Один человек как-то сказал: «Я не боюсь смерти, потому что не теряю время зря». И действительно, о чем еще жалеть, подводя итог, как не о времени, потраченном впустую?

Другой человек написал: «Завтра – ненадежный дар. Полно медлить…» Мы хрупки. Вероятность достижения вечности сию минуту существует постоянно. Раз – и оборвалась нить. Да так, что и подумать о делах своих не будет никакой возможности. Скоропостижно.

Хорошо это или плохо, но таковы условия задачи, которую должен решить каждый. Есть время, и нужно как-то распорядиться им. Еще одно важное условие – не известно, каким именно количеством времени мы располагаем. Может, полноценная человеческая жизнь, а может, всего ничего. Как повезет. Стоит, пожалуй, упомянуть еще об одном обстоятельстве – по истечении срока мы исчезаем. Навечно. Время пошло…

Но как понять, что важно, а что – нет? Какое время проведено с пользой, а какое убито беспечностью? Не имею представления. Каждому свое. Жизнь, кажется, не имеет смысла. Мы сами осмысливаем ее, находим свой интерес. Для одних это семья, дети, для других деньги или что-то еще. Для кого-то и то и другое. Некоторые сознательно выбирают свой путь, некоторые двигаются по инерции. Есть среди людей и те, кто считает проблемы экзистенциального свойства чушью и просто живет. Лично я отношусь к этому вопросу серьезно. Особенно сейчас, после того, что со мной произошло.

Почувствовать свой потенциал и реализовать его. В этом суть. Успеть полностью раскрыться до заката. Необходимо решиться на что-то. И уж если решение принято, действовать, не жалея сил. Выкладывать все, что имеешь: ум, сердце, желания, мечты, способности. Ставить на результат и действовать, действовать, действовать. Важно ли при этом быть полезным человечеству? Трудно сказать. Наверное, осознавать такое было бы приятно.

Мне нужен план!

Это первая запись в дневнике Эмиля Времянкина, сделанная через два дня после того, как он встретил свое семилетие. С тех пор прошло полгода. Мальчик закончил шестой класс. Эмиль успешен и знаменит. У него есть дочь. Ей тоже семь. Но история эта началась раньше, когда Времянкин только приблизился к четкому осознанию того, что не будет жить вечно. В тот день Эмилю исполнился сорок один год.

* * *

Ноябрь сыпал на вечернюю Москву первый снег. Мокрые хлопья вываливались из зловещего тумана, опустившегося на город. Едва светили сквозь плотную кидь редкие фонари. В такие погоды людские сердца неохотно раскрываются навстречу чужому горю, в то время как человек бедный вдвойне ощущает холод, голод и сиротливость.

Эмиль – худощавый мужчина среднего роста – вышагивал по Пушкинской набережной в сторону джазового клуба «Секунда». Его одежда выразительно диссонировала с погодой. Вельветовый пиджачишко, застегнутый на все пуговицы, и вязаные перчатки-гловелетты оставляли много уязвимостей для юного морозца. Одной рукой Эмиль придерживал отвороты пиджака, другой – фалды, чтобы те не расходились. Дырявые башмаки так промокли, что обратились в кисель и хлюпали на каждом шагу.

Сжимаясь от промозглых дуновений, Времянкин морщил щетинистое лицо и через каждые пару шагов шмыгал носом. Ветер играл его подседоватыми кудрями по своему усмотрению – то прижимал шевелюру к голове, то задирал ее вверх, обнажая выпуклый лоб. В уголках безрадостных глаз Эмиля поблескивали слезинки.

Несмотря на ветхость и несообразную легкость своей одежды, Эмиль имел достаточно опрятный вид. Достаточно для того, чтобы не сойти за бездомного. К тому же он не просто бесцельно брел, он двигался целенаправленно, торопился куда-то, как типичный обыватель. Со стороны могло показаться, будто человек отважился на переход между близлежащими объектами налегке. Нет-нет да и встретишь в стужу такого смельчака. В действительности же все обстояло несколько иначе. У Эмиля попросту не было другой одежды. Впрочем, у него вообще ничего больше не было. Ни кола ни двора.

Холод подгонял бедолагу. Но была и другая причина спешки. Этим вечером Времянкину предстояло выступление с джазовым коллективом. Это разовая работа за деньги, которых должно было хватить на неделю скромной жизни в этом недешевом городе.

И хотя в музыкантских кругах Эмиля считали настоящим мастером, возможность заработать выпадала ему крайне редко. Нельзя сказать, что все музыканты его уровня живут впроголодь в наши дни. Отнюдь. У некоторых даже получается скопить на собственный угол, играя в нескольких группах сразу. Есть и совсем удачливые, сделавшие сольную карьеру или, по воле случая, оказавшиеся в составе преуспевающей команды. Но Эмиль не из таких.

Правда, пятнадцать лет назад у него тоже был шанс на безбедное будущее. Вместе со своим другом по учебе, ударником Эриком, они образовали дуэт и назвали его – «Бревис», что означает – длительность, равная двум целым нотам. Они сочиняли и исполняли экспериментальный джаз и так называемую конкретную музыку. Как и многие романтики девятнадцатого и авангардисты двадцатого веков они пришли к заключению, что традиционный музыкальный язык уже давно достиг завершенности и этот тупик должен быть преодолен. Они хотели вернуться в стихию шума и интегрировать ее в сложившийся музыкальный язык. Они вдохновлялись трудами художника-авангардиста и практика оккультизма Луиджи Руссоло, который предрекал музыке слияние шума и звука. «Бревис» заимствовал идеи у русских футуристов, создавая симфонии заводских гудков или металлических листов с фортепиано. Их творчество сравнивали с произведениями Джона Кейджа и Пьера Шеффера. Они были джазовой спазм-бандой, которая помимо классических музыкальных инструментов использовала различное барахло. Ударно-шумовые тембры, совмещенные с привычными звуками, были основой их стиля.

Эмиль отвечал за мелодии и играл на всем, что имело клавиши. А Эрик обращался с ритмами как хотел, ломая их в самых неожиданных местах. Помимо барабанных палочек он использовал вязальные спицы, кулинарные венчики, унитазные ершики и многое другое. Парни превращали бессвязные звуки в стройные ритмические абстракции. Это было претенциозно и в то же время захватывающе. Зрелищно и музыкально.

В ученической среде о них говорили исключительно с придыханием. Если Эмиль и Эрик звали кого-то из студентов поучаствовать в студийной работе, это могло расцениваться как признание способностей приглашенного и являлось веским поводом для самоуважения. Играть с «Бревисом» считалось достижением.

Эрик и Эмиль практически все время проводили вместе, выискивая новые гармонии, звуки, ритмы и образы. Процесс настолько увлекал их, что сил на учебу уже не оставалось. И однажды им пришлось сделать выбор. Они предпочли работу.

К тому времени «Бревис» уже имел репутацию самого прогрессивного отечественного джазового коллектива. Многие зарубежные фестивали с радостью принимали бойкий дуэт на своих площадках. Эрик и Эмиль объездили со своей музыкой полмира и выпустили два студийных альбома. Выступали на многочисленных телевизионных шоу, посвященных джазу. Все шло как нельзя лучше. Ко всему прочему Эрик и Эмиль были друзьями. Это, к слову, необязательное условие для творческих объединений. Эрик любил повторять, что для возникновения музыки нужно не меньше двух звуков, намекая на то, что они с Эмилем дополняют друг друга. Эрик был загадочным, нелюдимым и немного мрачным типом. Он производил впечатление аутичного гения. Возможно, так оно и было. Никто, кроме Эмиля, не видел Эрика улыбающимся, потому что случалось это только в моменты их совместного творчества. Эрик искренне радовался, когда «Бревису» удавалось нащупать что-то, по их мнению, действительно стоящее.

Вся история «Бревиса» – это невероятное путешествие в мир музыки, которое вдобавок приносило деньги. Казалось, что все было на своих местах. Для двух чудаковатых друзей все имело смысл. Времянкин был счастлив.

Так продолжалось несколько лет. Пока в один ужасный день Эмилю не позвонила мама Эрика. Она сообщила, что ее сына больше нет. Полицейские обнаружили сумку с его документами на середине Крымского моста. Был также свидетель, который видел, как молодой человек, по описанию похожий на Эрика, бросился с парапета в реку.

Тело так и не нашли. Эрик словно растворился в холодных водах Москвы-реки. Нашли лишь его кожаную куртку, прибитую к берегу. В кармане куртки лежала записка. Она промокла, и буквы расплылись. В полиции предположили, что это предсмертное послание. Но разобрать что-либо было практически невозможно. Лишь по очертаниям первого слова угадывалось обращение к другу – Эмиль. Никто не понимал, почему Эрик сделал это, почему решил покончить со всем. Не было никаких видимых причин. Но…

Времянкин долгое время находился в подавленном состоянии. Позже он пытался воссоздать «Бревис» с другими музыкантами, но безуспешно. Единомышленника он так и не встретил, а бревиса, состоящего из одной целой ноты, не бывает. Это уже – семибревис, между прочим, одна из самых применяемых и важных длительностей в системе мензуральной нотации. Так или иначе, ни с бревисом, ни с семибревисом дело не пошло.

Вскоре ко всем бедам Эмиля прибавилась еще одна: студию, на которую они с Эриком тратили большую часть своих гонораров, обокрали. Хорошо известно, что каждый инструмент имеет особые приметы и нередко всплывает спустя время у кого-то из музыкантов, купивших краденый товар с рук. Они-то обычно и помогают полиции найти воров. Но в этот раз ничего подобного не произошло. Все оборудование осело в чьей-то домашней коллекции. Эмиль остался с таком и с тех пор, кажется, перестал стремиться к чему-либо.

Показалась неоновая вывеска «Секунды». Времянкин прибавил шагу. Подойдя ко входу, он перепрыгнул через две ступеньки на крыльцо клуба, стряхнул с пиджака снег, открыл дверь и нырнул внутрь.

У гардероба уже толпился народ. Вечер пятницы традиционно собирал большое количество поклонников джаза, вне зависимости от того, чье имя красовалось на афише. Играют ли звезды сцены или каверовый середнячок – зал будет полон. Клуб «Секунда» довольно популярное место среди любителей живого звука. Приятная атмосфера и невысокий чек работают лучше, чем просто приятная атмосфера. Хотя бы раз в жизни здесь выступали все известные отечественные джазмены. Неизвестные же рассматривали эту площадку как возможность показать себя искушенной публике.

Ароматы духов вперемешку с запахами еды и алкоголя, приглушенный свет, неразборчивая болтовня посетителей и музыка, доносящаяся из зала, будили в Эмиле легкие признаки волнения. Местный диджей подготавливал публику к предстоящему концерту, разбавляя классику джаза ненавязчивым фьюженом.

Времянкин прошел сквозь толпу мимо гардероба и остановился у большого зеркала. Глядя на свое отражение, он опустил воротник пиджака и примял ладонью взбитые ветром волосы. В голове мелькнула мысль: «На лестнице при входе ровно две ступени. Интервал в две ступени – это секунда. Хм… Наверное, поэтому клуб называется так… Очередное бестолковое открытие».

– М-да… – тихо, на выдохе согласился с собой Эмиль.

Неожиданно его внимание привлек отраженный в зеркале фон – стена, декорированная постерами и фотографиями знаменитых музыкантов, выступавших здесь в разное время. Прямо над головой Эмиля висел небольшой снимок в простой рамке. Времянкин обернулся, приблизился к стене и всмотрелся в изображение.

Фотография была сделана много лет назад, на концерте «Бревиса» в «Секунде». Черно-белое фото хорошо передавало энергетику дуэта. Чистая экспрессия. Длинноволосый Эрик в очках за барабанной установкой в момент исполнения. Жилистые руки обрушивают на райд и крэш всю мощь его личности. Пленка ухватила глубокую дрожь железных тарелок, получивших импульс от барабанных палок. Голова Эрика задрана в потолок. Эмиль на фото примерно в такой же позе, за фортепиано. И у обоих закрыты глаза. Эту фотографию Времянкин видел впервые, но задерживаться ради воспоминаний не стал. Он развернулся и направился ко входу в зал.

– Вход платный, мужчина.

Здоровенный вышибала в черной майке с эмблемой клуба преградил Эмилю путь, выставив вперед открытую ладонь. «Вот это исполин! – мелькнуло в голове Времянкина. – Что за пятерня? Гроздь бананов». Охранник действовал спокойно и в меру деликатно.

– Я играю сегодня, – пояснил Эмиль. – Выступаю на сцене.

– Вы Элем?

– Нет. Эмиль.

– Можете пройти.

Здоровяк сделал шаг в сторону, освободив музыканту путь, и перевел взгляд на следующего посетителя. И, хотя еще минуту назад Времянкин разглядывал свое изображение на местной стене славы, правда состояла в том, что никому не было до него дела.

Эмиль вошел в зал. Полумрак кишел людьми. Свет горел только над сценой и баром в противоположных концах зала. Остальная часть помещения утопала в темноте. Лишь редкие прямоугольники коммуникаторов вспыхивали и угасали то тут, то там. Лиц было не разобрать, только силуэты. Мужские и женские. Гости оживленно общались в ожидании начала концерта. Официанты разносили напитки и еду.

Времянкин бросил взгляд на сцену. Судя по всему, настройка была уже произведена. Расставленные инструменты дожидались музыкантов. Черное фортепиано «Циммерман», ударная установка с заряженными на малом барабане палочками и потертый контрабас, лежащий на боку. Протискиваясь между стоящими вдоль стены посетителями клуба, Эмиль добрался до двери, спрятанной за сценой.

В просторной гримерной уже находились двое – Юля и Денис. На вид им было лет по двадцать пять. Юля стояла в центре комнаты, прислонившись задницей к круглому деревянному столу. Одной рукой она печатала сообщение в телефоне, пальцами другой руки теребила нижнюю губу. Юля иногда делала так, когда нервничала.

Ее красивое выразительное лицо приятно оттеняла темно-русая коса-колосок, усевшаяся на плече. Черная водолазка и обтягивающие брюки подчеркивали ее складную фигуру. Образ Юли несколько диссонировал с ее музыкальной специализацией. Если бы пришлось угадывать, на чем играет это нежное создание, скорее подумалось бы о клавишных или струнных инструментах. Но Юля была профессиональной барабанщицей. Довольно редкий экземпляр в музыкантской среде – лихая ударница с привлекательной внешностью. Чаще встречалось что-то одно. Возможно, дело в том, что рабочий инструмент меняет своего пользователя, а барабаны порой требуют и физической силы, и изрядной агрессии. Непросто сохранить мягкость черт, занимаясь грубой работой. Впрочем, с этим мнением рассказчика можно смело не соглашаться. Уж больно оно походит на сексистское клише.

Пока Юля печатала, Денис сидел на стуле и смачивал слюной саксофонную трость. На его коленях лежал золотистый альт. Опрятный молодой человек имел придурковато-сосредоточенный вид. Этакий отличник. Открылась дверь. В гримерку вошел Эмиль. Юля тут же отложила телефон и устремилась к новому участнику сцены.

– Где тебя носит?! – вытаращив глаза, возмутилась девушка. – Время без пятнадцати!

Юля была на взводе и спрашивала строго. Времянкин смотрел на нее с некоторым изумлением.

– Здравствуй, для начала… – спокойно ответил он.

– Утром виделись, – отрезала Юля.

Времянкин взглянул на Дениса. Тот расплылся в добросердечной улыбке. Ответив недоверчивым прищуром, Эмиль отвернулся к собеседнице.

– Кто это? – с легким пренебрежением поинтересовался он.

– Думаю, можно быть немного повежливее. Это Денис. Эмиль, почему ты не отвечаешь на сообщения? – не унималась Юля.

В этот момент в разговор вступил духовик.

– Я Денис, саксофонист, – успел сказать молодой человек, прежде чем взвинченная девушка прервала его.

– Мы сегодня играем с Денисом. Я говорила тебе об этом миллион раз!

К последнему слову в фразе Юля разогналась до крика.

– Хорошо, я понял. Остынь.

– Что, нельзя было позвонить? Ну, ты и…

Юля сжала губы, чтобы не дать обидному слову вырваться наружу.

– Не опоздал же, – оправдывался Эмиль. – Что на тебя нашло?

Девушка развернулась и сделала несколько решительных шагов в направлении стола. Она взяла свой смартфон и начала что-то печатать.

– Рад знакомству! – заполнил образовавшуюся паузу Денис. – Роберт и Юля очень хорошо отзывались о вас.

Молодой человек излучал неуместный задор. Он словно не замечал возникшего напряжения. Несмотря на грубый тон Юли и недружелюбное проявление Эмиля, Денис, кажется, был искренне рад встрече и спешил этим поделиться.

– Ты что-то путаешь, – не согласился Эмиль. – Юля не могла хорошо отзываться обо мне.

Времянкин пребывал в своем состоянии и определенно не собирался играть с Денисом в жизнерадостную доброжелательность. «Ку-ку» – донеслось из кармана его пиджака. Эмиль вынул потертый телефон и прочитал сообщение, полученное от Юли: «Роберт знает!!!»

– Черт! – растянул Времянкин.

Он взглянул на девушку. Та по всем признакам была готова взорваться. Ее щеки горели, глаза искрились яростью, руки гневно упирались в бока. Денис тем временем продолжал:

– Да нет же, Юля тоже хорошо отзывалась. Точно помню. Так ведь, Юль?

– Не обращай внимания, Денис, он просто неуверенный в себе мизантроп. И эгоист, существующий в режиме тотального безразличия.

После этих слов, сказанных Эмилю прямо в глаза, Юля отвернулась и тяжело вздохнула. Времянкин смиренно принял упреки девушки и поплелся к столу, оставив у порога две мутные лужицы стекшей с башмаков воды. Он стянул с себя перчатки и положил их на столешницу между саксофонным кофром и колчаном с барабанными палочками.

– Где Роберт? – обратился он к Юле, предварительно шмыгнув носом.

– Отошел. В туалет. Я не знаю. Может, и не в туалет, – спокойно ответила она.

Потом цыкнула, скрестила руки на груди и сдула с раскрасневшегося лица выбившуюся из косы прядь волос.

– Мы можем поговорить где-нибудь? – почти шепотом спросил Времянкин.

Вместо ответа Юля подошла к вешалке, сняла с крючка пальто и направилась к выходу. Эмиль последовал за ней. Денис, очевидно, решил, что в сложившейся ситуации лучше продолжить облизывать трость. Так он и поступил.

Эмиль и Юля вышли во внутренний двор клуба – небольшое замкнутое пространство, куда обычно ходят курить сотрудники заведения. Девушка устремилась в центр двора, подальше от запахов табака. Эмиль неспешно плелся за ней.

– Ну, ты и гад! – начала Юля с разворота.

– Что?

– Ты просто сволочь! Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься!

– Как он узнал?

– Ты бросил использованный презерватив в мусорное ведро, придурок! Ты просто идиот!

– Роберт знает, что это я?

– А ты как думаешь? Кроме тебя, с нами никто не живет. Как тебе пришло в голову бросить презерватив туда?

– Не подумал. Машинально, видимо.

– Не подумал? Да тебя вообще ничего не парит. Как ты мог спать с девушкой своего друга? Это просто мерзость. Он приютил тебя, когда тебе было некуда идти. Ты для него авторитет. Но тебе плевать, урод ты конченый.

– Прости, но ты тоже участвовала в этом.

– Это моя самая большая ошибка! В жизни! Потому что я люблю Роберта. А ты мне просто отвратителен.

– Значит, я не смогу сегодня у вас переночевать?

– Ты вообще слышишь, что я говорю? Конечно же нет! Знаешь, твоя проблема в том, что ты ничего не хочешь. Ты как… Не знаю. У тебя даже нет теплой одежды.

– А ты чего-то хочешь, значит?

– Да, я хочу. Семью, детей, красивый дом. Это плохо?

– Как-то это не вяжется с творчеством. Что-то мещанское.

– Да очнись ты уже! Мы хотя бы пытаемся нормально жить. А ты дрыхнешь целыми днями на диване, как старый дед. И никогда ничего не добьешься. Простофиля, самый натуральный.

– Старый дед? Это серьезное обвинение.

Времянкин усмехнулся.

– И еще не забывай, что ты урод, который спит с девушками своих друзей!

– Ну хватит, – остановил ее Эмиль и отвел взгляд в сторону.

– Кому теперь будешь портить жизнь? – чуть успокоившись, спросила Юля.

– Что?

– Где ты будешь ночевать, я спрашиваю?

– Не знаю, поеду к сестре в Подмосковье или куда-то еще. Все образуется.

– Как? По щучьему велению, что ли?

– Я контролирую свою жизнь. За меня не переживай. Знаешь, думаю, нам пора, – закончил разговор Эмиль.

Вместе они вернулись в гримерную. Юля набросила пальто на спинку стула, взяла колчан с палочками и, не говоря ни слова, вышла из комнаты. Времянкин снял пиджак, аккуратно свернул его и положил на диван, стоящий у стены. Расстегнув манжеты рубашки, Эмиль принялся засучивать рукава. Денис поднялся со стула, прикрепил саксофон к нашейному гайтану и, придерживая альт одной рукой, наклонился, чтобы поправить брючину.

– В зале сидит Гроссман, – сообщил Денис, распрямившись.

Затем он широко расставил ноги, развел локти в стороны и резко развернул плечи, скрутившись в пояснице. Сначала в одну сторону, потом в другую. Послышалась гулкая дробь суставов.

– Лев Гроссман? – уточнил Времянкин.

– Ты не знал, что он будет? Хм… Ради него этот концерт и затевался. Он обновляет состав. Ему понравилась моя игра. И я такой: «Аааааа».

Денис улыбнулся и выставил вперед руки, чтобы продемонстрировать Эмилю дрожь в пальцах. Тот формально взглянул на трясущиеся конечности духовика.

– Ага, – лениво оценил Эмиль.

– Аж вспотели.

Молодой человек вытер взмокшие ладони о штанины и продолжил откровенничать.

– Гроссман сказал, что во мне что-то есть, – хвалился Денис.

– Так и сказал?

– Да. И сказал, что хочет увидеть меня в деле. В коллективе.

– Поэтому мы здесь?

– Ну да.

– Понятно. Что ж, удачи.

– Спасибо!

– На выход, – негромко скомандовал Эмиль и вслед за Денисом направился к двери.

Роберт и Юля копошились на сцене. Зрители не реагировали на них, продолжая общение. Они давали музыкантам время произвести финальные настройки. Юля сидела за установкой, регулировала положение стула относительно бас-бочки. Роберт стоял рядом с лежащим на боку контрабасом и раскладывал ноты на пульте. Вздернутый воротник джинсовой куртки, уложенные гелем светлые волосы, бежевые слаксы и красные кеды. У Роберта определенно был свой стиль, отчасти позаимствованный из рокабилли, вероятно. Он всегда производил впечатление серьезного, вдумчивого молодого человека. Было трудно сказать, какие эмоции он испытывал в тот момент. Сосредоточенный, спокойный, как и всегда. И никаких признаков злости. Стопроцентная концентрация на деле. Закончив с нотами, Роберт взялся за гриф контрабаса и поставил инструмент на шпиль.

Денис и Эмиль только поднимались на сцену. Саксофонист первым преодолел невысокий трап, так как должен был пройти дальше, к авансцене. Инструмент Времянкина располагался у самой лестницы, поэтому он шел вторым. Он поднимался, глядя под ноги, и заметил, что и здесь всего две ступени. «Очередная секунда», – промелькнуло в его голове.

– О чем ты думаешь?! – тихо одернул себя Эмиль.

Он подтянул штанины и сел за фортепиано. Откинув клавиатурный клапан, Времянкин поправил стул, взял с верхней крышки пианино ноты и начал раскладывать их перед собой. Денис занял место фронтмена перед стойкой с микрофоном, посмотрел в зал и улыбнулся. Зрители восприняли этот жест как сигнал, финальный звонок, возвещающий о начале представления. Зал поприветствовал музыкантов аплодисментами и одобрительными выкриками. Публика была готова насладиться живым звуком. Диджей увел фоновую музыку в тишину. Концерт начинался.

– Добрый вечер! – поприветствовал публику Денис.

Зал отреагировал посвистыванием и аплодисментами. Роберт и Юля уже были в исходных позициях, на низком старте. Эмиль еще возился с партитурой. Денис продолжал говорить:

– Сегодня мы исполним всеми любимые хиты Дейва Брубека, Генри Манчини, Гленна Миллера и других. Надеемся, вы хорошо проведете время. Итак, начнем.

Едва Денис успел закончить последнюю фразу, вступили ударные. Это было начало среднетемповой композиции Дейва Брубека – Take Five. Классическое джазовое произведение на пять четвертей, призванное задать позитивный тон всему концерту. Славный хук Брубека действовал безотказно почти на всех любителей джаза, кроме разве что самых наторелых. Да и те, декларируя свое презрение к легкомысленным мотивчикам, постукивали каблуком в такт ритмичной вещице. Времянкин знал почти весь репертуар Брубека, поскольку не раз исполнял его на различных экзаменах и показательных выступлениях в студенческие годы. Со временем ему становилось все менее интересно исполнять чужой материал. Он считал, что способен на большее. Амбиции сочинителя рождали в Эмиле ощущение равновеличия с признанными творцами. Он стремился играть лишь оригинальные произведения, но нужда в конце концов заставила его умерить гордыню. Публичное исполнение музыки признанных мастеров – достойное наказание для спесивого сочинителя. В этот раз ситуация осложнялась еще и тем, что где-то в зале сидел человек, с которым у Времянкина были весьма натянутые отношения. Лев Гроссман – руководитель успешного джазового оркестра, известный импресарио, бывший педагог Эмиля. Он имел большие планы на своего ученика, но тот бросил учебу ради рискованного эксперимента. Гроссман не простил Времянкину его выбор и впоследствии часто критиковал «Бревис», называя их выскочками. Оказавшись на сцене, Эмиль подумал о том, что Льву должно быть приятно видеть заносчивого ученика в таком положении. Проигравшим, утратившим все шансы на успех.

