книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Ева Фёллер

Золотой мост

Посвящается Пиа и Норе

Если потеряешься,

осмотрись вокруг – и найдешь меня,

всегда…

Синди Лопер

Часть первая

Венеция, 1756 год

Господи, как же высоко! Я с ужасом вглядывалась в бездну. И снизу-то казалось, что крыша очень далеко, а теперь, стоя на ней и глядя вниз, я ощущала себя, как на краю скалы Гранд-Каньона. Не говоря уже о том, что крыша была покатая – стоит зазеваться, и соскользнешь. Далеко внизу, в воде канала мерцал лунный свет. Гондолы в темноте было не разглядеть, но я знала, что она там – транспорт для нашего побега.

– Как думаешь, тут ведь больше тридцати метров? – жалобно спросила я. По ощущениям было действительно очень высоко.

– Ерунда, – сказал Себастьяно. – Ты ведь спокойно забралась сюда и точно так же спокойно сможешь спуститься. Не выпендривайся. Ты же такая храбрая.

Легко ему говорить, он высоты не боится.

– Ага, вот она. – Себастьяно сдвинул то, что прикрывало дыру в крыше, и обернулся ко мне. В свете маленького фонаря вид у него был более чем залихватский. И грозный – с оружием за поясом.

– Хватит пялиться вниз. Нам пора. – Нагнувшись, он осторожно заглянул внутрь. Дыру в крыше любезно проделал узник, которого мы этой ночью собирались освободить. К сожалению, это ему мало помогло. По крайней мере – в неисправленном прошлом. Ведь там он упал с крыши и сломал себе шею. О чем он, конечно, пока не догадывался, потому что ничего еще не случилось. Нам с Себастьяно предстояло позаботиться о том, чтобы при второй – и окончательной – попытке все прошло более удачно.

– Мессир, вы не спите? – приглушенно окликнул Себастьяно кого-то внизу.

Внутри послышалась возня, затем в ответ раздалось недоверчивое: «Кто здесь?»

– Ваши спасители, мессир. Позвольте попросить вас обуться и подняться ко мне, чтобы мы переправили вас в безопасное место.

Из-за плеча Себастьяно я смогла рассмотреть крошечную каморку, такую низкую, что там едва ли можно было стоять в полный рост. Свинцовая тюрьма – так называли эти камеры прямо под крышей венецианского Дворца дожей, обшитой листовым свинцом. Летом заключенные изнемогали в них от убийственной жары, как в раскаленной духовке, а зимой мучились от жуткого холода, словно их сунули в морозилку. Тех, кто выказывал недовольство, ждала незавидная участь, ведь камера пыток находилась буквально в двух шагах. В настоящем времени я однажды побывала на экскурсии в этом музее ужасов. С потолка по-прежнему свисала веревка, на которой строптивых узников подвешивали за связанные за спиной руки и держали так, пока те не признавались в преступлениях, не важно, совершили они их или нет. Для Amnesty international[1] здесь нашлось бы чем заняться.

– Кто вы, черт побери? – В вопросе звучало недоверие. Ясное дело. Он несколько недель кропотливо работал, чтобы проделать в крыше дыру, и сегодня ночью после смены караула собирался дать деру. Внезапное появление на его пути незнакомцев не могло не показаться ему подозрительным. Если бы он знал, что эти незнакомцы, кроме всего прочего, путешествуют во времени и попали сюда из 2011 года, он бы наверняка к ним вообще не вышел.

В отверстии появилась темная фигура, и наружу высунулась взлохмаченная голова. Мое сердце забилось сильнее. Этот человек классно выглядел, даже обросший черной бородой. Не то чтобы прямо как Хит Леджер, но все-таки очень мужественно. Приятное, пусть и бледное от бессонной ночи лицо, широкие плечи, которые он как раз протиснул наружу.

– Наши имена вам ничего не скажут, но поверьте, что мы – ваши друзья. – Себастьяно помог узнику выбраться на крышу.

Тот отряхнул одежду и стоял, глядя на усеянное звездами небо и вдыхая ночной воздух полной грудью. Потом он взглянул на меня, и глаза его расширились от удивления.

– Клянусь честью! Вы не юноша! Вашим одеянием меня не провести!

– Ну да, – поправив шапку, я заткнула под нее выбившуюся прядь. – Длинная юбка не очень-то удобна на такой высоте.

– Я же говорил, что брюки тебя слишком обтягивают, – сдерживая злость, заметил Себастьяно.

– Я не виновата. Это ты мне их дал!

– Ты растолстела?

– Ты что, находишь меня жирной? – возмутилась я в ответ.

– Разрешите представиться, – вмешался пленник. – Джакомо Казанова.

Он склонился в галантном поклоне и, взяв мою руку, поцеловал ее:

– Какая красивая барышня, право! Счастье созерцать вас согревает мое сердце! Надеюсь, вы простите мой внешний вид и этот ужасный запах, исходящий от моего тела.

– Да, а теперь нам пора, пока никто не свалился и не сломал себе шею, – пробурчал Себастьяно явно в плохом настроении.

– С превеликим удовольствием! – Джакомо Казанова смотрел на меня сияющими глазами, и я сияла в ответ. В замызганной рубашке, с растрепанными волосами, он выглядел довольно неопрятно, но все-таки именно его играл Хит Леджер в одном из моих любимых фильмов. А теперь он стоял передо мной, самый что ни на есть настоящий! Такие минуты составляли главную прелесть этой работы во время каникул!

Себастьяно стал осторожно подниматься по скату крыши, прикрывая фонарь краем камзола и время от времени опираясь о крышу рукой. Скат был не слишком крутым, но приходилось все же проявлять осторожность, потому что в некоторых местах подошвы скользили по кровле. Казанова шел за Себастьяно, постоянно оборачиваясь на меня. В его улыбке было что-то победное и многообещающее. Этот человек – определенно прирожденный сердцеед, и все, что о нем говорили, – правда. Впрочем, просидев больше года в заточении, он, пожалуй, просто соскучился по женскому обществу. Вероятно, он стал бы заигрывать даже со старухой-нищенкой, обитавшей внизу на Пьяцетте[2] и стрелявшей мелочь у прохожих. И все же разгуливать с ним ночью по крышам Венеции было волнующим приключением. Такое не каждый день случается, и я наверняка еще долго буду об этом вспоминать.

Мы перелезли через конек крыши, отсюда нужно было спускаться в сторону Кампанилы[3]. Медленно и осторожно мы шаг за шагом двигались вниз по пологому скату.

Казанова опять посмотрел на меня через плечо:

– Как ваше имя, красавица?

– Анна, – машинально ответила я.

Себастьяно чертыхнулся, потому что Казанова натолкнулся на него. Он едва успел его удержать, иначе бы тот сорвался вниз.

– Думайте лучше о собственной шее, чем о всяких красавицах, – раздраженно проворчал Себастьяно.

– Эх, но та красавица, что сейчас рядом, необыкновенно обворожительна! – возразил Казанова. – Она стоит того, чтобы думать о ней каждую секунду!

Я чувствовала себя польщенной, а вот настроение Себастьяно постепенно приближалось к критической точке.

– Это ваша возлюбленная? – вежливо поинтересовался Казанова. Себастьяно ничего ему не ответил. Наше путешествие по крыше подошло к концу. Мы добрались до окна, через которое при помощи веревочной лестницы пролезли в начале нашей спасательной операции. Себастьяно забрался внутрь первым, потом помог мне, а затем Казанове. В комнате уже ждал подкупленный Себастьяно косоглазый охранник, от которого жутко несло луком.

– Лоренцо, – в гневе напустился на него Казанова, – откуда такая переменчивость в решениях? Разве я не умолял тебя тысячу раз помочь мне выбраться из этой крысиной норы? Так отчего ж ты идешь на это для каких-то чужаков, а не для меня?

Объяснялось все очень просто. Лоренцо, конечно, не светоч разума, но определять, где много золота, а где нет, ему ума хватало. В следующую секунду это понял и Казанова, потому что медленно кивнул, сверля Себастьяно взглядом, полным бесчисленных вопросов. Самый важный он задал в первую очередь.

– Почему я? – потребовал он ответа от Себастьяно. Тот упорно молчал, и тогда он обернулся ко мне: – Почему из всех узников вы освободили именно меня, Анна?

Потому что ты классный и классные книжки написал и потому что твоя жизнь – одно сплошное приключение! Поэтому мы пришли из будущего и вытащили тебя из тюрьмы, чтобы ты смог стать таким знаменитым, каким будешь в нашем времени!

Но ничего такого я ему, разумеется, сказать не могла. Срабатывала некая автоматическая блокировка. Никто из путешественников во времени не мог сообщать людям прошлого никаких сведений о будущем. Даже если бы очень хотел – ничего бы не вышло.

Кроме того, Казанова все равно не поверил бы ни одному нашему слову. Любой разумный человек посчитал бы нас сумасшедшими, если бы мы поведали ему, что работаем охранниками времени, именуемыми Стражами, и что наши таинственные работодатели называют себя Хранителями, или попросту Старейшинами. Ведь до того, как полтора года назад я присоединилась к этой команде, я и сама посчитала бы все это сущей нелепицей. И очень хорошо, что блокировка не позволяла нам об этом говорить.

– А теперь вперед, – скомандовал Себастьяно.

Он опять пошел первым. Кроме Лоренцо, он подкупил еще и секретаря государственной инквизиции, который позаботился о том, чтобы все двери в этом коридоре оставались незапертыми. В проводнике мы не нуждались, Себастьяно уже много раз бывал во Дворце дожей в самые разные эпохи. Наш путь лежал вниз по темным переходам, пыльным кабинетам и узким черным лестницам. На третьем этаже было тихо, но на втором мы услышали в коридоре шаги – охрана! Затаив дыхание и вжавшись в стену, мы подождали, пока опять воцарится тишина, а потом помчались дальше, вниз по очередной лестнице. До сих пор все шло нормально, я могла бы голову дать на отсечение – у меня ни разу не зудело в затылке. Этот зуд был моим своеобразным экстрасенсорным даром. Или проклятием, как посмотреть, потому что он всегда появлялся прямо над позвоночником при серьезной опасности. Чем сильнее зудело, тем опаснее была ситуация. Как только это начиналось, требовалось проявлять крайнюю осторожность. Если, конечно, на это еще оставалось время, что, к сожалению, случалось далеко не всегда.

Не успела я об этом подумать, как затылок зачесался.

– Ой-ой-ой, – вырвалось у меня.

– Только вот не говори… – Себастьяно обернулся ко мне, замерев как вкопанный на середине темного коридора первого этажа.

– И все-таки да, к сожалению.

– Черт!

– Что случилось? – послышался за мной приглушенный голос Казановы. Себастьяно, всучив мне фонарь, с металлическим звоном обнажил шпагу. Казанова отпрянул.

– Что, черт по…

– Ш-ш-ш! Ради бога, тише, мессир! – Себастьяно протянул ему шпагу, и Казанова умолк, сбитый с толку.

– Используйте ее только в самом крайнем случае, – прошептал Себастьяно, – но старайтесь обходиться без громких криков, иначе нам тут же придется иметь дело со всеми караульными Сан-Марко.

– Я готов жизнь отдать, защищая эту юную особу! – Казанова склонился ко мне: – Я вовсе не нахожу ваши брюки слишком узкими, – сообщил он мне потихоньку. – Напротив! Они необычайно льстят вашим формам!

