мне нужно закончить то, что начал. Я собираюсь пройти Непин-триатлон.

– Ладно, дружище. Давай попробуем, – согласился Джонно. В отличие от меня он еще не пробовал себя в триатлоне, но подобные мелочи никогда его не останавливали.

У меня не было сомнений в своей способности справиться с километровым заплывом. Я уже давно завершил курс плавания в гидротерапевтическом бассейне и теперь плавал на приличные дистанции в расположенных неподалеку от Пенрита озерах. Они были искусственно созданы в заброшенных карьерах. После того как было объявлено, что Сиднею предстоит стать хозяином Олимпийских игр 2000 года, озера были расширены и преобразованы в гребной центр мирового класса. Они стали моим любимым местом для плавания и находились близко от моего дома.

Кроме того, я был уверен, что сумею одолеть 12-километровый «беговой» этап. У меня не было гоночной инвалидной коляски, и мне даже не пришло в голову ее приобрести. У меня была лишь обычная повседневная коляска, но я знал, что этого будет достаточно. Через четыре года после примирения с передвижением в коляске проехать на ней 12 километров было для меня не сложнее, чем преодолеть эту дистанцию бегом до несчастного случая, – то есть совсем просто.

Но хендсайкл был чем-то новым. Езду на нем я освоил достаточно легко. Когда крутишь рукоятки в режиме «тяни-толкай», используются группы мышц, отличные от тех, что работают при толкании вниз обручей на колесах моей коляски, хотя в обоих случаях нагрузка приходится на руки и туловище. Чтобы проехать 40 километров, мне требовались серьезные тренировки на дороге. И мне была известна только одна дорога с необходимыми мне длинными прямыми участками – трасса М4.

Признаюсь честно, что когда мы с Джонно в первый раз выехали на М4, сердце у меня колотилось как у кролика. Эта поездка по М4 была для меня не первой. Поскольку это главная шоссейная дорога между моим тогдашним домом в Пенрите и Сиднеем, я ездил по ней туда и обратно как минимум раз в неделю на протяжении шести лет, прежде чем мы с Джонно выехали на нее на наших байках. Во время каждой поездки мне приходилось проезжать мимо места, где на меня наехал грузовик. Однако есть огромная разница между движением мимо этого места в безопасном салоне автомобиля и возвращением на асфальт на байке, особенно на хендсайкле.

Во время первой тренировочной поездки по трассе М4 случилась забавная вещь. Мы с Джонно доехали до точного места, где со мной произошел несчастный случай, но я не остановился и не оглянулся. Я просто продолжал двигаться дальше. «Я все еще здесь. Я не умер. Я двигаюсь вперед», – говорил я себе, проезжая мимо. В этой маленькой полоске асфальта была заморожена часть моей жизни, но с каждым оборотом рукояток я чувствовал, что прошлое все больше лишается своей власти надо мной. Да, та авария стала поворотной точкой в моей жизни, но после нее моя жизнь не закончилась – никоим образом и ни в каком виде. Да, конечно, я изменился, но теперь я получил возможность сам решать, что мне делать с этим изменением. Поездка на хендсайкле по трассе М4 для подготовки к тому самому соревнованию, к которому я готовился в тот день, когда меня сбил грузовик, была моим способом сказать, что я твердо решил двигаться вперед. Но по мере приближения даты Непин-триатлона моя непоколебимая решимость начала слабеть. Я был уверен в том, что смогу добраться до финиша. Я не сомневался в этом ни секунды. Однако я вспомнил тот день, когда выбрался из байдарки после победы в чемпионате Нового Южного Уэльса и увидел выражения лиц других участников. Мне не хотелось снова проходить через все это. У меня сохранилась чрезмерная чувствительность к оторопелым и отведенным в сторону взглядам, которые неизменно вызывал мой подъезд к месту старта на инвалидной коляске. Поэтому у меня родился план. Я попросил Джонно отправиться со мной, чтобы пройти дистанцию гонки за день до соревнований, когда там никого нет.

– Ты поможешь мне спуститься на воду, а затем выбраться на берег и забраться в хендсайкл, и мы пройдем трассу вместе, не привлекая лишнего внимания к моей коляске, – сказал я ему.

Мне такое решение казалось оптимальным. Джонно бросил на меня один из своих фирменных удивленных взглядов:

– О чем ты говоришь? Ты будешь стартовать в гонке вместе со мной и со всеми остальными, и не о чем тут больше толковать.

– Но… – нерешительно протянул я.

– Никаких «но», – отрезал Джонно. И я понял, что тема закрыта.

В день гонки мои худшие опасения подтвердились. Люди без всякого стеснения пялились на меня. Сверкали вспышки фотокамер. Я оказался чем-то вроде дополнительного номера программы. Джонно нес меня к воде на руках, чем привлек еще больше удивленных и любопытных взглядов. Но как только стартовый судья дунул в свисток и я поплыл, вся предстартовая неловкость куда-то испарилась. В воде я был просто еще одной головой в зеленой шапочке среди бурлящего моря таких же зеленых шапочек. В конце заплыва Джонно пришлось достать меня из воды и помочь разместиться в хендсайкле. Как только он с этим справился, я сорвался с места и стал зависеть только от себя. Остаток дистанции я помню смутно, за исключением того, что на протяжении всего «бегового» этапа за мной следовала машина скорой помощи. Водитель то и дело кричал мне:

– Ты в порядке? Помощь не нужна?

– У меня все отлично, приятель. Спасибо! – кричал я в ответ.