После двух начальных квадратов вступили контрабас и фортепиано.

Эмиль никогда раньше не играл с Юлей и Робертом. Он познакомился с ребятами пару лет назад на одном из концертов общих друзей. Роберт был хорошо знаком с творчеством «Бревиса». Дружба с Эмилем много значила для него. Эмилю же, как обычно, было негде ночевать, и он периодически пользовался гостеприимством сочувствующей парочки. Он не особенно интересовался успехами ребят на музыкальном поприще. За все время посетил лишь пару их концертов. И оба раза это были каверовые выступления наподобие этого, на которых хорошо демонстрируются технические возможности исполнителей, но практически не виден истинный творческий потенциал музыкантов. Однако, оказавшись на одной сцене, можно многое узнать о своих партнерах, их игре и даже характере.

Эмиль не смотрел в ноты. Он следил за общим дыханием музыки, слушая остальных. Он сразу отметил для себя наличие грува в ритм-секции. Вероятно, Роберт и Юля настолько хорошо чувствовали друг друга, что действовали как единый, слаженный механизм.

Юля наносила хлесткие удары по натянутым мембранам барабанов. Ее колени ритмично подпрыгивали за установкой. Голова была все время повернута вбок, так, что зрители видели только ее точеный, кивающий профиль. Все ее тело пульсировало в такт музыке.

Скользя пальцами по грифу контрабаса, Роберт слегка покачивал плечами и отмечал музыкальные акценты кивками головы. Его руки извлекали из инструмента чистейшие, точные по длине ноты. Это свидетельствовало о его аккуратности. Можете быть уверены, что и в быту такой человек приучен к порядку. Музыкантов, небрежно исполняющих свои партии, Эмиль называл «вонючками». Он считал, что существует прямая связь между плохо пахнущими носками и грязной игрой на инструменте. И если придерживаться Эмилевой теории, Роберт и Юля определенно благоухали. Времянкин решил, что начало обещает многое. Появилась надежда, что концерт будет не таким скучным, как он предполагал.

Денис притопывал в такт и ждал своей очереди. Наконец вступил и он. «Этот тоже чистюля», – подумал Эмиль, но быстро понял, что игра Дениса – другая крайность музыкальной гигиены. Чистое, стерильное исполнение. Партия, создаваемая машиной, а не живым человеком. В синтезаторах для таких случаев существует функция – хьюманайзер, призванная очеловечить чересчур роботизированное исполнение. Программа автоматически добавляет в партию набор ошибок, имитирующих человеческое несовершенство. Именно такого хьюманайзера не хватало молодому саксофонисту. Не было особых примет, шероховатостей, сипотцы. Недоставало характера, личности. Он концентрировался на точности исполнения, забывая о том, что это все-таки игра. И сейчас это игра командная, требующая особых настроек. Денис почти не слушал партнеров, существуя в собственном состоянии. Времянкин не раз сталкивался с такими музыкантами. Труднее всего для них – изобрести что-нибудь, придумать свою мелодию или хотя бы оригинальный мелизм. К счастью для Дениса, большинство зрителей в зале оставляют втуне подобные нюансы. К тому же из-за своего видного роста и приятной наружности молодой человек эффектно смотрелся на сцене. Его лицо ярко иллюстрировало смену музыкальных настроений. Когда игралась минорная часть, он сводил брови домиком, когда мажорная, умудрялся улыбаться с мундштуком во рту и трясти волосами. Своеобразный дубляж, перевод сыгранного. Он вел себя как настоящий мастер, и зрители верили ему. Но, по твердому убеждению Эмиля, это была лишь имитация мастерства. Как бы то ни было, зал активно поддерживал Дениса каждый раз, когда тот вынимал мундштук изо рта.

У Времянкина было одно, удобное для подобных случаев, качество, приобретенное в студенческие годы. Он приучил себя находить интерес в любом, даже самом скучном деле. Раз уж приходится заниматься чем-то из необходимости, нужно уметь найти в этом что-то интересное. Сегодня этот интерес – взаимодействие с Робертом и Юлей.

Дальше был Манчини, потом Миллер, «Чикаго», «Земля, ветер и огонь» и другие. Музыканты выкладывались, публика была довольна. К концу выступления аккомпанирующая троица достигла полного взаимопонимания. Пока Денис наслаждался своей игрой, Роберт и Юля следили за движениями Эмиля в момент исполнения. Он управлял этой машиной, был ее мозгом. Взглядом подготавливал к паузе, кивал на синкопе, специально играл размашисто, чтобы ребята видели, когда нужно упасть на ноту. Улыбался, когда что-то получалось хорошо, зажмуривался, когда что-то не получалось. Казалось, что все проблемы любовного треугольника остались за сценой. Музыка на время увела творцов в другой мир, в котором не было мокрых башмаков, холода, голода и измен. В мир, полный гармонии.

Близился финал. Денис объявил последнюю композицию – «Мой путь» Фрэнка Синатры. По завершении зрители щедро аплодировали и даже попросили сыграть что-нибудь еще. Подобные просьбы – частое явление на удачных концертах, и, как правило, музыканты готовы к этому. Обычно они придерживают пару вещиц, чтобы не пришлось выяснять прямо на сцене, чем же еще порадовать публику. Но Дениса, организовавшего концерт и составившего программу выступления, такое развитие событий, кажется, застало врасплох. У него больше не было нот, а играть без нот он не мог. Оглядываясь на участников коллектива, солист начал судорожно копаться в нотных листах, чтобы выбрать что-нибудь из уже сыгранного. От волнения Денис сделал неловкое движение, и пульт со всеми партитурами упал. Некоторые листы разлетелись по сцене, какие-то свалились в темноту зала. Придерживая одной рукой висящий на шее альт, Денис поставил на место пюпитр и принялся собирать ноты. Один лист, упав на сцену, проскользил к ногам Эмиля. Тот остановил бумагу, прижав ее ботинком к полу. Но, вместо того чтобы поднять ноты, Времянкин кивком стряхнул волнистую челку со лба, повернулся к инструменту и занес пальцы над клавиатурой. Складывалось впечатление, что неловкое положение, в котором оказался фронтмен, мало волновало Эмиля. Недолго думая, он начал играть никому не известный риф.

Высокий темп, сложный ритмический рисунок с частой сменой размеров. Сначала семь восьмых, потом три четверти, снова семь восьмых, следом пять восьмых и далее по квадрату. Левой рукой Эмиль играл повторяющийся гармонический фрагмент. Денис тем временем продолжал ползать по сцене, собирая ноты. Юля в растерянности поглядывала то на клавишника, то на своего парня. Роберт, закрыв глаза, легонько постукивал носком стопы по полу. Он считал размер композиции. Спустя пару прохождений Эмиль подключил правую руку, заиграв сольную мелодию. Звук был по-хорошему агрессивный. Времянкин выбивал из инструмента всю дурь. Мелодия выходила сложной, странной и в то же время атмосферной. Зал поскрипывал, покашливал, побрякивал столовыми приборами, но слушал. Внимание было захвачено. Неожиданно для Эмиля и других участников группы в игру вступил Роберт. Он определенно знал принцип исполнения модального джаза. Повторяющиеся аккорды создают бэкграунд для соло. Мелодия начинается с темы, которая задает гармонию. Аккорды повторяются на протяжении всей композиции, пока солирующий играет новую импровизационную тему. Роберт отстукивал по верхней деке контрабаса заданный клавишником рисунок. Вместе с инструментом молодой человек чуть развернулся к барабанам, чтобы помочь Юле правильно определить размер. Она следила за рукой Роберта и кивала. Наконец все сложилось в ее красивой голове, и, взмахнув палочками, ударница вступила в игру. Юля лупила по хэту дробью, отмечала сильные доли ударами бас-бочки, удерживала счет произведения. Роберт перешел на слэп. Механизм заработал.

Денис поднял с пола последний лист, придавленный немногим ранее ногой Эмиля. На бумаге остался мокрый след от ботинка. От вынужденных наклонов Денис покраснел и взмок. Хотя, возможно, краснота его лица и поблескивающий в лучах прожекторов пот были вызваны самой ситуацией. Коллектив уже играл, а он продолжал делать вид, что ищет нужную партитуру, перекладывая собранные листы на пульте. При этом на лице Дениса было такое выражение, будто он что-то вспоминает. Он, очевидно, не хотел, чтобы зрители заметили его растерянность. У саксофониста было только два варианта – начать импровизировать или уходить со сцены. Не мог же он до конца композиции рыться в бумагах. Похоже, он просто выигрывал время для принятия решения. Слишком велик был риск облажаться, но покидать сцену, не рискнув, еще хуже. Денис махнул на ноты рукой, взялся за саксофон, сунул в зубы мундштук, закрыл глаза и начал считать в уме размер. Он улыбался и кивал, словно давал положительную оценку игре музыкантов. Духовик ждал подходящего момента, чтобы вступить.

Эмиль продолжал высекать из клавиш энергичное соло. Юля уже полностью освоилась и барабанила по всей установке. Из-за высокого темпа и сложного рисунка, требующего предельной концентрации, девушка взмокла. С ее висков стекал пот. Вокруг лица образовался ореол из распушенных волос. Она сосредоточенно пялилась в одну точку и колотила по установке изо всех сил. Эмиль посмотрел на Роберта, тот поймал его взгляд. Фортепианное соло оборвалось, и контрабас принял эстафету. Переход прошел гладко, словно музыканты много раз играли эту вещь. Молодой человек не уступал Времянкину в напоре и изобретательности. В эти минуты проявились черты характера и Роберта, и Юли, которых Эмиль раньше не замечал. Потому что всегда рассматривал Юлю только как сексуальный объект, а Роберта…

Времянкин почти ничего не знал о Роберте. Он просто использовал его, не воспринимая всерьез. Тем большим откровением для Эмиля стало соло этого парня. Оно было смелым, свежим, остроумным. Им троим удалось достичь слаженного движения. Они сливались воедино, растворялись друг в друге. Рисовали в воздухе удивительные абстрактные фигуры. Эмиля, как молнией, поразила мысль: «Вот же они! Всегда были рядом». В этот момент он почувствовал то, что уже давно не испытывал – ощущение магии творчества. Чистый экстаз. Мистический ритуал. Он улыбался и качал головой в такт.

Зрители встретили аплодисментами синкопированную поступь Роберта. Денис тем временем багровел на авансцене. Кажется, он уже не пытался уловить счет. Он посмотрел на Эмиля исподлобья. Их взгляды встретились. Молодой человек был определенно недоволен положением вещей – банда наслаждается музыкальными деликатесами, а фронтмен отбывает номер, не зная, как подобраться к блюду. Но после соло контрабаса придется вступить саксофону. Таковы правила игры. Денис злился. И было из-за чего. Ведь Эмиль практически безошибочно определил его возможности как музыканта и, конечно же, догадывался, что импровизаций лучше избежать. В сущности, Времянкин подставил Дениса, развернув к свету неблестящей стороной, вынудив краснеть на его же собственном шоу. Но Эмилю не было до этого дела. Трудности солиста его не тревожили. Он хотел узнать, на что еще способны Роберт и Юля.

Роберт солировал уже больше трех минут. За это время Денис успел придумать стратегию. Он, вероятно, решил – раз композиция из области авангарда, ее не испортить, если играть нечто нелогичное, многозначительное. К сожалению, индифферентные, малочувствительные музыканты нередко используют подобные приемы. Но это лишь пародия на мысль. Подмена. Имитация мысли.

Контрабас вернулся в аккомпанемент, и саксофон вступил. Длинная истеричная нота повисла над слаженным ритмом. Зрители хлопали и свистели. Денис улыбался. Он мастеровито согнулся в коленях и чуть наклонился вперед. Потом начал выпрямляться и на движении выдал еще одну протяжную ноту, похожую на визг. Следом еще нота и еще. На его лице чередовались нелепые гримасы. Плечи дергались. Похоже, именно так он представлял себе гениальное безумие. После пары минут мучений Денис повернулся к коллективу, поднял открытую ладонь вверх, дождался конца квадрата и сдирижировал финал, схватив рукой воздух. Музыканты остановились. Солист взглянул на зал и поклонился. Публика и в этот раз поверила ему. Зрители аплодировали и выкрикивали одобрительные фразочки. Денис приблизился к микрофону.

– Спасибо! Хорошего вечера! – попрощался он и поспешил со сцены.

Эмиль встал из-за фортепиано и последовал за Денисом. Один за другим они скрылись за дверью, ведущей в гримерную. Роберт и Юля остались на сцене, чтобы собрать свои вещи. Часть гостей потянулась в сторону гардероба, другая продолжила вечер уже в более спокойной обстановке. Диск-жокей завел пластинку. Что-то не отвлекающее от еды и алкоголя.

То, что произошло на сцене между Эмилем, Юлей и Робертом, пробудило в несчастном пианисте деятельную мысль. Он вдруг увидел перспективу. Идея дальнейшего сотрудничества с Робертом и Юлей над собственным проектом разрасталась в голове Времянкина с космической скоростью, затягивая в себя, как черная дыра затягивает звезду. Эмиль настолько погрузился в свои мечтания, что даже не заметил, в каком настроении в этот момент пребывал Денис. Парень меж тем негодовал и активно демонстрировал это. Дверь в гримерную распахнул так, что опрокинул стоящую у выхода трехногую вешалку. И даже не попытался поставить ее на место или хотя бы поднять с пола одежду.

Денис проследовал прямо к столу, на котором лежал раскрытый саксофонный кофр. Он начал разбирать свой альт и складывать составные части в обтянутые бордовым бархатом отделы футляра. Движения Дениса были резкими, в них чувствовалась злоба. Он стиснул зубы так, что, казалось, можно было услышать треск эмали за мясистыми губами. Молодой человек нервно играл желваками на скулах. Эмиль не замечал всего этого, он плелся к мягкому уголку с опущенной головой, потирая рукой небритую щеку. Весь в своих мыслях. Остановившись у дивана, он взял пиджак и начал продевать руки в рукава. Ему удалось сделать это лишь наполовину, когда Денис развернул его за плечо.

– Понравился концерт? – сквозь зубы процедил молодой человек.

Он выпучил на растерянного Эмиля свои серые глаза и, не дожидаясь ответа, нанес клавишнику резкий удар кулаком прямо в глаз. Эмиль попытался устоять на ногах, и руки могли бы помочь ему удержать равновесие, но они были скованы недонадетым пиджаком. Времянкин рухнул на пол как мраморная колонна. В результате падения пиджак разошелся по шву на спине, издав при этом характерный треск. Эмиль медленно перевернулся на бок и поджал колени. Денис стоял над ним, потряхивая кистью руки, которой наносил удар.

– Решил выставить меня идиотом?

– Ты же музыкант. Тебе нужно руки беречь, дурень, – простонал с пола Времянкин, высвобождаясь из вельветовых лохмотьев.

Денис достал из кармана брюк сложенные пополам цветные банкноты. Он вытянул пятитысячную купюру, демонстративно смял ее и кинул в Эмиля. Остальное убрал в карман.

– За работу, – надменно произнес молодой человек, прихватил со стола свой кофр и направился к выходу. – Козлина! – добавил он.

Затем выдернул из-под вешалки свою куртку и вышел из гримерной. Времянкин, кряхтя, встал на ноги и снял с себя две половины пиджака.

– Твою мать! – прошептал он, коснувшись припухшей скулы.

Эмиль поднял с пола деньги и сунул мятую бумажку в карман. Он начал осматриваться в поисках чего-нибудь, что могло бы помочь скрепить разорванную ткань. На столе помимо прочего обнаружился серый армированный скотч Юли, который она использовала для глушения барабанных пластиков. Времянкин разложил пиджак на столе и принялся вращать ролик скотча, в поисках края ленты.

В гримерку вошли Роберт и Юля. Эмиль встретил их глуповатой улыбкой. Роберт держал в руках контрабас. Юля несла малый барабан и уже упакованные в чехлы тарелки. Не говоря ни слова, они проследовали к своим кофрам и начали укладывать инструменты.

– Можно воспользоваться твоим скотчем? – обратился Эмиль к девушке.

– Возьми, – не глядя, ответила Юля.

Посреди напряженной тишины Времянкин с треском оторвал длинную полоску липкой ленты и скрепил ею шелковую подкладку пиджака. Потом аккуратно перевернул материал, отмотал еще метр скотча и склеил вельвет.

– Роберт! – начал Эмиль через несколько минут общего молчания.

Молодой человек не реагировал, продолжая заниматься своими делами.

– Ты должен меня простить. Я виноват. Я плохой человек. Но! То, что сейчас произошло… на сцене… Это было по-настоящему здорово! Я знаю, вы с Юлей тоже почувствовали это. Ты понимаешь, о чем я говорю. Все остальное ерунда. Дела житейские. Мы это преодолеем. Вместе мы такого наворотим…

– Да не, Эмиль, – остановил его Роберт и захлопнул крышку футляра.

– Нет? – переспросил Времянкин.

Роберт подошел к опрокинутой вешалке. Хромированная тренога придавила его куртку. Он поставил вешалку в вертикальное положение, снял с крючка пуховик и надел его поверх джинсовки. Эмиль тем временем задумчиво жевал нижнюю губу и ковырял ногтем растрепавшийся край липкой ленты. Его взгляд растворился в песочных грядках вельвета, разложенного на столе. Эмиль следил за Робертом ушами. Он слушал его настроение.

– Я не хочу иметь с тобой никаких дел, – добавил молодой человек, даже не взглянув на собеседника.

В его интонации была и решительность, и основательность, и безапелляционность. Казалось, что оспаривать позицию Роберта было бесполезно.

– Я понял, – выдохнул Эмиль.

– Ты готова? – спросил Роберт зарумянившуюся подругу.

– Да, – покорно ответила она.

Юля стащила со спинки стула пальто и вышла из гримерки вслед за своим парнем. Дверь захлопнулась.

Эмиль постоял какое-то время, уставившись в одну точку, потом цокнул языком, осторожно надел склеенный пиджак и подошел к большому зеркалу, приставленному к стене. На спине вдоль позвоночника Эмиля проходила серая полоса скотча, который пока что справлялся со своей задачей. Времянкин заметил, что в области глаза появилось покраснение. Он потрогал больное место кончиками пальцев. «Будет фингал», – подумал он.

– Сам ты козлина, – сказал Эмиль своему отражению.

«Ку-ку» – раздался звук, известивший о поступлении нового сообщения. «С днем рождения, дорогой братец! Крепко обнимаю! Нежно целую! Люблю!» – говорилось в послании. Эмиль взглянул на мерцающие в верхнем углу экрана циферки, отмеряющие время. Ноль, ноль, двоеточие, ноль, один.

Забрав со стола перчатки, Времянкин выключил свет в гримерке и вышел.

Народу в зале заметно поубавилось. Были даже свободные столики. Осматривая помещение в поисках лучшего места, Эмиль обратил внимание на мужчину, выпивающего в одиночестве в глубине зала. На вид лет пятидесяти, седой, с ухоженной бородкой, в горчичной водолазке и экстравагантном клетчатом пиджаке. Мужчина сидел полубоком к столу, закинув ногу на ногу. Он дирижировал в воздухе стопой в бордовой туфле. Между краем узкой брючины и расшитыми берцами башмака проглядывалась оранжевая ткань носка. Одной рукой мужчина листал что-то в своем смартфоне, другой неспешно взбалтывал содержимое хрустального рокса (олд фэшн). Он сосредоточенно смотрел в светящийся экран коммуникатора, не отвлекаясь ни на что вокруг. Недолго думая, Времянкин направился к нему. Подойдя к столу, он положил руку на спинку свободного стула. Мужчина не обратил на Эмиля никакого внимания. Плавающие в его напитке кубики льда ритмично стукались друг о друга и о стенки сосуда. «Интересная получилась бы перкуссия, – подумал Эмиль. – Эрику бы понравилось».

II

– Не меня ждешь, случайно? – спросил Времянкин.

Мужчина поднял голову. Увидев Эмиля, он улыбнулся, обнажив верхний ряд зубов. Между центральными резцами зияла примечательная щель.

– О! Эмиль! Пожалуйста, садись. Я никого не ждал, просто допивал свой бурбон. Прошу.

Он указал Времянкину на свободный стул, убрал коммуникатор в карман, снял ногу с ноги и повернулся к столу, сложив ладони перед собой.

– Здравствуй, Лев! Давненько я не слышал твой рычащий голос.

Эмиль протянул Льву руку. Тот пожал ее.

– У тебя голос такой, знаешь, ррррххххрршрххр. Вот такой. Рычаще-шипящий. Редко встречаются такие голоса.

Гроссман усмехнулся, погладив бороду.

– Давненько не виделись. Это правда, – согласился Лев.

В момент, когда Эмиль начал усаживаться на стул, раздался треск рвущейся ткани. Карман его брюк зацепился за металлический угол столешницы. Стол, очевидно, был прикручен к полу и даже не покачнулся. Штанина пошла по шву, оголив ляжку бедолаги.

– Твою мать! – в сердцах произнес Эмиль. – Что ж такое сегодня? Проклятая энтропия!

Лев усмехнулся.

– Прости. Я не над этим. Я над энтропией. М-да… Сочувствую, – просипел Гроссман.

Мужчина откинулся на спинку стула, снова закинул ногу на ногу и отпил из стакана.

– Да смейся, чего уж там, – вздохнул Эмиль.

Он положил одну руку на стол, а другой прикрыл дыру в штанах.

– Мне кажется, ты первый человек за всю историю «Секунды», с которым случилось подобное. Блядь, это ж надо!

Лев засмеялся так, будто поскакал на хромой кобыле по кочкам, тряся животом и плечами.

– C моим-то везением… Неудивительно.

– Считаешь, энтропия по отношению к тебе как-то особенно жестока?

– Да нет. Ей по барабану. Она безразлична. Рушит все, что плохо держится. Да и то, что хорошо держится, разрушит когда-нибудь. Это вопрос времени. Мы сопротивляемся этому тлену. Пытаемся, так сказать, удержать в целости то, что постоянно стремится распасться. Препятствуем неизбежному разложению и гниению. Кто как может. По мере сил. И чем меньше сил, тем, соответственно, больше дыр в штанах. И в карманах тоже дыр. Не знаю. Я ответил на твой вопрос?

– Пожалуй, да. Для поддержания порядка нужна энергия, это точно. И голова на плечах, – многозначительно добавил Лев и глотнул бурбона.

Эмиль заметил, что собеседник косится на его локоть, лежащий на столе. Времянкин знал, что в этом месте ткань пиджака вытерлась до блеска.

– Так я не понял, тебе удается сопротивляться хаосу или нет? – решил уточнить Гроссман.

Эмиль опустил руку под стол.

– Да удается, удается. Только очень хреново мне это удается… Я уж, можно сказать, серьезно тронут прелью. Если бы у меня был регулярный доход, было бы проще давать отпор, честно говоря.

– Концовка концерта получилась что надо! – улыбнувшись, перевел тему Лев. – Занятная вещица! Твоя?

Эмиль начал высматривать в зале официанта.

– Моя, – обреченно ответил он. – А толку-то…

Времянкин поймал взглядом блуждающего меж столиков молодого человека в фартуке и кивнул ему. Тот подошел.

– Что-нибудь желаете? – обратился он к Эмилю.

– У вас есть нитки с иголкой? Мне нужно кое-что зашить. Буду вам признателен.

– Попробую найти. Что-нибудь закажете?

– Светлое пиво и сэндвич с индейкой.

Официант удалился.

– Мне нужна работа, Лев. Мне бы только на ноги встать.

– Ничего не получится, Эмиль. У тебя проблемы с подчинением. Мы это уже проходили.

– У молодого альтиста таких проблем, конечно же, нет.

– Для Дениса я авторитет. Он мне в рот смотрит.

– Хочешь, чтобы тебе смотрели в рот, возьми в оркестр дантиста. Толку будет больше. Этот парень слабоват.

– Людям он нравится.

– Люди ничего не понимают.

– Похоже, это ты ничего не понимаешь. Я работаю для людей, они оплачивают мою красивую жизнь. И, повторюсь, им нравится Денис. И потом, говоря «нет», я помогаю тебе.

– Мне уже много кто так помогает.

– Значит, нужно сделать правильные выводы. Попытаться что-то изменить. В себе, возможно.

– Так и поступлю.

– Кстати, двоих других я тоже возьму.

– Ритм-секцию?

– Благодаря тебе они раскрылись сегодня.

– Я тут ни при чем.

– Как знать. Иногда что-то неочевидное нужно смешать с чем-то ярким, чтобы раскрыть потенциал первого. Методом ассамбляжа. И неявное может вдруг проявиться. Прозвучать по-новому. Заиграть. Это кайф. Кто-то должен был вытащить из них это. Подсветить. Дать им почувствовать свои силы. Готов поспорить, до тебя они так далеко не заходили. Атмосферили будь здоров. Короче, замечательная парочка. И Юля, и Роберт. Девчонка еще и хороша собой. Ее ждет большое будущее. Если будет слушаться, конечно. Странно, что она не попадалась мне на глаза раньше.

Взгляд Льва сделался маслянистым, когда речь зашла о Юле. Его упитанные щеки вздрогнули от гривуазной ухмылки.

– В общем, спешл сенкс.

– Ага.

– Эмиль, можно дать тебе совет? – спросил Лев, предварительно выдержав паузу.

– Если только бесплатный.

– Пользуйся на здоровье.

– Ты что-то балуешь меня сегодня, Лев. И помогаешь, и учишь. Ну давай.

– Никогда не поздно начать сначала. Попробуй себя в работе, не связанной с музыкой. Торговля, например. Или что-то другое. Может еще успеешь заработать денег на старость.

Эмиля злил пресыщенный, шутливый тон Льва.