– Ну, это уже слишком, – пробормотал Себастьяно. Он бросил на меня тревожный взгляд, а затем, притянув к себе, поцеловал коротко, но со всей страстью. После этого он обратился к Казанове: «Только чтобы прояснить ситуацию. А теперь идем дальше». Держа наготове кинжал, он медленно продвигался вперед. Я знала, что он фантастически владеет холодным оружием, я уже бывала тому свидетелем, но фонарь у меня в руке тем не менее дрожал крупной дрожью. Казанова шел вплотную за мной, вытянув шпагу сбоку. И тут из-за угла вывернули два стражника. Вообще-то так рано они не должны были появиться, вероятно, они решили сократить обход. Как бы то ни было, эффект неожиданности сработал в нашу пользу. Эти двое едва успели выхватить шпаги. Казанова бросился мимо меня на одного из караульных, а Себастьяно взял на себя второго, в то время как я просто стояла с фонарем, превратившись в сплошной комок нервов. Звон бьющихся друг о друга клинков казался мне оглушительным, и Казанова в пылу сражения тоже вел себя не сказать чтобы очень тихо. Его возгласы долетали, вероятно, до самого моста Риальто.

– Вот! Получи, подлец! Ну, берегись! Сейчас я тебя достану! Ага, есть! – Его шпага попала в цель, но противник только вздрогнул и продолжил драться. Из-за этого шума здесь в любую секунду могла возникнуть дюжина караульных! Я в страхе поглядывала на Себастьяно, с кинжалом наготове обходящего своего противника. Тот бросился на него со шпагой, на что Себастьяно, элегантно отступив в сторону, чисто исполненным приемом дзюдо подбросил его в воздух. Приземление было жестким, шлем, побрякивая, откатился в сторону. Стражник со стоном попытался встать на ноги, но Себастьяно настиг его ударом рукоятки кинжала в висок, и он повалился навзничь, потеряв сознание. Казанова все еще бился со вторым стражником. Вдалеке послышались мужские голоса и грохот сапог по булыжнику. Зуд в затылке усилился.

– Быстрее! – крикнула я.

Себастьяно поспешил на помощь Казанове, ударом сзади сбив стражника с ног и вырубив тем же приемом, что и первого.

– Еще чуть-чуть, и я бы его прикончил! – немного обиженно воскликнул Казанова.

– Поберегите дыхание для побега! – сказал Себастьяно. Забрав у Казановы шпагу, он знаком велел нам следовать за ворота. Мы вышли в бесконечно длинную аркаду на южной стороне дворца. Вдоль мола горели факелы, в свете которых жутковато колебались очертания бесчисленных лодок у причала.

Я потерла затылок: «Вон они!»

Группа вооруженных людей топала вдоль ряда колонн, приближаясь с пугающей быстротой. Судя по шагам и крикам, их было по меньшей мере четверо или пятеро. В свете факелов виднелись их поднятые копья.

– Будет лучше, если вы вернете мне шпагу! – в боевом задоре воскликнул Казанова.

– Не сейчас, – Себастьяно привстал на цыпочки. – Вон наша гондола! Времени мало! Идем!

Стражники находились самое большее в дюжине шагов от нас. Себастьяно схватил меня за руку, и мы побежали. Казанове не потребовалось специального приглашения, он проявил достойные уважения спринтерские качества. Гондола выскользнула по каналу Рио ди Палаццо и ждала нас у моста Понте ди Палья. Мы с Себастьяно вскочили в нее одновременно, Казанова последовал за нами. Поднимаясь на борт, он все-таки поскользнулся и одной ногой оказался в воде, но Хосе длинным веслом уже оттолкнулся от причала и с нечеловеческой силой стал грести в сторону чернильно-черной лагуны. Мы не успели далеко отплыть от берега, когда разъяренные преследователи достигли пристани. Один из стражников, сердито вопя, метнул в нас копье, лишь сантиметра на три разминувшееся с моей головой. Краем глаза я видела, как оно пролетело почти у самого уха. Чертыхнувшись, Себастьяно стащил меня вниз, на дно гондолы. Затем прогремел выстрел: один из стражников привел в действие свой пистолет. К счастью, стрелок он был никудышный, пуля просвистела в воздухе высоко над нашими головами. Хосе изо всех сил старался мощными взмахами весла как можно скорее вывести нас из опасной зоны. Мы быстро двигались вперед. Вскоре стражники превратились в нечеткие силуэты, выхваченные из тьмы береговыми факелами, а их крики растаяли вдали.

– Кто вы? – Казанова с любопытством изучал Хосе, стоявшего на корме, который в свете шлюпочного фонаря выглядел действительно впечатляюще. Греб он по-чемпионски, а своей жуткой худобой пробуждал желание срочно подкормить его витаминами. Никто не знал, сколько ему лет. На вид ему можно было дать все шестьдесят или семьдесят, но для путешественника во времени все, конечно, относительно. Особенно для одного из Старейшин. Я бы дала ему несколько тысяч, но Себастьяно считал, что я, как всегда, безмерно преувеличиваю. Сам Хосе никогда не распространялся о своем настоящем возрасте. Только снисходительно подмигивал левым глазом, когда его об этом спрашивали. Правый глаз он прятал под черной повязкой, отчего походил на пирата в летах. На вопрос Казановы он вместо ответа таинственно промолчал, как нередко поступал и со мной, если я проявляла излишнее любопытство.

Казанова на него не обиделся, он слишком радовался вновь обретенной свободе. Сидя рядом со мной, он отжимал насквозь мокрую штанину и оживленно вспоминал последние события.

– Вы видели, как я сокрушил стражника ответным ударом? Он действовал быстро, а я быстрее! Парировать я всегда был мастер. Ха, мастерство не пропьешь! А еще этот болван Лоренцо! Он, конечно, и через сто лет все будет спрашивать себя, чем же я проковырял дыру в крыше камеры! Мой побег даст пищу для множества домыслов!

Он еще какое-то время продолжал в том же духе. Роль Себастьяно во всей этой истории почти свелась к нулю. Задним числом он стал кем-то вроде ассистента, который случайно болтался на крыше, когда началась заварушка. К сожалению, эти разглагольствования слегка подпортили мое первое, положительное, впечатление о Казанове, он показался мне страшным позером. Но потом я увидела, что его руки, которыми он все еще судорожно отжимал мокрую брючину, дрожат почти так же сильно, как мои. Теперь я заметила, как заключение истощило его физически. Он был слишком худ для своего роста, бросалась в глаза нездоровая бледность кожи, усыпанной блошиными укусами. В книге, которую он написал о своем побеге (или, точнее, напишет через много лет), упоминалось и о крысах. Пятнадцать месяцев в этой жуткой дыре были, вероятно, сущим адом. Всем этим бахвальством он лишь старался скрыть, что находится на пределе сил. И для такого состояния, отдадим ему должное, дрался он невероятно здорово.

Хосе вел гондолу сквозь ночь с интуитивной точностью. Перед нами показалась оконечность острова Джудекка, и мне невольно вспомнился ужасный финал моего первого путешествия во времени в 1499 год. Но на этот раз мы свернули направо, не доплывая до Джудекки, и двинулись вдоль южной стороны Дорсодуро[4]. И здесь берег неравномерно освещали факелы. Парочка подвыпивших щеголей в шляпах-треуголках, кюлотах и башмаках с пряжками, выйдя из какого-то помпезного палаццо, радостно замахала руками, чтобы поприветствовать нас. Мимо собора тяжело прошагали двое караульных, и Казанова поспешно втянул голову в плечи, не решаясь выпрямиться, пока Хосе не свернул направо в другой канал. Плыть нам оставалось уже недалеко. Как всегда, перед прыжком во времени меня охватило волнение. До сих пор каждый раз все проходило гладко, но я никогда не забывала, что однажды сказал мне Себастьяно в самом начале нашего знакомства. Случается, что путешественники просто-напросто исчезают.

И все же я радовалась скорому возвращению в настоящее и карнавалу. Нам оставалось только попрощаться с Казановой. В укромном месте у пересечения с Большим каналом ждала шлюпка с экипажем из двух человек, которая отвезет его на материк. Шлюпка принадлежала одному из них, за эту поездку Себастьяно заплатил ему баснословные деньги. В обязанности второго входило обеспечить Казанову всем необходимым, чтобы тот смог безопасно продолжить путешествие. Он был местным Посыльным, так назывались помощники Стражей времени. Посыльные жили в соответствующих эпохах и, среди прочего, отвечали за предоставление одежды и жилья. Поэтому их достаточно подробно посвящали во все планы, пусть даже из-за блокировки мы и не могли ничего рассказать им о будущем.

Казанова не верил своему счастью, он все время допытывался, почему мы сделали для него так много.

– Ну, вероятно, у вас есть какой-то знатный покровитель, – наконец предположил раздраженный Себастьяно.

Эта идея неожиданно восхитила Казанову.

– Это Брагади́н? – поинтересовался он. – Ну, точно, это он! Я знал: старый друг не бросит меня в беде!

– Лучше бы вам просто забыть о том, что получили помощь от кого-то со стороны, – посоветовал ему Себастьяно.

– О вашем участии я буду молчать как могила, клянусь жизнью! Но скажите только, кто вас послал!

– Сядьте в лодку и отправляйтесь в путь, – предложила я. – Когда-нибудь вы сами выясните, кому обязаны свободой.

«Или не выясните», – с сожалением добавила я про себя, ведь он никогда так об этом и не узнает. Казанова всегда будет пребывать в поисках своего высокого покровителя. Он будет странствовать по всей Европе и заводить знакомства с сиятельными особами при дворах разных королей. Он будет влюбляться, влезать в долги, играть, лгать и мошенничать и войдет в историю как величайший соблазнитель женщин всех времен. А спустя много лет он напишет увлекательную книгу о побеге из Свинцовой тюрьмы. О нас с Себастьяно в этой книге не будет ни строчки, тут Казанова сдержит свое слово. И хорошо, ведь наша работа должна оставаться в тайне.

– Прощайте, друзья мои! – воскликнул Казанова. Себастьяно он удостоил лишь кивка, а со мной никак не мог расстаться. Взяв мою руку, он покрывал ее поцелуями. – Я никогда не забуду вас, прекрасная Анна!

– Вот ни за что не поверю, – со злостью бросил Себастьяно.

– Пора, – напомнил Хосе. Он взглянул на небо. Круг полной луны стоял над высокими крышами. Казанова поднялся на борт шлюпки и помахал нам на прощание. Я махала в ответ до тех пор, пока он не скрылся из виду, а наша гондола тем временем скользила дальше, свернув на Большой канал. По набережной шли люди, и по каналу проплывали своей дорогой немногочисленные гондолы. Мы были не одни, но это не имело значения. Самый крупный и мощный портал в Венеции не только сам был невидимым, но маскировал и весь процесс перемещения во времени. Нашего перехода никто не заметит. Людей, возможно, удивит, что гондола у нас не черная, как это предписано, а красная. Но спустя мгновение они об этом уже забудут.

– Начинается, – сказал Хосе, когда мы приблизились к набережной, к тому месту, где нам предстояло высадиться на берег. Через двести пятьдесят с лишним лет. Себастьяно крепко обнял меня, а я уже видела, как гондолу все больше охватывает мерцание, похожее на тонкую линию яркого света.

– Этой ночью ты была неотразима, – пробормотал мне на ухо Себастьяно. – Я уже говорил, что с ума по тебе схожу?

– В этом столетии еще нет.