На самом крутом холме пришлось немного попотеть, но после того, как я преодолел его вершину, мне стало ясно, что мне хватит сил добраться до финиша.

К тому времени, как я пересек финишную линию, толпа зрителей немного поредела, что доставило мне некоторое облегчение. Я все еще стеснялся своего состояния. Чем меньше глаз на меня смотрит, тем лучше. После финиша по мне прокатилась волна эмоций, и я почувствовал себя так, словно пересек не финишную, а стартовую черту. Я не только замкнул круг, начинавшийся с Непин-триатлона 1988 года, но и вошел в открывшуюся передо мной новую дверь. Я больше не чувствовал необходимости возвращаться назад. Мне не терпелось выйти на новые просторы и посмотреть, что еще я смогу сделать. У меня в ушах все еще звучали слова моего отца: «Как далеко ты сможешь пройти?» Мне не терпелось это выяснить.

4. Способен на многое

Когда я записал на свой счет первые два триатлона в 1986 и 1987 годах, то не подозревал, что этот вид спорта сыграет такую важную роль в моей жизни. Я был футболистом. Если не считать того, что триатлон предоставлял мне возможность посоревноваться с Колином, этот вид спорта был для меня не более чем средством общефизической подготовки, помогавшим становиться сильнее и быстрее на футбольном поле. Затем случилась поездка по трассе М4, которая поставила крест на моих мечтах зарабатывать на жизнь футболом. Однако страсть к состязаниям была у меня такой же сильной, как раньше, и такими же были мои мечты о соревнованиях на самых больших аренах, каких только возможно. Я не мог играть в большой футбол, но после того, как стал первым колясочником среди участников Непин-триатлона, мне понадобилось выяснить, могу ли я соревноваться на более длинных триатлонных дистанциях.

Мы с Джонно подали заявки на участие в триатлоне Шри Чинмоя в Канберре. Мне не пришлось его уговаривать. Как закадычные приятели, мы не только соревновались друг с другом в ходе тренировочного процесса, но и были всегда готовы согласиться на любое испытание своих сил. Триатлон Шри Чинмоя выглядел достаточно серьезным соревнованием. Каждый этап там был ровно вдвое длиннее, чем на Непин-триатлоне: заплыв на 2 километра, велогонка на 80 километров и бег на 24 километра. Для этого состязания я купил настоящую гоночную коляску. В ней было три колеса, как у трехколесного велосипеда. Переднее колесо маленькое и выдвинуто далеко вперед, что позволяет оказывать намного большее давление на толчковые обручи, прикрепленные к основным, большим колесам. В результате можно развить гораздо большую скорость, чем на обычной коляске, благодаря чему я стал меньше беспокоиться насчет «бегового» этапа. К сожалению, в ходе гонки у меня возникли трудности с велосипедным этапом. Первые несколько километров мне казалось, что хендсайкл отказывается ехать. В каком-то смысле так оно и было. Я обнаружил, что тормозные колодки не были полностью отсоединены и создавали сопротивление. Как только я устранил эту проблему, коляска понеслась, словно молния. Я успешно финишировал на триатлоне Шри Чинмоя, и это дало мне повод нацелиться на королевскую дистанцию в соревнованиях по триатлону – Ironman.

Триатлон Ironman, что в переводе означает «Железный человек», – это тяжелейшая гонка на выносливость, которая включает в себя заплыв на 2,4 мили (3,8 километра), 112-мильный (180-километровый) велосипедный этап и полную марафонскую дистанцию – бег на 26,2 мили (42 километра). Этот вид спорта родился на гавайском острове Оаху в 1978 году, когда трое друзей: пловец, велосипедист и бегун – поспорили, в каком из их любимых видов спорта длинные дистанции требовали от участников большей выносливости. Офицер флота США Джон Коллинз положил конец этому спору, предложив соединить длинные дистанции во всех трех видах и одолеть их в один день. Как гласит легенда, Коллинз сказал: «Проплывите 2,4 мили (3,8 км), преодолейте на велосипеде 112 миль (180 км), пробегите 26,2 мили (42 км) и потом хвастайтесь этим всю оставшуюся жизнь!» Для меня покорение Ironman означало не столько возможность хвастаться этим до конца жизни, сколько окончательно доказать себе, на что я способен. Даже после победы в гребле на байдарке с Джонно и преодоления двух коротких триатлонов мне все еще трудно было принять себя таким, какой я есть, в смысле передвижения на коляске и прочего. Если я стану «железным человеком», то докажу себе, что ничем не хуже других.

Когда я связался с директором комитета по проведению австралийского Ironman, то обнаружил, что мне еще требуется пройти большой путь. Когда я попросил включить меня в состав участников, он мне категорически отказал. Я настаивал, но чиновник был непреклонен.

– Часть дистанции проходит по узкому пешеходному мостику, – сказал он. – Ваша коляска будет мешать другим участникам.

Я стал предлагать, как можно этого избежать, но он даже слушать не захотел. К тому времени, как я повесил трубку, мне стало ясно, что он просто не желает видеть на своей гонке колясочников.