– Я, пожалуй, пересяду за другой столик.

Времянкин привстал со своего места.

– Не нужно, – остановил его Гроссман. – Я уже собирался уходить.

Мужчина залпом допил остатки бурбона и неторопливо, с солидной основательностью встал из-за стола.

– Охо-хо-хо-хо-хо-хооо, – на выдохе произнес он.

Потом ощупал все загашники пиджака и достал из внутреннего кармана портмоне.

– Счет оплачу и… пойду.

– Я заплачу, иди, – неожиданно заявил Эмиль.

– Не дури. Ты же на мели.

Лев перебирал купюры в бумажнике.

– Не настолько уж все и плохо. Я заплачу, – настаивал Времянкин.

– Но я заказывал.

– Я же сказал, заплачу.

– Ну, смотри. Будь.

Гроссман убрал бумажник в карман и направился к гардеробу. Навстречу ему шел официант с заказом Эмиля.

– Он заплатит, – просипел Лев и махнул большим пальцем в сторону Времянкина.

Официант подошел к столу, поставил перед Эмилем пинту пива и тарелку с сэндвичем. После этого он сунул поднос под мышку и вытащил из кармана фартука маленький степлер.

– Нитки не нашел, но есть это… – пояснил молодой человек.

Времянкин скривил рот.

– Ну хорошо, давайте, – немного подумав, согласился он и взял устройство. – Спасибо!

– Моя смена заканчивается через несколько минут. Можно я вас рассчитаю?

– Рассчитайте.

Оставив на краю стола узкую папку с чеком, официант ушел. Эмиль взял с тарелки сэндвич, откусил с уголка и положил обратно. Затем отпил пива и принялся скреплять скобками ткань на брюках. Степлер щелкал на весь зал, привлекая внимание других посетителей.

– Вот так я сопротивляюсь хаосу. Понятно?! Отважно. Безжалостно, – приговаривал Времянкин.

Закончив со степлером, он достал из кармана мятую пятитысячную купюру, чтобы оплатить счет. Он открыл папку, взглянул на итоговую сумму и понял, что денег хватает только на оплату заказанных Львом напитков и еды, которые он, вероятно, употребил еще до прихода Эмиля. Скромная сумма за пиво и сэндвич аккуратно превышала лимит.

– Проклятье…

Озадаченный клиент приложил руку ко лбу. Вернулся официант.

– Могу рассчитать?

– Тут такое дело… Мне не хватает какой-то мелочи.

– Сколько?

– Триста рублей или около того. Заберите пиво, что ли, и бутерброд. И тогда как раз.

– Я же вижу, вы откусили, и пиво обратно в бочку не зальешь. Позову управляющего.

Роберт, Юля и Денис слушали речи Льва перед крыльцом «Секунды», когда охранник вытолкал из клуба Эмиля. Гроссман и компания дружно обернулись на инцидент. Времянкин сделал вид, что не заметил их. Он надел на руки перчатки и уже собрался спуститься по лестнице, но поскользнулся на мокром крыльце. Взмахнув руками, Эмиль пролетел через две ступени и упал в слякоть. Он осторожно поднялся на ноги и стряхнул с кистей капли грязи. К его удивлению, импровизированные заплатки на одежде выдержали внезапную активность.

– Проклятая секунда, – пробурчал Времянкин себе под нос.

Затем отряхнул колени, поднял воротник пиджака и скрестил руки на груди. В этот момент натянувшиеся на спине части пиджака вырвались из цепких частиц клейкой ленты и разошлись в стороны. Не придав этому никакого значения, Эмиль побрел в сторону станции метро «Парк культуры».

Погода заметно ухудшилась. Дул пронизывающий встречный ветер, мокрый снег хлестал мужчину по лицу. «Сорок один год», – крутилось в его голове.

– Хладный борей, мать его. У меня даже на метро денег нет. Как я дошел до жизни такой? Как оказался на самом дне? Что я делал не так? Похоже, что – все. Сорок один год, елки-палки! Сорок один. И никуда мне от себя не деться. Что выросло, то выросло. Теперь нести этот сосуд, не расплескать. Сколько энергии пропадает зря. Мегатонны страсти томятся в ожидании чистки пор, чтобы вырваться наружу. Но поры все не прочищаются и только плесневеют. Сколько можно? Кто сделает это? Кто сотрет с моего лица эту отвратительную гримасу печали? Я? Ходячий рефлекс? Я вас спрашиваю. С кем ты разговариваешь, идиот? Кого ты спрашиваешь? Мерзкая интроверсия. Где моя экстраверсия? Где эта версия меня? Живет, наверное, где-то… Черт! Что же за человек я такой? Не знаю. Я ничего не знаю. Я ноль без палочки. Я. Я. Я. Я. Я. Я. Я. Заебал якать уже, заткнись! Никтожество! Жизнь профукана. Время убито. Полный провал. Я не создан для этого мира.

Ноги несли Времянкина все быстрее. За размышлениями о своей нелегкой судьбе он не заметил, как оказался на середине Крымского моста. Ветер прижимал горемыку к ограждению. Эмиль вдруг остановился. Он вспомнил об Эрике. Ведь это именно то место, откуда его лучший и, быть может, единственный друг прыгнул в вечность. Опечаленный и растерянный, Времянкин смотрел на темные воды Москвы-реки. Трясясь от холода, Эмиль перелез через ограждение. Он нащупал ногами небольшой выступ, встал на него и, держась дрожащими пальцами за холодные перила, повернулся спиной к мосту.

– Хватит мусорить! Хватит засорять планету всяким дерьмом! Прорасту цветком каким-нибудь, и то польза. А может, накормлю собой рыбок. Разве плохо?

Ветер порывами подталкивал отчаявшегося страдальца в спину. Времянкин зажмурился и сделал глубокий вдооооооооооооооооооооооооооооооох.

В тот же миг ветер успокоился. Послышался звук порхающих крыльев. Эмиль открыл глаза и обнаружил черного-пречерного ворона, севшего на парапет в полутора метрах от него. Птица развернулась боком к мужчине и уставилась на него немигающим оком.

– Привет, – удивился Эмиль. – Не знал, что вороны летают по ночам. Я тут кое-чем занят, но ты можешь остаться.

Времянкин посмотрел на воду и закрыл глаза, а через мгновение открыл их и снова взглянул на птицу. Ворон, замерев, следил за ним.

– Может, ты нечто вроде благовеста для Фауста? Чтобы я передумал прыгать. Возможно такое? Сомневаюсь. Выглядишь ты мрачновато. Без обид. Мне даже не по себе как-то. На хорошую новость не тянешь. Белая голубка подошла бы больше. Чего ты смотришь на меня? У тебя есть идея получше?

Птица вдруг дернула острым клювом, вспорхнула и полетела вдоль реки.

– Что ты хотела этим сказать, птица?! – крикнул Эмиль вслед улетающему ворону. – Нет идей? Я так и думал.

Ворон удалялся, быстро превращаясь в движущуюся точку, а вскоре и вовсе растворился в темноте, как капля чернил в чернильнице.

– Странная птица, – заключил Времянкин и отвлекся на панораму.

Ночь прояснилась, а точнее, изменилась. Снег еще шел, но уже по-другому. Теперь он был не крупный и мокрый, а мелкий, искрящийся, словно волшебная пыль. От вечернего тумана не осталось и следа. Москва умиротворенно почивала на семи холмах. Луна высматривала что-то в темноте широко открытым глазом. Глубокое звездное небо напоминало о том, что помимо наших мелких сует существует нечто бесконечно большое – Мир, по сравнению с которым мы совершенно незначительны. Эмиль с изумлением взирал на преобразившийся пейзаж. Он дышал полной грудью, жадно наполняя легкие атмосферой. В воздухе ощущался привкус магии.

– Ух ты! Только я собрался уходить, а тут такое… Надо же. Куда подевалась непогода? Будто режим переключили. Как по волшебству прямо-таки. Сменили пластинку.

Нерешительно переминаясь с ноги на ногу, Эмиль посмотрел вниз.

– Мы на своей старушке-Земле просто нарезаем тут круги. Мой сорок первый круг сегодня завершился. Что мне осталось? Зачем дальше испытывать судьбу? Пустые надежды. Жизнь не сладостная фантазия. Нет уж. Это борьба. И боль. Дорогой подарок, с которым я так и не разобрался. Да, Луна прекрасна, Мир прекрасен. Это есть. Но без меня он не станет менее прекрасным. Может даже наоборот. Хватит с меня. На чем я остановился?

Времянкин еще раз взглянул на горизонт, прежде чем снова зажмуриться. Белое пятно луны, запечатлевшееся в его мозгу после затвора век, начало постепенно рассеиваться. На впечатлении проявилась деталь, на которую Эмиль поначалу не обратил внимания. И немудрено: деталям трудно соперничать со спутником Земли. Какой-то предмет, попавший в поле зрения Эмиля, но пока не осознанный им. Что это было? Он пытался разглядеть в своем воспоминании ускользающий образ. На теплоходном причале, расположенном со стороны Фрунзенской набережной, что-то стояло. То, чего там быть не должно. Какой-то выпирающий элемент. Бросающийся в глаза. В свете фонаря. Деревянное, квадратное, беспомощное…

– Фортепиано? Какого хрена оно там делает?!

Эмиль открыл глаза и уставился на загадочную область пейзажа. И действительно, на причале стояло фортепиано. Инструмент был повернут резонансной декой к воде. С такого ракурса человек, не знакомый с устройством пианино, мог бы спокойно принять его за обычный платяной шкаф. Но диагональные рипки, размещенные на деке, не оставляли у Эмиля никаких сомнений. Печальное, никем не охраняемое фортепиано безмолвно покрывалось снежком.

– Бедное. Мерзнет там. Я так не могу.

Времянкин перелез на пешеходную часть моста и направился к причалу.

По пустынной набережной лишь изредка проносились автомобили. Эмиль спустился по каменной лестнице к площадке у воды. Там, посреди белоснежного, сверкающего ковра, возвышалась черная «Сюита». Точно такая же стояла в комнате Эмиля, когда он был еще ребенком. «Сюита» была его первым инструментом.

– Что ты тут делаешь? – спросил он и огляделся по сторонам.

Выдавливая скрипы из снежной мякоти, Времянкин неспешно приблизился к пианино.

– Тебя, похоже, сняли с какого-нибудь теплохода, – предположил Эмиль. – За ненадобностью.

Музыкальным инструментам такого размера не приходится рассчитывать на сочувствие со стороны людей. Особенно когда речь заходит о занимаемом ими пространстве. В наши дни акустических великанов безжалостно вытесняют компактные электропиано. Увидеть на улице у мусорных баков приличное фоно – дело привычное. Оно и понятно. Пространство в этом городе стоит слишком дорого.

Эмиль заметил, что боковина у фортепиано частично обожжена. Он начал поглаживать пианино так, будто оно живое и нуждается в поддержке.

– Досталась же тебе судьба…

Смахивая снег с верхней крышки, Времянкин обошел «Сюиту» вокруг. Рядом с инструментом валялась банкетка, у которой было только три ноги вместо четырех. Эмиль поставил ее перед фортепиано и сел. Сдув зазимок с клапа, откинул крышку.

– Посмотрим, что тут у нас.

Отсутствовала клавиша «ре» в четвертой октаве. Эмиль зажал ноту «соль» в среднем регистре. Она звучала чисто, но с легким хрипом. Времянкин проверил строй, сыграв пару гамм. Некоторые клавиши западали, но инструмент строил и имел приятный звук. Эмиль снова огляделся по сторонам. Затем свел ладони вместе, поднес их к губам, обдал теплым выдохом и по старой памяти заиграл мелодию, которую сочинил, когда ему было шестнадцать лет. Он вспомнил, как играл ее на той самой «Сюите» в своей комнате в родительской квартире. Это было сочинение максималиста. Странная, угрюмая и в то же время полная романтических надежд композиция. Музыкальный портрет юности. В интерпретации повзрослевшего автора. Два Эмиля встретились, чтобы обменяться впечатлениями от жизни.

Времянкин будто забыл о холоде. Беседа с самим собой увлекла его. Пальцы бегали по клавишам, разгоняя кровь. Вкладывая в исполнение все свои переживания, пианист, кажется, всерьез разоткровенничался. Он изливал все, что накопилось. Он выговаривался. Мелодия сочилась болью и отчаянием. Но к финалу музыкальное настроение начало меняться. Молодой Времянкин брал верх. Трагедия отступала. А вместе с ней и подавленность Эмиля. Ему становилось легче. Терапевтический эффект от доверительного общения не заставил себя долго ждать. Лицо горюна озарила улыбка умиротворения.

Когда Времянкин сыграл последнюю ноту, послышались хлопки. Они доносились со стороны воды. Эмиль привстал с банкетки, выглянул из-за инструмента и всмотрелся в источник звука. Примерно в трех метрах от причала, в реке, была девушка. Ее тело по плечи скрывалось в воде. Виднелась лишь голова и вяло аплодирующие ладони, мешавшие разглядеть ее лицо. Сделав еще пару хлопков, девушка опустила руки под воду.

– Мне понравилось! Молодец! – сказала она, усмехнувшись.

Эмиль растерялся. Уж очень странно все это выглядело. Девушка держалась на воде слишком спокойно. Неправдоподобно легко, учитывая минусовую температуру и прочие обстоятельства. Было ощущение, что она не прилагает никаких усилий, чтобы оставаться на плаву. Будто река в этом месте не глубже детского бассейна. Вокруг девушки образовалась почти сказочная безмятежность. Луна не сводила с нее глаз, вода еле дышала. Даже снег, казалось, замедлил свое падение. Времянкин подошел к краю причала, чтобы получше разглядеть незнакомку.

– Простите, вы что-то сказали? – осторожно поинтересовался он.

Мокрые волосы девушки, гладко убранные назад, отдавали рыжиной. Капли воды на белой коже сверкали в холодном свете. Юный румянец пылал на матовых щеках. Под коромыслом бровей блестели голубые глаза-колодцы. Над левым уголком алого рта, как знак препинания, стояла маленькая родинка.

– Я сказала, что мне понравилось. Ты меня растрогал. Я даже пустила слезу.

Ее голос звучал спокойно, теплый тембр пробирал Эмиля до мурашек. Магическая красота ее лица заставила Времянкина оторопеть. Он попытался сказать что-то, но слышалось лишь сбивчивое мычание. Девушка улыбнулась.

– Я не понимаю, что ты говоришь, – промолвила она и подплыла чуть ближе к причалу.

– Эээ… Я хотел сказать, что вы, похоже, чувствуете себя хорошо.

– Так.

– Судя по всему, вы отлично плаваете, но я на всякий случай уточню… Вам помочь?

Незнакомка смотрела на Эмиля с несходящим умилением и вдруг рассмеялась. Да так заливисто, если не сказать гомерически. Времянкин поначалу насупился, не понимая, чем вызвана столь бурная реакция. Но смех был настолько заразительным, что наш герой не смог сдержать улыбки.

– Чего вы? – недоумевал он.

Смех девушки не на шутку затянулся. Одна волна гогота сменялась другой. Выглядело так, будто она снова и снова прокручивала ситуацию в голове и каждый раз находила в ней что-то смешное.

– М-да… – заключил Эмиль и шмыгнул носом.

«Чего она ржет-то, как лошадь? – подумал он. – Странная. Что же мне вечно везет как утопленнику?»

– Везет как утопленнику?! – громко повторила хохотунья.

И тут же залилась по новой. Еще пуще прежнего. Реготала, запрокидывая голову, хлопала ладонями по воде. Времянкин в это время пытался вспомнить – произнес он фразу про утопленника вслух или только подумал. Девушка, смеясь, на несколько мгновений ушла под воду. Потом вынырнула, выпустив изо рта длинную струйку жидкости.

– Ааа, хватит! Умоляю. Какой же ты забавный. Чуть не захлебнулась. Ой, не могу. Ну все.

Она умыла лицо ладонями и, кажется, успокоилась окончательно.

– Между прочим, когда вы смеялись, я увидел вашу… ммм… грудь.

– И?..

– Просто еще свет так удачно упал…

Эмиль непроизвольно расправил плечи и смахнул челку со лба.

– Вам не холодно там? Голой.

Он определенно нацелился на флирт с загадочной незнакомкой. Инстинктам Эмиля, похоже, не было дела до его жизненных обстоятельств. Грудь колесом и густой пар из ноздрей. Он чуть не бил копытом, несмотря на скопившуюся усталость и урчание в пустом желудке. Продрогший до костей, он пыжился из последних сил. И его можно было понять, видимая часть девушки являла собой пример красоты необычайной. Мысль о том, что скрытая под водой часть не менее прекрасна, напрашивалась сама собой.

– Нравлюсь, что ли? – с усмешкой спросила она.

– Ну…

Эмиль застыл с прищуром и ироничной полуулыбкой. Обычно именно этот набор он использовал для обольщения милых дев. Гримаса как бы говорила: «Я читаю тебя как раскрытую книгу, детка». Надо сказать, иногда это срабатывало.

– Ну вот, кажется опять смешно. Подожди…

Девушка приложила ладонь к ключице. Выравнивая дыхание, она подняла взор к ночному небу и замерла. Как вдруг икнула.

– Перестань меня смешить! – Она снова икнула. – Я собираюсь сказать что-то важное.

– Да я, в общем-то…

– Я серьезно. Это уже не смешно. А то рассержусь! – неожиданно строго заявила девица и икнула в очередной раз.

– Ну ладно.

Времянкин толком не понимал, что происходит, но опыт предыдущих соблазнений подсказывал ему, что нужно подыграть. Небольшой поддавок, как проявление великодушия. Демонстрация лучших качеств.

– И выражение лица смени! – не на шутку раскомандовалась девушка. – Это уж больно смешное.

Эмиль нахмурился от внезапной грубости в свой адрес и отвел взгляд.

– Так годится! – одобрила командирша. – Итак… Пока не икается… Как я уже сказала, твоя музыка меня растрогала. Я решила помочь тебе, Эмиль.

Услышав свое имя, Времянкин посмотрел на таинственную красавицу искоса.

– Я вас знаю?

– Сомневаюсь. Можешь радоваться, дурачок, тебе крупно повезло. Ныряй за мной, – успела сказать она перед тем, как ушла под воду с головой.

– Хмм…

Эмиль постоял немного, посмотрел на речную рябь, потом начал ходить по краю причала взад-вперед, не отрывая взгляда от места, где исчезла незнакомка.

– Чудная, блин. Она хочет помочь мне утонуть? Что-то я не понял ничего. Она сказала: «Дурачок»?

Девушка не появлялась уже больше минуты. Времянкин думал о том, что если ему придется прыгать в воду, он вероятнее всего утонет. Ведь, несмотря на то что глубина реки в этом месте не достигает и пяти метров, для человека, не умеющего плавать, хватило бы и меньшей лужи, чтобы успеть изголодаться по кислороду. К тому же температура воды была низкой. А Эмиль, кажется, уже не спешил расставаться с этим миром.

– Всплывай! Ну же! Вот дура. Ладно.

Времянкин быстро освободился от обуви и скинул с себя пиджак, а точнее, две его половины. Он отошел от воды на пять шагов, наполнил грудь и щеки воздухом и, разбежавшись, прыгнул в то место, где в последний раз видел девушку. Мутные воды махом поглотили ныряльщика.

Поначалу он даже не пытался плыть, а просто падал. Эмиль шел ко дну вдоль линии света, отраженного луной прямо в толщу воды. За пределами протыкающих реку лучей смыкалась непроглядная тьма. Времянкин моргал каждую секунду и крутил головой по сторонам в надежде обнаружить девушку. Он погружался все глубже, пока не лег на дно. Но и здесь ее не было. Перебирая руками по илистой тверди, Эмиль начал продвигаться вдоль тальвега, но вскоре понял, что запас воздуха на исходе. Он уперся ногами в дно и поднял руки над головой. Сделав рывок, Времянкин распрямился в стрелу и поплыл вверх.

На полпути к поверхности скорость подъема замедлилась. Эмиль попытался задать движению дополнительный импульс, по-лягушачьи оттолкнувшись от воды, но внезапно его левая нога отказала. Ее некстати свело. Времянкин запаниковал. Он принялся активно дергать конечностями, из-за чего стремительно терял остатки воздуха. Он отчаянно барахтался, нисколько не приближаясь к надводному миру. После непродолжительных колебаний воля его ослабела и воздух с шумом вырвался из легких. Резвые пузыри, скользя по щекам и векам, уносились вверх. Эмиль сразу же почувствовал мучительную боль и удушье. Но эти страдания еще не смерть, промелькнуло в его испуганном сознании. Смерть не болезненна. Нет, это была еще жизнь, борьба жизни и смерти – это ужасное чувство удушья. В полуметре от поверхности реки ноги и руки перестали подчиняться Эмилю. Они судорожно подергивались, слабо вспенивая воду. Времянкину вдруг показалось, что он медленно плывет по какому-то морю туманных видений. Его окружило какое-то сияние, и он будто парил в атмосфере небывалой яркости и красочности. В мозгу у него сверкнуло что-то желтое и блестящее. Сверкнуло раз, два, потом все чаще и чаще, все быстрее и быстрее. Между тем плоть реки безжалостно заполняла собой дыхательные пути. И вскоре горе-пловец совсем перестал трепыхаться. Его тело, как белая статуя, шло ко дну. Как вдруг из темноты вод в просвете показалась чья-то рука. Она резко схватила Эмиля за шиворот и утащила во мрак реки.

* * *

Времянкин стоял на карачках, кашляя и сплевывая остатки речной воды. Он жадно, с сипом вдыхал воздух и понемногу приходил в себя. Жидкость, стекающая с него, заполняла собой бороздки и извилины в белом полу. Наконец дыхание Эмиля восстановилось. Обессиленный, он повалился на спину.

Не поднимая головы, мужчина окинул взглядом место, в котором очутился. Небольшое пространство имело неправильную форму. Продолговатая полость без швов и углов. Бугристые стены плавно продолжали пол и, искажаясь, перетекали в неровные потолочные своды. Плоскость, на которой лежал Эмиль, искривлялась в нескольких местах и расходилась волнами по темным тоннелям. Изгибы линий были настолько гладкими, будто над ними многие годы трудилась сама вода. Присутствовала здесь и симметрия, намекающая на рациональность. Все строение было выполнено из единого материала – густого сплетения белых волокон. Времянкин ощущал легкую дрожь в полу. Будто все эти тончайшие нити находились под непрерывным электрическим напряжением.

Через одну из стен внутрь проникал свет. Яркий луч, пробиваясь сквозь плотное витье, рассеивался и окрашивал отвесную поверхность в розоватый оттенок. Световое пятно пребывало в едва заметном движении. Оно плавно деформировалось, будто пульсировало, играя коралловыми переливами. «За перегородкой что-то происходит, – подумал Эмиль. – Там какая-то жизнь…»

Времянкин поднялся на ноги и приблизился к переливающейся стене. На просвет отчетливо виднелась сложная система соединений волокон. Многослойная сеть образовывала пористую структуру, в углублениях которой, как пыль в домах, покоилось какое-то серое вещество. Эмиль приложил к поверхности ладонь и почувствовал ту же дрожь, что и в полу. Он прислушался. Снаружи доносился неразборчивый гул, отзвуки человеческих голосов. Времянкин морщился в попытке разобрать хоть что-то из застенных разговоров. Но тщетно.

За его спиной с треском пронеслось что-то. Звук был такой, словно рядом пролетел искрящийся бенгальский огонь. Эмиль резко обернулся. Ничего. Те же стены и расходящиеся щупальцами коридоры – тоннели. Трескучий летящий звук повторился, но уже где-то сбоку. Времянкин бросил взгляд туда. Снова ничего. Неожиданно звук пронесся по потолку. Эмиль поднял голову и застал светящийся хвостик, скрывшийся вслед за своим обладателем в темноте одного из коридоров. Над головой мужчины возникло тихое потрескивание. Он присмотрелся. В одной из бороздок разрастался мерцающий огонек. Достигнув размеров среднего светлячка, люминесцентный комок вытащил свои электрические лапки и, цепляясь за соседние извилины, быстро унесся в близлежащий тоннель. Желтоватые разряды возникали то тут, то там и разбегались по разным коридорам.

Внезапно по одному из тоннелей в закуток донеслась нота «фа», выжатая из фортепиано. Даже размытый затухающим эхо звук пианино Эмиль не спутал бы ни с чем. Следом прилетела «до». Потом «ми», «ля». Недолго думая, Времянкин отправился навстречу музыке.

– Есть кто-нибудь? – вполголоса спросил он, нырнув в тоннель.

Электрические импульсы, возникающие в темноте, создавали ощущение звездного неба, с летящими по нему кометами. Времянкин словно проходил сквозь Вселенную. Он шел, озираясь по сторонам, открыв от удивления рот. Мокрая одежда липла к телу, утяжеляя движение. При каждом шаге из дырявых носков с хлюпом выдавливалась вода. Эмиль чихнул. Он снял рубашку, отжал ее прямо на ходу и снова надел.

– Ау, есть кто-нибудь? – негромко повторил он.

Постепенно звуки пианино становились все отчетливее. Извилистый ход наконец привел Времянкина к тому месту, где рождались фортепианные вскрики. Это был просторный зал – такое же изломанное пространство, как и закуток, в котором Эмиль пришел в сознание, только более внушительного размера. Сверкающая пещера с плетеным сводом и с небольшим водоемом в центре. Вода цвета морозного неба буквально сияла изнутри, разукрашивая стены и потолок зала подвижными отблесками ряби.

По ту сторону бассейна располагалась та самая «Сюита» с причала. За инструментом, спиной к Времянкину, сидела девушка в белом халате. На ее голове громоздился тюрбан из махрового полотенца. Она беспорядочно вдавливала клавиши в пианино. Эмиль обогнул водоем и приблизился к ней. Он узнал чудачку, ставшую причиной его вынужденного погружения в студеную воду.