Мерцание уже объяло лодку целиком, воздух словно наэлектризовало. Свет так слепил глаза, что я зажмурилась. По телу распространился жуткий холод. Этого холода я всегда боялась больше всего. Так, должно быть, ощущается приближение смерти. Лодка задрожала, чуть позже ее страшно затрясло, а затем закачало вверх-вниз, как на американских горках. Себастьяно страстно целовал меня, а я вцепилась в него изо всех сил, чтобы не рухнуть в пропасть. Взрыв прогрохотал как обычно, и я в который раз ощутила, будто мое тело разнесло на мириады крошечных осколков и разбросало по всей вселенной. Больше ничего ощущать я была не в состоянии, даже объятия Себастьяно.

А в следующий миг все вокруг поглотила абсолютная тьма.

Венеция, 2011 год

Никто не видел, как из ниоткуда появилась гондола, просто в одно прекрасное мгновенье – в ту же секунду, когда закончилось наше путешествие в прошлое, – мы оказались здесь, в эпицентре карнавала ранним вечером. На балконе одного палаццо стояла дама в маске Арлекина и дудела в рожок – то же самое она делала, когда мы уплывали в 1756 год. Мужчина, который только что вооружился фотоаппаратом, все еще снимал своего наряженного львом малыша, бросавшего в воду конфетти. Казалось, мы никуда и не пропадали. Такова уж магия красной гондолы. Время в настоящем как бы останавливается, не важно, сколько ты пробыл в прошлом. На берегу царила та же суета, что и при нашем отправлении. В этот Жирный вторник, последний день перед началом Великого поста, праздновали повсюду.

Хосе высадил нас у причала, постучал пальцем по тулье шляпы в знак прощанья, перед тем как отчалить и тут же раствориться в кильватере тарахтевшего мимо вапоретто[5]. Никто этого не заметил, кроме нас с Себастьяно.

– Вот мы и дома. – Он обнял и поцеловал меня. – Устроим вечеринку?

– Устроим, – согласилась я.

Но сначала мы заглянули к Джорджио, отцу Себастьяно, который жил неподалеку. Он принял меня восторженно, восхитился нашими аутентичными костюмами и стал убеждать нас отужинать, прежде чем мы окунемся в суету праздника. Тут была и его подруга, несколько чрезмерно накрашенная блондинка по имени Карлотта, засыпавшая нас тысячей вопросов. Себастьяно объяснил, что, к сожалению, у нас нет времени и нам нужно идти. Его мама четыре года назад погибла в результате несчастного случая, но он все еще не мог свыкнуться с тем, что у отца новая пассия. Карлотта надулась из-за того, что мы так быстро уходим, ведь появлялись мы у них не слишком часто. А Джорджио, вовсе не обидевшись, сердечно обнял нас на прощание.

– Счастливо попраздновать! – крикнул он нам вслед.

– Будем стараться! – отозвался Себастьяно.

Праздник на Пьяцце был в самом разгаре. Мы увидели разнообразные вариации масок комедии дель арте в самых разных вариациях. И целую кучу Казанов в изящных шелковых камзолах и напудренных париках. Наши собственные, уже порядком перепачканные костюмы, в которых мы на славу позанимались гимнастикой на крыше Дворца дожей и прошли сквозь время, не могли составить конкуренцию этой изысканной роскоши. Мы проталкивались в толпе, попивая просекко из бумажных стаканчиков и любуясь искусно созданными нарядами. Наконец нам надоело, и мы решили провести остаток вечера дома у Себастьяно. Он жил в маленькой квартире рядом с университетом, что было по разным причинам очень удобно: во-первых, я могла приходить к нему и чудесно проводить c ним целые дни в полной безмятежности, а во-вторых, до работы он добирался пешком всего за несколько минут – Себастьяно был научным ассистентом в университете. В основном в архиве. А руководителем его был не кто иной, как Хосе, чье полное имя звучало как Хосе Маринеро де ла Эмбаракасьон. Во всяком случае, так он себя официально именовал. Себастьяно нравилось работать под его руководством. Он вообще любил свою работу, и как Страж времени, и как историк и культуролог. Через год он должен был получить степень магистра. Я не сомневалась, что в профессии у него все пойдет как по маслу. Но как же мне не хватало уверенности в собственном будущем!

Конечно, разумнее всего было бы после окончания школы выбрать профессию, которая как-то совмещалась бы с путешествиями во времени. Теоретически подошла бы археология, но мне она казалась такой же скучной, как и история. Мой папа – известный археолог, и в отпуск он всегда тащил нас с мамой куда-нибудь на раскопки, показывая всевозможные развалины, но пока что мне не попалось ничего, что потрясло бы мое воображение.

Я даже подумывала о такой крутизне, как дизайнер одежды со специализацией на истории костюма. Как назло, у нас с модой не было никаких точек пересечения. Я не могла похвастаться ни малейшими способностями в этой области. Они или есть, или их нет. У моей подружки Ванессы такие способности явно были. Марку обуви она определяла с расстояния в тридцать метров и обладала коллекцией модных журналов примерно в тысячу экземпляров. Не важно, что на ней было надето, – в любом из своих нарядов она выглядела как девушка с обложки Cosmopolitan. Я же, наоборот, всегда надевала только то, что в данную минуту лежало в комоде сверху. Себастьяно это совершенно не мешало, я нравилась ему такой, какая есть, по крайней мере он это всегда утверждал. Со временем я ему даже поверила, хотя сначала получалось с трудом.

И вообще наши отношения складывались замечательно уже полтора года. А в ближайшем будущем все должно было стать еще лучше, потому что подходил конец дорогущим перелетам и поездкам на поездах: аттестат почти у меня в кармане, и, когда я его получу, мы сможем жить вместе. Я безумно радовалась, и Себастьяно тоже, но я чувствовала бы себя гораздо лучше, если бы знала, на кого пойти учиться. По-итальянски я говорила теперь вполне сносно, лекции в университете я буду понимать в любом случае – если, конечно, вовремя решу, что это будут за лекции.

– О чем думаешь? – Себастьяно прижал меня к себе и поцеловал в щеку. – Ты сейчас такая серьезная!

Я вздохнула.

– О том, что меня ждет. Учеба и все такое.

– Почему бы не предоставить событиям развиваться самим по себе?

Его беспечности иногда можно было только позавидовать. И мне это в нем нравилось, но конкретную цель иметь все-таки не помешало бы.

– Была бы я хоть в чем-нибудь по-настоящему талантливой!

– Но у тебя есть талант. Ты классно играешь на рояле!

– Брось, это же просто бренчанье. Я имела в виду что-нибудь более полезное. Как у тебя. Или у мамы.

Моя мама была еще более знаменитой, чем папа. Она работала доцентом на кафедре физики и получила уже целую кучу разных международных премий. Когда-то давно ее выдающиеся умственные способности на долгое время выработали у меня непоколебимую уверенность в том, что я приемыш. Родители всегда утверждали обратное, но я не покупалась на их заверения, пока они в качестве доказательства не вытащили свидетельство о рождении и не увеличили парочку фотографий из родильной палаты. Они ткнули пальцем в мое имя на бирке, привязанной к ручке младенца, но и после этого я время от времени думала, что документы, возможно, поддельные. Особенно когда мне доводилось схлопотать очередную двойку по математике, а случалось такое довольно часто.

– Ну, например, – сказал Себастьяно, – у тебя зудит в затылке. Такого классного дарования больше ни у кого на свете нет.

– Ну да, – в досаде ответила я. – Этим, что ли, прикажешь на жизнь зарабатывать?

Себастьяно лукаво улыбнулся.

– Да найдешь ты еще себе прекрасную профессию. Сдай сначала спокойно все выпускные экзамены, а там посмотрим.

– Лучше не напоминай!

Мы дошли до дома Себастьяно. Он открыл дверь и втянул меня в подъезд, где, прижав к стене, целовал, пока я чуть не задохнулась.

– Срочно требовалось, – тяжело дыша, сказал он.

– Это зачем еще? – спросила я, на подгибающихся ногах поднимаясь по лестнице к его квартире.

– Чтобы переключить твои мысли на другой лад.

Ему это в любом случае удалось. А вечер еще только начался. На остаток дня и последовавшую за ним ночь выпускные экзамены мне стали абсолютно до лампочки.

Франкфурт, 2011 год

Через неделю моя жизнь выглядела совершенно по-другому. Я, ничего не соображая, сидела на экзамене по математике. Сначала я ломала голову над исследованием функции, а формулы выводиться почему-то никак не хотели. Матанализ был моим кошмаром, и в голове все время вертелось имя древнегреческой богини мести – Немезиды, видимо, по созвучию. В теории вероятностей тоже оставалось действовать только наугад. Результаты – а они все-таки были – показались мне странными, но лучше все равно не выходило. Время от времени мы обменивались полными отчаяния взглядами с Ванессой, которая сидела через три стола справа от меня и билась над теми же проблемами. Ненависть к математике мы разделяли с первых школьных дней, она, можно сказать, стала фундаментом нашей дружбы. Из-за нее мы даже синхронно остались на второй год.

С горем пополам все-таки осилив экзаменационную работу, я сдала ее с дурными предчувствиями. Мы с Ванессой вместе вышли из класса. В коридоре одноклассники обсуждали правильные ответы, и ни один из этих ответов не вызывал ощущения, что мы где-то встречались.

Мне нестерпимо хотелось заткнуть уши.

– Все, валим отсюда, – сказала Ванесса подавленным голосом. – И без того дерьмово. Позвонишь потом?

Я только молча кивнула. Быстро обняв меня на прощание, она пошла к своей машине, а я запрыгнула на велосипед.

Дома меня ждал папа с обедом. «Я специально для тебя приготовил запеканку из лапши, дитя мое». На этой неделе по дому дежурил он, потому что мама улетела на какой-то конгресс в Копенгаген. А папа в промежутках между раскопками читал лекции в университете и по меньшей мере столько же времени проводил дома, очень стараясь в отсутствие мамы хранить домашний очаг. В другой ситуации я бы очень радовалась возможности пообедать с ним вместе и поболтать, но сегодня настроения не было.

– Все так плохо? – сочувственно спросил он. – Что, ни одного задания не сделала?

– Сделала-то я все. Проблема в том, что я понятия не имею, есть ли там хоть один правильный ответ.

– Ну, тогда хоть что-нибудь ты точно решила правильно, – поспешил он утешить меня. – По теории вероятностей.

О вероятностях я ему много чего могла бы порассказать. Но о своих путешествиях во времени говорить родителям я не имела права. Об этом никто ничего не знал, даже Ванесса. Себастьяно внушил мне, что это тайное знание может оказаться для посторонних опасным. Сам он за все годы, что выполнял эту работу, еще ни разу никому ничего не рассказывал.

Чтобы доставить радость папе, я поклевала запеканки. После этого, скрывшись у себя в комнате, я заглянула в Facebook, немного поболтала по телефону с Ванессой и попыталась забыть про математику. Все-таки оба экзамена по профильным курсам – немецкому языку и биологии – прошли блестяще. Теперь все письменные работы я сдала, и для начала можно было выдохнуть. Больше всего на свете мне хотелось тотчас же опять улететь в Венецию. Если бы только это не было так разорительно! В прошлом году я начала давать уроки игры на фортепиано соседскому малышу и немного на этом зарабатывала, но больше чем на один полет в месяц денег не хватало. И билет нужно было бронировать заранее, иначе он стоил бы намного дороже. Себастьяно, подрабатывающий студент, получал тоже не золотые горы и постоянно мотаться во Франкфурт не мог.