Вскоре после этого я отправился навестить свою сестру Мэрион. Мы сидели в гостиной, разговаривали и смотрели телевизор. Началась передача Wide World of Sports. В этот выпуск был включен сюжет о чемпионате мира по триатлону 1994 года на дистанции Ironman в местечке Кона на Гавайях. Состязания в Коне считаются классикой триатлона и проводятся ежегодно с 1978 года. В первой гонке принимало участие полтора десятка человек. На гонке 1994 года число участников составило около полутора тысяч. Но мое внимание привлекло не это. Значительная часть репортажа была посвящена Иону Фрэнксу, пытавшемуся стать первым спортсменом-колясочником, завершившим все три этапа и уложившись в установленные ограничения по времени для каждого этапа. Всю дистанцию необходимо завершить за 17 часов, но для зачета нужно проплыть 3,8 километра за 2 часа 20 минут, завершить 180-километровый велоэтап не позднее чем через 10 часов 30 минут после начала соревнований, и в конечном итоге одолеть всю дистанцию меньше чем за 17 часов. Стоит ли говорить, что с того момента, как я увидел Фрэнкса, меня нельзя было оторвать от телевизора. Затем, когда он не сумел завершить велоэтап в установленное время и отклонил приглашение директора гонки продолжить борьбу и попытаться пройти марафон, я понял, что передо мной только что открылась дверь блестящей возможности.

– Я справлюсь с этим, – сказал я Мэрион.

– Справишься с чем? – не поняла она.

– С Коной. В следующем году я стану первым колясочником, который станет финишером гавайского Ironman.

– Я даже не сомневаюсь, что станешь, – ответила Мэрион.

Так реагировали все, кому я рассказывал о своей цели. Верили ли они в то, что я смогу это сделать, было совсем не так важно, как то, верил ли я в это сам. А я верил. Я точно знал, что смогу это сделать.

Несмотря на мои смелые заявления, мне нужно было сначала доказать, что я не обманывал себя, стараясь поверить в то, во что хотел верить. Я прочел, что Ион Фрэнке успешно прошел дистанцию триатлона Surfers Paradise International возле города Голд-Кост, штат Квинсленд, Австралия. Значит, вот куда мне следует отправиться дальше. На первых двух триатлонах я соревновался только сам с собой. Поскольку я был первым колясочником на каждой из этих гонок, в моем распоряжении не было никаких результатов, с которыми я мог бы сравнить свои. Surfers Paradise дал мне шанс увидеть, как я выгляжу на фоне элиты триатлетов-колясочников. После того как я прошел эту дистанцию (которая была вдвое короче Ironman) за семь часов, или ровно на 45 минут быстрее, чем Фрэнке годом ранее, у меня не осталось никаких сомнений в своей способности справиться с Коной. Все, что теперь оставалось сделать, – это квалифицироваться.

В отличие от физически здоровых соперников, которые могут квалифицироваться на чемпионат мира в Коне по результатам, показанным на любых соревнованиях мирового уровня, у триатлетов-колясочников есть только одно состязание в году, позволяющее получить билет в Кону. В 1995 году таким состязанием стал полу-Ironman в Панама-Сити, штат Флорида, США. Именно там мне впервые предстояло встретиться с Ионом Фрэнксом на дистанции, лицом к лицу. Победитель поедет в Кону. Проигравшему придется сидеть дома и смотреть репортаж по телевизору. Джонно не смог взять на работе отпуск, чтобы отправиться со мной во Флориду. Вместо него со мной полетел другой мой хороший приятель, Дэвид Уэллс. Так же как раньше Джонно, Дэвид достал меня из воды после плавательного этапа. Когда он меня вытащил, я обходил по времени всех остальных соперников, включая физически здоровых. Радость от того, что я первым выбрался из воды, немного померкла, когда Дэвид, который бежал вверх по пляжу к велопарковке, споткнулся и мы оба растянулись на песке. Я давно усвоил, что уроки скромности, которые преподает нам жизнь, всегда очень полезны.

Я не удивился тому, что обошел Фрэнкса в получении квалификации на чемпионат в Коне. Однако меня очень удивил телефонный звонок, полученный вечером накануне старта. Мне позвонил Дон, мой старший брат от первого брака отца, чтобы пожелать удачи и кое-что пообещать. Когда мои отец с матерью переехали в Австралию незадолго до моего рождения, Дон, вместе со своей сестрой Мораг и братом Кении, остался в Шотландии, поэтому в детстве я ни с кем из них не общался. Позднее все они переселились в Канаду. До этого звонка я виделся с Доном только однажды, когда мне было шестнадцать. Он приехал в Австралию в короткую командировку, и мы провели вместе не больше часа. И теперь он дозвонился до меня, чтобы сообщить:

– Отец рассказал мне, что ты пытаешься сделать, и хочу сказать тебе, что я тобой очень горжусь. Если ты квалифицируешься, я приеду на Гавайи, чтобы тебя поддержать.

Я был ошарашен.

– Ты это серьезно, Дон? – недоверчиво спросил я. – Ты честно проделаешь весь этот путь до Гавайев?

– Только квалифицируйся, и я точно там буду, – ответил он.

Это был не единственный сюрприз, преподнесенный мне Доном. Когда я позвонил ему после соревнований и сказал: «Мы едем на Гавайи», он ответил: «Давай посмотрим, что я смогу для тебя сделать». Дон работал в компании Canadian Airlines, которая выполняла рейсы в Сидней. Он договорился с руководством компании, что они оплатят мне связанные с соревнованиями транспортные расходы и даже еще один полет во Флориду, где я тренировался в течение месяца перед гавайским Ironman 1995 года. Позднее я слетал в Канаду, где познакомился с Мораг и Кении.

Большинству людей Гавайи представляются раем на земле. Эти люди никогда не пробовали выступать в триатлоне Ironman в Коне.