– Развлекаешься? – с укором спросил Времянкин.

Девушка перестала музицировать.

– Пришел в себя? Замечательно, – как ни в чем не бывало отреагировала она.

Затем сняла с крышки пианино сложенный халат и протянула его Эмилю.

– Мокрую одежду брось здесь. О ней позаботятся. Скоро будет готов ужин. Я уже распорядилась. Так что…

– Я чуть не утонул, пытаясь тебя спасти. Ты в своем уме?!

Эмиль уже собрался как следует отчитать девушку за легкомысленное поведение. Но она перебила его.

– Слушай меня внимательно, Эмиль Времянкин! – потребовала она и поднялась с банкетки.

Ее лицо мгновенно сделалось суровым, интонация приобрела внушительную строгость. Времянкин отступил на шаг от такого напора.

– Ты сделаешь все, как я сказала! Переоденешься, и мы отправимся ужинать. Понял? – наседала она.

Одновременно с этим по всему гроту прокатилась волна искрящихся вспышек, наподобие тех, что происходят во время короткого замыкания. Эмиль как-то связал это с настроением своей собеседницы и решил, что лучше пойти на уступки. Временно. До выяснения всех обстоятельств. К тому же уж очень хороша была его визави, чтобы портить момент долгими пререканиями.

– Ладно, ладно. Чего уж тут непонятного? Все понятно, – согласился он и взял мягкий халат из рук строгой красавицы.

Обстановка тут же разрядилась. Девушка потрепала Эмиля по щеке.

– Какой же ты милый. Невозможно на тебя долго злиться, – сюсюкала она.

Эмиль взглянул на нее с недоверием и почесал затылок.

– Я должен при тебе раздеваться? – спокойно спросил он.

– Я не смотрю, – ответила молодая особа и снова повернулась к фортепиано.

Фа, ми, ля, до диез…

– Поторопись! – подгоняла она.

Времянкин бросил халат на пол и начал раздеваться, складывая в кучу мокрые одежды. «И у кого после этого проблемы с подчинением? Как шелковый, е-мое. Ну и пава. «Сделаешь, как я сказала…» Ишь ты! Влюбилась, что ли? Откуда она знает, как меня зовут? Интересно, я голый, она в халате. Секс будет?» – размышлял про себя Эмиль. Девушка неожиданно рассмеялась.

– Что смешного? – спросил Времянкин, напяливая халат.

– Ничего. Ты уже все?

Она взглянула на Эмиля через плечо. Тот затягивал пояс.

– Идем.

Девица бодро зашагала к одному из тоннелей. Времянкин последовал за ней.

– Куда мы? – поинтересовался он, оглядывая коридор.

– Есть. Заодно и поговорим.

– Я бы перекусил. Кстати, что это за место?

– Мой домен.

– Домен?

– Мои владения.

– Ах, твои владения… Ты богата?

– Сказочно. Прямо как твое воображение.

– Хм… Сомнительное сравнение. Слушай, раз ты богата, может одолжишь мне немного денег?

Эмиль стиснул зубы и натянул улыбку.

– Нет? Тысяч… Десять, может быть, двадцать. Я не знаю.

Девушка рассмеялась.

– Я на мели. Ты очень богата. Я же с возвратом.

– Ты бы видел свое лицо! – произнесла она сквозь гогот и остановилась, схватившись от смеха за живот.

– Началось… – вздохнул Времянкин.

«Все это очень странно. Я определенно не понимаю, где нахожусь. И девушка эта совершенно неадекватная, кажется. Хотя, надо признать, очень красивая. Таких глаз я в жизни не видел. Две аквамариновые бусины. И зубы ровные, как клавиши породистого рояля. И все-таки, откуда она знает мое имя?» – размышлял Эмиль, пока его спутница надрывалась от смеха. Он вспомнил, что во внутреннем кармане его пиджака лежал паспорт. Он всегда носил документы с собой, потому что их попросту негде было оставить. «Если она притащила сюда пианино, может, и пиджак мой с причала прихватила? – рассуждал он. – С другой стороны, она назвала меня по имени еще до того, как я бросился ее спасать». Девушка тем временем подуспокоилась.

– Ух… – выдохнула она.

– Все?

– Кажется, да. Идем.

Парочка продолжила путь.

– Как ты это провернула?

– Что именно?

– Как дотащила сюда меня и инструмент?

– Это было несложно. Лучше скажи, как тебе удается извлекать из пианино такие звуки? Я смогу, как ты думаешь?

– Ну… Нужно время.

– Говоришь точно как мой дед.

– Нужно время? Так много кто говорит. Это прописная истина. Что-то меня стали часто сравнивать с дедушками. С чего бы это?

Они вышли из тоннеля и очутились в светлом зале.

– Лимбус, – молвила девица и плавным движением руки смахнула с пути воображаемое препятствие.

– Лимбус? – переспросил Эмиль.

– Все комнаты во дворце имеют названия. Чтобы не путаться. Этот холл находится в конце здания. Лимбус – значит крайний, – пояснила спутница.

Прямо посреди зала возвышалась огромная скульптурная композиция, изображающая седого старца, облаченного в тунику. Он восседал на колеснице, запряженной гиппокампусами. В одной руке старец держал трезубец, в другой – морскую раковину.

– Ого! Впечатляет, – восхитился Времянкин, подойдя поближе.

– Мой дед. Морской Владыка. Сравнение с ним – комплимент!

Пока Эмиль разглядывал изваяние, девушка проследовала к столу, уставленному всевозможными яствами. Вокруг стола лежали белые валуны. Хозяйка вальяжно разместилась на одном из них.

– Садись, пока не остыло.

Она жестом указала гостю на место напротив нее.

– Что ж, спасибо за приглашение.

Времянкин чувствовал голод, поэтому без промедлений приступил к ужину. Быстро наполнив тарелку снедью, разлил по бокалам вино. Девушка пощипывала виноград.

– Ммм. Вкусно! – констатировал Эмиль, распробовав сочный окорок.

– Я рада.

– Как тебя зовут?

– Василиса.

– Василиса. Красивое имя!

– Благодарю.

– Где мы, Василиса?

Времянкин окинул зал взглядом.

– Я уже говорила. Это мой дворец. Я здесь живу.

– Ну да. Необычное сооружение. Авангардное безумие. Говоришь, ты внучка Посейдона? Или это Нептун?

– Можно и так и так. Да, он мой дед.

– Интересно. Ты тоже владычица морей?

– Моя власть ограничивается этим полушарием. Такова моя доля.

– Региональный представитель?

– Вроде того.

– И что входит в твои обязанности?

– Регулирование жизненно важных процессов, если коротко. Сапиенти сат.

Василиса улыбнулась.

– Латынь?

– Латынь.

– Тяжелая у тебя работа, должно быть. Нервная.

– Есть немного.

– Возможно, поэтому ты… Хотя не важно.

– Что?

– Ничего.

– Сейчас же рассказывай! – приказала Василиса и стукнула кулаком по столу.

Где-то под потолком снова закоротило. Эмиль вздрогнул от неожиданности и выронил из рук кусок пирога.

– Да что ж такое… Вот об этом я и хотел сказать. Точнее, не хотел говорить, но скажу. Ты совершенно не умеешь вести себя с людьми. Красивая девушка и не глупа, кажется. Но тебе нужно научиться сдерживаться.

– Не понимаю, зачем мне сдерживаться?

– Послушай, можно начистоту? – спросил Эмиль, пригубив вина.

– Только так и нужно.

– Признаюсь, происходящее меня слегка настораживает. Начиная с твоего появления творится слишком много непонятного. Например, то, как ты держалась на воде…

– Я внучка морского царя, – перебила его Василиса. – Могу управлять водой.

– Как здесь оказалось фортепиано?

– Мне стоило только подумать. Я и не такое могу, Эмиль.

– Кстати, не помню, чтобы я представлялся.

– Этого и не требовалось. Я знаю о тебе все. Например, знаю, что у тебя сегодня день рождения.

– Заглянула в паспорт, пока я был в отключке?

– Еще мне известно, что ты гол как сокол. Без семьи – как дерево без плодов. И жизнь тебе не мила, словно…

– Прошу, достаточно поговорок. Чего ты от меня хочешь, Василиса?

– Давай лучше поговорим о твоих желаниях.

– О моих желаниях? Намекаешь на секс? Я заметил токи между нами.

Василиса рассмеялась:

– А ты шустрый.

– Денег, как я понял, не дашь. Не знаю, что еще ты можешь мне предложить?

– Кое-что могу. Речь о волшебстве-е-е.

Последнюю фразу Василиса произнесла шепотом, заговорщически, и провела ладонью по воздуху.

– О волшебстве-е-е? – передразнил ее Эмиль.

– Дааа, – улыбаясь, ответила Василиса.

– Ну хорошо. Я условно принимаю твои правила, чтобы узнать, что будет дальше. Только поэтому. Желание, значит? Это интересная игра. Мне кажется, я готовился к ней всю жизнь. Еще в детстве придумал, что загадать. Специально для такого случая. Хочу стать волшебником, чтобы иметь возможность исполнять любое свое желание. А? Как тебе такое?

Девушка усмехнулась:

– Попытка хорошая, но нет, не пойдет.

– Что так?

– Это сделало бы тебя опасным. Возьмешь вдруг и обратишь свои чары против меня. Мало ли что взбредет тебе в голову. Нет, такое тебе никто не предложит. Ты не совсем правильно меня понял. Я не предлагаю загадывать желание, я преподнесу тебе дар, который поможет в исполнении твоих желаний.

– О каких желаниях ты говоришь?

– «Жизнь профукана. Время убито» – твои слова?

– Хмм…

– Ты говорил это на мосту. Короче говоря, я дам тебе шанс наверстать упущенное. Мой подарок – Время. Темпус перфектум. Сможешь начать жизнь с чистого листа, но на сей раз с умом.

– Вернуться в прошлое и все исправить? Так?

– Что было, то было. Прошлого не изменить. Омниа фэрт этас…

– Ну, раз омниа фэрт этас, тогда конечно… – сыронизировал Времянкин.

– Но в моих силах существенно омолодить тебя.

– Молодильные яблоки?

– Что за молодильные яблоки?

– Твой дедушка не читал тебе сказок? Молодильные яблоки. Это ж известно – ешь их и молодеешь.

– Никогда не слышала о таких.

– Ну хорошо. Допустим. И сколько мне будет лет?

– Ад либитум.

– Ад либитум, я понял. То есть сколько пожелаю?

– Верно.

– Предположим, я решил стать совсем ребенком… Мой мозг будет соображать так же, как сейчас?

– Все твои воспоминания, знания, опыт сохранятся. Чтобы не повторить прежних ошибок, нужно о них помнить. В этом смысл. Это будешь ты, но в облике ребенка. Если ты решишь стать ребенком, конечно.

– Хм… Интересно. Нужно подумать. Постой-ка.

Эмиль принюхался к пирогу.

– Ничего не понимаю. Или еда не пахнет, или я не чувствую запаха. Вкус чувствую, а запах нет.

– Не волнуйся. Это последствия стресса, который испытал твой организм, с этим я тебе тоже помогу.

Василиса зевнула, прикрыв ладонью рот.

– Утром, когда морской петух прокричит в третий раз, приходи в лимбус. Расскажешь, что надумал. Я обращу тебя. Но будет и одно условие.

– Какое условие?

– Узнаешь завтра. А сейчас я ухожу в свои покои. Ты же возвращайся в таламус.

– Куда, прости?

– «Таламус» с латыни – чертог или спальня. Та комната с водоемом. Дорогу не забыл?

– Вроде нет.

– Для тебя уже приготовлена постель. Выспись хорошенько. Утро вечера мудренее.

– Вот же, из сказки. Хочешь сказать, что не слышала про молодильные яблоки?

– Спокойной ночи, Эмиль.

Василиса встала из-за стола и направилась к выходу из зала.

– Прокричит морской петух? Подожди, на третий крик нужно быть уже здесь или?..

– Просто приходи. И все. Приятных снов, Эмиль.

– И тебе.

Девушка скрылась в тоннеле.

– Все равно податься некуда, – рассудил Времянкин. – Здесь хоть тепло и еда есть.

Эмиль встал из-за стола, взглянул на суровый лик мраморного Посейдона и отправился в отведенные ему покои, чтобы лечь спать.

Вернувшись в грот, он заметил некоторые изменения. Фортепиано исчезло, а на его месте стояла плетеная кровать, застеленная мягкой периной. На постели лежала чистая, сухая одежда Эмиля. Среди аккуратно сложенных вещей Времянкин обнаружил и свой пиджак, который стал совсем как новый: кто-то починил его и привел в идеальный вид. Брюки тоже были отремонтированы. Тут же лежали документы Эмиля и потертый коммуникатор. На полу у кровати стояли начищенные до блеска туфли, без каких-либо следов поношенности. Эмиль уже и не помнил, когда в последний раз видел их такими.

– Охренетус магикус. Обескуратус… Обескуратус… Омниа… Да ну на фиг.

Времянкин зевнул и забрался на кровать. «Вдруг она и правда сможет осуществить это? – размышлял он. – А ведь я не раз думал о том, что многое сделал бы по-другому сейчас, оглядываясь назад. Молодому мне вечно недоставало опыта, чтобы сделать все правильно. Лень, глупость, гордыня, иллюзии, заблуждения и еще много чего. При этом энергии всегда было в избытке. И расходовалась она чаще всего на откровенную ерунду. Девушка права. Чертовски. Мне нужно время, и ощущение, что его у меня много. Я бы распорядился им как следует. Допустим, гипотетически, что она сделает это. Думаю, нет смысла становиться младенцем. Тело еще слабое, речевой аппарат не развит. Ни ходить, ни говорить не смогу. Не хочется становиться беспомощным. Да и вообще, лет до семи и исправлять-то нечего. Так! Семь лет. Уже что-то. Школа. Семилетний ребенок, развитый не по годам… Со знанием и опытом сорокалетнего. Потенциально интересная ситуация. Стоп. Ребенок не может быть сам по себе. Кто-то должен заботиться о нем. Были бы живы родители… Может, Алена? Любимая сестра. Посвящу ее в курс дела, вместе придумаем, как действовать. Семь лет. Семь лет. Семь. Запудрила мне мозг Василиса. Ох, и дела…»

Времянкин положил голову на подушку и немедленно уснул.

Проснулся Эмиль от странных звуков, доносящихся непонятно откуда, но звучащих достаточно громко, чтобы помешать сну. Это была смесь хрюканья и храпа. Мужчина прищурился и огляделся по сторонам. Затем сел, свесив ноги с кровати, и попытался определить источник звука на слух. Неожиданно хрипы прекратились. «Должно быть, это морской петух», – мысленно предположил Эмиль.

– Ну ладно.

Он спрыгнул с постели и подошел к водоему. Вода оказалась теплой. Времянкин окунулся, смыл с себя предыдущий вечер и оделся во все чистое. Пока он совершал утренние процедуры, морской петух прокричал во второй раз. Эмиль уже направлялся в лимбус, но неожиданно остановился. Он оглядел грот, подошел к водоему, расстегнул ширинку и принялся мочиться в воду.

– Я извиняюсь, конечно. Какие еще варианты у меня были? Ужас как неприлично. Но делать-то нечего, – говорил сам с собой Эмиль.

В этот момент петух прокричал в третий раз. Времянкин быстро заправил штаны и трусцой побежал на встречу с Василисой. Перед самым залом он замедлился. «Постойте, а чего я так несусь? – рассуждал он. – Верю в чудеса? Предвкушаю подарок? Или просто нравится девушка? Может, это обычный флирт, и никакой магии нет и не будет. Самообман – одно из моих любимых занятий. Я смешон. Глупец».

Эмиль вбежал в лимбус. Все пространство сияло от яркого света. В центре зала, прямо напротив скульптуры Посейдона, на высоком постаменте громоздился внушительный трон, сплетенный из тех же белых волокон, украшенный барельефами с морскими коньками. На троне восседала Василиса. Величественный наряд, расшитый драгоценными камнями, жемчужные рясны, утопающие в пышной копне рыжих волос, сверкающий сапфирами лучистый венец и прочие инсигнии соответствовали ее стати. Василиса была восхитительна настолько, что Эмиль потерял дар речи. Все мысли о флирте вдруг показались ему следствием нелепой самоуверенности. Перед ним предстала богиня, недосягаемая для простого смертного. Василиса улыбнулась, увидев его.

– Ты взмок. Торопился? Как мило.

Времянкин стер ладонью пот со лба.

– Да, вот петух прохрипел.

– Ха-ха. Да, он такой. Все правильно. Хорошо спалось?

– Да! Благодарю за теплый прием. И за одежду. И вообще, за все.

– Решил что-нибудь?

– Вы о нашем вчерашнем разговоре? Кое-что решил. Если это возможно, я хотел бы стать семилетним.

– Семилетним?

– Ну да. Я подумал, а чего там… До семи лет и исправлять-то нечего. Я до семи лет себя даже не помню. Пусть будет начало сознательного пути.

– Что ж, будь по-твоему, Эмиль. Приступим.

– Настоящая церемония? Все серьезно. Целый ритуал.

Эмиль заметно волновался. Над верхней губой проступила испарина. Василиса улыбнулась:

– Обычный рабочий день.

– Мне стыдно, что я сомневался в вашем величестве. Просто… Когда человек без одежды или в халате, трудно определить его статус.

– Не бери в голову. Итак. Чтобы стать семилетним, обернись вокруг себя семь раз.

– Эээ… В какую сторону? Вправо или влево?

– Допустим, влево.

– Допустим, влево?

– Точно влево.

Времянкин потер руки, как гимнаст перед снарядом, закрыл глаза и, бормоча, досчитал до семи. Затем начал медленно вращаться вокруг своей оси. На пятом обороте раздался смех девушки. Эмиль остановился и посмотрел на нее. Василиса хохотала во весь голос.

– Сделал что-то не так? – не мог понять Эмиль.

Василиса перестала смеяться и утерла слезу.

– Прости, я пошутила. Просто не удержалась. У тебя был такой серьезный вид. Все происходит совсем иначе.

– Понятно.

Времянкин сунул руки в карманы и отвел взгляд. В конце зала он увидел небольшой бассейн с водой, которого не заметил, когда оказался в лимбусе в первый раз. На поверхности воды дрейфовала большая деревянная бочка.

– По правде говоря, нужно пролезть в игольное ушко и искупаться в кипятке, – шутила Василиса.

Эмиль тяжело вздохнул.

– Ладно, ты прав. Это слишком. Итак, семь лет.

Василиса встала с трона и начала спускаться с высокого постамента. Длинный шлейф платья послушно тянулся за ней по ступеням.

– Вот мое условие: как только тебе снова исполнится сорок один год, ты вернешься в мой аллод и останешься со мной. Навсегда.

Она сошла с пьедестала и медленно приблизилась к Эмилю.

– Приняв дар, ты соглашаешься на мое условие. Преждевременный отказ от дара приведет тебя сюда раньше срока. И ты все равно станешь моим. Навечно.

Василиса была очень убедительна в роли опытной повелительницы. Ее слова звучали весомо, значительно. Трудно было при таком антураже не воспринимать их всерьез. Она обошла Эмиля вокруг, не сводя с мужчины глаз. Времянкин стоял как вкопанный. Василиса остановилась напротив него.

– Что скажешь, Эмиль?

– Зачем вам я, если можно пальцами щелкнуть и лучшие из мужчин будут у ваших ног? Еще и ждать столько.

– Все дело в твоей игре. Будешь музицировать для меня. Станешь мне мужем. Я готова подождать. Хотя, признаюсь, предложение щедрое. Возможно, мне стоит пересмотреть…

– Я согласен, – прервал ее Эмиль.

– Так быстро? Уверен?

– Да.

– Что ж. Тогда слушай внимательно.

Она подошла к Времянкину вплотную и положила ладонь ему на грудь.

– Будет у тебя во всех твоих приключениях верный помощник.

Василиса опустила руку. На месте, где была ее длань, на лацкане пиджака осталась приколотой обсидиановая брошь в форме морского конька. Эмиль сразу заметил изящное украшение.

– Красивый аксессуар! Это мне?

– Морской конек – мудрый советчик. Захочешь поговорить с ним, опусти конька в воду и приложи к той воде ухо. Это ценная вещь, береги ее. Всегда держи при себе. Понял?

– Да.

Времянкин сделал глубокий вдох носом.

– Ты пахнешь… волшебно, – произнес Эмиль на выдохе. – То есть вы пахнете, – исправился он. – Я снова чувствую запах. Блеск!

– Так и должно быть. Теперь ступай к воде.

Василиса указала на бассейн. Эмиль посмотрел под ноги. Шлейф платья владычицы собрался вокруг него в кольцо. Он перешагнул через материю и направился к водоему.

– Что дальше?

– Полезай в бочку.

– Очередная шутка? – расстроился Эмиль.

– На сей раз серьезно. Выйдешь из воды сухим и семилетним к тому же. Ты уже придумал, куда податься мальчику первым делом?

– К сестре, наверное. В Пушкино. Больше некуда.

Времянкин снял с покачивающейся на воде бочки крышку, положил ее на край бассейна и полез внутрь дубового сосуда.

– Точно лезу?

– Смелее, Эмиль. Есть в этом городе речка – Серебрянка.

– Есть такая.

– Там и выплывешь.

Бочка оказалась вместительной. В ней было достаточно пространства, чтобы сесть, поджав колени. Времянкин потянулся за крышкой.

– Это все?

– Пока да. Не теряй времени, – напутствовала Василиса.

Эмиль занес крышку над головой, опустился в бочку и закупорил ее изнутри. Практически сразу он почувствовал рывок, заставивший его плюхнуться на дощатое дно. Времянкин уперся конечностями в остов кадки. Массивный сосуд несся куда-то с огромной скоростью, попутно вращаясь вокруг своей оси. В это же время Эмилю начало казаться, что бочка увеличивается в размерах. В действительности же уменьшался сам Эмиль. От ускоряющегося вращения его словно пригвоздило к стенке дощника. Он зажмурился, ощущая, как его тело становится короче. Из одежды, которая оставалась взрослой, как из мешка, торчала голова Времянкина. Его ноги и руки утопали в длинных рукавах и брючинах. Туфли слетели со стоп и начали биться о стенки сосуда, то и дело молотя Эмиля по разным частям. Внезапно он почувствовал взлет и затем свободное падение. Через мгновение бочка приводнилась. Времянкин грохнулся на дно кадки. Движение стало медленным и плавным. Эмиль понял, что бочка всплыла на поверхность воды и следует за легким течением.

Наконец, наткнувшись на что-то, посудина остановилась. Эмиль не без усилий выдавил крышку и выглянул наружу. Оказалось, что бочку прибило к берегу. Новоиспеченный семилетка выбрался на сушу и, пошатываясь, прополз несколько метров на карачках, путаясь в излишках своей одежды. От продолжительных перегрузок мальчика стошнило. Вдобавок ко всему Времянкин обмочился. Тяжело дыша, он повалился на сырую землю.

Утро было прохладным, но не настолько, чтобы сохранить снежный покров в первозданной целостности. Талые дыры в белом полотне оголяли еще не успевшую промерзнуть почву. Кое-где желтели и краснели запорошенные кучи слипшихся листьев. Эмиль прижимался к холодной земле виском, кончик его носа щекотала качающаяся на ветру сухая травинка. Мальчик косился на нее замутненным взглядом, постепенно настраивая фокус.

Оклемавшись, Эмиль сел на берегу и принялся подворачивать рукава сначала пиджака, а потом и рубашки. Со штанами он поступил аналогичным образом. Кое-как разобравшись с одеждой, Эмиль вытащил из бочки свою обувку и встал в огромные башмаки. Пришлось обмотать шнурки вокруг щиколоток, чтобы туфли хоть как-то держались на ногах. Времянкин затянул потуже пояс и огляделся по сторонам.

Это был безлюдный берег неширокой реки, вдоль которого тянулся нестройный ряд обнаженных деревьев. Растопыренные ветви черными прожилками вплетались в асфальтовое небо. За еле живой изгородью виднелись тоскливые силуэты панельных многоэтажек. Посреди реки из воды торчали струйные насадки неработающего фонтана. Эмиль узнал это место, он бывал здесь раньше. «Пушкино, – подумал он. – Будь я неладен». В этом городе Времянкин прожил до своего совершеннолетия, пока не уехал учиться в столицу.

Недалеко от места высадки мальчика над рекой высился мост – участок улицы Чехова. «Так, – соображал Эмиль. – До Алены минут десять пешком».

– Ну, погнали, – негромко скомандовал он и двинулся к мосту.

Из-за тяжелой обуви, то и дело соскакивающей с детских стоп, приходилось волочить ноги. Эмиль понимал, что в таком виде он может привлечь к себе ненужное внимание. Попадись ему на пути сознательный гражданин, и лишних вопросов было бы не избежать. Благо в столь ранний час людей поблизости не наблюдалось. Ни сознательных, ни бессознательных. Времянкин чувствовал себя так, будто нашел сокровище, которое нужно поскорее спрятать от чужих глаз. Нужно незаметно доставить секретную находку в безопасное место и уже там решить, что с ней делать. «Поскорее бы добраться до дома Алены», – крутилось в его голове.

III

– По Чехова до перекрестка, там дворами до Крылова. Десять мин.

Эмиль вышел на мост и направился по спланированному маршруту. Он уже не думал о спадающих башмаках, переставляя их как лыжи при классическом стиле. Кутаясь в пиджак, он негромко повторял себе под нос: «По Чехова до Крылова. По Чехова до Крылова». Косо поглядывая на проезжающие мимо полусонные авто, Эмиль торопливо продвигался к пункту «Б». У перекрестка он спустился в подземный переход. Внизу никого не было, и Времянкин остановился, чтобы перевести дух. Какие-то триста метров в огромной обуви оказались серьезным испытанием для мальчика.