Не успела я испытать острый прилив жалости к себе оттого, что очень хотела бы сейчас оказаться рядом с ним, а он так далеко, как зазвонил мой мобильник. Наверняка это Себастьяно! После каждого экзамена он звонил, чтобы узнать, как дела. Настроение тут же улучшилось. Но номера, высветившегося на экране, я никогда раньше не видела, хотя звонили из Венеции, как я определила по коду. Я поспешно нажала «ответить».

– Анна Берг.

– Анна, – эхом отозвалось в трубке. Голос был очень тихим и каким-то… слабым.

– Кто это? – встревоженно спросила я.

– Хосе. Анна, Себастьяно нужна твоя помощь.

Я с трудом понимала его.

– Что с ним случилось? – крикнула я в испуге. – Где он?

– В Париже.

– В Париже? Что он там делает?

– Он получил задание… сел во времени на мель… плотно застрял…

От ужаса iPhone чуть не выпал у меня из рук.

– В Париже? Но ведь обычно-то он всегда в Венеции!

– Спецоперация, – последовал тихий ответ. Голос Хосе становился все слабее.

– Хосе? Что с тобой? Ты болен? Что мне нужно делать? Скажи, что мне делать!

– Помочь ему.

– Да!!! – завопила я. – С радостью! Мне только нужно знать, где он! То есть, я хочу сказать… когда?! А что случилось с тобой?

– Ранен, нужно отдохнуть. Теперь это… твоя работа. Одна тысяча шестьсот двадцать пятый год.

– Господи! И как же я туда попаду?

– Там кое-кто есть. – Он слабым голосом продиктовал мне номер телефона и имя. Я лихорадочно записала все на руке, потому что в спешке не нашла бумаги.

– Анна… Никому не доверяй. Даже Себастьяно.

– Что? – потрясенно переспросила я.

Но он уже отсоединился. Я тут же перезвонила ему, но линия была занята, а в другой раз включился автоответчик и на итальянском языке сообщил, что абонент недоступен. Потом я набрала номер, который он назвал. Номер принадлежал некому Гастону Леклеру (вообще-то у меня на руке было написано «Гарсон Эклер», лишь позже я выяснила, как правильно пишется имя), но и там ответил только голос автоответчика – по-французски. На этом языке я, как назло, знала всего несколько слов, главным образом на гастрономическую тему, например, Mon Cherie или Ratatouille.

Времени я больше не теряла. Затолкав в дорожную сумку немного вещей, я нашла в Интернете ближайший рейс в Париж. Он стоил убийственно дорого и полностью опустошил мой банковский счет, но это не имело никакого значения. Теперь оставалось только придумать какую-нибудь подходящую отмазку для папы. По счастью, он сам облегчил мне задачу. Пока я лихорадочно соображала, что ему наплести, он, постучав, вошел в комнату.

– Ты очень огорчишься, если тебе придется провести выходные одной? – поинтересовался он. – Мне бы хотелось съездить к маме, она там скучает. Ты, конечно, можешь поехать вместе со мной. – Тут он увидел мою дорожную сумку. – А, так ты все равно уезжаешь! К Себастьяно? Но ты же только на прошлой неделе ездила туда на карнавал.

Он наморщил лоб.

– Мы разве говорили о том, что ты на этой неделе полетишь опять? Кажется, у меня совершенно вылетело из головы.

– Э-э-э, да. Я хотела его повидать. Но, в качестве исключения, не в Венеции, а в Париже. Там живет… один его друг.

– И у тебя уже есть билет?

– Только что забронировала и распечатала. – С наигранным оживлением я показала на лист бумаги, еще лежавший в принтере. Взяв его, папа стал читать.

– Ого, – сказал он.

– Да, знаю. Очень дорого. Но мне действительно обязательно нужно слетать к Себастьяно! Экзамены были… такие сложные. И я так ужасно скучаю по нему!

– Хорошо, – медленно произнес папа. А затем сделал нечто совершенно в его духе. Придвинув к себе мой раскрытый планшет, он вошел в систему «банк-клиент» и перевел на мой счет деньги за билет.

– Это аванс на окончание школы, – сказал он.

Я с благодарностью бросилась ему на шею. Пора было ехать в аэропорт. Папа подвез меня до вокзала, высадил там и с улыбкой помахал, отъезжая. Я улыбалась ему в ответ, пока он не скрылся из виду, а потом расплакалась. Меня мутило от страха и беспокойства. Я все время держалась, но теперь нервы сдали. Хорошо еще, что я часто летала. Не нужно было контролировать каждый шаг. На скоростном поезде я быстро добралась до аэропорта, регистрацию тоже прошла легко и просто, ведь с собой я прихватила только ручную кладь. Талон на посадку мне выдал автомат. В зоне предполетного досмотра было довольно спокойно. Стоя в очереди, я непрерывно думала о Себастьяно, задавая себе один и тот же вопрос: что же, черт побери, там произошло? И что имел в виду Хосе, сказав, что я не должна доверять Себастьяно? В голове все смешалось, и я не могла собраться с мыслями. Только перед самой посадкой в самолет я немного успокоилась. И поняла, что у меня серьезные проблемы. В Париже я никогда не бывала. Как и в тысяча шестьсот двадцать пятом году. В животе сердито урчала обеденная запеканка. Я в спешке достала iPhone и принялась гуглить.

Париж, 2011 год

Приземлившись в полдевятого в аэропорту Шарль-де-Голль, я тут же вновь попыталась дозвониться до этого Гарсона. Теперь мне повезло больше, он сразу же ответил. Я стояла посреди снующей толпы в зале прибытия, поэтому мне пришлось заткнуть свободное ухо. Для надежности я заговорила с ним по-английски, в надежде, что он меня поймет, но, к моему удивлению, он хорошо говорил по-немецки.

– Меня зовут Гастон Леклер, – сказал он. – Л-е-к-л-е-р, если ты хочешь знать, как это пишется. Добро пожаловать в Париж! Ты, должно быть, Анна. Я ждал твоего звонка.

У него был приятный, немного усталый голос и французский акцент. Я испытала глубочайшее облегчение. Первый барьер взят. Я тут не одна, очевидно, Хосе уже организовал все самое важное. Слава богу!

– Что произошло с Себастьяно? – вырвалось у меня.

– Ох, по телефону и не расскажешь. Чуть позже мы встретимся, и я сообщу тебе все, что знаю.

– Куда мне прийти? – спросила я.

– Ты в Париже ориентируешься?

– К сожалению, очень плохо. Я здесь еще ни разу не была.

– О, так это пробел в образовании! Но теперь-то ты здесь и можешь этот пробел восполнить. К сожалению, мне сейчас никак не выйти, нужно переделать еще кучу дел. Лучше возьми такси. Я забронировал для тебя номер в гостинице «Британик» на бульваре Виктории.

– Это доступно? – спросила я.

– Да, в самом центре. Совсем недалеко от моста Понт-о-Шанж.

– Вообще-то я спросила о цене.

– Ну, в принципе доступно, не больше двухсот.

– За ночь? – в ужасе спросила я.

Гастон рассмеялся.

– Это же Париж, Анна.

– Тогда я лучше поищу какую-нибудь другую гостиницу. Понимаешь, денег у меня не густо.

– Номер уже оплачен. Расходы на перелет и такси я тебе тоже возмещу, у нас тут предусмотрен на такие вещи определенный бюджет.

Я вздохнула с облегчением. «Бюджет» звучит красиво. Милое, успокаивающее французское слово, пусть даже и не из моей жизни. Я не привыкла к тому, чтобы мне возмещали расходы. Когда мы с Себастьяно отправлялись в прошлое, нам выдавали деньги нужной эпохи и соответствующую одежду, но такие удовольствия, как проживание и дорога до пункта отправления, до сих пор всегда были моим личным делом. Может, стоило как-нибудь спросить Хосе насчет небольшого участия в оплате билетов. Что касается льгот для сотрудников, они там, в Венеции, похоже, несколько отстали от времени.

– Возьми в гостинице карту города, – сказал Гастон, – чтобы найти Понт-о-Шанж. Ведь тебе потом нужно именно туда.

– У меня в мобильнике навигатор.

– Личные вещи тебе лучше оставить в гостинице, сумку там, деньги, мобильник и все такое. Ты же знаешь, что с собой ничего из этого брать нельзя. Да и нет никакой гарантии, что при возвращении все это опять окажется при тебе. У меня были как-то дорогущие часы фирмы Patek Philippe…

– Значит, переход уже этой ночью? – нервно перебила я.

– Естественно. Мы же не собираемся даром время терять. В половине двенадцатого встречаемся на мосту.

– Погоди, а как мне тебя узнать?

– Я пошлю тебе фотографию на мобильный. Секундочку! – Ненадолго стало тихо, и вскоре я услышала, что пришло сообщение. – А твоя фотография у тебя найдется? – под конец поинтересовался он.

– Секунду. Сейчас получишь. – Я послала ему одну из последних, наше с Себастьяно селфи, где мы смеемся, плотно прижавшись друг к другу головами. При виде этой фотографии у меня перехватило горло. Себастьяно, подумала я, что же с тобой случилось?

– Чудесная фотография, вы оба замечательно получились, – отреагировал Гастон. – Тебе когда-нибудь уже говорили, что ты похожа на Майли Сайрус?

– Да, частенько. – В моем голосе слышались еле скрываемые слезы. – Ну, я поехала. Пока.

– До встречи, Анна!

Выйдя из здания аэропорта, я взяла такси и по дороге рассмотрела фотографию Гастона. Пухляк с волосами песочного цвета. Судя по фотографии, он был примерно ровесником Себастьяно, двадцати двух или двадцати трех лет, со щербинкой между передними зубами, придававшей ему вид симпатичный и лукавый.

По пути я заставила себя побольше почитать в Википедии о времени, куда мне предстояло попасть, ведь нельзя оказаться там в полном неведении. Перед отлетом я предусмотрительно приобрела безлимитный тариф на Интернет во Франции, чтобы с толком использовать каждую минуту до перехода. Набрав в поисковике «Париж 1625 год», я наткнулась на имя д’Артаньян и вспомнила о фильме, который недавно смотрела на DVD. После просмотра я скачала себе электронную версию книги «Три мушкетера» и в самолете прочитала по диагонали несколько глав. Некоторые персонажи теперь снова встретились мне в Википедии. Людовик XIII, кардинал Ришелье. Ага, в фильме его играл Кристоф Вальц, еще не забыла.

Между делом пришла эсэмэска от Ванессы. Где тебя черти носят?

Господи, этого только не хватало. Я быстро сочинила подходящий ответ. Спонтанно встречаемся с С. в Париже. Город любви, ну, ты понимаешь. Папа оплатил билет.

– Мадемуазель?

Такси остановилось. Мы приехали, а я за все время ни разу даже не взглянула на город. Но ведь уже стемнело, и я бы все равно вряд ли что-нибудь увидела. Водитель стребовал с меня ужасающую сумму, после чего в портмоне почти не осталось денег, но я на всякий случай попросила дать квитанцию в надежде, что бюджет Гастона вскоре пополнит мои запасы наличности.