Начало состязания было довольно приятным. Джонно и Дэвид Уэллс донесли меня до воды, где я и еще полторы тысячи участников со всех уголков света и из всех слоев общества стали ждать выстрела пушки, знаменующего старт гонки. Но лишь на мне одном был гидрокостюм – организаторы пошли на эту уступку, чтобы придать мне дополнительную плавучесть, поскольку я не мог задействовать свои ноги. Об этой договоренности знали немногие, поэтому один из участников сердито крикнул:

– Эй, а почему ты в гидрокостюме?

Прежде чем я успел сказать хоть слово, ему ответил Гордон Белл, один из моих земляков-австралийцев:

– Он же колясочник, дурья твоя башка.

Это была последняя услышанная мною жалоба на мой гидрокостюм и последнее уничижительное замечание в мой адрес со стороны других участников. Ожидая старта в воде, окруженный всеми этими людьми, каждый из которых мечтал стать «железным человеком», я пытался впитать в себя всю сцену и запечатлеть ее в памяти. Утреннее солнце сожгло висевшую над водой тонкую пелену тумана. Вверху шумели вертолеты, спортсмены меняли позиции и плескались в воде, расслабляя мышцы. Кое-где вокруг меня слышались разговоры, но я не разбирал смысл сказанного. Голоса смешивались в неясный шум. Я огляделся вокруг и позволил себе насладиться моментом. Я был здесь, в Коне, готовый справиться с самой трудной из всех мыслимых гонок. Момент был просто волшебным.

Затем прогремела пушка, и передо мной разверзлись врата ада. Вода, взбитая ударами рук и ног, забурлила, как кипяток. Плавательный этап триатлона нередко завершается для людей сломанными носами. По этой причине я старался держаться ближе к краю основной массы пловцов. Несмотря на то что из-за этого мне пришлось проплыть немного больше, движение в стороне от толпы ограждало меня от неприятностей. Однако первоначальный поток адреналина заставил меня выложиться почти полностью. Я знал, что нужно равномерно распределять силы, но стартовал так быстро, что уже на подходе к точке поворота мне стало не хватать воздуха. Я стал мысленно говорить себе: «Не суетись. Успокойся!» Увещевание сработало. Возвращаясь назад, к берегу, я вошел в нужный ритм. Подо мной стремительно сновали мелкие рыбешки, в то время как маленькие волны помогали мне, подталкивая к берегу. Я выбрался из воды через 1 час 7 минут. Взглянув на свой результат, я ухмыльнулся. «Мы хорошо смотримся!» – сказал я Джонно и Дэвиду, когда они несли меня к байку. Я чувствовал уверенность в том, что без проблем смогу завершить дистанцию намного раньше установленного лимита времени.

Затем мне довелось узнать, почему Ironman в Коне не похож ни на какую другую гонку в мире. Гавайский рай стал для меня сущим адом, пусть даже там и не было маленького рогатого существа в красном одеянии и с вилами в руках.

Трасса велоэтапа проходит по шоссе Королевы Каахуману – холмистой дороге, разрезающей поля древней лавы. Черные вулканические камни впитывают и усиливают жар солнца. Поскольку сиденье моего хендсайкла расположено низко, совсем рядом с дорожным покрытием, на велоэтапе я чувствовал себя так, словно все 180 километров мне пришлось ехать через раскаленное пекло. Солнце палило, вызывая тяжелые ожоги на руках и задней стороне шеи. В нормальной обстановке легкий ветерок мог бы принести облегчение, но в этих местах все наоборот. Пассатные ветры лишь усиливают жару и делают ее совершенно невыносимой. Мне советовали подготовиться к жаре, но я даже представить не мог, что ветер может быть настолько ужасным. Вскоре после того, как я выехал на трассу Королевы Каахуману, скорость дующего мне прямо в лицо встречного ветра стала достигать почти сотни километров в час. Чтобы продвигаться вперед, мне пришлось использовать самую низкую передачу, даже на крутом склоне. Спортсмены пролетали мимо меня, многие из них кричали: «Хорошо работаешь! Продолжай в том же духе!» Я пытался, но ветер и жара в сочетании с усталостью от работы одними руками сделали свое дело.

Через пять часов я наконец добрался до поворотной точки на середине маршрута. И вот тогда я открыл для себя еще один из секретов гонки в Коне. Вскоре после полудня пассатные ветры меняют направление на 180 градусов. Я рассчитывал, что мне придется ехать при попутном ветре, но вместо этого пришлось сражаться с тем же встречным ветром скоростью под 100 километров в час, что и на первой половине дистанции. По словам местных жителей, это были самые сильные ветры за последние десять с лишним лет. Когда я пытался заставить рукоятки крутиться с нужной скоростью, руки у меня горели огнем. Меня обгоняли все новые и новые соперники. Уверенность, которую я чувствовал, выбравшись из воды, давно сдуло ветром. Я бросил взгляд в сторону океана. Солнце на небе продолжало опускаться все ниже и ниже. Я знал, что оно скроется за горизонтом в 5:30 и это будет крайним временем для завершения велоэтапа. Меня стали одолевать сомнения.

Где-то к трем часам дня сомнения усилились. Я был уже почти уверен в том, что не смогу уложиться в отведенное на велоэтап время. Вдруг я заметил Джонно, Дэвида и Дона, которые стояли на обочине и размахивали маленькими австралийскими флажками. Увидев их, я на какое-то мгновение ощутил прилив энергии, но дело шло к вечеру и даже широкая улыбка Дона не могла существенно поднять мой дух. Мне едва удавалось заставлять свои руки крутить рукоятки. У меня больше не было сил. Я попробовал сосредоточиться на том, что если не уложусь в лимит времени, то проиграю. И тогда гонка для меня будет закончена.