– Надо будет заняться спортом.

Постепенно, вместе с осознанием трансформации, подкрадывалась паника. «Во что я вляпался? Сердце колотится. Нужно успокоиться, взять себя в руки и сделать еще один рывок. Если даже меня увидят, никто не поймет, что я не тот, за кого себя выдаю. Спокойно идем дальше», – решил он, вышел из подземного перехода и нырнул во дворы.

– Я гуляю с собакой в случае чего. А где собака? Бегает где-то. Собака, собака, собака, собака, собака, – бубнил Эмиль, ритмично передвигая туфли.

Он прошаркал мимо здания школы, в которой учился когда-то, и вышел на улицу Крылова. До дома Алены оставалось всего ничего, метров пятьдесят. Эмиль перешел на скользящий бег.

Добравшись до нужного подъезда, мальчик остановился у входной двери. «Проблема», – подумал он, взглянув на домофон. Он хорошо помнил код от замка, но требовалось серьезное усилие, чтобы дотянуться до кнопок. Эмиль прижался к железной двери, вытянулся на носочках, поднял правую руку вверх и принялся давить на клавиши. После каждого нажатия мальчику приходилось брать паузу и смотреть на табло, чтобы убедиться, ту ли цифру он задействовал. Только после третьей попытки сработал заветный сигнал, возвестивший о разблокировке замка. Эмиль с трудом оттянул входную дверь и, пока та не успела закрыться, впрыгнул в темный подъезд. До кнопки вызова лифта снова пришлось тянуться.

– За что вы так не любите детей? Проклятая кнопка!

Послышалось нарастающее гудение и дребезжание качающихся тросов. Кабина лифта с шумом спускалась с верхних этажей.

– Давай, скорей!

Наконец двери лифта раздвинулись перед мальчиком. Эмиль вошел внутрь и уставился на кнопки выбора этажа.

– Аааа! – прорычал Времянкин. – Твою мать! Дерьмо!

От злости Эмиль растопорщил пальцы рук. Алена жила на шестом этаже двенадцатиэтажного дома. Кнопки лифта располагались в два ряда, цифра «6» замыкала левый ряд сверху. Эмиль не стал тянуться, а просто нажал ближайшую к себе кнопку «7», с которой начинался правый ряд, и поехал вверх. Выйдя на седьмом этаже, он спустился на два лестничных пролета и оказался у двери нужной квартиры. Здесь его ожидала очередная закавыка. Времянкин посмотрел на дверной звонок и тяжело вздохнул. Тот располагался еще выше, чем кодовый замок и кнопка вызова лифта.

– Я сдаюсь. Ну почему так высоко?! Гадство! – сквозь зубы ругнулся мальчик.

«Не колотить же в дверь с утра пораньше», – рассудил он.

– Ладно, спокойно…

Подъезд просыпался. Этажом ниже со скрипом открылась дверь. Послышалось мужское покашливание и цокот собачьих когтей. Из шахты лифта снова донеслось гудение. Воспользовавшись шумовой завесой, Эмиль принялся разгребать соседский хлам, сложенный тут же на лестничной клетке, в поисках чего-то, на что можно встать. Вдруг он вспомнил про свой коммуникатор и вытащил его из внутреннего кармана пиджака. Аппарат не умещался в ладони мальчика. Пришлось подключить вторую руку, чтобы произвести вызов. Эмиль звонил Алене.

– На вашем счете недостаточно средств, – констатировал женский голос в трубке.

– Черт! Черт! Черт! – почти беззвучно кричал Времянкин.

Он убрал коммуникатор в карман, взял в руку правый башмак и начал тянуться им к звонку. Заветная кнопка по-прежнему оставалась вне досягаемости. Послышалось жужжание. Эмиль опустил туфлю и вынул из кармана коммуникатор. На экране светилось фото улыбающейся молодой женщины. Звонила Алена. Эмиль ответил.

– Привет! Я стою за дверью. Открой, пожалуйста.

Времянкин слышал себя в трубке и понимал, что его голос тоже претерпел изменения. Он звучал по-детски. Неудивительно, что Алена взяла продолжительную паузу на том конце соединения.

– Это Эмиль. Кхе-кхе, простудил связки. Я стою на площадке. Не хочу звонить в дверь. Впусти меня. Ну же, просыпайся.

– Минуту, – ответил сонный женский голос.

Времянкин сбросил звонок и убрал аппарат в карман. Он посмотрел на свои руки. Маленькие детские кисти. Произошедшее не укладывалось в его голове. «К этому нужно привыкнуть», – подумал Эмиль. Он давно не смотрел на мир с такой высоты. Прямо перед его глазами находилась замочная скважина. Времянкин пялился на нее, разглядывая царапины, оставленные ключом, и старался ни о чем не думать. Он сдерживал мысли, боясь, что метаморфозы, произошедшие с ним, могут вызвать какое-нибудь расстройство личности, на почве когнитивного диссонанса. Вдруг вспомнив про подарок Василисы, Эмиль нащупал на лацкане пиджака морского конька, снял булавку и утопил ее в недрах нагрудного кармана.

Из квартиры донеслось шарканье, дважды щелкнул замок, и дверь распахнулась. На пороге стояла заспанная молодая женщина в бордовом халате, с бигуди в волосах. Это была Алена. Увидев мальчика, она нахмурилась. Скорее от удивления, чем от злости. Эмиль сначала улыбнулся ей, но быстро понял, что радоваться рано. Алена смотрела на гостя как на постороннего. Она проморгалась со сна, протерла глаза и снова взглянула на паренька.

– Ты мне звонил?

Времянкин понял, что попасть в квартиру будет не так-то просто. Он молча смотрел на сестру и думал, что сказать.

– Мальчик, ты здесь один? – спросила Алена и окинула общим взглядом приквартирный холл.

Неожиданно для себя, Эмиль начал поджимать губы и всхлипывать. Это произошло само собой, непроизвольно. Ему было обидно, что близкий человек не узнает его. Слезы потекли из глаз мальчика теплыми ручьями. Алена положила руку ему на плечо и освободила путь в квартиру.

– Проходи, не стесняйся.

Эмиль шагнул через порог и остановился на джутовом коврике. Алена закрыла за гостем дверь и склонилась к нему.

– Может, водички? – заботливо поинтересовалась она.

Мальчик положительно кивнул, шмыгнув носом. Алена ушла на кухню, Эмиль остался в прихожей. Он уже не помнил, когда плакал в последний раз. Слезы словно ждали момента, чтобы вырваться наружу. «Что со мной? Вероятно, это как-то связано с изменениями в организме. Что-то гормональное. Пониженный тестостерон, может быть. Надо взять себя в руки», – думал он. Эмиль повернул голову и увидел свое отражение в зеркале стенного шкафа. Маленький заплаканный мальчик в одежде со взрослого плеча растерянно взирал на него. Он впервые видел себя после преображения. «Просто ошеломительно. Ну, привет. Это же ты. Как я рад тебя видеть. Где ты был все это время? Прятался в шкафу? Ну все, выходи, не бойся. Я не дам тебя в обиду. Что за чувство? Какое-то расщепление личности. Во что я ввязался? Обалдетум… Обалдетум… Невероятникус…» – думал Времянкин. В этот момент вернулась Алена. Она протянула мальчику высокий стакан, наполненный водой.

– Держи.

Эмиль обхватил запотевший сосуд двумя руками, поднес его к губам и начал жадно глотать жидкость. Он не столько хотел пить, сколько нуждался в паузе. Все теперь было по-другому. И даже пилось иначе.

– Не спеши. Это не последняя вода. Налью еще. Не холодная?

Алена с интересом наблюдала за странным парнем в безразмерной одежде. Эмиль допил воду, вытер рукавом рот и вернул стакан доброй хозяйке.

– Ну что? Тебе получше?

Времянкин кивнул:

– Кажется, да. Спасибо.

Он уже не плакал и дышал ровно. Алена присела на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с юным собеседником.

– Расскажешь мне, что с тобой случилось? Ты потерялся? – доброжелательно расспрашивала она.

Эмиль смотрел на нее и думал о том, как ему повезло с сестрой. Он вспомнил, как впервые увидел Алену. Маленькую беззащитную девочку, испуганно взирающую на незнакомый мир своими огромными глазами. Вспомнил, как проводил с ней время, как учил ее всему. Как заботился о ней. Она всегда была доброй и отзывчивой. Не могла пройти мимо чьей-то беды, не проявив участия. «Моя дорогая, любимая сестра, ты все та же», – думал он. Алена протянула гостю ладонь.

– Давай знакомиться. Как тебя зовут?

– Эмиль, – ответил тот и пожал хозяйке руку.

Времянкин ждал реакции, но сестра по-прежнему видела в нем чужака.

– Приятно познакомиться. А меня зовут Алена. Кстати, я знаю еще одного человека с таким именем, как у тебя.

Эмиль подошел вплотную к сестре и приложил свои ладошки к ее щекам. Он заглянул в ее изумленные глаза и с волнением произнес:

– Аленушка… Наш разговор может затянуться. Продолжим в комнате? Пожалуйста. Я все объясню.

– Ну хорошо, – слегка опешив, согласилась женщина. – Проходи.

Эмиль вылез из башмаков, взял Алену за руку и отвел в гостиную. Он усадил ее на диван, а сам отошел на пару шагов.

– Ты все поймешь, я в тебя верю, – предварил мальчик.

Алена поставила пустой стакан на стол, стоящий рядом с диваном, и приготовилась слушать. Времянкин выпрямился перед сестрой, развернув к ней открытые ладони.

– Посмотри на меня. Взгляни. Отпусти свои ощущения.

– Что, прости?

Эмиль тяжело вздохнул и с трудом проглотил слюну. Потом сдул челку со лба, но она тут же вернулась на место.

– Доверься чувствам, – продолжил он. – Посмотри на меня как следует, сестренка. Неужели не узнаешь? Смотри еще. Внимательно смотри.

Женщина поначалу глядела на юного гостя с недоверием, улыбаясь, но постепенно ее лицо менялось. Было видно, как странная идея завоевывает разум Алены.

– Чувствуешь? Ну же, олененок, – уговаривал Эмиль.

После этих слов на глазах Алены проступили слезы. Она узнавала брата. Времянкин, глядя на нее, начал всхлипывать. Он неторопливо подошел вплотную к сестре и пухлыми пальцами вытер мокрые следы с ее щек.

– Не плачь, сестренка. Все хорошо.

– Что с тобой, братец?

Алена сдвинула рукой волосы со лба мальчика и крепко обняла его. Оба зарыдали.

– Что приключилось с тобой?

– Даже не знаю, с чего начать, сестренка. Я так рад, что ты узнала меня. Так рад.

– Как же я не узнаю тебя, родной мой?

Они плакали, словно переживали очистительный опыт. Словно все узелки между ними развязались вмиг.

– А помнишь, мамин кулон? Розовый александрит.

– Ну, чего ты вспомнила его вдруг?

– Не знаю. Помнишь, мы смотрели, как свет скользил по его граням, высекая радужные флеры?

– Радужные флеры? Мы слов-то таких не знали, чучундра ты моя ненаглядная. Откуда ты их берешь? Все еще пишешь стихи?

– Ага.

– Как так вышло, что мы отдалились?

– Я не знаю.

– Это моя вина. Я редко приезжал. Прости. Я скучал по тебе.

– Я тоже скучала. Очень.

В этот самый момент в дверях комнаты появился худощавый мальчуган лет десяти, в трусах и майке. Это был Родион, сын Алены. Он щурился спросонья.

– Мам, а че происходит?

Брат с сестрой продолжали плакать, обнявшись. Родион подошел к ним и положил руку на плечо матери.

– Мам, чего ты плачешь-то? Что случилось?

Алена обхватила сына рукой.

– Ничего, сынок, все в порядке.

Родион быстро поддался общему настроению и тоже пустил слезу.

– Тогда чего ты плачешь-то? Кто этот мальчик?

– Это твой дядя.

– Он же маленький, мам.

– Такое бывает.

Эмиль высвободился из объятий и промокнул глаза рукавом пиджака.

– Ну все, хватит реветь. Я, с вашего позволения, пойду в уборную, вымоюсь с дороги, а потом… Не знаю, что потом.

– Потом мы позавтракаем и все хорошенько обсудим, – подхватила Алена.

– Да! Это великолепная идея. Гениально!

Времянкин закрылся в ванной комнате, пустил воду и умыл лицо. Забравшись на край эмалированной купели, он уставился на свое отражение в зеркале.

– Ну, теперь держитесь…

Через дверь слышались голоса сестры и племянника. Эмиль закрутил кран и прислушался.

– Мам, а че он так странно одет? И разговаривает как-то… С вашего позволения там, уборная и все такое. Откуда он взялся вообще? Из семнадцатого века, что ли?

– Он издалека приехал, сынок.

– У них там все такие… изысканные?

– Наверное, я не знаю.

– А чего вы плакали-то? Рыдали аж. Поспать не дали.

– Прости, сынок. Мы просто давно не виделись.

– Вы, наверное, никогда не виделись.

– Виделись. Давно.

– Без меня, что ли? Я его не помню.

– Ты еще маленький был.

– А он тогда какой был? Его тогда вообще не было, наверное.

– Родион, не морочь матери голову.

– И что теперь? Надолго он к нам?

– Прояви гостеприимство. Оденься и сбегай за хлебом.

– Ну, мам. Не охота че-то.

– Ты еще должен собрать сумку на игру. Так что пошевеливайтесь, молодой человек. Живо!

– Ну ладно. Только поцелую сначала. Ну а куда мне идти-то? На углу закрыто еще, наверное.

– Сходи в тот, что за школой. Он круглосуточный. Давай, не ленись.

– Ну, мааам. О! Я тогда куплю себе мармеладки.

– Купи. Бегом. Я пока оладьи сделаю, как ты любишь.

– Зачем тогда хлеб?

– Так! Родион, ты меня слышал. Марш в магазин! Давайте, гражданин, не задерживайте движение.

– Ох. Ладно, ладно, иду уже. Ну а что надеть-то?

– Родион, ты уже не маленький.

– Тогда я спортивные надену. Ну а что купить-то? Батон, что ли? И все?

– Да. И масло возьми. В синей пачке.

– И мармелад.

– Хорошо. Возьми мармелад. Сдачу не забудь.

– Когда это я забывал сдачу? Ты видела его ботинки? У него гигантская нога.

– Иди уже. Отец через час приедет.

– Ладно, ладно.

– Не задерживайся там.

Времянкин слушал и улыбался.

– Все будет отлично! – негромко произнес он и полез в душ.

Алена готовила что-то, когда в кухню вошел Эмиль. После душа он надел лишь свою рубашку, закутавшись в нее как в халат.

– Помочь? – спросил он сестру.

– Не нужно. Садись, отдыхай.

– Спасибо.

Мальчик прошел к столу и сел у окна. Алена внимательно следила за ним, взбивая венчиком яйца в миске.

– Что? Трудно поверить, да? – начал Эмиль.

– Еще как.

– Я и сам под впечатлением, мягко говоря.

– Уму непостижимо. Ты… Ребенок. Ре-бе-нок! Я помню тебя таким по фотографиям, где мы с родителями на теплоходе. Мне тогда был годик, кажется. И ты очень похож на того себя. То есть… Это ведь точно ты?

– Вне всяких сомнений.

– Что произошло? Как такое возможно?

– Только, пожалуйста, не теряй сознания. Это какое-то колдовство.

– Колдовство?

– Я не знаю. Волшебный подарок от внучки морского царя. Звучит как ахинея, но это так. Я – это я, только мне теперь семь лет. Скинул тридцать четыре года. Можешь себе представить?

– Хм. Подарок, значит…

Алена добавила кефира в миску и продолжила взбивать содержимое.

– Молодильные яблоки? – предположила она.

– Забавно, я тоже спросил про яблоки. Но она никогда о них не слышала. Нет. Она посадила меня в бочку и отправила по реке. Превращение происходило, пока я плыл. Ощущения не из приятных. Я думал все, конец. А через несколько минут выбрался на берег уже таким. Вуаля.

– И как долго это действует?

– Все… Это теперь моя жизнь. Назад дорога только одна. Буду как все расти и взрослеть. А годы будут брать свое. Вот так.

– Понятно. То есть, конечно… Давно ты ее знаешь?

– Только познакомились. Совершенно случайно. Она услышала, как я играю. Понравилось, видимо. Сказала, что моя игра ее растрогала. И ей захотелось сделать мне подарок.

– Как в «Садко»?

– Хмм… Странно, что эта мысль не приходила мне в голову. Я почему-то думал о Фаусте.

– Кажется, Фауст собирался покончить с собой. Ты же не собирался?

– Конечно же нет! Кто я, по-твоему?

– Морскому царю понравилась игра Садко, и он отблагодарил его. Похоже на твою историю. За некоторыми исключениями. Возможно, у них это семейное. Любовь к музыке, я имею в виду.

– Возможно.

– Интересно, а я могу получить такой подарок? Не прям такой, чуть поменьше. Лет пять бы сбросить. Я могла бы свои стихи почитать. Вдруг они ее тоже растрогают. Мне кажется, они у меня такие… трогательные.

– Спрошу, если не шутишь, конечно.

– Ну, так, на всякий случай. А вдруг?

– Правда, не знаю, когда мы с ней теперь увидимся.

– Это не к спеху. М-да… Честно говоря, твой рассказ вызывает много вопросов, но мы к этому еще вернемся. Пока не пришел Родион, нужно решить, что будем делать.

– Ох, не знаю. Нужно прийти в себя. Как-то спланировать будущее. Мне придется пожить у вас, если ты не против. Извини, идти мне больше некуда.

Эмиль тяжело вздохнул.

– Мы всегда тебе рады.

– Спасибо. У Родиона сегодня игра?

– Да.

– Ты поедешь?

– Я не езжу. Не могу смотреть, сильно переживаю. Его отец возит на игры и на тренировки.

– Хорошо.

Времянкин снова вздохнул и посмотрел в окно. Пейзаж, представший перед его глазами, не сильно отличался от того, что он видел много лет назад, в детстве, когда сидел на этой самой кухне. Та же дорога, светофор на том же месте, та же кирпичная пятиэтажка на другой стороне улицы. Даже магазин на углу этой пятиэтажки тот же. Разве что вывеска обновилась да витрины посвежее. Еще автомобили. Они другие. В остальном все, как и тогда.

– Как мне объяснять людям, кто ты? – спросила Алена.

– Думаю, не стоит посвящать в нашу тайну кого-то еще. И даже Родиону лучше не знать правду. Пока, во всяком случае. Пусть все останется между нами. Скажем, я твой двоюродный брат. Приехал откуда-нибудь. Не знаю. Тетка прислала, чтобы в школу ходил.

– А там школ нет?

– Да! Там нет школ. Вымирающая деревня какая-нибудь. На отшибе.

– Допустим. А документы?

– Вот тут придется что-то придумать.

– Боюсь, нам кругом придумывать придется. А можно отказаться от этого подарка?

– Нет. Я сам так захотел.

– Сам?

– Мы еще не вполне понимаем, как это использовать, но перед нами открываются огромные возможности. Вот прямо чувствую это.

– Перед нами? Я пока что вижу только сложности. Как мы все это скроем? Что люди подумают?

– Вот именно! Что они подумают? Это самое важное. Мои знания и опыт плюс милая детская рожица. Что им еще думать? Да они с ума сойдут. Я их завоюю. Они обожать меня будут. Только представь, маленький мальчик, развитый не по годам. Играю на фоно так, что морские царевны тают.

Времянкин посмотрел на свои руки.

– Кстати, надо будет проверить, как пальцы слушаются. У тебя есть инструмент?

– Ты знаешь, что нет.

– Черт! Почему у тебя нет инструмента? Нам нужен инструмент.

Эмиль постепенно заходился от видимых перспектив. Он спрыгнул со стула и начал прохаживаться по кухне. Замотанный в белую рубашку, он выглядел как миниатюрный римский патриций в тоге.

– Я должен вести жизнь обычного ребенка. Что они делают?

– Ходят в школу, гуляют.

– Отлично! Сегодня же идем в школу.

– Сегодня суббота.

– В понедельник идем в школу. Я сам поговорю с директором. Они решат, что я вундеркинд. Что, в общем-то, близко к истине. Я вундеркинд теперь. Ха-ха.

– Не спеши, вундеркинд. Допустим, одежду мы тебе подберем из старых вещей Родиона. Те, что ему малы, тебе как раз впору будут. Комната тоже есть. С голоду не умрем, я думаю. Где мы инструмент возьмем? Я столько не зарабатываю.

– Думаю, нам дадут все, что понадобится.

– Кто даст?

– Люди. У меня в голове начинает понемногу проясняться картина будущего. Перспективы высекают радужные флеры, дорогая моя Аленушка.

– Узнаю брата двадцатилетней давности. Тогда ты рассуждал примерно так же. Правда, ближе к тридцати годам наступил период разочарований, ты помнишь?

– О чем ты?

– О том, что ты это уже проходил. В другой молодости.

– Я был туп и самоуверен, хотел изменить мир. Плевал на систему, пренебрегал ею. Сейчас все будет иначе: я использую систему, чтобы взобраться на самый верх. Это нечестная игра, знаю, но я устал быть никем. Это шанс получить признание, а вместе с ним и свободу делать то, что мне хочется. Кстати, в другой молодости, как ты выразилась, я уже был близок к успеху. Если бы Эрик был жив… Тогда все пошло наперекосяк! Но ничего, теперь меня заметят.

– Почему ты так уверен в этом?

– Ну хорошо…

Эмиль осмотрелся. Его взгляд остановился на декоративной тарелке, висящей на стене.

– Вот! Тарелка. Красивая, качественная, но не более. Так?

– От нее большего и не требуется.

– А если я скажу тебе, что ее сделал ребенок?

– Ребенок?

– Да. Маленький ребенок своими маленькими ручками вылепил ее и разрисовал.

– А сколько лет ребенку?

– Ну, пусть будет семь лет.

– Я подумаю, что этот ребенок очень способный.

– Теперь ты понимаешь? Я умен не по годам и уверен в своих силах. У меня есть четкая цель – это успех. Моцарт играл с четырех лет, в пять начал сочинять. Я могу играть не хуже маленького Амадея, и сочинения у меня уже есть. И конкурировать мне придется с малолетними бездельниками. Пока они будут ковырять в носу, я буду бить показатели и влюблять в себя всех вокруг. Люди полюбят меня, вот увидишь. Меня ждет непрерывное крещендо!

– Значит, все это ради удовлетворения тщеславия?

– Я отношусь к этому несколько иначе. В жизни каждого человека есть момент, когда он может стать кем-то. Великим музыкантом, спортсменом, писателем… Кем угодно. А потом наступает момент, когда «может» сменяется на «мог бы». Жизнь как игра, и в этой игре есть важное условие – ограничение по времени – не успел, и все. Поминай как звали. Проблема в том, что я только сейчас начал это осознавать. То есть я думал об этом и раньше, но так, чтобы прочувствовать, только сейчас. А мне между тем сорок один. И «мог бы»… – Эмиль пальцами обозначил в воздухе кавычки, –   …уже давно про меня. Сплошные несбывшиеся надежды. Ни кола, ни двора, ни энергии, чтобы добыть все это. Я устал прозябать, вести бесцельное пустое существование. И вот мне выпадает шанс вернуться к старту с такой форой. Мой опыт – мой гандикап. Не допустив старых ошибок, я смогу реализовать весь свой потенциал. Смогу состояться. У меня есть возможность прожить полную, интересную жизнь. Так мне кажется.

– Ой, не знаю, не знаю.

– Я знаю.

Времянкин зевнул.

– Можно я пойду спать?

– А завтрак?

– Не хочу – устал мертвецки. Лягу, ты не против?

– Хорошо, я постелю.

Эмиль подошел к Алене, прижался к ее ноге и обнял. Он едва доставал ей до пояса.

– Спасибо тебе за все, олененок. Ты лучше всех!

– Я уже давно не олененок. Олениха я.

– Важенка.

– Иди, вундеркинд ты наш.

Алена застелила диван в гостиной и оставила брата одного, закрыв двери в комнату. Эмиль достал из пиджака конька, положил брошь под подушку и улегся, укрывшись одеялом. Было слышно, как в кухне шипит масло на сковородке. В комнате монотонно тикали часы. Под их ритмичный ход Времянкин уснул. Да так крепко, что проспал все выходные, до самого утра понедельника.

IV

Эмиль сидел на кухне за накрытым столом и смотрел на стрелки настенных часов. «Еще минута прошла, а я просто сижу. Жду…» – подумал он. Мальчик проснулся раньше остальных и уже успел сделать зарядку, принять душ и приготовить завтрак для всех. Из другой части квартиры донесся сигнал будильника и почти сразу за этим послышалось шарканье тапочек. В кухню заглянула Алена.

– Доброе утро! – бодро произнес Эмиль.

– Привет, – растянула сестра.

Щурясь от утреннего солнца, Алена посмотрела на стол. Тот был аккуратно сервирован. Вареные яйца в пашотницах, дымящаяся каша, разложенная по тарелкам, поджаренные тосты и прочее.

– Может, и правда получится… – сказала она, развернулась и ушла в ванную комнату.

Через час Эмиль, Алена и Родион шли по улице в направлении школы. В бывшей одежде племянника Времянкин чувствовал себя намного лучше, чем в гигантских тряпках прежнего себя. Эмиль шел рядом с сестрой, продумывая в голове предстоящий разговор с директором школы. Родион плелся с другой стороны, держа маму за руку. Он заметил лежащую в лужице крышку от пластиковой бутылки и пнул ее. Та ускакала на несколько метров вперед и остановилась у бордюра.

– Родион! – одернула его Алена.

Поравнявшись с крышкой, мальчик снова ударил по ней ногой. Действие повторилось еще несколько раз. Он допинал пластмасску до школьного забора и уже там отправил ее в кусты. Когда троица оказалась у ограждения, Родион резко выдернул свою руку из ладони матери и побежал вперед.