* * *

Гостиница оказалась очень милой, с красными маркизами, коваными решетками балконов и растениями в кадках. По краям пешеходной дорожки росли деревья. Дама на стойке регистрации дружелюбно поздоровалась и, закончив с формальностями, выдала мне ключ от номера и карту города. Номер на третьем этаже выходил окнами на улицу. Не особо большой, но чистый и какой-то домашний. Я открыла окно, чтобы впустить свежий воздух. Еще оставалось немного времени, но у меня не получалось сосредоточиться ни на Википедии, ни на «Трех мушкетерах». Вместо этого я изучала карту, запоминая близлежащие улицы и расположение моста, где должна была встретиться с Гастоном. Понт-о-Шанж… Я поискала значение названия. В переводе это значило «Мост менял», потому что когда-то там сидели люди, менявшие монеты одного государства на монеты другого. Но так же хорошо это название подходило и для перемены времен. Может, совпадение, а может, и нет.

В раздумьях я стояла у открытого окна. Снизу доносился шум улицы. Гостиница располагалась вблизи Сены, до моста Понт-о-Шанж рукой подать. Кто же откроет нам портал? При этом должен присутствовать кто-то из Старейшин, иначе не сработает. И возвращаешься не обязательно в то же самое место, откуда отправлялся. У каждых ворот свои особенности, некоторые совершенно непредсказуемы и непостоянны. Я уже несколько раз путешествовала в прошлое и возвращалась оттуда, но принцип действия так до конца и не поняла.

И потом есть еще маска, своего рода переносная машина времени. Она дает путешественнику во времени большую власть, потому что делает возможным переход без помощи Старейшин, но в то же время представляет собой опасность, ведь она может перенести тебя в места, которые лучше бы никогда и не видеть. Сейчас моя маска пылилась где-то в реквизите Эсперанцы, одной из Старейшин, которая мне ее когда-то и дала. Я давно уже не встречала Эсперанцу, она приходила и уходила, словно тень, и никогда подолгу не оставалась в одном месте и времени.

Глубоко задумавшись, я потерла затылок. Потом пришлось потереть сильнее, потому что внезапно я почувствовала зуд. Какой-то человек стоял внизу у дома, глядя прямо на меня! Он натянул на лоб берет, из-за чего лица я как следует разглядеть не могла. Но его внимание, без сомнений, привлекала именно я. Человек был обычного телосложения, без каких-либо особых примет. По возрасту где-то от сорока до шестидесяти, определить точнее мешал берет, и еще на нем был макинтош. Руки он засунул в карманы. На долю секунды наши взгляды встретились. В следующее мгновение он, отступив назад, скрылся за деревьями. Зуд в затылке исчез, но мне не померещилось. Что-то здесь явно было не так!

Убедившись, что заперла дверь, я попыталась позвонить Хосе, но там опять включился автоответчик. В сильном волнении я взглянула на часы. Вообще-то мне бы еще хотелось принять душ, ведь в прошлом придется обходиться без него. Но воображение перестало меня слушаться. Перед глазами возникла почти физически ощутимая картина. Обнаженная женщина в тесной душевой кабине, повсюду пар. Камера наезжает на шторку, ее отдергивают, и появляется громадный разделочный нож. Нет, сейчас определенно никакого душа.

Вместо этого я решила сейчас же идти к мосту. Буду там, конечно, чуть раньше, зато не опоздаю. Мой багаж и сумочку с портмоне, документами и мобильником я сдала на хранение на стойке администратора. Дежурная любезно приняла вещи. Даже если ей что-то и показалось странным, она никак не проявила своего удивления. Часы на руке я оставила, их потерю в случае чего пережить легко.

Вооруженная картой города, я вышла из гостиницы, повернула сначала направо, потом сразу же налево, какое-то время двигалась прямо и вышла к променаду на набережной, с деревьями и симпатичными кафе. Было свежо и ветрено, но не холодно. Найти мост и ночью оказалось не сложно. Получилось даже слишком быстро, потому что я припустила из опасения, что тот странный тип все еще ошивается поблизости.

Я немного прошла вдоль Сены, и следующий мост был как раз Понт-о-Шанж. Уж не знаю, что я там себе представляла – вероятно, что он должен смотреться каким-то более сказочным и древним. Но это был всего лишь самый обычный мост с многополосным движением, с широкими пешеходными дорожками с обеих сторон, а в остальном без каких-то особых признаков. Симпатичными я нашла только старинные фонари. Напротив лежал Сите – по крайней мере, так говорила карта города – вытянутый в длину остров посередине реки с множеством исторических зданий, среди которых, прежде всего, Нотр-Дам.

По мосту шли люди. Навстречу мне, держась за руки, брела пара влюбленных. Когда мы поравнялись, они улыбнулись мне. Их, словно облако, окутывало счастье, и я почувствовала укол в сердце, потому что опять подумала о Себастьяно. Примерно на середине моста на листе картона сидел клошар. В руке он держал бутылку шнапса, и, когда я проходила мимо него, он как раз неслабо отхлебнул из нее. Другой рукой он протянул ко мне перевернутую шляпу, в которой лежало несколько монет. Остановившись, я порылась в карманах. В куртке еще оставались два евро сдачи, полученные в такси. Они полетели в шляпу. Взять с собой я все равно ничего не могла.

Посмотрев на часы, я заволновалась еще сильнее, хотя пришла слишком рано. Больше всего мучила неизвестность. Если бы только знать, что случилось с Себастьяно!

Клошар, смачно рыгнув, предложил мне глотнуть из своей бутылки, от чего я вежливо отказалась, и он, устроившись на листе картона поудобнее, захрапел. Пройдя еще несколько шагов и перегнувшись через перила, я стала смотреть на реку, лениво несущую подо мной темные воды. Стояла и ждала, глубоко погруженная в свои мысли.

Мне на плечо легла чья-то рука. Испуганно вскрикнув, я обернулась.

– Ой, прости, Анна! Ты, должно быть, не слышала, как я подошел. Я Гастон Леклер. Рад тебя видеть!

Улыбаясь, Гастон протянул руку для приветствия. Этот парень выглядел как на снимке: пухлый и со щербинкой между зубами, только чуть более толстощекий и приземистый, чем я думала. Он был упакован в шмотки от Ralph Lauren, – их знала даже я, – а из нагрудного кармана его куртки торчал футляр от солнечных очков с оттиском Ray Ban. Если Гастон мог позволить себе такой шик из бюджета Стражей времени, нам с Себастьяно действительно стоило бы серьезно поговорить с Хосе!

Поздоровавшись, я не стала тратить время на светскую беседу и сразу же выпалила самый важный для меня вопрос:

– Что с Себастьяно?

Гастон скривился.

– Если бы я сам это знал!

– Я думала, ты знаешь! – меня снова охватила паника.

– Ну, в общем, с ним все в порядке, если ты тревожишься об этом.

Я вздохнула с облегчением. С ним все в порядке! Это главное. Все остальное как-нибудь образуется. И тут же я задала второй по важности вопрос.

– Если он жив и здоров, почему же не возвращается? Портал сломался?

Окна для возврата из прошлого, как правило, настроены на фазы Луны. Обычно нужно ждать новолуния или полнолуния, чтобы, перепрыгивая в будущее, угодить в тот самый момент, из которого отправлялся.

Существовали и другие окна, независимые от фаз Луны. Старейшины знали их все, хотя большинство порталов находилось в потайных, скрытых от посторонних глаз местах. Однако у них был один недостаток: назад получалось вернуться не в момент отправления, а позднее, потому что время в будущем не останавливалось.

– Нет, портал на мосту исправен, – сказал Гастон. – Я же сам его использовал.

– Так почему же тогда Себастьяно все еще там?

Лицо Гастона приобрело печальное выражение.

– Я боюсь, он сам не хочет назад.

– Что значит – не хочет назад?

– Я дважды посылал ему сообщение с просьбой встретиться в назначенное время у портала. Он не пришел.

– Дважды? – уточнила я в ужасе. – Ты имеешь в виду, что сменилось две фазы Луны? Это что же, он уже на месяц застрял в прошлом?

– Нет, на три, – поправил Гастон.

– Три?! – Я была потрясена. – Как же это могло случиться?

– Послав две записки и не получив ответа, я перед следующей сменой фаз сам пошел к нему и спросил, почему он не пришел, но он просто сделал вид, что со мной не знаком. Хуже того, он заявил, что, если я немедленно не уберусь, он проткнет меня своей шпагой.

– Он так и сказал? – не веря своим ушам, спросила я.

– Слово в слово. Точнее не бывает. Понятия не имею, что с ним там стряслось. Я собирался еще раз попытаться спустя две недели, но у меня не вышло, – он с сожалением пожал плечами. – Понимаешь, экзамены, такое дело.

– Какие экзамены?

– Я еще учусь. На одни эти путешествия во времени не проживешь, и параллельно я изучаю нечто более полезное.

У меня сложилось стойкое ощущение, что он ждет от меня большего интереса к нему лично.

– И что же? – спросила я из вежливости, хотя сама просто лопалась от нетерпения.

– Я изучаю немецкий язык! – Он смотрел на меня сияющими глазами.

– О, здорово! – Я выдавила из себя похвалу, симулируя восхищение, а в душе просто умирала от желания как можно скорее вытянуть из него остальные подробности. – Ты и правда классно говоришь. Почти без акцента. А почему ты решил учить немецкий?

– У меня подружка – немка. Она – любовь всей моей жизни, живет в Берлине. Сдав экзамен, я собираюсь переехать к ней и там искать работу, – он тяжело вздохнул. – Никто даже представить себе не может, каких денег стоят все эти билеты на самолеты и поезда.

– Еще как может, – рассеянно сказала я, мыслями уже кружа вокруг третьего по важности вопроса. – А что вообще Себастьяно нужно в прошлом Франции?

– Боюсь, это секретная информация.

– Ты серьезно? Мне-то уж можно сказать! В конце концов, я здесь, чтобы вытащить его.

Гастон с сожалением покачал головой.

– Честное слово, я сказал бы тебе, если бы мог. Но я и сам не в курсе. Это одно из тех спецзаданий, когда заранее не знаешь, в чем оно состоит.

Меня как громом поразило. Я тоже уже получала спецзадания. Мое самое первое было как раз таким. Вернуться я могла только после его выполнения. Проблема в том, что я не имела ни малейшего представления, в чем оно заключалось. Лишь с течением времени выяснилось, что мне следовало, выведя из игры нескольких злодеев, спасти жизнь одному видному венецианскому политику. В тот раз я проторчала в прошлом несколько недель! Но случалось кое-что и похуже – например, с Клариссой, знатной девушкой, с которой я познакомилась в 1499 году. Она была родом из времен Великой Французской революции и пять лет зависала служанкой в венецианском прошлом, пока не выполнила свое задание, состоявшее в том, чтобы спасти жизнь мне. Только после этого она могла вернуться в свое время. Но к этому моменту она уже влюбилась в Бартоломео, Посыльного из 1499 года. И тогда она просто осталась и вышла за него замуж.

Мне вдруг вспомнилось, что Хосе упоминал о спецзадании. Если Себастьяно действительно застрял в прошлом, потому что готовился к выполнению какой-то особой задачи, он просто не мог вернуться, даже если бы хотел. Теперь я вспомнила, что Хосе сказал не «вернуть», а «помочь».

Гастон выглядел огорченным.

– Я предлагал ему помощь, а он мне угрожал. Честное слово, так не поступают! Поэтому тебе и нужно с ним поговорить. Ты ведь, в конце концов, его подружка.

– А тебе-то откуда известно?

– От того Старейшины из Венеции. Он позвонил мне и сказал, что я должен переправить тебя к Себастьяно.