К тому времени, как я добрался до последнего холма примерно в 800 метрах от транзитной зоны, мне стало ясно, что ничего не выйдет. Солнце скрылось, и вместе с ним растаяла моя мечта стать первым колясочником, сумевшим покорить Ironman. Начиная подниматься на последний холм, я заметил Джонно. Он стремительно несся через поле для гольфа, чтобы оказаться рядом со мной. Сначала он просто шагал рядом и ничего не говорил, пока я из последних сил пытался добраться до конца подъема. Наконец, он прервал молчание.

– Приятель, ты не уложился в лимит, и тебя дисквалифицировали. Но они собираются разрешить тебе продолжить гонку и пройти марафон. Они хотят, чтобы ты добрался до финиша.

Я долго молчал и просто продолжал вращать рукоятки, медленно поднимаясь вверх по крутому холму. Я понимал, что, на его взгляд, он принес мне сразу и хорошую, и плохую новости: плохая заключалась в том, что моего имени не окажется в официальном списке финишеров, а хорошая – в том, что я мог подвергнуть свое тело мучительной попытке преодолеть 42 километра в гоночной коляске после того, как 10 с лишним часов насиловал каждый мускул верхней половины своего тела. Я взглянул на свои ноги и разозлился на них за то, что они не позволяли мне сесть на нормальный велосипед. Но затем я напомнил себе, что если бы мои ноги работали, то я вообще вряд ли попал бы на гонку в Коне.

После паузы, которая тянулась целую вечность, Джонно заговорил снова. Он знал, о чем я думал. Он видел, что меня одолевала жалость к самому себе и что из этого не может выйти ничего хорошего.

– Джон, ты должен продолжить, – сказал он. – Сегодня день рождения моего сына, но я приехал сюда, чтобы поддержать тебя.

Какое-то время мы двигались молча.

– Ты должен продолжить, – повторил он, и это была не просьба, а приказ.

Взглянув на него, я увидел в его глазах слезы. – Тебе придется еще немного поднатужиться, приятель.

– Ладно, – ответил я.

Я не мог поступить иначе. Если сейчас я остановлюсь, то махну рукой не только на себя, но и на Джонно, и на всех остальных, кто приложил столько усилий, чтобы подарить мне этот день.

Я зарулил в транзитную зону, где меня с нетерпением дожидался президент гонки Дэвид Пейте.

– Прошу прощения, Джон, но ты опоздал на 40 минут, – сказал он. – Мы вынуждены тебя дисквалифицировать. Но нам хотелось бы, чтобы ты все равно продолжил гонку, чтобы посмотреть, способен ли с ней справиться спортсмен-колясочник.

– Хорошо. Я продолжу, – сказал я.

Больше мне не хотелось ничего говорить. Мои руки вопили от боли. Но вместо того, чтобы прислушаться к их воплям и сдаться, я позволил Джонно и Дэвиду поднять меня с хенд-сайкла и перенести в гоночную коляску. Первые несколько мгновений я просто сидел в ней в полном изнеможении. Но затем заставил себя отправиться в темноту проходить марафонскую дистанцию. Для безопасности моя коляска была обвешана светящимися палочками, а дорогу мне освещали два мотоциклиста из группы сопровождения.

Моя решимость продолжать борьбу получила серьезный удар, когда я стал подниматься на первый холм. Это было похоже на штурм отвесной скалы. Я изо всех сил толкал обручи, пытаясь заставить коляску двигаться вверх по склону, но переднее колесо подскакивало вверх, заставляя меня почти опрокидываться навзничь. Было похоже, что теперь я действительно попал в безвыходное положение. Я не мог продвигаться вперед. Но если я не смогу двигаться, то не смогу добраться до финиша. Дэвид и Джонно шагали рядом со мной.

– Мне очень жаль, парни, – сказал я извиняющимся тоном, – но я просто не могу с этим справиться.

– А что, если тебе развернуть коляску и подняться на холм задним ходом? – посоветовал Дэвид.

Признаюсь честно, моим первым намерением было предложить ему забраться в коляску и попробовать сделать это самому. Но я сдержался и вместо этого стянул перчатки, чтобы можно было хвататься за ободья, развернул коляску и начал медленно подниматься на холм спиной вперед. Добравшись до вершины, я подумал, что надо мной забавляется какой-то злобный шутник. Впереди лежал еще один холм – такой же крутой, как этот. Спускаясь вниз по первому холму, я постарался набрать как можно больше инерции, но в середине подъема на следующий холм ее сила иссякла. Я остановился, готовый признать, что потерпел поражение. Меня догнали Джонно и Дэвид.

– Мне это больше не доставляет удовольствия, – заявил я, показывая, что окончательно выдохся.

Джонно наклонился ко мне и с кривой усмешкой прошептал:

– Боль не будет длиться вечно, но воспоминания останутся навсегда.

– Запечатлейте это на пленке, ребята, – сказал я съемочной группе NBC, освещавшей соревнования. – Это было прекрасно.

Затем я развернул коляску и стал взбираться на холм спиной вперед. В тот момент, когда Джонно произнес эти слова, я понял, что ничто на свете не сможет заставить меня сдаться.