– Все, пока, – бросил он, удаляясь.

– Что это с ним? – поинтересовался Эмиль.

– Стесняется при друзьях за ручку с мамой ходить. Видишь, у входа ребята стоят?

Времянкин посмотрел через прутья забора на компанию подростков, собравшихся у центрального входа в школу. На вид им было лет по двенадцать-тринадцать. Они разглядывали всех, кто входит в здание, отпускали шуточки и громко смеялись. Родион подбежал к ребятам и поздоровался за руку с каждым.

– Кто они? – спросил Эмиль.

– Местные балбесы. Смеются над всеми, задираются. Давай постоим. Пусть Родион войдет в школу.

– Что за ерунда?

– Если увидят, что его мама провожает, засмеют. Не будем усложнять парню жизнь. Стой.

Брат с сестрой остановились у входа на территорию школы.

– Давай решим, что будем говорить, – резонно предложила Алена. – Мы же должны стройно заливать.

– Ты права. Значит так: моя вымышленная мать, которая приходится тебе теткой, живет в деревне Печкино.

– Деревня тоже вымышленная?

– Нет, реальная. Вымирающая деревня в Ярославской области. Нашел ее в картах. Так вот, ближайшая от этого места школа находится в сорока километрах. Мать приболела и больше не может водить меня в такую даль. Поэтому она решила отправить сына на учебу к тебе.

– А документы?

– Про документы, а точнее про их отсутствие, лучше ничего не говорить. Пусть думают, что все в порядке. Спрашиваем, что нужно предоставить, киваем. Выиграем время, а там что-нибудь придумаем.

Эмиль бросил взгляд на Родиона и компанию. Те оживленно общались.

– Когда уже они закончат трепаться? Холодно же. Брр, – встряхнулась Алена.

К подросткам примкнул еще один парень, и ребята скопом вошли в школу.

– Наконец-то! Пойдем.

Эмиль и Алена подошли к центральному входу в здание и скрылись за дверью.

Брат с сестрой прошли мимо стола, за которым сидел охранник. Мужчина в черной униформе, не отрываясь, читал газету. Парочка заговорщиков остановилась около гардероба. В фойе было несколько детей с родителями. Взрослые помогали своим чадам переодеться, сменить обувь. Гардеробщица принимала верхнюю одежду у учеников и вешала ее на крючки. Дети галдели, родители то и дело одергивали их, подгоняли, чтобы те успели в классы к началу уроков. До звонка оставалось не больше минуты.

– Сюда, – заметив кого-то, шепнула Алена и зашла за ажурную решетку раздевалки.

Эмиль, озираясь, последовал за сестрой.

– Прячешься от кого-то? – удивился он.

– Да так. Мамаша одна… Не хочу с ней сейчас встречаться.

– Что так?

– Потом расскажу.

– Странно.

– Ничего странного.

– Может, и нам сдать верхнюю одежду?

Алена не ответила. Она украдкой следила за персоной нон грата. Эмиль пожал плечами и принялся осматривать помещение, в котором ему, возможно, предстоит провести много времени. В детстве он ходил в эту же школу. Ни свежая плитка на полу, ни подкрашенные бледно-желтые стены с художественной шпатлевкой не смогли существенно изменить атмосферу данного заведения. Зевотная прохлада школы со временем никуда не исчезла. Может быть, поэтому, а может, из-за предстоящей встречи с директором Эмиль чувствовал легкую слабость в теле. Прозвенел звонок.

– Нам на второй этаж.

Алена прошмыгнула к лестнице, Эмиль без разговоров отправился за ней. Следуя по опустевшим коридорам, он вдруг начал осознавать, что оказался в месте, напичканном воспоминаниями из детства. Все это время, пока Эмиль отсутствовал, они хранились здесь. На каждом метре пути возникала картинка из прошлого. «На этом подоконнике мы играли в марки, а об эту батарею я ударился головой, когда демонстрировал скольжение по свежевымытому полу. Шрам остался на всю жизнь. Хотя после превращения он, кажется, исчез. А в этом кабинете географичка запустила в меня горшком с цветком. Герань, как сейчас помню. На этой лестнице маленькая Алена в белом фартучке ждала меня после уроков, чтобы вместе пойти домой», – вспоминал Времянкин. Поднявшись на второй этаж, брат с сестрой дошли до двери с табличкой «Канцелярия». Они остановились и переглянулись.

– Стучим? – робела Алена.

– Стучим, конечно, – излучал уверенность Эмиль. – Ты, кстати, отлично выглядишь! И прическа, и вообще. Красавица!

Сестра улыбнулась, выдохнула и тихонько постучала в дверь.

– Войдите! – ответил из канцелярии высокий женский голос.

Алена осторожно приоткрыла дверь и просунула в образовавшуюся щель голову.

– Доброе утро! – обратилась она к кому-то.

– Здравствуйте! – ответил тот же высокий голос.

– Скажите, а директор у себя?

– Что вы хотели?

– Да, у нас тут…

Алена открыла дверь пошире, чтобы ее собеседница могла увидеть Эмиля.

– …мальчик, – добавила сестра.

Времянкин теперь тоже мог видеть обладательницу канцелярского сопрано. В небольшой, заставленной мебелью приемной за столом сидела миниатюрная женщина в очках, с химической завивкой на голове. Судя по всему, она была секретарем директора. Женщина посмотрела на Алену поверх линз, затем ее взгляд опустился на Эмиля.

– И что, мальчик? Я не совсем вас поняла, простите.

– Она мама одного из учеников школы. Ей нужно поговорить с директором, – решительно вступил в разговор Эмиль.

– Да! Ученик четвертого «Б», – подтвердила Алена.

– Минуту, – сказала секретарша.

Она сняла с аппарата телефонную трубку, поднесла ее к уху и нажала на какую-то кнопку.

– Светлана Владиславовна, к вам мама ученика.

После своих слов женщина выслушала ответ и, прикрыв микрофон рукой, обратилась к Алене:

– По какому вопросу?

Алена замешкалась.

– По личному, – вмешался Эмиль.

– По личному, – повторила Алена.

– По личному, – передала секретарша в интерком. – Я вас поняла, хорошо.

Повесив трубку, женщина указала посетителям на потертый диван, стоящий у самого входа.

– Присядьте, вас пригласят.

– Спасибо, – стыдливо произнесла Алена и почему-то на цыпочках вошла в приемную.

Она дождалась, пока Эмиль прикроет дверь и одновременно с ним уселась на диван.

– Вы можете снять верхнюю одежду, – предложила секретарь.

– Да, конечно.

Алена вскочила с места, сняла пальто, перекинула его через руку, заботливо забрала куртку у брата и села рядом.

– В углу стоит вешалка, – выдержав паузу, добавила секретарша.

– Да, конечно, – быстро согласилась Алена.

Она подошла к вешалке и повесила свое пальто и пуховик Эмиля на один крючок. Вернувшись к дивану, пригладила юбку и села на край обтянутой синим дерматином подушки.

Тянулось ожидание. Секретарша печатала что-то за компьютером. Брат с сестрой молча сидели напротив закрытой двери, ведущей в кабинет директора. Оттуда доносились голоса. Мужской и женский. Обсуждались какие-то хозяйственные вопросы.

Алена опустила взгляд в пол и погрузилась в свои мысли. Она задумчиво наматывала на палец ремешок от своей сумочки. Эмиль разглядывал приемную. Его внимание привлекли развешанные на стенах самодельные плакаты и фотографии с различных школьных мероприятий. Один снимок с шахматного турнира «Юный гроссмейстер», другой – с танцевального конкурса «Стартики», на третьем улыбался взъерошенный пятиклассник – победитель математической олимпиады. Взгляд Времянкина остановился на фотоколлаже с музыкального конкурса. Рядом с фотографией детского хора красовался снимок довольной девочки с домрой и не менее счастливого мальчика с аккордеоном. Под плакатом располагалась надпись: «Поздравляем победителей конкурса «Юные дарования»! В номинации «Мисс дарование» – ученица третьего «А» класса Юлия Бегунок. В номинации «Мистер дарование» – ученик пятого класса «В» Глеб Черкасов».

– Больше нет, – пробурчал себе под нос Эмиль.

– А? – вынырнув из раздумий, задала вопрос Алена.

– Я сам с собой, не обращай внимания.

– А.

Сестра вернулась к своим мыслям, а Эмиль к своим. «Я низвергну тебя, Глеб Черкасов», – подумал Времянкин.

Дверь кабинета директора отворилась, и оттуда вышел полноватый мужчина с кипой бумаг в руках. Он стремительно покинул приемную. Алена и Эмиль дружно поднялись с дивана. Через дверной проем можно было видеть часть кабинета директора. Из глубины помещения приближалась женщина в темном брючном костюме. Алена расплылась в угодливой улыбке.

– Здрасте! – покорно кивнув, тихо произнесла она.

Худощавая дама в возрасте остановилась у двери и обратилась к молодой женщине.

– Здравствуйте! Вы хотели поговорить? – спросила она сиплым голосом и откашлялась в украшенный кольцами кулачок. – Извините. Вы хотели что-то обсудить со мной? – повторила она вопрос.

– Да, – ответила Алена.

– Проходите.

Светлана Владиславовна развернулась и направилась к своему рабочему месту. Брат с сестрой вошли в кабинет. Эмиль остановился у длинного Т-образного стола, занимавшего почти все помещение. Алена задержалась у двери, взявшись за ручку. Она дождалась, пока директриса усядется в свое кресло.

– Закрыть дверь? – уточнила она, прикрывая дверь.

– Оставьте открытой, – просипела директриса.

– Открытой?

Алена кивнула, распахнула дверь, отпустила ее и направилась к столу. Ударившись о стоппер, дверь поехала в обратном направлении и захлопнулась. Алена уже собралась вернуться, чтобы исправить положение, но Светлана Владиславовна остановила ее:

– Оставьте уже. Пусть будет закрыта. – Женщина указала на стулья, стоящие за переговорным столом. – Садитесь, прошу вас.

Эмиль видел, что его сестра теряет самообладание. Она суетилась и часто улыбалась. Времянкин знал, что в таком состоянии Алена может ляпнуть что-нибудь неподходящее. Она взялась за спинку стула, чтобы выдвинуть его из-за стола. Ножка зацепилась за шов ковролина, и стул, выскользнув из рук женщины, с грохотом упал на пол.

– Ой… Прошу прощения, – мгновенно покраснев, промямлила она и потянулась за стулом.

– Я подниму, – опередил ее Эмиль.

Он взялся двумя руками за деревянную спинку и, поджав губы, поставил стул на ножки.

– Садись, пожалуйста.

– Да.

Сестра села. Мальчик аккуратно отодвинул соседний стул и взобрался на него. Визитеры расположились прямо напротив окон, чуть боком к директрисе.

– У нас тут джентльмен, – заметила Светлана Владиславовна.

Женщина улыбнулась. Между передними зубами нижнего ряда темнел никотиновый налет.

– Ну и как нас зовут?

Она выпучила глаза, уставившись на мальчика. Эмиль давно отвык от подобных взглядов да и не помнил уже, когда в последний раз на него смотрели с такой покровительственной благожелательностью, с какой смотрят на очаровательных детей. Он и был очаровательным: миловидное лицо, сосредоточенный взгляд, копна волнистых волос, белый воротничок, выглядывающий из-под темно-синего свитера. Растянутая гримаса директрисы вызвала улыбку и у мальчика.

– Нас зовут Эмиль, – ответил он, чем развеселил женщину.

Она посмеялась тихим сипом, потом кашлянула пару раз.

– Извините, приболела, кажется.

– Да, он у нас джентльмен, – выдала Алена невпопад.

Светлана Владиславовна тут же переключилась на нее.

– Ну ладно. Какой у вас вопрос?

– Я мама одного из ваших учеников.

– Так.

– Одного из учеников вашей школы, если точнее.

– Понятно, понятно.

– Родион Калинин из четвертого класса.

– И что с ним?

– С ним все в порядке. Вообще-то я хотела о другом спросить.

– Ближе к делу, пожалуйста. К сожалению, у меня не так много времени.

– Я хотела узнать, есть ли у вас места?

– Места? Какие места?

– Ну, учебные места. Или как они называются? Ученические места, может быть?

Алена говорила сбивчиво и неуверенно. Времянкин чувствовал, что директорского терпения надолго не хватит и решил перенять инициативу.

– Простите, как я могу к вам обращаться? – неожиданно вступил в разговор Эмиль.

Женщина с удивлением взглянула на мальчика:

– Не очень-то вежливо вклиниваться в разговор.

– Да, конечно, извините, что вмешался. Но я думаю, что смогу лучше описать цель нашего визита. Поскольку мы здесь из-за меня.

– Да, пусть лучше он, – подтвердила Алена.

– Ну хорошо, я слушаю.

Директриса откинулась в кресле.

– И все-таки, как к вам обращаться? – повторил свой вопрос Эмиль.

– Светлана Владиславовна.

– Светлана Владиславовна, я приехал в Пушкино из маленькой деревни Печкино, где проживал с моей мамой.

– Это вымирающая деревня в Ярославской области, – поддержала брата Алена.

– В этом году мне исполнилось семь лет, и я пошел в первый класс. Мама водила меня в ближайшую школу, расположенную в сорока километрах от нашего дома. К несчастью, мама заболела и больше не может водить меня в такую даль. Она отправила меня к своей племяннице, Алене…

Эмиль указал на сестру.

– Это я, – подтвердила она, по-ученически подняв правую руку.

– …чтобы я мог продолжить учебу. Мне бы очень хотелось получать знания в вашей школе. Здесь училась Алена, учится ее сын. Наш дом видно из вашего окна.

– Сколько, говоришь, тебе лет? – уточнила директриса.

– Два дня назад исполнилось семь.

– Хм. Вообще-то существует определенная процедура поступления в школу. Нужно заполнить заявку на специальном портале. И уже там вас распределят в какую-нибудь из школ, где будут свободные места. Иначе никак.

– Боюсь, это займет много драгоценного времени. Мне бы хотелось приступить к изучению программы как можно скорее.

– Желание похвальное, но существуют правила. И потом, это не так уж и долго. Пару недель, месяц от силы.

Времянкин поднял взгляд к потолку, сдул челку со лба и постучал пальцами по столу.

– Дело в том, что я не совсем обычный ребенок.

– Нда?

– Я, если можно так выразиться, особо одаренный ребенок.

– В нашей школе много одаренных детей, – парировала директриса. – Процентов пятнадцать. И спортсмены, и танцоры, и даже театралы. У нас очень высокий показатель поступлений в вузы среди выпускников.

– Действительно много, – тихо согласилась Алена.

– Боюсь, вы не совсем понимаете, о чем я говорю, – не отступал Эмиль.

Лицо директрисы вытянулось в изумлении.

– Я уже сейчас способен решать задачи по математике и физике на уровне старших классов и мог бы представлять школу на различных олимпиадах. Я играю на фортепиано, гитаре, бас-гитаре и на ударных и планирую участвовать во всевозможных музыкальных конкурсах. А еще я могу сказать все это на английском языке.

– Really? Well, go ahead.

– No problem. I came to Pushkino from a small village «Pechkino», where I lived with my mom. This year I went to the first class. My mom took me to the nearest school, located forty kilometers from our house. Mom was unwell and no longer able to accompany me this far.

– Достаточно.

– Я готов прославить вашу школу на всю страну. А может, и на весь мир.

– Послушай, эээ…

Времянкин понял, что директриса пытается вспомнить его имя.

– Эмиль, – подсказал он.

– Эмиль, подожди, пожалуйста, за дверью. Мы с твоей мамой…

– Сестрой, – поправил Времянкин.

– С твоей сестрой поговорим.

– Конечно.

Мальчик слез со стула.

– Вне зависимости от вашего решения, был рад с вами познакомиться. Спасибо, что уделили время!

– Да-да. Ступай.

– До свидания.

– Всего хорошего.

Директриса улыбнулась. Эмиль вышел в приемную, закрыл за собой дверь и сел на диван. Он пытался подслушать разговор сестры со Светланой Владиславовной, но из-за непрерывных постукиваний по клавиатуре, которые производила секретарша в паре метров от него, слов было не разобрать. Времянкин нащупал под свитером приколотого к рубашке конька, подержался за булавку и опустил руку. «Неужели она не впечатлилась? Я внятно излагал свои мысли. Дети так не разговаривают. И с английским хорошо получилось. Неужели она не почувствовала мою уникальность? Наверное, я выглядел слишком заносчивым. А как еще можно было дать понять, что перед ней уникум? Особо одаренный. Вот дурень, позорище! Но она улыбнулась в конце. Это хорошо. Или нет? О чем они там говорят?» – рассуждал Эмиль. Внезапно дверь кабинета распахнулась. Вышла Алена. На ее лице дрожала улыбка, а в широко открытых глазах сверкал испуг. В ее движениях чувствовался зажим, словно туловище ее и голова были высечены из монолитного куска твердой породы. Она развернулась всем телом к вешалке. Эмиль спрыгнул с дивана.

– Пойдем, – скомандовала сестра.

Затем быстро сняла с крючка верхнюю одежду и открыла дверь, ведущую в коридор.

– До свидания! – бросила она секретарше, покидая приемную.

– До свидания, – дежурно ответила та.

Времянкин тоже попрощался и вышел вслед за сестрой. Алена сунула брату его куртку и направилась к лестнице, надевая на ходу пальто. Она быстро сбежала по ступенькам и стремительно зашагала к выходу из школы. Эмилю то и дело приходилось переходить на бег, чтобы не отстать от сестры.

– Куда ты так летишь? Что она сказала? – расспрашивал мальчик.

Алена улыбалась и поглядывала назад, словно опасаясь преследования. Она спешила поскорее покинуть здание.

– Привет, подруга!

У гардероба дорогу парочке преградила молодая женщина. На вид ей было примерно столько же лет, сколько и сестре Эмиля.

– Люда! Здравствуй! – выпалила Алена, едва успев остановиться, чтобы не врезаться в свою знакомую.

Женщина была одета в спортивный костюм и меховой полушубок. Ее загорелое лицо обрамляла выбеленная прическа асимметричной формы. На запястьях Людмилы побрякивали золотые браслеты. Она собиралась что-то сказать.

Набрав полную грудь воздуха, Люда закатила глаза и открыла рот.

– Замри! – прервала ее порыв Алена.

Женщина захлопнула челюсть и уставилась на подругу.

– Запомни все, что ты хотела сказать. В другой раз мы это обязательно обсудим. Сейчас я очень спешу, прости.

Не дожидаясь реакции Людмилы, Алена рванула к выходу.

– Извините! – прибавил к сказанному Эмиль и вприпрыжку помчался за сестрой. – Меня взяли? Не томи, – продолжал допытываться он.

– Взяли, взяли. Идем.

Алена выскочила на улицу. Эмиль остановился на крыльце, чтобы надеть куртку.

– Куда ты так бежишь? – метнул он вслед быстро удаляющейся сестре.

Та остановилась у калитки забора. Она дождалась, пока брат догонит ее.

– Пошли скорее. У меня от волнения разыгрался аппетит. По дороге все расскажу.

Парочка вышла за ограждение и направилась в сторону дома. Мальчик еле поспевал за широко шагающей женщиной. Эмиль решил, что Алена перевозбудилась от стресса. Она выглядела как преступник, который только что успешно провернул дельце и спешит поскорее скрыться с места преступления.

– Ты в порядке? – тревожился брат.

– Шутишь? Я чувствую себя прекрасно!

Она взглянула сверху на семенящего рядом Эмиля и улыбнулась. Одной рукой сестра прижимала к бедру сумочку, чтобы та не гремела при быстрой ходьбе. Другую – прятала в кармане пальто.

– Ален, спасибо, что помогаешь мне!

– Ты все сделал сам. Это было… здорово! Видел лицо директрисы?

Эмиль кивнул, усмехнувшись.

– Когда ты ушел, она сказала: «Признаюсь, не встречала раньше настолько рассудительного ребенка. – Трам-пам-пам. – А как он в быту себя проявляет, что у него за характер?» Я говорю: «Общительный, дружелюбный, помогает по дому. Сегодня, например, завтрак сам приготовил». Она: «Ну что ж… Приводите его завтра к началу уроков. Найдем ему место». Представляешь?

Времянкин сдул челку со лба и вздрогнул от холода.

– Мы молодцы, сестренка! Начало неплохое.

– Она сказала, что начнешь с первого класса, а они пока посмотрят, что да как. Если ты будешь опережать своих сверстников, для тебя подберут «индивидуальную траекторию развития». Кажется, так она сказала.

– Что за «траектория» такая?

– Будешь экстерном перескакивать через классы, насколько я поняла. Она так быстро говорила, что я не все запомнила.

Эмиль потряс сжатыми кулаками перед собой.

– То, что нужно!

– Не знала, что ты говоришь по-английски.

– Практиковался с иностранными музыкантами. Хорошо, что она не попросила меня решить какую-нибудь задачу. По алгебре, например. Я, наверное, не вспомнил бы ничего.

– О да. Я бы тоже.

– А про документы что сказала?

– Так! Нужно предоставить личное дело. Оно должно храниться в прежней школе. Надо сделать туда запрос, чтобы выслали.

Алена говорила так, словно личное дело существовало в действительности. Эмиль с удивлением посмотрел на сестру.

– Ой. А высылать-то нечего, – одернула она себя.

– Ну, ты даешь. Увлеклась вымыслом?

– Похоже на то. Совсем вылетело из головы, что мы… самозванцы. Хи-хи-хи.

– Люди видят во мне ребенка. Потому, что так оно и есть. Не оставаться же ребенку без образования. Насчет документов нужно посоветоваться кое с кем.

– Давай-давай.

– Кажется, эта женщина, Людмила, хотела тебе что-то сказать. Ты убежала. Странно немного.

– Переживет. Не до нее сейчас.

– У ты какая… Суровая.

– А то ж!

– Серьезная такая сестренка у меня.

– Прекрати.

Уже через пятнадцать минут брат с сестрой сидели за накрытым столом на кухне. Алена налегала на вареную курицу. Она отрывала от птичьего скелета волокна филе и отправляла их в рот.

– А ты почему не ешь?

– Я еще не переварил завтрак. Хочу кофе.

– Ты вроде не любил его раньше.

– Потом полюбил. Вкусно пахнет.

– Пожалуйста.

Алена поставила перед братом чистую чашку и налила в нее горячий напиток из кофейника.

– Спасибо! Так что это за Людмила? – завел беседу Эмиль.

Мальчик вдохнул носом кофейный дымок и сделал глоток из чашки.

– На вкус ничего. Приятный, – добавил он.

– Она меня раздражает, – выплеснула Алена.

– Даже так?

– Они пришли в нашу школу пару месяцев назад. Перебрались семьей в Пушкино откуда-то, не помню откуда. Ее сын Филипп ровесник Родиона, но для десяти лет он очень крупный. Огромный такой парень. Смотришь на него, прямо мужик. Выделяется на фоне одноклассников. Если увидишь его, поймешь. Так вот, Филипп тоже играет в хоккей. Его взяли в тот же клуб – «Сатурн», где занимается Родион. Конечно, он такой здоровый! Никто из детей не может с ним справиться, – возмущалась Алена. – Не важно. Еще у них есть дочь. На год младше Родиона. Состоятельная семья, видимо. Дорогие машины, шмотки, все из себя. Ну, знаешь, кичатся богатством.

– Тебя это раздражает?

– Да нет. Просто они такие… Я Люду называю мамаша-такси. Она возит своих детей туда-сюда. Из кружка в секцию, из секции к репетитору и так далее. Кормит по расписанию, школьную еду не едят. Люда привозит к обеду что-то полезное. И все в таком духе. Я читала, что во Франции это считается: «pas d’équilibre». Отсутствие баланса – перекос в сторону детей. Родители как бы плюют на свою жизнь и ставят своих чад в центр вселенной. А потом дети неверно оценивают свое положение в обществе. Как ты думаешь? Это же неправильно?

– Что именно?

– Ну вот это все. Мамочки эти, одержимые карьерами своих детей. Детям не оставляют свободного времени. Совсем. Мы с Родионом как-то встретили эту Людмилу с дочкой. Поболтали. Привет, привет. Она сказала, что ведет дочку в художественную школу, а после английский. Я спрашиваю, мол, у вас вообще свободное время бывает? Она так, знаешь, с удивлением: «А зачем нам свободное время?» – потом посмотрела на дочь: «Да, Дашунь? Будет лето, отдохнем». Мы разошлись, и Родион мне говорит: «Мам, ты видела глаза Даши?» – а там и правда злость какая-то, апатия, невооруженным глазом видно – замучен ребенок. Просто робот. Ты понимаешь, в один момент она просто возненавидит свою мать. Это же ненормально?

– Я не знаю. Может, нормально, а может, и нет. Конкуренция вещь жестокая. Кто раньше начинает и больше успевает, тот имеет преимущество. Жизнь, к сожалению, не сахарная вата. Хотя сахарную вату я не люблю. Не суть. Здесь надо вгрызаться, понимаешь, быть первым. То, что у Даши этой недовольный вид… Или какой там?

– Замученный.

– Замученный. Это еще ни о чем не говорит. У детей часто меняется настроение. Сейчас она замученная, а через три минуты скачет. Они многого не понимают, в конце концов. Вот скажи мне, ты хотела бы сейчас оказаться на месте этой девочки?

– Нет.

– Подожди отвечать. Тебя кормят, одевают, тебе не нужно заботиться ни о чем. Тебя привозят в художественную школу, потом на иняз, на следующий день спортом занимаешься. В теннис поиграешь, например. Плохо, что ли? Да это же лафа. Это интересно – раз, привычка трудиться – два, хорошая фигура – три. Языки, танцы и прочее.

– Пожалуй.