– Когда ты в последний раз говорил с Хосе? Мне больше не удается с ним связаться. Он что-то сказал о ранении, я очень за него волнуюсь.

Гастон пожал плечами:

– Он звонил только один раз. Я его вообще не знаю, но здешний Старейшина посчитал, что все в порядке, вот я и выполняю.

– А кто же этот здешний Старейшина? – спросила я. – Он ведь скоро появится?

– Да он давно уже здесь, – подняв брови, Гастон указал взглядом на храпевшего клошара.

Я поверить не могла. Это Старейшина?

– Никогда бы не догадалась!

– Да уж, лучшей маскировки и не придумаешь, – хитро улыбаясь, подтвердил Гастон.

В этом он однозначно был прав. Маскировка Хосе под тощего одноглазого гондольера вызывала уважение, не уступала ему в гениальности и Эсперанца в роли сморщенной хозяйки мелочной лавки, но переодевание клошаром превосходило все.

Я задалась было вопросом, по-настоящему он храпел или только притворялся, но в ту же минуту увидела, что с другого конца моста к нам идут два человека.

– Ну наконец-то, – сказал Гастон. – Вот и они.

– Кто это?

– Наши американские туристы.

– Туристы? – Я ничего не понимала.

– Да, они отправятся с нами. Они считают меня своим гидом, – он рассмеялся. – Сегодня в программе экскурсия «Ночной Париж».

Туристы оказались разновозрастной парой, это было видно даже на расстоянии. Молодая женщина и дряхлый старик. Он шел, опираясь на трость, и немного приволакивал ногу, а женщина его поддерживала. Когда они подошли ближе, оказалось, что женщина сказочно красива. Стройная, темноволосая, и ноги что надо – будь она чуть повыше, играючи победила бы на отборочном конкурсе в любое модельное агентство. Мужчина был раза в три старше. Ветер немного растрепал его белые как лунь волосы, но в остальном он, как и девушка, выглядел очень элегантно, в дорогом плаще и начищенных до блеска туфлях.

Я обернулась к Гастону. Тот подошел к клошару, поднявшемуся со своей картонки. Они о чем-то пошептались, затем Гастон вернулся ко мне.

– Осторожно, теперь ни слова лишнего. – Он пожимал руки вновь пришедшим, улыбаясь им лучезарной улыбкой. – Мадам! Месье! Рад, что вы пришли! Вы не пожалеете! – Он указал на меня. – Моя ассистентка Анна Берг. Анна, позволь представить тебе мистера Коллистера и его внучку Мэри из Нью-Йорка.

– Генри, – представился мистер Коллистер. – Прошу вас, просто Генри! Очень рад с вами познакомиться! – Он с дружелюбной улыбкой протянул мне руку. Из-под кустистых седых бровей сверкали живые глаза любителя приключений. Его лицо избороздили морщины, и рука, опиравшаяся на трость, слегка подрагивала, но он явно чертовски радовался предстоящей экскурсии. Его внучка Мэри пребывала не в столь хорошем настроении, она выглядела как человек, который чувствует себя сильно не в своей тарелке. Я готова была поспорить, что она только в виде одолжения согласилась сопровождать деда на эту экскурсию. Если бы она знала, что сейчас произойдет, то с криком бросилась бы прочь.

– Что-то не так, мисс Берг? – озабоченно спросил меня мистер Коллистер. Он говорил на изысканном английском, по звучанию скорее британском, чем американском. – Вы кажетесь какой-то… испуганной.

– Нет, – солгала я. – Все в порядке. И все-таки называйте меня, пожалуйста, Анной.

– Только если вы будете называть меня Генри.

– А меня Мэри, – сказала внучка. Навскидку я бы дала ей двадцать с небольшим. Улыбка делала ее еще более красивой. И она ни малейшего представления не имела, что ее ждет. Гастон пренебрежительно назвал Мэри и Генри туристами – в Венеции Стражи времени называли таких людей Неведающими. Неведающих отправляли в прошлые столетия, и они оставались там, не видя в этом ничего странного. Дело в том, что в прошлом они находили новую жизнь, но им казалось, что они жили там всегда. Там для них все было готово: дом, родня, друзья, прислуга. Совершенная иллюзия и вместе с тем абсолютная реальность. Для этого требовалось еще, чтобы они полностью исчезли из настоящего. Не только как конкретные люди, физически, но абсолютно и бесповоротно, даже из чьих-то воспоминаний. Так, словно их никогда и не существовало. Именно это казалось мне особенно ужасным. Стоило только об этом подумать, у меня перехватывало дыхание. Человек, которого многие любили, вдруг исчезал, а оставшиеся даже не замечали его отсутствия. Ведь для них его как бы и не было вовсе. Его попросту стирали из этого времени и вставляли в какое-то другое.

Конечно, людей отправляли в прошлое не для того, чтобы над ними поиздеваться, они решали там всякие значительные, важные для будущего задачи.

Например, полгода назад мы с Себастьяно переправили в шестнадцатый век одного молодого физика. Пройдет всего несколько лет, и он совершит революцию в производстве навигационных приборов, благодаря его открытиям мореплавание шагнет далеко вперед.

Такое сопровождение входило в обязанности Стражей времени, но мне эти поручения казались ужасными. Себастьяно давно считал их рутиной, ему частенько приходилось их выполнять, а я, видимо, никогда не смогу к ним привыкнуть.

У физика были жена и маленькая дочка, обе отправились вместе с ним, хотя их единственная задача состояла в том, чтобы делать его счастливым, просто быть рядом. С одной стороны, я радовалась за него, а с другой, бесконечно сочувствовала, стоило только представить, чего они лишились при переходе. Родителей, друзей – всей их жизни, всех воспоминаний. У малышки никогда не будет Барби, и она никогда не пойдет в кино. Я несколько часов прорыдала после той операции. Она стала для меня последней. Себастьяно с тех пор еще несколько раз переправлял Неведающих, но я на такие задания больше не ходила.

Обо всем этом я невольно подумала теперь, когда передо мной стояли Генри Коллистер и его внучка Мэри. Какая жизнь ожидала их в прошлом? Одному из них – вероятно, Мэри, она ведь еще молода – предстояло совершить что-то важное. Но действительно ли она захотела бы ради этого отдать ту жизнь, которой жила здесь? Вряд ли. Больше всего на свете мне хотелось предупредить ее, но я не могла вымолвить ни слова, и виной тому была не блокировка, а здравый смысл. Никто не мог сказать, что случится, если я вмешаюсь. Может быть, Мэри суждено стать – ну, к примеру – матерью человека, который изобретет средство от оспы или еще что-то подобное, что совершит прорыв в развитии человечества. И своим призывом как можно скорее сматывать с этого моста, пока ее не умыкнули в прошлое, я на корню погублю фундаментальное открытие.

– Вы заказали для нас машину, Гастон? Когда же мы начнем? – Генри огляделся в радостном ожидании.

Клошар – или, точнее, Старейшина – молчал, облокотившись на ограду моста, он явно предпочитал оставаться в тени, как большинство из них.

– Я бы сказал, прямо сейчас и начнем, – предложил Гастон.

Бросив взгляд на вопиюще дорогие часы (видимо, он не особо придерживался своих же собственных правил), он слегка усмехнулся.

– Полночь. Очень кстати!

И это послужило единственным сигналом. Я услышала, как где-то вдали глухо били часы на башне собора, и тут же все вокруг стало заметно меняться. Я видела, как разрастается мерцающая линия, знакомая мне по венецианским порталам, она становилась шире и ярче, и точно так же, как при прошлых переходах, к ней присоединилась вибрация. В то же время казалось, что весь мост засиял изнутри, он превратился в светящуюся арку, словно сделанную из чистого искрящегося золота. «С ума сойти!» – благоговейно подумала я. Быть может, я хотела произнести это вслух, но голосовые связки словно парализовало, и внутри распространился ледяной холод. Казалось, что золотой мост бесконечно растянулся и уходил в вечность. Я была убеждена, что если бы могла пошевелиться и побежать по нему, то вышла бы на другой конец Вселенной. Но эти чувства прервал мощный взрыв, через мгновение выключивший все мысли и швырнувший меня во вневременную черноту.

Париж, 1625 год

Когда я очнулась, голова у меня раскалывалась. С этим сопутствующим явлением при переходах во времени я пока так и не научилась справляться. Голова болела не всегда, но сейчас – почти невыносимо. Не сумев подавить стон, я попыталась наконец собраться с мыслями.

В следующее мгновенье меня обдало омерзительным запахом. Одно это уже доказывало, что я в прошлом. Несло смесью клоаки, рыбы, навоза, тухлых отходов и людей, которым не мешало бы помыться. Это было сочетание всего, что воняет, когда город со стотысячным населением вынужден обходиться без очистных сооружений, холодильных складов, организованного вывоза мусора и, прежде всего, без таких важных достижений цивилизации, как душ и дезодоранты.

Все вокруг покрывала тьма, но не кромешная, я видела отсветы факельных огней и очертания крыш на фоне усеянного звездами неба. Где-то мяукала кошка, и, как сквозь вату, я слышала вблизи голоса.

Я лежала на чем-то твердом, но меня накрыли простыней или каким-то другим тряпьем. Даже не заглядывая под покрывало, я знала, что на мне ничего нет. Это еще одно сопутствующее явление переходов в прошлое – с собой нельзя брать никаких вещей, кроме тех, что в данном конкретном прошлом уже существуют. И причем не теоретически, а на самом деле.

Хосе и Эсперанца держали где-то тайники с историческими костюмами всевозможных эпох, и Себастьяно приносил мне для наших заданий то одно, то другое. Но для этого перехода я не могла воспользоваться тайниками, и, так как Гастон никакими вещами меня не снабдил, я прибыла, в точности как в моем самом первом путешествии, без малейшего лоскутка ткани на теле.

Обернувшись простыней и придерживая ее, чтобы не соскользнула, я с огромным трудом поднялась. И увидела, что стою в темном переулке. Ставни домов закрыты, кругом ни души. Только кошка, внезапно спрыгнув со стены, зашипела на меня, словно я была каким-то монстром из «Ходячих мертвецов».

Голоса теперь слышались явственней. Казалось, они доносились оттуда, где мерцал свет. Один из голосов принадлежал Гастону. Осторожно заглянув за угол, я испытала громадное облегчение, когда увидела его с факелом в руке. Рядом с ним стоял худой, высокий человек лет двадцати или чуть больше.

– Мадемуазель! – Он склонился передо мной в почтительном поклоне. – Я Филипп. Посыльный этого времени.

Я кивнула.

– Меня зовут Анна, – и обратилась к Гастону: – Похоже, я опять очнулась последней. Что с Генри и Мэри?

– Уже оделись и на пути к дому. Все обстоит наилучшим образом.

– Надо же, как быстро. – Внезапно у меня ком подступил к горлу. – С ними все будет хорошо?

– Расчудесно, – заверил Гастон. – Лучше не придумаешь.

– А какое сегодня число и какого месяца? – Несмотря на позднюю ночь, воздух показался мне достаточно теплым.

– Хм, с точностью до дня не скажу. Филипп?

– Двадцать восьмое июня тысяча шестьсот двадцать пятого года.

– О, – сказала я, – лето. Хорошо хоть, зябнуть не придется. – В прошлом отопительная техника была очень несовершенной, более того, местами ее не существовало вовсе.

Гастон нетерпеливо махнул рукой в мою сторону.