Я закончил гонку за 14 часов 52 минуты. Как я внезапно обрел решимость продолжать двигаться вперед, когда уже знал, что не в состоянии преодолеть ни сантиметра? Когда я приблизился к линии финиша, Джонно ответил на этот вопрос:

– Ты ушел из реалити-шоу «Улица Выживания» и двинулся дальше, потому что тебя останавливал не холм, а твой собственный разум.

Он был прав. Когда я отказался остановиться, то нашел в себе силы продолжать движение. Награда стоила боли. На финише меня приветствовала громадная толпа народа. После пересечения финишной линии я выполнил лихой пируэт, а затем достал из-за пазухи австралийский флаг и стал им размахивать. Девушки перегибались через ограждение и целовали меня. Дон повесил мне на шею гавайскую гирлянду, которая должна была стать достаточной наградой, поскольку я был дисквалифицирован и не мог получить медаль финишера. На этом моя гонка закончилась. Я осуществил свою цель. Я стал «железным человеком».

Лишь одному мне было известно, что это не так.

Мне казалось, что я больше никогда не захочу снова оказаться в Коне. Я не хотел еще раз подвергать свое тело такой боли. Но год спустя я вернулся, чтобы закончить то, что начал. К сожалению, ничего не вышло. В 1996 году из-за прокола колеса на хендсайкле я превысил лимит завершения велоэтапа на 15 минут. Тем не менее я не сошел с дистанции и прошел марафон, завершив гонку за 14 часов 39 минут. Официальные лица на финише повесили мне на шею медаль финишера. Взяв ее в руку, я подумал: «Миссия выполнена. Больше я никогда сюда не вернусь». Тем не менее, когда мы добрались до гостиницы, Дон посмотрел на меня и сказал:

– Ты должен вернуть эту медаль.

– О чем ты говоришь? – возмутился я. – Я ее заработал.

– Ты не уложился в квалификационное время на велоэтапе. Если ты ее оставишь, то никогда не сможешь жить в мире с самим собой.

– Ты больной на голову, – сказал я.

Но на следующее утро мне стало ясно, что Дон был прав. Я отправился к директору гонки Шэррон Эклз и отдал ей медаль. Ее глаза наполнились слезами.

– Ах, Джон, – сказала она, – если кто-нибудь заслуживает этой медали, так это ты!

– Но я не заработал ее, Шэррон, – возразил я. – Когда я ее заработаю, то можете мне поверить, ни за что не выпущу ее из рук. А пока вы должны ее забрать.

Она неохотно взяла медаль. Однако семечко было посажено. Я знал, что вопрос не в том, «если», а в том, «когда» медаль финишера достанется мне в полном соответствии с правилами.

Годом позже я вернулся в Кону. На этот раз я приехал с новым, облегченным хендсайклом, и результат оправдал все затраты. Тысяча девятьсот девяносто седьмой год стал первым годом, когда в программу была официально включена категория колясочников. Кроме меня, на соревнования в Коне квалифицировались еще два колясочника. Теперь мне нужно было не только завершить каждый этап в отведенное время, но и опередить других парней. Моя цель заключалась не в том, чтобы стать вторым спортсменом-колясочником, финишировавшим на гавайском Ironman. Я решительно намеревался оказаться первым.

Через 12 часов и 21 минуту после выстрела стартовой пушки я пересек линию финиша, уложившись во все квалификационные лимиты и, наконец, заработал медаль финишера. Другие двое колясочников остались далеко позади меня. Я достиг цели, которую поставил перед собой тремя годами ранее. В тот вечер я в изнеможении упал на кровать, которую мы делили с моим братом Доном. Я лежал там, размышляя о том, что произошло. Я стал «железным человеком». Я покорил самую трудную из всех мыслимых гонок на выносливость. Пусть на это у меня ушло три попытки, но я не опустил руки и не сдался. Теперь я имел право считать себя равным любому другому спортсмену на свете.

– Эй, Дон! – окликнул я брата в темноте.

– Что, Джон? – отозвался Дон усталым и раздраженным тоном.

– Как думаешь, не замахнуться ли мне в следующем году на Ла-Манш?

Дон предложил мне сделать с собой нечто невозможное с анатомической точки зрения, но я понял, что идея ему понравилась. Я взобрался на один Эверест. Теперь пришла пора покорить следующий.

5. Способен на многое, часть 2

Оглядываясь на гонку в Коне, я вижу в ней больше, чем достигнутую цель. Все кусочки моей жизни до этого момента идеально сложились, чтобы создать этот финальный результат. Как уже упоминалось в предисловии, я убежден в том, что ничто не происходит случайно. Когда я не добился того, чтобы ноги стали слушаться меня после несчастного случая, то переключил внимание на верхнюю половину тела. В то время я не осознавал, что усилия, затраченные на восстановление ног, на самом деле стали идеальным тренировочным комплексом для подготовки к триатлону. Если бы я не потратил те два года на укрепление верхней половины тела, то не смог бы квалифицироваться на гонку в Коне и тем более стать первым колясочником, которому удалось с ней справиться.

В придачу к этому в мою жизнь стали входить нужные люди, причем в самые нужные моменты. Когда я потерял место в молодежном составе Penrith Panthers, мне казалось, что все пропало. Переход в Warragamba Wombats выглядел гигантским шагом назад. Но если бы я не отправился в Уоррагамбу, то не познакомился бы с товарищем по команде Джоном Янгом. После аварии никто не приходил ко мне в больницу так часто, как он, а после выписки мы стали лучшими друзьями и партнерами по тренировкам. Мы заставляли друг друга делать намного больше, чем каждый из нас смог бы сделать самостоятельно. Если бы не Джонно, я мог бы утонуть в пучине жалости к себе, никогда не сдвинуться с места и не добиться успеха.