– И ты становишься лучше. Если дети не хотят этого понимать, можно, конечно, махнуть рукой, чтобы они продолжали наслаждаться беспечностью. Но кто-то вот выбирает сложный путь. Да она, по сути, жертвует собой ради детей. При этом дочь, разумеется, может не ценить стараний родителей. Это явление нередкое.

– Может, ты и прав. Я вот Родиона никуда не вожу.

– Он ведь занимается хоккеем.

– Это да, но ему и знания нужны. Людмила, видишь, как детей нагружает. Наверное, я… Не знаю.

Алена тяжело вздохнула, заметно погрустнев. Она отодвинула от себя тарелку.

– Все! Хватит есть. И так уже толстая.

– Ты не толстая.

– Ага. Когда ты будешь говорить со своей морской подругой?

– С Василисой?

– Ее так зовут? Мне нравится это имя.

– Не знаю когда. А что?

– Не забудешь спросить про меня?

– Что спросить?

– Ну, про подарок… Мы говорили, что я могу свои стихи почитать.

– Мы говорили? Или ты говорила?

– Так ты спросишь? Или будешь и дальше спрягать глаголы?

– Ладно, ладно, спрошу. Не заводись. Какая ты…

– Ура!

– Не радуйся раньше времени.

V

К вечеру за окном разыгрался ветер. Мокрый снег барабанил по жестяному подоконнику. Эмиль сидел в гостиной за обеденным столом, переоборудованным под рабочее место. Он раскладывал перед собой карточки с надписями: «Спорт», «Искусство», «Технические науки», «Гуманитарные науки», «Естественные науки». Под каждой из карточек положил еще по несколько карточек с названиями подразделов. Из комнаты Родиона доносился разговор Алены с сыном.

– Мы уже по третьему кругу это разбираем. В чем дело?

– Мам, ну я не понимаю.

– Все ты понимаешь, просто ленишься мозг напрягать.

– Да я уж напрягаю, напрягаю.

– Ну, почему так неаккуратно пишешь, сынок?

– Ручка мажет.

– Ручка мажет, переписывай!

– Ну, мам.

– Через пятнадцать минут приду и проверю.

Последнюю фразу Алена произнесла уже на подходе к гостиной. Она вошла, закрыв за собой дверь. На ее лице еще оставалась строгость, предназначенная для сына.

– Хорошо, что ты пришла! Нужен совет.

Эмиль спрыгнул со стула, взял сестру за руку, подвел к столу и усадил перед карточками. Алена принялась с интересом изучать аккуратно разложенные бумажки. Эмиль запрыгнул на диван, упирающийся в ножки стола, поставил локти на скатерть и подпер подбородок кулачками.

– Что это? – быстро подключилась Алена.

– Пытаюсь вычислить наиболее выгодные точки для приложения сил. При грамотном планировании я мог бы развиваться сразу в нескольких направлениях, – пояснил Эмиль.

– А, понятно.

– Какую-то часть времени будет занимать школа. Это важно. Система образования – часть общей системы. Это социальный лифт. Я узнал, что, участвуя в определенных конкурсах, можно выиграть стипендию в престижном вузе.

– Да, интересно, – согласилась сестра.

– Примерно три раза в неделю я буду посещать музыкальную школу. Для практики. Плюс конкурсы, фестивали, концерты. Это отличная возможность заявить о себе.

– Логично.

– И у меня остается время для чего-то еще.

– Лучше выбирать ту область, к которой у тебя лежит интерес. В этом случае шанс на успех повышается, так мне кажется.

– Полностью с тобой согласен. Не думаю, что смогу преуспеть в точных науках. Разве что… информатика или программирование. Не уверен. Без высшей математики тут не обойтись. Школьную программу я осилю, а дальше? Как ты говоришь, без интереса никак.

– Естественные науки?

– География, биология, астрономия и так далее. Это очень интересно. Думаю, смогу стать экспертом, но получится ли совершать прорывы в данных областях? Это особый образ жизни, особый способ мышления. Сможет ли мой мозг перестроиться? Сомневаюсь. Для общего развития разве что. Думаю, после изучения школьной программы смогу определиться с этим.

– Ты мог бы выучиться на врача. Еще одна профессия.

– Это мысль! Могут возникнуть проблемы с химией, но… Вернусь к этой идее, когда буду готовиться к экзаменам по школьной программе. Рассчитываю окончить школу к девяти годам. А там, может, и подружусь с химией.

– Вот это размах!

– Так, дальше… Гуманитарные науки! Тоже очень интересно. История. Было бы неплохо получить степень в этой области. Или в литературе. Нужно заложить время на чтение. Еще я хотел бы развить писательский навык.

– Будешь писать?

– Сегодня начал вести дневник. Думаю, сделать из своей истории книгу. Выпустить роман лет в одиннадцать. Неплохо, правда?

– Очень даже. Спорт?

– Здесь есть сложности. Высока вероятность травмы. Не хотелось бы повредить руки. Боюсь остаться без музыки. А это пока мой конек. Разве что шахматы?

– В школе как раз есть шахматный кружок, – подтвердила сестра.

– Это хорошо. Но смогу ли я стать чемпионом мира? Я все-таки не гений. Просто развит не по годам. Это может дать мне преимущество поначалу, но в определенный момент меня догонят другие. В общем, есть над чем думать, – заключил Эмиль.

– Вот бы ты помог Родиону разобраться с его временем. А то ведь парень растет и не знает, чего от жизни хотеть. С уроками кое-как справляемся. Все мысли об играх, фильмах. В хоккей поиграть да за компьютером посидеть. Может, поговоришь с ним?

– Не забывай, что игры для детей очень важны. Они формируют коммуникативные навыки и прочее. Это я уже сформированная личность, а он еще ребенок.

– Когда это ты успел в детской психологии натореть?

– Натореть? Это понятные вещи. Я, конечно, постараюсь повлиять на него. Но! Формально я младше. Станет ли он слушать салагу?

– Ой, не знаю… А что с документами?

В этот момент дверь гостиной отворилась. На пороге стоял Родион. Эмиль и Алена прервали разговор и уставились на мальчика.

– Что? – спросила Алена.

– Пятнадцать минут уже прошли? – промямлил сын и шагнул в комнату.

– Неужели? Мне так не показалось. Ты все сделал? – поинтересовалась мама.

Родион, кривляясь, скосил глаза и кивнул.

– Сейчас приду, проверю. Чисть зубы пока. Скоро в кровать.

– А че вы делаете? – полюбопытствовал мальчик, пропустив мимо ушей указания матери.

Он подошел к столу, положил руку на плечо Алене и стал разглядывать карточки.

– Ты чего это пристроился? Как спать пора, сразу интерес ко всему появляется. Да?

– Ну, мам, че это?

– Вот, учись у Эмиля. Он выбирает себе занятие по интересам. Видишь, спорт, наука, искусство. Чему бы ты хотел научиться?

– Я и так все умею, – уверенно заявил Родион.

– Что ты умеешь? Посмотри, что из этого тебе может быть интересно?

– Я не знаю.

– Опять двадцать пять. Все! Завтра запишу тебя на курсы иностранных языков.

– Мам, ну какие еще языки?

– Не нервируй меня. Марш чистить зубы.

Родион поплелся в сторону ванной.

– Языки какие-то придумала. Компьютеры и так все переводят? – негромко возразил он.

– Пора определяться, чем в жизни заниматься собираешься. Не знаешь, куда энергию деть.

– Я хоккеем занимаюсь вообще-то. И в школу хожу! – парировал Родион и вышел из комнаты.

Было слышно, как он закрылся в ванной и включил воду. Алена покачала головой:

– Вот что с ним делать? Никаких стремлений у человека.

– А хоккей как же? Получается?

– Хоккеистами становятся единицы. А если не выйдет? Что он будет делать с этими навыками? Траву косить? А время будет упущено. Ты посмотри на него. Цыпленок. Худенький, но шустрый, правда. А в хоккее крупных любят… Если честно, я даже не уверена, что ему это интересно. Как ни спрошу: «Сынок, тебе хоть нравится?» – говорит: «Нормально». И все. Иногда мне кажется, что он на тренировки из-за отца ездит. Чтобы иметь возможность чаще с ним видеться. А у того масса хлопот, скоро прибавление в семье. И все, конец хоккею! Я не смогу его возить. Отец-то его на машине. А мне придется по два часа на дорогу тратить, на общественном транспорте, плюс тренировка полтора часа. У меня нет столько времени, да и на зарплату портнихи нянек позволить не могу. В общем, ох. А парень растет.

– Не переживай. Придумаем что-нибудь. Пока он при деле. Так ведь?

– Ну да.

– Это спорт. Хорошо для физического развития. И дисциплина прививается. Тоже хорошо. Воля к победе, привычка к труду. Сколько у него тренировок в неделю?

– Три тренировки и игры по субботам.

– А учится он как?

– Четверки, тройки. Иногда пятерки. По физре в основном. С математикой неплохо – легко дается. А вот с русским беда. Читать совсем не любит. Заставляю.

– Ну вот. Спорт. И школу подтянуть. Уже что-то.

– Думаешь? Считаешь, он достаточно загружен?

– Считаю, что да. Попробую с ним поговорить. Может, что-то прояснится. Надо понять, что ему интересно.

– Было бы здорово. Ладно, пойду проверю, как там моя бестолочь. Уложу его спать. Ты тоже не засиживайся. Завтра рано вставать.

– Приму душ – и на боковую.

– Спокойной ночи.

– Пока.

Времянкин дождался, когда освободится ванная комната, и заперся там, прихватив с кухни прозрачный стакан. Мальчик достал из кармана пижамы конька и осторожно положил булавку на дно сосуда. Задернув шторку душа, Эмиль пустил воду через лейку. Резвые струи принялись барабанить по занавеске, создавая необходимый шум. Времянкин впервые собирался пробудить конька и не знал, чего ожидать. Для большего зашумления он пустил воду и в раковину. Эмиль обхватил стакан двумя ладонями и подставил его под теплую струю. Сосуд наполнился. Мальчик поднес миниатюрный аквариум к лицу и принялся наблюдать за метаморфозами конька: тот оживал. Острая игла-хвост резко скрутилась в спираль. Конек три раза обернулся вокруг своей оси, создав в воде танцующую воронку, и остановился. Плавно покачивая веерообразным спинным плавником, он держался в воде, не касаясь дна, и смотрел прямо на Эмиля. Из крохотных отверстий на кончике трубкообразного рта выползали пузырьки воздуха и тут же устремлялись к поверхности воды.

– Ух ты! – удивился Времянкин.

Он с интересом разглядывал угольно-черного жеребца магматической породы, со сверкающими вкраплениями кварца. «Благородное создание. И как с тобой общаться?» – подумал Эмиль. Он поднес стакан к уху.

– Алло. Меня слышно?

– Слышно, – промолвил конек человеческим голосом.

От неожиданности мальчик расплескал немного жидкости из стакана. Он посмотрел на своего собеседника, похлопал ресницами и прижал сосуд прямо к ушной раковине.

– Привет! Ха-ха, – радовался Эмиль. – Я могу говорить с тобой как по телефону.

– Чем могу помочь?

– Сразу к делу? Даже не познакомимся? Ну ладно. Мне для школы требуются некоторые документы…

– Личное дело? – опередил его конек.

– Ты в курсе, значит?

– Да, в курсе.

– Можешь помочь с этим?

– Есть один способ. Запоминай: перед сном возьми три листа бумаги, капни на каждый чернил, оставь сохнуть и ложись спать. Встанешь в предрассветный час, завернешь в эти листы три яблока и отправишься в Морозовский лес.

– Я знаю это место. Тут недалеко. А предрассветный час это во сколько?

– В шесть утра.

– Понял. И что в лесу?

– Войдешь в лес и будешь идти прямо, никуда не сворачивая. Набредешь на поляну с вековым пнем. Обойдешь пень три раза, три раза постучишь по нему, скажешь: «Тук, тук, тук», потом зажмуришься, досчитаешь до трех и откроешь глаза. Положишь на тот пень сверток с яблоками, а сам спрячешься в лесочке и будешь ждать рассвета. С первым лучом солнца придет на поляну кобылица белая, чтобы полакомиться яблочками. Смотри, не спугни ее. Сиди тихо и следи за ней. Кобылица съест яблоки вместе с бумагой и через какое-то время опорожнит желудок.

– Что, прости? Опорожнит?

– Нужду справит. Покакает. Как еще сказать?

– И что, мне все это время следить за ней?

– Тебе нужны документы?

– Да. Само собой.

– Там, где кобылица сделает это, будут лежать твои документы. Если не будешь следить, потом не сможешь найти место, где она их оставила. Если спугнешь, ускачет, и тогда придется все повторить в другой день.

– Я понял. Шутки у вас с Василисой похожи.

– Я не шучу. Никогда.

– А как-то иначе можно это провернуть? Обязательно, чтобы все было, кхм, через задницу? Я ценю иронию, но как-то брезгливо.

– Другого способа я не знаю. Можешь, конечно, делать официальные запросы, писать заявления в паспортный стол и так далее. Как там у нормальных людей заведено? Но это долго, и вопросов возникнет очень много. И к тебе, и к твоей сестре. Ваше родство будет довольно сложно доказать. В итоге ты можешь оказаться в детском доме или…

– Хорошо. Я сделаю, как ты сказал. А деньги эта лошадь не производит? Нам бы пригодились. Инструмент купить и так, по мелочи.

– Для этого существуют другие животные. Но до них нужно еще добраться. Есть чудо-олень на Аляске, волшебный слон в Индии. Далековато, конечно, но работает. Они производят золото высшей пробы. Правда, много увезти ты не сможешь, из-за таможенных ограничений. Если поймают, могут и в тюрьму посадить. Не тебя, конечно, Алену как твоего опекуна. Контрабанда, как-никак.

– Так! Разберемся с личным делом для начала.

– Когда получишь документы, встанешь на пень, зажмуришься, скажешь: «Пора домой», откроешь глаза и можешь возвращаться.

– Обойти три раза. Постучать три раза. Сказать: «Тук, тук…»

– Тук, тук, тук. Закрыть глаза и досчитать до трех.

– А когда закончу, скажу: «Пора домой». Запомнил. А что с тобой делать?

– Вытащи меня из воды и протри насухо.

– Последний вопрос. У тебя есть имя?

– Нет.

– Я мог бы называть тебя Мефистофель, как в Фаусте. Или Вергилий, как у Данте. Ты вроде проводника для меня. Что скажешь?

– Как тебе угодно.

– Тогда, до связи, Вергилий. Нет, Мефистофель. Или Вергилий все-таки?

– Будь здоров, Эмиль!

Времянкин вылил воду из стакана, достал конька и хорошенько просушил советника полотенцем. Хвост конька распрямился и сам он полностью окаменел, сделавшись снова неживым.

Мальчик почистил зубы, умылся и вышел из ванной комнаты. В квартире было тихо. Из гостиной в коридор проникал тусклый свет от настольной лампы. Эмиль на цыпочках добрался до своей комнаты, вошел и закрыл двери.

Он поставил стакан на стол, сунул булавку под подушку, достал из собранного к школе рюкзака тетрадь и пенал. Выдернув из середины тетради три листка бумаги, Эмиль взял шариковую ручку и вытащил из нее стержень. Затем вытянул зубами пишущий наконечник из пластиковой трубки и посадил на бумагу несколько чернильных клякс. Времянкин не заметил, как в комнату заглянула Алена.

– Не спишь еще? – прошептала она.

От неожиданности Эмиль вздрогнул.

– Фух. Напугала.

– Извини.

– Собираюсь ко сну, – вполголоса ответил мальчик.

Он незаметно прикрыл запятнанные листы тетрадью и принялся заводить будильник.

– Ты с кем-то разговаривал в ванной?

– Да, я говорил по телефону.

– Не с Василисой, случайно?

– Нет. Я помню про твою просьбу. Не переживай. Как только, так сразу.

– Ладно. Мы не решили с документами.

– Рано утром мне придется сходить кое-куда. По этому поводу как раз. Обещали помочь.

– Хоть бы. Спокойной ночи.

– До завтра, сестренка.

Алена закрыла дверь и ушла к себе. Эмиль поставил часы на стол, выключил лампу и лег спать.

* * *

Ровно в шесть утра зазвенел будильник. Времянкин вскочил с дивана, нащупал в темноте трезвонящий механизм, прижал пальцем резвый молоточек и отключил хронофор. В квартире немедленно установилась тишина, сопровождаемая тиканьем часов. Эмиль смачно зевнул и протер глаза. Примерно минуту он просто стоял в центре комнаты, почесывая плечо. Внезапно на кухне завел свое дребезжание холодильник. Ззззззжжуаз з з ижзз ззрхрхрхрх. Эмиль включил настольную лампу и засобирался, стараясь не шуметь. Быстро одевшись, он взял на кухне три яблока, завернул их в подготовленную бумагу и сунул сверток в целлофановый пакет. Натянув башмаки, он снял с крючка ключи и вышел из квартиры.

Улицы безмолвствовали. Ветер, бушевавший накануне вечером, успокоился. Времянкин поднял воротник куртки и, стуча каблуками по мокрому асфальту, двинулся в сторону леса. «До леса минут пять, – подумал он. – Нужно успеть до восхода солнца». Он прошел вдоль проспекта, мимо четырех высотных домов, перебежал через дорогу и оказался у забора, за которым начиналась могучая дубрава – Морозовский лес. Пройдя через ворота, мальчик остановился у кромки высокоствольника. Впереди его ждала пугающая тьма. И хотя он только с виду был ребенком, темный лес внушал ему страх. Эмиль включил фонарик на коммуникаторе, сглотнул слюну, стиснул зубы и пошел вперед по тропинке. Вскоре дорожка ушла вправо, и Времянкину пришлось пробираться через бурелом, чтобы не сворачивать с пути, как и велел конек. Мальчик озирался по сторонам, вздрагивая от лесных шорохов. «В прямой дороге есть преимущество, –   думал Эмиль. – Не заблужусь». Он начал тихонько напевать какую-то мелодию. Приятный, умиротворяющий мотив. Музыка разбавляла страх, делая его не таким леденящим.

– Надо будет записать ноты, когда вернусь, – сказал он сам себе и продолжил путь, напевая.

Солнца еще не было видно, но небо уже становилось светлее. Эмиль прибавил шагу. Наконец он вышел на круглую поляну, в центре которой торчал огромный пень. Времянкин огляделся и приблизился к торчащей из земли коряге. Он выключил фонарь, убрал коммуникатор в карман и совершил ритуал, предписанный коньком. Затем вынул из пакета сверток, раскрыл его и уложил на широкий срез дерева. Скомкал пустой целлофан и сунул за пазуху. Светало. Эмиль поспешил в лесок, спрятался за дерево и стал следить за тем, что будет.

Появился первый луч солнца. Он падал на самый центр поляны, освещая пень с яблоками. Послышалось лошадиное ржание. Времянкин затаился. На поляну из чащи лесной вышла кобылица. Белая как снег, с золотой гривой в землю, завитой в мелкие кольца. «Вот это красота!» – мысленно восхитился Эмиль. Кобылица неспешно приблизилась к пню, склонила голову, фыркнула и начала есть яблоки. Как и предсказывал конек, вместе с угощением она сжевала и бумагу. «Теперь глядеть в оба. Давай, родная, не подведи», – думал Эмиль. Завершив трапезу, кобылица завела аллюр рысью по всей поляне, то и дело меняя направление. Она то ускорялась, то замедлялась. Мальчик старался не терять ее из виду и осторожно перебегал от дерева к дереву, для лучшего обзора. Спрятавшись за очередным стволом, он случайно наступил на сухую ветку. Раздался треск. Кобылица остановилась, повернув голову на звук. Времянкин закрыл ладонью рот и замер. Лошадь постояла недолго в тишине, покрутила ушами, потом подняла хвост, испражнилась и со звонким ржанием ускакала в лес. Эмиль выбежал на поляну, добрался до дымящейся кучи навоза и обнаружил, свернутую в трубу бумажную папку. В лучах утреннего солнца, свиток торчал из лошадиного дерьма, как меч короля Артура из камня. Мальчик осторожно достал папку из экскрементов и отряхнул ее. Документ был теплым и пах, как и все остальное, что вышло из кобылицы. На папке было написано: «Личное дело». Эмиль приоткрыл скоросшиватель и обнаружил на первой странице фото со своим изображением. Здесь же была указана различная информация о нем, стояли печати. Все выглядело очень добротно и достоверно. Времянкин решил не вдаваться в детали прямо сейчас. Мальчик вынул из-за пазухи пакет, завернул в него заветный артефакт, взобрался на пень и зажмурился.

– Пора домой, – негромко произнес он.

Эмиль открыл глаза и отправился восвояси.

VI

Когда мальчик вернулся в квартиру, Алена и Родион завтракали на кухне. Эмиль повесил ключи на крючок и снял башмаки. В прихожую вышла Алена.

– Ну как, удачно? – спросила она, жуя что-то.

Эмиль протянул сестре сверток.

– Кажется, да. Посмотри сама.

Алена развернула пакет и заглянула в него. Донесся резкий запах навоза. Сморщившись, женщина отстранила от себя целлофан.

– Что за запах, не пойму?

– Конский навоз. Документы ведь из деревни прислали. Вот. Проверь, пожалуйста, все ли там верно?

Сестра брезгливо вытянула папку и отбросила пустой пакет на пол.

– Кошмар! Надо бы выветрить этот чудовищный аромат. Выглядит, надо признать, хорошо.

– Мам, чем так ужасно пахнет? – возмутился из кухни Родион.

Алена оставила без ответа вопрос сына. Она открыла скоросшиватель и принялась изучать «личное дело» брата. Эмиль скинул куртку и направился в ванную комнату.

– По-моему, все верно, – подтвердила сестра. – Как тебе это удалось?

– Чудеса, да и только, – ответил мальчик, намыливая руки. – Я потом все расскажу. Сейчас надо идти в школу.

– Предлагаю не сдавать документ сегодня. Оставлю папку на балконе, пусть проветрится денек. Отнесешь завтра.

– Пожалуй, ты права.

Времянкин вытер руки и направился в гостиную. Он быстро переоделся в школьную форму, доставшуюся ему от племянника.

– А вы, сеньор, что расселись? Заканчиваем завтракать – и на выход, – поторапливала сына Алена.

Эмиль достал из-под подушки конька, прицепил его на подклад школьного пиджака, вышел в прихожую и начал надевать верхнюю одежду. Из кухни в коридор вырулил жующий Родион и тоже приступил к сборам. Алена намеревалась проводить мальчиков и уже одевалась к выходу.

– Мы сами доберемся, – остановил ее Эмиль.

Женщина застыла в согнутом положении, с расстегнутым сапогом в руках и уставилась на брата.

– Уверен? – уточнила она.

– Да, не волнуйся.

Эмиль и Родион ушли. Пока они ехали в лифте, племянник задумчиво смотрел в пол, а дядя тем временем наблюдал за племянником. Ему было хорошо знакомо это выражение лица. Сомкнутые губы, при разомкнутых челюстях. Словно Родион держал что-то во рту. Это была типичная мимическая примета матери Эмиля, ныне покойной, бабушки Родиона. «Любопытное свойство генов, – подумал Времянкин. – Фамильная подпись».

Они вышли из подъезда и какое-то время шли молча. Эмиль думал о том, насколько удивительно, что помимо особенных черт детям передаются характерные ужимки их предков. Он чувствовал теплое отношение к этому мальчику и тревогу за его будущее.

Отец Родиона оставил их с Аленой ради девушки помоложе. Очевидно, что развод родителей сказывался на состоянии мальчика. Родион часто бывал задумчивым, неразговорчивым. Он, вероятно, скучал по отцу, но, кажется, переносил свою печаль достойно, насколько это было возможно. Эмиль думал о том, что мог бы и раньше обратить внимание на настроение племянника. Но дядя был слишком занят своими проблемами. «Бедный мой племянник, что ждет тебя в жизни? Как тебе помочь?» – думал Времянкин.

Попутно Эмиль разминал пальцы рук. Он делал это машинально, не отвлекаясь от мыслей. Обе его кисти прятались под рукавами куртки. Он выполнял простые упражнения, помогающие держать руки в тонусе: касался большого пальца мизинцем, потом безымянным, средним, указательным по очереди. Затем то же самое в обратном порядке. Эмиль стремился добиться чувства уверенности в пальцах, хлесткости ударов и ровного ритма.

– Как дела, вообще? – нарушил молчание дядя.

– Нормально. А что?

– Просто интересно.

– Ничего интересного.

– А хоккей как?

– Нормально.

– Тебе нравится?

– Пойдет.

– Будешь известным спортсменом?

– Ага.

Родион отвечал сухо, демонстрируя нежелание поддерживать беседу. Эмиль не знал, как разговорить племянника, с какой стороны к нему подобраться.

– Будешь выигрывать медали, кубки. Станешь чемпионом. Это здорово!

– Я хочу заработать много денег, – после непродолжительной паузы заявил Родион.

– Для чего тебе много денег?

– Куплю нам с мамой дом. И тачку. И кучу слизняков.

– Каких еще слизняков?

– Никогда не видел слизняков?

– Ты про улиток без раковины?

Родион достал из кармана брюк замусоленный ярко-оранжевый комочек и протянул его дяде. Это была склизкая субстанция в форме осьминога, с налипшими на нее ниточками и какими-то крошками.

– Они бывают разные. У меня есть такой и дракон, – без особого энтузиазма сообщил Родион.

Времянкин вернул осьминога племяннику. Тот убрал слизняка обратно в карман.

– Что с ними делают?

– Играют. Можно в стену бросить или в стекло. Он прилипает.

– Для чего тебе куча таких?

– Не знаю, – пожал плечами Родион. – Они крутые. Хочу набрать целый бассейн.

Мальчики подошли к школе. У центрального входа снова собралась компания забияк. Пятеро парней, гогоча, толкались на пятачке и задирали почти всех, кто входил в здание.