– Одевайся уже, и пойдем отсюда. Филипп, дай ей вещи.

Филипп протянул мне узелок и деликатно отвернулся, давая возможность спокойно одеться. Гастон, тоже повернувшись ко мне спиной, нетерпеливо раскачивался с пятки на носок, пока я спешно проводила ревизию вещей. Нижнее платье, похожее на допотопную ночную рубашку с картинок Вильгельма Буша, и прорезанная с четырех сторон роба, – такие элегантные, как старый мешок из-под картошки. Такое носить отказалась бы даже Золушка. Но о высоких запросах нечего было и думать, гораздо важнее было влезть в одежду быстро и без посторонней помощи. Чтобы надеть действительно шикарное платье со всеми наворотами, в этой эпохе мне потребовалась бы помощь вышколенной камеристки. По крайней мере все вещи, похоже, были чистыми, хотя верхняя роба на ощупь здорово кололась.

– А где обувь? – спросила я, сбросив с себя простыню и нырнув в длинную рубашку. – Можете уже повернуться.

– Про обувь я забыл, – испуганно сказал Филипп.

– Ничего, – решил Гастон. – Сесиль ей что-нибудь даст.

Я натянула на себя мешковатую верхнюю робу – она и правда адски кусалась, – подвязала ее на талии лежавшей здесь же веревкой и постаралась выглядеть как можно более непринужденно.

– Я же могу взять твои туфли, – сказала я Гастону.

Они смотрелись довольно благородно, как и все его облачение. Видимо, некоторый бюджет выделялся ему и в прошлом. Для него Посыльный припас самые изящные вещи: шелковые чулки, камзол и кюлоты из бархата, кружева на рукавах и ко всему этому стильную шляпу с пером – прямо как для принца из какой-нибудь пьесы Шекспира. Одежда самого Филиппа выглядела значительно скромнее. Его рубашку не украшали кружева, а чулки, как и камзол со штанами, были хлопчатобумажные, пусть и очень добротной выделки. У него было узкое серьезное лицо. Шляпу он в моем присутствии снял. Светлые волосы были заплетены в косичку на затылке.

– Возьмите мои туфли, мадемуазель! – предложил он. – Это ведь моя вина, это я плохо подготовился.

– Филипп работает нашим Посыльным всего второй переход, – вмешался Гастон.

Филипп, казалось, пребывал в состоянии, близком к отчаянию.

– Я безмерно скорблю о своем упущении.

– Да ваши туфли наверняка в два раза больше моих, – сказала я. – Обувь Гастона явно подошла бы больше, но я пока попробую обойтись без нее. А кто такая Сесиль?

– Молодая дама, с которой вы разделите кров этой ночью. Мы сейчас пойдем туда.

– Хочу к Себастьяно, – воспротивилась я. – И немедленно.

Гастон покачал головой.

– Это будет возможно только завтра утром.

– Но…

– Просто поверь мне, – перебил он меня на полуслове. – Если мы сейчас поднимем его из постели, это только привлечет ненужное внимание. А нам следует избегать любого повышенного внимания, тебе это так же хорошо известно, как и мне.

Оставалось только послушаться, и я побрела следом за ними. Наш путь проходил по темным улочкам, мимо сплошных рядов домов в несколько этажей.

– А где мы сейчас? – спросила я.

– На острове Сите, – ответил Гастон.

Поскольку я все равно там не ориентировалась, эта информация мне мало что дала. Кроме того, возникла другая проблема. Я совершила ошибку, решив идти босиком. Мостовая была выложена неровными булыжниками с острыми краями и завалена самыми разными отходами. Филипп с факелом шел впереди, Гастон за ним. Своей широкой фигурой он закрывал свет, так что я не вполне видела, куда ступаю. Один раз я влезла в кучу раскисшей овощной кожуры, два или три раза – в лужи, о происхождении которых даже думать не хотелось. Потом я наступила на что-то мохнатое, мягкое, дернувшееся под моей ногой. У меня вырвался крик, и я подпрыгнула чуть ли не на метр.

– Хочу идти впереди, – дрожащим голосом заявила я Гастону, обернувшемуся в нетерпении. После этого дело пошло на лад. Филипп предупредительно освещал мне дорогу, опустив факел пониже. Теперь я по крайней мере могла вовремя огибать все кучи собачьих какашек и конского навоза, трупы (или полутрупы) животных и пищевые отходы. Но минусом в этой ситуации было то, что, кроме булыжной мостовой и разбросанных на каждом шагу препятствий, я не видела практически ничего вокруг.

Спустя некоторое время Филипп остановился и указал факелом на какой-то дом.

– Мы пришли.

– На этом позволю себе откланяться. Желаю спокойной ночи, – сказал Гастон, взяв у Филиппа факел, и спокойно зашагал себе прочь.

– Стой! – испуганно крикнула я ему вслед. – Мы же не обсудили, как действуем дальше! Как я попаду к Себастьяно? Как мы будем возвращаться? – Внезапно мне живо вспомнилось мое первое путешествие в прошлое. Тогда меня тоже спихнули куда-то к чужим людям, и пришлось ждать целую вечность, пока обо мне позаботится кто-нибудь из местной команды Стражей времени.

Но Гастон уже исчез за ближайшим поворотом, и факел вместе с ним. Мы с Филиппом стояли в темноте, я видела лишь его очертания.

– Все уже обсудили, – успокоил он меня, пока я раздумывала, не лучше ли прямо сейчас броситься вдогонку за Гастоном и вынудить его дать какие-то твердые обещания.

– Что – все? – поинтересовалась я, чувствуя себя заложницей обстоятельств. Возможность догнать Гастона была упущена, и я вынуждена была остаться тут и подчиняться существующему плану.

– Я зайду за вами завтра в девятом часу утра и доставлю к Гастону, чтобы он отвел вас к Себастьяно.

– А не могли бы вы прийти чуть пораньше? – спросила я с беспокойством. – Мне ну просто на фиг не сдалось зависать здесь так долго.

Точнее говоря, я сказала: мне крайне не хотелось бы задерживаться здесь на столь долгое время.

Подействовала одна из уловок межгалактического преобразователя – хотя, конечно, система называлась как-то по-другому, как в точности – я не знала и для себя назвала ее так. Выражения, которых в прошлом еще не существовало, просто преобразовывались в какие-то другие слова. В первом путешествии во времени этот феномен меня чуть с ума не свел. Например, я тысячу раз пыталась сказать «iPod», но каждый раз произносила «зеркало», до сих пор не знаю почему. Себастьяно предположил, что iPod сзади немного походит на зеркало, и, возможно, автоматический преобразователь ориентируется на это сходство. Замену некоторых других слов объяснить было проще. Из «фильма» получалось «костюмированное действо», из «машины» – «повозка», из «фрэнда» – «компаньон» и так далее.

Но преобразование работало только в простых случаях. Если же хотелось рассказать о каких-либо важных событиях или достижениях будущего, включалась блокировка. Ты так и стоял с открытым ртом, не в состоянии произнести ни звука, чем производил довольно идиотское впечатление.

Все остальное безупречно переводилось само по себе, хотя ты и не замечал, что говоришь на иностранном языке. Жаль только, что этот славный трюк не срабатывал в настоящей жизни, в некоторых случаях он бы мне очень даже пригодился.

С той стороны, где стоял Филипп, раздался стук – видимо, он к кому-то стучался.

– Сесиль, ты меня слышишь? – приглушенным голосом позвал он. – Пожалуйста, открой! – Мне он сказал с сожалением: «Раньше девяти, к сожалению, не выйдет. У меня еще другие дела».

– Давай говорить друг другу «ты», – предложила я. Такая манера усиливала дружеские чувства и готовность помочь. Хотелось надеяться. – Зови меня просто Анной.

– С радостью, – сказал он. Лица его в темноте было не разглядеть, но в голосе слышалось приятное удивление.

– Ну, может, тебе все-таки удастся прийти чуть раньше.

– Я попробую что-нибудь придумать.

За его спиной загорелся огонь. Открылась одна створка ставен, и в дрожащем свете маленького ночного светильника появилось заспанное лицо, на которое спадали очень светлые, сильно взлохмаченные волосы. Видно было только голову. Вероятно, это и была Сесиль. Судя по всему, она пребывала не в лучшем настроении.

– Сейчас глубокая ночь, – проворчала она. – Ты же знаешь, как поздно я ложусь и как важно для меня высыпаться. До утра нельзя подождать?

– Мне очень жаль, что я вынужден тебя побеспокоить, но по-другому никак. Я привел к тебе гостя.

Я находила очень милой манеру Филиппа извиняться чуть ли не на каждом шагу, но настроение Сесиль его извинения не улучшили. Не поднялось оно и после того, как Филипп слегка отступил в сторону, чтобы дать ей как следует разглядеть меня.

– О господи! – сказала она. Это могло означать все что угодно, начиная с «Кого это он там опять притащил?» или «Может, они свалят, если просто захлопнуть ставню!» до «Интересно, это мешок или платье?»

Затем ставни захлопнулись. Значит, вариант номер два.

– Что ж, попытаться все-таки стоило, – из вежливости сказала я Филиппу, который и не думал трогаться с места. – Где нам теперь раздобыть фонарь – вот вопрос.

К моему удивлению, в следующую секунду дверь все же открылась, и теперь я увидела Сесиль в полный рост. Она была почти с Филиппа, но значительно более грузная и одета в ночную рубашку, которая являла взору гораздо больше, чем скрывала. Перед тем как в смущении отвести взгляд, Филипп смотрел на нее чуть дольше, чем следовало бы. Мне нужды отворачиваться не было, в конце концов, девчонкам друг на друга глядеть не запрещено. Кроме того, мне предстояло здесь ночевать, и не замечать Сесиль все равно не представлялось возможным. Ее пышные формы чуть ли не разрывали короткую ночнушку так, что Playboy, если бы он уже существовал, тут же сделал бы ей соответствующее предложение. Не то чтобы она была толстой, просто обладала феноменальными округлостями, и уж точно без грамма силикона. Я была по меньшей мере на голову ниже, поэтому самые выступающие части ее тела волей-неволей первыми бросились мне в глаза (предполагаю, размер 80 Д), но и лицо Сесиль тоже впечатляло. Я смогла как следует разглядеть его, когда она откинула со лба взлохмаченную гриву и немного приподняла лампу, чтобы, в свою очередь, получше рассмотреть меня. Она напоминала викингшу – простая деревенская красавица с лицом в форме сердца, пепельными волосами и синими глазами, лет двадцати пяти.

Она изучала меня, наморщив лоб.

– Бог мой, это создание ходит босиком? И что это за платье?

– Ее зовут Анна, – сказал Филипп. – Бедная сиротка из деревни.

– И здесь только временно, – добавила я, чтобы не возникло подозрений, будто я намерена навеки сесть ей на шею. – Завтра утром я отправлюсь дальше.

Сесиль покачала головой.

– У нее ужасное платье. Но она не выглядит запущенной, да и откормлена хорошо. – Она явно умела подмечать самую суть. – Сказочку про бедную сиротку можешь рассказать кому-нибудь другому, Филипп.

Мне вспомнилось, что Бартоломео – венецианский Посыльный в 1499 году – при моем первом появлении в прошлом собирался одурачить тогдашнюю хозяйку точно такими же враками о моем происхождении. Видимо, все вымышленные на такой случай биографии были одинаковыми. Прежде всего одинаково тупыми.

Тут я посчитала уместным вмешаться.