Случайное знакомство в пенритском бассейне вскоре после гавайского Ironman 1995 года можно считать еще одним примером того, как в нужное время в моей жизни появился нужный человек. Сначала я не узнал мужчину, который подошел ко мне и представился. Но он меня узнал и захотел познакомиться.

– Привет, Джон. Я Иен Бирн. Я читал о твоих спортивных достижениях, – сказал он. – Просто захотелось похвалить тебя за хорошо выполненную работу.

Как только я услышал его имя, то понял, что это мне следует рассыпаться в комплиментах. О Иене писали все газеты. Этот человек переплыл Ла-Манш в возрасте сорока семи лет.

– Для меня большая честь познакомиться с тобой, – сказал я. – Я читал о твоем заплыве через Ла-Манш и должен сказать, что очень впечатлен. Отлично сработано, приятель.

– Спасибо, – сказал Иен. – Но, знаешь, – добавил он, – если это смог сделать я, то уж, конечно, крепкий, молодой и мотивированный парень вроде тебя способен сделать то же самое.

Не знаю, что заставило Иена бросить мне этот вызов. Я даже не уверен, что в тот момент он предлагал это серьезно. Но в любом случае, зерно упало на благодатную почву. Если это смог сделать я, то уж, конечно, крепкий, молодой и мотивированный парень вроде тебя способен сделать то же самое. Эти слова очень долго прокручивались у меня в голове. Я знал, что Иен не просто отдавал мне дань вежливости. Он действительно верил, что если ему удалось покорить Ла-Манш, то его достижение наверняка способен повторить человек, который осилил гавайский Ironman. Меня поразил тот факт, что Иен сказал мне это так, словно даже не заметил моей инвалидной коляски. Этот спортсмен-экстремальщик разговаривал со мной как с равным. Если это смог сделать я то уж, конечно, крепкий, молодой и мотивированный парень вроде тебя способен сделать то же самое. Крепкий и мотивированный, а не какой-то там физически недееспособный. Вот почему Иен мне сразу понравился.

На этом наш разговор не закончился. Я засыпал его градом вопросов о подробностях заплыва. Он отвечал охотно и откровенно, что лишь еще сильнее разжигало мое любопытство. К тому времени, как мы попрощались, я уже плотно сидел на крючке идеи переплыть Ла-Манш.

После этого «случайного» знакомства с Пеном я занялся исследованием истории заплывов через Ла-Манш. Двадцать пятого августа 1875 года капитан Мэттью Уэбб стал первым человеком, сумевшим вплавь перебраться из Англии во Францию без помощи искусственных плавучих средств. Впоследствии он стал автором знаменитой фразы «Ничто великое не дается легко». Его слова стали для меня персональным вызовом, побудившим попробовать это сделать. Кроме того, я узнал, что лишь примерно у 10 процентов людей, пробовавших преодолеть Ла-Манш вплавь, попытки увенчались успехом. И дело не в том, что у них просто не хватило пороху. Погодные условия в тех местах могут быть весьма коварными и очень быстро меняются. Многих пловцов-экстремалов ветры и волны попросту относили назад. Было похоже, что в те дни природа была против того, чтобы люди покорили пролив. Помимо прочего, я выяснил, что никто из спортсменов-колясочников никогда не пробовал переплыть Ла-Манш. Как будто этой мотивации было недостаточно, я обнаружил один крохотный факт, который заставил меня сделать эту цель приоритетом номер один: никому из спортсменов еще никогда не удавалось покорить гавайский Ironman и переплыть Ла-Манш. «Это именно то, что мне нужно, – сказал я себе после того, как в 1997 году, наконец, стал финишером Ironman. – Я буду первым».

Люди часто спрашивают меня, что чувствует человек, пытающийся переплыть Ла-Манш. Воссоздать условия заплыва может каждый в домашней обстановке. Просто засыпьте в очень большую стиральную машину несколько мешков льда, добавьте немного соли, залейте водой, а затем установите ее на американские горки, залезьте внутрь и катайтесь без перерыва 13 часов или около того. И не забудьте включить максимальные обороты.

Вы можете подумать, что я шучу, но катание в наполненной льдом стиральной машине на американских горках – это детская забава по сравнению с действительностью. Ничто не может полностью подготовить человека к условиям, с которыми он столкнется, когда пролив пожелает с ним позабавиться. Через пять часов после начала моей первой попытки преодолеть расстояние от Дувра до Кале 17 августа 1998 года ветер начал набирать силу до 5 баллов по шкале Бофорта, которая используется для оценки не только скорости ветра, но и размеров поднимаемых им волн. Чем больше баллов, тем сильнее ветер, больше волны и безумнее тот, кто решается плыть. Пять баллов означает скорость ветра 28–38 километров в час и волны высотой около двух метров. Через шесть часов после начала заплыва ветер достиг 6 баллов, то есть усилился до 40–50 километров в час и стал поднимать волны высотой около трех метров. Через девять часов ветер усилился до 7 баллов (60 километров в час) с порывами до 8 баллов (70 километров в час) и поднимал такие волны, что в них мог поместиться целый дом. Ничто из того, что я делал на тренировках, не подготовило меня к этому. Не думаю, что к такому вообще можно подготовиться.