– Ты это… Иди в школу, не жди меня, – отмахнулся племянник.

Он остановился рядом с подростками, поздоровался со всеми за руку и пристроился с краю. Эмиль направился к входу. Прямо за ним шла девочка лет тринадцати. Кто-то из парней крикнул ей вслед:

– Егорова, покажи сиськи!

Компания тут же разразилась громким смехом. Времянкин обернулся, чтобы посмотреть на племянника. Тот глупо хихикал рядом со старшими товарищами.

– Урод! – вяло огрызнулась Егорова.

Эмиль вошел в школу. Он быстро избавился от верхней одежды и направился к директрисе. Женщина встретила мальчика у своего кабинета и повела знакомить с учителем. По дороге Светлана Владиславовна поинтересовалась, когда придут документы. Мальчик уверил ее, что предоставит личное дело в ближайшие дни. На том и сошлись.

Оказавшись в крыле начальной школы, они подошли к кабинету первого «А» класса. Звонок еще не прозвенел. Дети носились по коридору. Светлана Владиславовна подвела Эмиля к молодой преподавательнице, представила его и попросила педагога найти для мальчика место. Затем они начали говорить о предстоящем родительском собрании. Времянкин не стал вникать в разговор. Вместо этого он рассматривал учительницу.

Елена Евгеньевна, так ее представила директриса, производила впечатление человека со своеобразным чувством прекрасного. К такому выводу Эмиль пришел из-за причудливой прически женщины. Она имела весьма странную форму квадрата, который держался за счет большого количества лака на волосах. «К огню ее лучше не подпускать», – подумал Эмиль. У Елены Евгеньевны были тонкие губы, маленькие грустные глаза и острый вытянутый нос, покрытый неровным слоем пудры. Серое трикотажное платье несуразного кроя хорошо демонстрировало особенности ее фигуры. При общей худощавости она имела очень широкие бедра и огромный зад. Времянкин вдруг понял, что слишком пристально разглядывает части тела Елены Евгеньевны, и поспешил отвести взор, пока его не застукали. Директриса закончила обсуждение с педагогом и обратилась к Эмилю:

– Начнешь трудиться здесь, а мы пока подготовим программу индивидуальной траектории развития. Меня не будет до пятницы. Когда вернусь, посмотрим, что у нас получается. Документы принеси, не забудь. Оставишь их в приемной.

– Понятно, Светлана Владиславовна. Спасибо вам!

– Ну, давайте.

Директриса кивнула и ушла. Времянкин понял, что эта неделя будет своеобразным тестовым периодом, испытательным сроком, в течение которого он должен продемонстрировать свое превосходство над другими учениками. Елена Евгеньевна склонилась к мальчику, натянула улыбку и, задрав подкрашенные брови, начала кивать.

– Ну, здравствуй. Познакомимся еще раз?

Она зачем-то растягивала слова, будто говорила с плохо слышащим человеком.

– Здравствуйте, – ответил Времянкин. – Давайте познакомимся.

– Меня зовут Елена Евгеньевна. А тебя зовут?..

– Эмиль.

– Ой, как здорово! Какое редкое и красивое имя. Ну хорошо, Эмиль, давай пойдем в класс и найдем тебе место.

– Пойдемте.

– Очень хорошо.

Учительница завела Времянкина в класс. За отдельными партами кучковались небольшие компании детей. Мальчики отдельно, девочки отдельно. Все они заметили новичка и тут же принялись о чем-то перешептываться, хихикать. У Эмиля возникло ощущение, будто он участвует в каком-то эксперименте, в котором наблюдают за поведением человеческих детенышей в социуме. Утрированные, ничем не маскируемые реакции наблюдаемых вызывали у Эмиля улыбку. «Ничего, скоро вы научитесь подавлять это. Натренируетесь скрывать свои эмоции. Какие же вы смешные», – думал он. Кроме этого Времянкин понял, что дети признали в нем ребенка. Он решил, что это важно. Елена Евгеньевна положила руку на плечо мальчика и повела между рядами ученических столов к последней парте, расположенной у окна. Половину рабочей поверхности занимали чьи-то школьные принадлежности, другая сторона, та, что ближе к батарее отопления, была свободна.

– Взгляни на доску, – попросила учительница. – Хорошо видишь отсюда?

– Да. Все в порядке, – предварительно убедившись, заверил Эмиль.

– Тогда располагайся здесь.

Времянкин снял со спины рюкзак и выложил на стол пенал и тетрадь для письма. Прозвенел звонок. Елена Евгеньевна направилась к доске. Дети из коридора стягивались в класс и занимали свои места. К столу, за которым сидел Эмиль, подошла миловидная девочка с темно-русыми волнистыми волосами, собранными в хвостик. Она уставилась на нового соседа по парте, нахмурившись. Тот дружелюбно улыбнулся ей.

– Привет! – поздоровался Времянкин.

– Ты не трогал мои вещи? – насторожилась она.

– Да вроде нет.

– Я этого не люблю, – предупредила девочка и села рядом.

– Я запомню.

Наконец дети уселись, и учительница закрыла дверь кабинета.

– Здравствуйте, ребята! – театрально произнесла она.

Дети дружно поднялись со своих мест. Эмиль поступил так же.

– Здравствуйте, Елена Евгеньевна! – хором ответил класс.

Времянкин давно отвык от школьного этикета, поэтому присоединился к остальным лишь на отчестве преподавательницы.

– Ой, какие вы молодцы! – интонировала она, словно играла в спектакле для самых маленьких. – Садитесь, пожалуйста.

Ученики сели.

– Многие из вас уже успели заметить, что у нас в классе новенький. Хотите с ним познакомиться?

Дети замычали нестройным множеством голосов. Кто-то говорил – «хотим», некоторые отвечали – «да».

– Ой, как хорошо, – прервала какофонию Елена Евгеньевна и перевела взгляд на Эмиля. – Расскажешь нам немного о себе?

Времянкин поднялся с места. Преподавательница стояла рядом со своим столом, сцепив ладони в области бедер. Она смотрела на новенького, ободрительно кивая.

– Не стесняйся. Смелее.

Эмиль окинул класс взглядом, улыбнулся и приветственно поднял правую ладонь.

– Привет! – Времянкин опустил руку. – Меня зовут Эмиль. Я приехал из небольшой деревни, которая находится в Ярославской области. Буду учиться в вашей школе. Что еще? Мне семь лет. Что еще сказать? – обратился он к учительнице.

– У тебя есть какие-нибудь увлечения, Эмиль? Ребятам это может быть интересно.

– Да, есть! Я без ума от музыки.

Класс захихикал.

– Так, ребята. Тихо. Слушаем, – вмешалась Елена Евгеньевна.

– Люблю джаз, классику. Играю на фортепиано и еще на нескольких музыкальных инструментах, – отчитался Времянкин. – Вот, пожалуй, и все, что я могу сказать о себе.

– Очень хорошо, – резюмировала учительница. – Скоро будет новогодний концерт. Может быть, ты сыграешь что-нибудь для гостей праздника?

– Возможно.

– Здорово! Пожалуйста, садись, начнем урок.

Времянкин сел.

– Ребята, сегодня девизом нашего урока будет следующая пословица…

Елена Евгеньевна подошла к правой части доски. На черной поверхности белым мелом был аккуратно выведен короткий афоризм.

– Каждый день жизнь прибавляет частицу мудрости, – прочитала учительница вслух. – Вот наш девиз на сегодня. Как вы понимаете эту пословицу, ребята?

Сразу после вопроса дети начали тянуть руки. Учительница охватила взглядом желающих высказаться и обратилась к мальчику в среднем ряду, который даже привстал с места, чтобы вытянуть трясущуюся конечность выше остальных.

– Артем, как ты понимаешь эту пословицу?

– Это значит, каждый день мы получаем в школе знания.

– Так, молодец! Кто еще скажет?

Елена Евгеньевна указала на рвущуюся в бой ученицу из третьего ряда.

– Полина, пожалуйста.

– Каждый день в школе прибавляет знания.

– Так. Лида?

Преподавательница кивнула девочке из первого ряда.

– Это значит, что когда мы приходим в школу, мы получаем новые знания.

– Хорошо. Эмиль, что ты думаешь?

Женщина посмотрела на Времянкина. Тот, глядя на доску, медленно поднялся с места. Он понимал, что хотела услышать Елена Евгеньевна – короткий внятный ответ про то, как полезно учиться. Она смотрела на Эмиля, застыв в авансирующей улыбке, задрав подбородок, в ожидании достойной версии. Но что-то мешало ему просто подыграть учительнице и закрыть тему. Сомнения, которые Времянкин привык выставлять напоказ, рвались наружу. Мысленно он пытался одергивать себя, но все же выпустил рефлексирующую сущность, чем заметно сбил темп урока.

– Каждый день жизнь прибавляет частицу мудрости. Хм… Как я это понимаю? Так сразу и не скажешь. Я не уверен… В жизни бывают разные дни, по-моему. Иногда мы действительно узнаем что-то новое, а иногда… Частица мудрости. Мудрости. Я не знаю… Возможно, время, потраченное впустую, тоже делает нас мудрее? Трудно сказать. Простите, кажется, я точно не знаю, что такое мудрость. Не могу ответить.

– Ой, ушел куда-то Эмиль. Садись.

Елена Евгеньевна перевела взгляд на другого ученика. Времянкин сел. Дети продолжали тянуть руки.

– Что думаешь, Ваня?

– Каждый день в школе мы становимся умнее.

– Умничка. Достаточно, ребята. Опустите руки. Первый урок у нас – русский язык. Достаем тетрадки для прописи.

После слов учительницы дети зашуршали бумагой.

– Тетрадь с наклоном положу, ручку правильно держу. Сяду прямо, не согнусь. За работу я…

– Возьмусь, – поддержал класс Елену Евгеньевну.

– Три строки вниз, четыре пальчика, – инструктировала учительница.

Она взяла паузу и подождала, пока дети отмерят нужное расстояние на листках. Эмиль наблюдал за соседкой по парте и делал то же, что и она.

– Итак, читаем хором, что будем писать.

Женщина указала на доску.

– Пя-тна-дца-тое но-я-бря. Точка, – хором произнесли дети и принялись записывать.

– На следующей строчке сколько пальчиков? – спросила учительница.

– Два, – вразнобой ответили дети.

– Что пишем дальше? Хором.

– Классная работа. Точка, – дробили дети в унисон.

Времянкин быстро записал на бумаге нужное словосочетание, поднял голову и оглядел класс. Ребята подолгу выводили каждую букву. Кто зевая, кто высунув язык, кто почесывая затылок.

– Ты успеваешь, Эмиль? – поинтересовалась Елена Евгеньевна.

– Да. Да, – кивнул он.

– Сегодня на минутке чистописания мы будем писать… Рита?

Елена Евгеньевна обратилась к соседке Эмиля. Девочка встала и посмотрела на доску. В месте, на которое указывала учительница, были написаны три буквы – большая «И» и маленькие «о» и «я».

– Мы будем писать прописную «И» и строчные «я» и «о», – ответила ученица.

– Правильно. Умничка. Эмиль, чем отличаются эти буквы?

Рита села. Времянкин поднялся с места.

– Хмм… Они просто разные, – растерялся он.

– В чем их отличия? Кто скажет? Садись, Эмиль.

Эмиль сел. Дети подняли руки. Учительница обратилась к мальчику из третьего ряда:

– Женя.

– В букве «И» только палочки, – ответил мальчик и сел.

– Так. Что еще? Павлик.

Поднялся паренек в очках из второго ряда.

– В букве «я» – два звука, а в остальных по одному.

– Правильно, садись. Что еще? Рита?

Снова поднялась соседка Времянкина.

– «О» – это твердая гласная, а «и» и «я» – мягкие.

– Умничка, Маргарита! Садись. Все молодцы! Давайте запишем эти буквы в тетрадки. По четыре строчки на каждую буковку.

Дети принялись выводить символы в строчках. Эмиль подсмотрел, как это делает Маргарита, и тоже приступил к письму. «Да, уж… Просто разные? Серьезно? Нашел что сказать. Сегодня же засяду за учебники», – думал он. Времянкин справился с заданием быстрее остальных. Склонившись над тетрадкой, он украдкой наблюдал за действиями учительницы. Та прохаживалась вдоль рядов, заглядывая в прописи учеников. Некоторых поправляла, других хвалила. Времянкин решил, что нужно что-то писать, чтобы не привлекать к себе внимания выдающимся бездельем. Он открыл последнюю страницу тетради и, к уже существующим линиям, пририсовал еще несколько. Получился нотный стан. Эмиль начал записывать мелодию, которая пришла ему в голову на рассвете, в лесу. Он исписал целый лист, остановился и задумался. «Из этого может вырасти интересная композиция. Как бы ее развить?» – озадачился Эмиль и проиграл в голове получившийся мотив. Он повернулся к окну, взглянул на голые кусты в школьном дворе, вернулся к записям и дорисовал еще несколько нот.

Времянкин заметил, что Маргарита то и дело исподтишка поглядывает в его тетрадь. Очевидно, ей было интересно, чем таким занят «новенький». Он с улыбкой взглянул на девочку. Та сделала вид, что сосредоточена на письме. Маргарита к этому моменту выполнила только половину задания. В класс постучались. Елена Евгеньевна подошла к двери и выглянула в коридор. Ей что-то сообщили.

– Дети, продолжаем писать, – обратилась она к классу. – Не отвлекаемся.

Учительница снова выглянула за дверь. Эмиль смотрел на Риту и едва сдерживался, чтобы не засмеяться. Ему было забавно наблюдать за тем, как она пыталась скрыть свой интерес к загадочным знакам, выведенным соседом на бумаге. Наконец она не выдержала и заговорила:

– Нельзя рисовать в тетради. Тебя будут ругать.

– Не страшно, – ответил Времянкин и записал еще пару нот.

Маргарита цокнула языком, наморщила лоб, описала взглядом дугу и вернулась к заданию. Вероятно, этот жест означал, что она сделала все, что могла, для спасения невоспитанного соседа. Дескать, она предупредила.

Девочка сосредоточилась на правописании. Неожиданно Эмиль заметил, что лицо его соседки по парте в момент концентрации принимает такое же выражение, какое было у Родиона в лифте этим утром. Та самая мимическая примета. Словно что-то было у нее во рту. Ее профиль внезапно показался Времянкину до странности знакомым. «Кого же она мне напоминает?» – задумался он. Эмиль вдруг вспомнил сцену у школы, случившуюся немногим ранее. Он вспомнил лицо хихикающего племянника. «Стоял там и смеялся как дурак. Как прихвостень какой-то. Надо отвадить парня от этих идиотов», – думал он.

Елена Евгеньевна так и проговорила с неизвестным через порог до самого звонка. Началась перемена. Дети лихо повскакивали со своих мест, чтобы заняться наконец важным делом – ерундой. Они в основном бесились, бегая друг за другом, и делали что-то еще, не представляющее для Эмиля особого интереса.

Он узнал у Риты расписание и одолжил учебники, чтобы ознакомиться с темой предстоящих уроков. Пока шумела перемена, Времянкин успел подготовиться к возможным вопросам учителя. На уроке математики он с легкостью решал примеры у доски, чем впечатлил Елену Евгеньевну. Он быстро выполнил все необходимые задания, а оставшуюся часть времени потратил на развитие своего музыкального сочинения.

На следующей перемене дети организованно отправились в школьную столовую, обедать. Елена Евгеньевна проследила, чтобы весь класс уселся за накрытым столом и приступил к еде. В меню комплексного обеда Эмиля ждал приятный сюрприз в виде паровых котлет. Вкус этих котлет – одно из лучших воспоминаний, оставшихся у него после школьных лет. Забылись люди, имена, события, но не эти мясные комочки. Во взрослой жизни они попадались ему крайне редко. В домашних условиях создать подобное чудо достаточно сложно, а для ресторанов блюдо уж слишком незамысловатое. Стоит сказать, что в последние годы Времянкину частенько приходилось мечтать о вкусной еде. Приготовленная на пару котлета из школьной столовой – одна из его любимых гастрономических фантазий. Сатисфакция была близка. Но сначала ему предстояло победить тарелку горохового супа. В предвкушении приятного перекуса Эмиль взялся за ложку.

В столовой находились ученики начальных классов и их педагоги. Школьники постарше, очевидно, обедают в другое время. Времянкин заметил, что все дети располагались в пространстве строго по возрастному принципу, не смешиваясь между собой. Равные кучковались с равными. Было ли это обязательным правилом или простой условностью вроде сложившейся традиции, Эмиль пока не понимал. Преподаватели разместились за отдельным столом, в месте, откуда хорошо просматривался весь зал.

«Все это уже было», – вдруг подумал Времянкин. Каждая ложка горохового супа в этих безусловных обстоятельствах, как очередная страница фотоальбома, погружала его в прошлое. Он вспоминал. Не что-то конкретное, а ощущения. Каким он был, как чувствовал вкус и запах, как слышал. И даже как подносил ложку ко рту. Детали накачивали его воображение. Ощущения стремительно усиливались, наслаивались на реальность, накрывая Эмиля с головой. «О нет. Так не пойдет. Нескончаемое дежавю. От этого можно сойти с ума. Нужно отвлечься, – подумал он. – Нужно срочно переключиться».

Времянкин увидел в глубине зала Родиона. Тот сидел в компании двух сверстников. Они оживленно обсуждали что-то. «Подойти? – подумал Эмиль. – Рядом свободное место как раз. Это не запрещено, интересно? С другой стороны, чего тут такого? Ну, подойду. И что? В истории человечества всегда находились люди, которые могли взглянуть на заведенные порядки под другим углом. Они просто задавались вопросом: «Почему так?» – и это сомнение ложилось в основу прогресса. Сегодня я буду этим человеком. Усомнюсь в порядке, пожалуй. Подойду». Мальчик огляделся по сторонам, сполз со стула, стянул со столешницы тарелку со вторым блюдом, вилку и направился к племяннику.

– Эмиль! – окликнула его Елена Евгеньевна.

Времянкин остановился и посмотрел на учительницу через плечо.

– Ты куда? – спросила она.

– Я? Туда.

Эмиль кивнул в сторону Родиона и, не дожидаясь реакции Елены Евгеньевны, продолжил идти куда шел. С каждым шагом внутри мальчика разрасталось новое сомнение: «Ну, кто меня тянет? Зачем нужны эти провокации? Не лучшее время для скандалов. Это мое упрямство. Желание самоутвердиться на пустом месте…»

– Не урони тарелку, – напутствовала Елена Евгеньевна. – Пожалуйста, – через паузу добавила она.

Этими словами учительницы, брошенными вслед бунтарю, благополучно завершилась маленькая революция Времянкина. Он улыбнулся.

Эмиль остановился у стола, за которым сидел Родион. Приятели племянника тут же уставились на странного первоклашку.

– Тебе чего? Потерялся? – спросил упитанный паренек, сидевший напротив Родиона.

В его тоне ощущалось высокомерие. Его деловитая физиономия намекала на некоторое превосходство перед мальчиком помладше.

– Можно к вам? – спросил Эмиль.

– Ваши едят в другом конце. Оглянись, – буркнул тот же мальчик.

В ответ Эмиль снисходительно улыбнулся. Ему казалось странным, что разница в два-три года в этом возрасте может служить препятствием на пути к общению. Во взрослом мире на подобное расхождение мало кто обратит внимание. Но здесь, похоже, дела обстояли несколько иначе. Пара лет – это ширина пропасти, пролегающей между первоклассниками и четвероклассниками. Эмиль взглянул на Родиона. Тот, молча, доедал суп. Времянкин поставил тарелку на стол, пододвинул стул и сел рядом с племянником.

– Наглая малышня пошла, – возмутился пухляк и усмехнулся.

На его щеках проявились две круглые ямочки. Не обращая внимания на комментарии, Эмиль принялся за тушеную капусту с котлетами.

– Слушай, парень, – не унимался здоровяк. – Тут взрослые разговаривают вообще-то. Не для твоих ушей это, понятно?

– Отстань от него, Вовчик. Пусть сидит. Это мой родственник, – наконец вмешался Родион.

– Че, правда? – удивился второй приятель – рыжий мальчик в очках.

– Да, правда. Меня зовут Эмиль. Буду учиться в вашей школе. Тебя зовут Вова? – обратился Времянкин к полному пареньку.

– Вова, Вова, – ответил тот.

– А тебя? – спросил Эмиль у рыжего.

– Величай меня Игорь, по прозвищу Несокрушимый, – кривляясь, произнес он, чем насмешил своих друзей.

Состроенная Игорем рожица заставила улыбнуться и Эмиля. «Как забавно ведут себя дети, когда рядом нет взрослых», – подумал он. Несмотря на холодный прием, Игорь и Вова оказались дружелюбными, непосредственными ребятами. И Родион с ними был совсем другим. Раскрепощенным, разговорчивым и даже артистичным. Таким своего племянника Эмиль еще не видел. Ему было приятно узнать, что у Родиона в жизни присутствует другой тип отношений, где друзья могут нормально общаться на различные темы, никого при этом не унижая. Времянкин понимал не все, о чем они говорили. Ребята живо обсуждали всевозможные новинки индустрии детских развлечений, о которых Эмиль никогда не слышал. Он молча следил за увлекательной болтовней десятилеток и уминал паровой биток. «Не подвела котлетка!» – подумал Времянкин.

«Окружающий мир» прошел как нельзя лучше. Эмиль уверенно пересказал три абзаца текста, прочитанных им на перемене, и снабдил ответ несколькими увлекательными фактами по теме, которых не было в учебнике. Учительница не могла нарадоваться такому изложению материала.

Времянкин вернулся домой в хорошем настроении. Он решил, что до наступления январских каникул сдаст экзамены начальной школы, чтобы с нового года двигаться дальше. Из доступных источников он смог узнать все, что было нужно об учебном плане начальных классов, и незамедлительно приступил к изучению предметов.

Вечером, когда Алена вернулась с работы, на столе уже стоял ужин. Эмиль приготовил спагетти с томатным соусом и салат из свежих овощей. После трапезы сестра помогала сыну с уроками. Времянкин, вымыв грязную посуду, уединился в гостиной. Он достал дневник, вписал дату и подробно изложил на бумаге весь прошедший день. Закончив писать, Эмиль принял на полу упор лежа и приступил к отжиманиям. В комнату заглянула Алена.

– Делаешь зарядку? Перед сном?

Эмиль сделал последнее упражнение и поднялся с пола. Он тяжело дышал.

– Утром не успел. Хочу приучить себя к поддержанию нормальной физической формы. Здоровье мне пригодится. Немного внимания к своему организму, соблюдение правил гигиены, бережное отношение к зубам и так далее.

– Вот это правильно. А то я уже разваливаюсь.

– Что с тобой?

– Да… То там, то сям. То поясница, то еще что-нибудь. Возрастное, видимо.

– Возрастное? Тебе тридцать пять!

– Вот бы скинуть лет пять… восемь. Так чтобы сын узнавал.

– Слушай, я помню про твою просьбу. Как будет такая возможность, спрошу. Обязательно.

– Да я так…

Алена оглянулась на закрытую дверь и вдруг перешла на шепот:

– Удалось поговорить с Родионом?

– Ну, так. Перекинулись парой слов, пока шли в школу.

– И чего, чего?

– Трудно, конечно, из него информацию выуживать.

– Я же говорила.

– Доверия нет пока. Спрашивал про хоккей, нравится ли ему и так далее.

– Ага. А он?

– Сказал, что хочет заработать много денег, чтобы купить маме большой дом и тачку.

Алена улыбнулась:

– Мой зайчик. Он такой добрый. Любит маму, золотко мое.

– Мотивация у парня есть. Приоритеты расставлены. Думаю, все будет отлично.

– Хоть бы.

Эмиль начал заводить будильник.

– Ты не рассказал, как добыл документы, – вдруг вспомнила сестра.

Времянкин сначала хотел дать Алене прочитать запись в дневнике, описывающую все произошедшее, но осекся. Он решил, что в этом случае придется рассказать ей о коньке. К этому Эмиль был пока не готов.

– Один мой знакомый работает в соответствующей структуре. Попросил его помочь. Сказал, что это для близкого родственника и тому подобное. Мы хорошие друзья, поэтому он не отказал, – соврал Эмиль.

– Как попросил?

– То есть?

– Он не удивился твоему нынешнему облику? Голосу?

– Мы не виделись и не говорили. Мы переписывались. – Эмиль откашлялся.

– Ну, ясно. И так быстро, главное, все устроилось, – удивлялась Алена.

– Для него это ерунда.

– А запах откуда?

– Уронил в навоз… Случайно. Не спрашивай, где я нашел навоз.

– Это нужно умудриться. Ну… Утром ты говорил про чудеса. Я уж подумала… Абракадабра. А это старое доброе кумовство, оказывается.

– Разве не чудо?

– Чудо, что в нашей семье хоть кто-то обладает связями. Это точно. Ладно, братец, пойду укладывать свое сокровище. Спокойной ночи. И кстати, спасибо за ужин. Потом дашь мне рецепт соуса.

Алена вышла. Эмиль поставил будильник на стол, выключил свет и лег спать.

VII

В течение следующих двух дней у Времянкина начал формироваться четкий распорядок дня. Он просыпался раньше остальных, делал зарядку, принимал душ, готовил завтрак для всех. После школы Эмиль проводил по четыре часа за учебниками. Затем готовил ужин к возвращению сестры с работы. Вечерами читал. Перед сном делал записи в дневнике. Он чувствовал какую-то странную силу в соблюдении режима, в планировании. Это полностью противоречило его прежнему образу жизни, когда Эмиль, напротив, саботировал временной порядок. Прежнего Эмиля угнетало четкое расписание. Это, как ему казалось, делало его несвободным. Теперь все изменилось. Времянкину нравилось чувствовать себя машиной.

Из дневника Эмиля