Как только я решил, что на самом деле попытаюсь переплыть Ла-Манш, то понял, что мне необходимо пообщаться с легендарным австралийским пловцом на длинные дистанции Десом Ренфордом. Дес переплывал Ла-Манш так много раз, что люди стали называть его Челнок Па-де-Кале и Король Канала. За десять лет между 1970 и 1980 годами Дес успешно пересек пролив вплавь 19 раз. В ходе своей первой попытки он попробовал пересечь его туда и обратно. Он почти добрался назад до Дувра, когда волна швырнула его в борт судна сопровождения, что привело к вывиху плеча. Но даже тогда Дес продолжал плыть, пока команда поддержки силой не заставила его остановиться.

Поначалу Дес не проявил оптимизма.

– Не уверен, что ты понимаешь, во что ввязываешься, – сказал он мне, когда я поделился с ним своими намерениями. – Ла-Манш не похож ни на одну водную преграду на свете. В один миг он может быть спокойным, а в следующий – на тебя обрушиваются шестиметровые волны.

Меня это не испугало, и я продолжил вытягивать из него информацию о заплыве. Самой худшей новостью стало то, что Ассоциация плавания через Ла-Манш, которая выдает разрешения на все официальные попытки, не разрешает пользоваться гидрокостюмами.

– У капитана Уэбба гидрокостюма не было, и всем, кто пытается повторить сделанное им, пользоваться таким костюмом запрещено, – сообщил он мне.

Это могло стать проблемой. Поскольку ноги у меня не работают, в воде они оказываются чем-то вроде тяжелых гирь. Если ничего не предпринять, они, раньше или позже, утянут меня вниз. Когда ассоциация согласилась удовлетворить мою просьбу переплыть пролив (тремя голосами «за» при двух «против»), они сделали только одно исключение, связанное с моим физическим состоянием. Мне позволили привязать между ногами колобашку (маленькое плавучее приспособление), чтобы удерживать их на плаву.

Получив разрешение на заплыв через Ла-Манш, я принялся активно тренироваться. В этот чрезвычайно важный стратегический момент в мою жизнь вошли еще два человека. Первым был Дэвид Найт – в то время финансовый директор производителя спортивных напитков Gatorade в Австралии. С Дэвидом мы познакомились в 1996 году на фестивале «Нуса Триатлон» в курортном районе Саншайн-Кост Торговая марка Gatorade была одним из спонсоров мероприятия, и Дэвид приехал туда, чтобы на спонсорских банкетах познакомиться с рядом ведущих триатлетов Австралии. С первых минут знакомства мы с ним нашли общий язык. Однако больше мы не встречались до тех пор, пока однажды я не увидел его на ступеньках Сиднейского оперного театра, откуда он с женой и детьми наблюдал за стартом пробного триатлона, устроенного накануне сиднейской Олимпиады. Мы стали увлеченно обсуждать триатлон в Нусе. Он сказал, что я вдохновил его восстановить форму и принять участие в старте 1997 года.

– Я пройду его вместе с тобой, приятель, – пообещал я и сдержал слово.

В ночь после триатлона 1997 года в Нусе Дэвид пребывал в безудержной эйфории от того, что смог добраться до финиша. Мы стали обсуждать, что будем делать дальше.

– Я планирую переплыть Ла-Манш, – объявил я ему. – А что собираешься сделать ты?

Дэвид немного помялся и, наконец, выпалил:

– А я намерен одолеть гавайский Ironman.

– Могу помочь тебе подготовиться, если хочешь, – предложил я.

Он с удовольствием согласился, а затем сказал:

– Я хочу помочь тебе с заплывом через пролив. И думаю, что смогу уговорить руководство Gatorade тебя спонсировать.

Это было настоящим даром небес. Подготовка к заплыву через Ла-Манш стала моим основным занятием. За восемь месяцев я проплыл более 1700 километров. Получив такого спонсора, как Gatorade, я мог полностью отдаться тренировкам, не беспокоясь о том, как заработать на жизнь. Gatorade была не первой и не единственной компанией, оказавшей мне поддержку. Благодаря усилиям моего брата Дона меня спонсировала компания Nike. Не уверен, что тогда я полностью это осознавал, но моя мальчишеская мечта стать профессиональным спортсменом воплотилась в реальность. Когда Nike узнала о моем намерении переплыть Ла-Манш, компания выделила мне грант в 20 тысяч долларов на благотворительные цели по моему выбору. Из этого инвестиционного семени выросло, возможно, самое великое достижение в моей жизни. Но подробнее об этом позже.

Дэвид не только обеспечил мне спонсорство Gatorade. Мы двое стали близкими друзьями. Он даже согласился принять участие в моем заплыве в качестве одного из сопровождающих пловцов. Агентство разрешает, чтобы рядом с теми, кто пытается переплыть пролив, находилось двое сопровождающих пловцов, которые могут по очереди проводить в воде по одному часу. Сопровождающие пловцы поддерживают дух покорителя Ла-Манша и тем самым помогают ему двигаться дальше. Однако им не позволяется оказывать ему никакой физической помощи. Убедившись, что Дэвид до такой степени увлечен моим проектом, Gatorade тоже увеличила размер своей помощи. Компания профинансировала съемку документального фильма о моем заплыве. Съемочная группа сопровождала меня в нескольких тренировочных заплывах, а затем последовала за мной в Англию, чтобы запечатлеть преодоление пролива.

Сноски