– Вообще-то мои родители живы, – сказала я. И тут же подумала, что это совсем не так, ведь они еще даже не родились. К горлу подступил комок. Мне ни в коем случае нельзя было на этом сосредотачиваться, и я вяло закруглилась: – Но они очень, очень далеко. Именно поэтому у меня и нет здесь своего дома. Мне нужно совсем немного. Ну, например, что касается завтрака или чего-то такого…

– Сперва пройди в дом, бедняжка, – она открыла дверь чуть шире и отступила в сторону, пропуская меня.

– Я приду завтра в девять, – сказал Филипп.

– А может, даже и раньше, – вставила словечко я.

– Не найдется ли у тебя еще одного ночника, который ты могла бы мне одолжить? – спросил он. Что-то пробурчав, Сесиль скрылась за дверью и спустя минуту появилась со вторым ночным светильником, маленьким стеклянным фонарем, в котором горела какая-то маслянистая жидкость.

– Спасибо большое, – сказал Филипп. – Завтра утром я его верну.

– Смотри не забудь! Он у меня последний.

– Не беспокойся! Не забуду. Спокойной ночи, дамы. – Вежливо поклонившись, Филипп, прежде чем уйти, рискнул украдкой бросить последний взгляд на пышное декольте Сесиль.

Мне подумалось, что оба они, очень возможно, еще застанут появление уличных фонарей. В Википедии я вычитала, что Людовик XIV в 1667 году приказал по ночам освещать улицы масляными лампами. Но до той поры им все-таки придется пользоваться собственными светильниками. Я им искренне сочувствовала. Если с детства привык к тому, что достаточно нажать на нужный выключатель и станет светло, ночной мрак может порой нагнать страху.

– Иди за мной, – сказала Сесиль. Она прошла вперед, и я тут же запнулась о порог, потому что свет от лампы до пола не доходил.

– Осторожно, не споткнись о мои туфли, – предупредила Сесиль, но я уже грохнулась.

– Ничего страшного, – поднявшись, заверила я, хотя здорово ушибла колено. Сесиль же не виновата – если не говорить о том, сколько всего валялось на деревянных половицах, во всяком случае, там, где я шлепнулась.

Сесиль зажгла вторую свечу от первой и потекшим воском закрепила ее на столике, так что я смогла увидеть немного больше из того, что меня окружало. Комната была довольно низкой, Сесиль едва помещалась там в полный рост, а я вытянутыми руками могла бы дотронуться до потолочных балок.

Почти треть помещения занимала заваленная подушками кровать. У одной стены громоздились сундуки, в углу располагался заставленный керамическими горшочками, флаконами, шкатулками и косметикой столик, перед ним стояла скамеечка с мягкой обивкой. Дополняли обстановку большое зеркало, широкая настенная полка и ширма. По всей свободной поверхности стен были прибиты крючки, на которых висело немыслимое количество одежды. Прочее имущество Сесиль валялось повсюду в диком беспорядке: обувь, сумочки, шляпные коробки, книги и горы исписанных бумаг. Они тотчас пробудили мое любопытство. Люди, умевшие читать и писать, да еще державшие дома книги, в прошлые века встречались не часто. Школьное образование не было обязательным, и только богатые могли позволить себе нанимать хороших учителей. Книги и рукописи в этой довольно убогой обстановке представляли собой неожиданное зрелище.

Сесиль, отпихнув ногой несколько скомканных бумажек, туфлю и – о боже! – мышеловку, стянула с кровати подушку и одеяло и положила их на пол.

– Ты можешь спать тут, малышка.

– Я только выгляжу маленькой. Это обманчивое впечатление. Мне уже девятнадцать будет.

– Что, правда? – Сесиль, подобрав несколько разлетевшихся листов бумаги, уселась на кровать и посмотрела на меня: – Из какого города ты родом?

– Из Франкфурта. – К моему огромному удивлению, у меня получилось выговорить название, видимо, на эту информацию блокировка не распространялась.

– Это ведь немецкий город, верно?

Я нерешительно кивнула.

– Ах ты, бедняжка! Ведь из самого пекла пришла!

Я уставилась на нее с придурковатым видом, потому что понятия не имела, о чем она говорит. И только поразмыслив немного, я догадалась, что, вероятно, она имеет в виду Тридцатилетнюю войну. В памяти очень смутно всплыло, что эта война, кажется, шла примерно в это время и принесла страшное опустошение, особенно в Германии.

– Да, но, к счастью, мне удалось оттуда вовремя выбраться, – наобум сказала я.

Мой запоздалый ответ, видимо, пробудил в Сесиль подозрительность. В ее следующем вопросе мне почудился оттенок сарказма.

– И как же ты босиком проделала такой дальний путь от Франкфурта до Парижа?

– Ну, сначала обувь была, но по пути я ее, к сожалению, потеряла.

– А кто научил тебя так безупречно говорить на нашем языке, Анна?

– Моя мать – француженка, – заявила я и, чтобы ее отвлечь, сама задала вопрос: – А чем ты вообще занимаешься?

Но отвечать она не стала, а вместо ответа спросила: «Ты любишь театр?»

– Конечно, – сказала я. И ни капли не солгала. У межгалактического преобразователя слово «театр» всегда использовалось для перевода слова «кино», а в кино я ходила постоянно. – Раз или два в месяц хожу обязательно, – продолжила я. – С огромным удовольствием!

– Ой, правда? Как удивительно! – Глаза Сесиль заблестели. Очевидно, этим признанием я с лихвой вернула в ее глазах утраченные позиции. – Я тоже его люблю! Лучше сказать, театр – моя страсть и моя жизнь. Я ведь и работаю в одном из театров.

Я задала вопрос, которого она ждала:

– Ты актриса?

– Да! – гордо ответила она. – А еще драматург. Я сама пишу пьесы и ставлю их.

Вот почему тут были книги и такое количество бумаг.

– Классно! – сказала я с восхищением (вообще-то, если быть точной, я сказала «грандиозно», что, по-видимому, значит одно и то же).

– А какие пьесы ставят в Германии? – поинтересовалась Сесиль. Ее усталость как ветром сдуло, в мгновенье ока она оживилась, словно оказалась на вечеринке.

– В последнем месяце я немного переусердствовала, посмотрела аж несколько. Самой последней была «Coq au vin». Вообще-то я произнесла название фильма Тиля Швайгера «Коковээ» с преувеличенным нажимом на «ээ», но благодаря преобразователю – а может, и блокировке – прозвучало это совершенно по-французски.

Сесиль смотрела на меня с еще большим интересом.

– Видимо, в Германии культура в большом почете. И что, понравилась тебе эта пьеса? Это трагедия или комедия?

– Скорее комедия, хотя мне и больше смеяться доводилось. Речь идет об одном драматурге, который пишет пьесу, но внезапно ему приходится возиться с одной маленькой девочкой, совершенно незнакомой. А потом они все-таки как-то притираются друг к другу. – Вообще-то я сказала сценарист и фильм, но получилось-то все как обычно.

Сесиль задумчиво наморщила лоб.

– Великолепная идея для пьесы. Она могла бы вдохновить меня сочинить что-то подобное. Тем более что я, похоже, как раз в точно таком же положении, как упомянутый драматург. – Брови ее сдвинулись. – А не придумала ли ты это вот только сейчас, чтобы посмеяться надо мной, а?

– Нет, честное слово, нет! – заверила я. – К тому же девочка – его дочь, а в конце они очень полюбили друг друга. Ведь все же совсем не так.

– Хм, ты – не моя дочь, но думаю, ты начинаешь мне немножко нравиться. – Сесиль встала и стащила с кровати еще несколько подушек. Она бросила их на пол к остальным, подошла к стенной полке и вернулась с куском хлеба, который сунула мне в руку. – На вот, ты выглядишь голодной.

Поблагодарив, я откусила кусочек, хотя после пережитого этим вечером волнения практически не ощущала голода. Хлеб был черствым и безвкусным, но во время еды аппетит внезапно пришел, и я съела все до последней крошки.

– Ты, должно быть, пить хочешь. – Сесиль наполнила два бокала красным вином из кувшина, один протянула мне и настояла на том, чтобы мы чокнулись. Затем она постоянно подливала еще и не угомонилась, пока мы с ней на пару не опустошили весь кувшин. Пусть она и выпила значительно больше меня, но вино было достаточно крепким и свалило бы меня с ног, если бы я уже и так не сидела на полу. Голова то и дело клонилась на грудь, я постоянно задремывала. Пока свечи еще не прогорели и мы пили, Сесиль выпытывала обо мне все. Из осторожности я выдавала самые общие сведения, по большей части уклончивыми или ничего не говорящими фразами. Когда она спросила, что я больше всего люблю делать в свободное время, я ограничилась чтением и игрой на рояле (преобразователь превратил «рояль» в «клавикорд»). Велосипед и дзюдо я решила опустить. На вопрос о поклоннике без колебаний ответила отрицательно. Чтобы отвлечь ее внимание от себя, я в конце концов сама перешла к вопросам. Сесиль рассказала мне кое-что о своей достаточно необычной жизни. Оглядываясь назад, я иногда думаю, что некоторые из этих рассказов, возможно, были лишь вольным полетом фантазии.

Она была дочерью парижского придворного учителя (что объясняло ее образованность) и владелицы винной лавки из Дании (что объясняло ее нордическую внешность и слабость к красному вину), а помимо этого, вдовой жонглера и канатоходца – что, в свою очередь, объясняло ее тягу к сцене.

Муж умер три года назад, упав с каната, и, к сожалению, не оставил ей ничего, кроме жонглерских шариков. Сесиль, вскочив, стала рыться в одном из сундуков, пока их не нашла, но ее попытка продемонстрировать свое жонглерское искусство провалилась из-за низкого потолка. Шарики разлетелись в разные стороны, и, поймав несколько в лицо, я, спасаясь, спряталась за подушку. Мы обе похихикали и единогласно решили, что пора спать. Собрав остаток сил, я еще воспользовалась ее туалетом – стоявшим за ширмой стулом с откидной крышкой и горшком под ним.

– Подожди-ка, – сказала она. – Там кое-что есть. Я сейчас быстренько его опорожню. – Она открыла ставень и с размаху выплеснула содержимое горшка на улицу, после чего вернула горшок на место. К слову о лужах, в которые я неоднократно вступала по пути сюда. Пока я за ширмой справляла малую нужду, Сесиль захлопнула ставни и забралась в постель. Я растянулась на полу, который после всего выпитого вина показался мне и вполовину не таким жестким, как поначалу.

– Спокойной ночи, Анна, – донеслось до меня бормотанье Сесиль. – Сладких снов!

– Тебе тоже, – пробормотала я в ответ, уже проваливаясь в сон.

Свечи погасли. За окнами уже светало, через пару часов на пороге объявится Филипп, к его приходу мне нужно быть в самой лучшей форме. И скоро я увижу Себастьяно… наконец. Его образ проводил меня в сон.

День первый

Утром я проснулась с абсолютно квадратной головой, а язык по ощущениям походил на полумертвое мохнатое нечто, на которое я наступила прошлой ночью. Со стоном я повернула голову, пытаясь уклониться от яркого света, сверлящего правый глаз. Солнечный луч, проложив себе дорогу сквозь щель в ставнях, пыльным мечом рассекал пространство комнаты. Кто-то колотил молотком внутри моей черепной коробки, отчего все вокруг грохотало. Спустя несколько секунд я заметила, что колотили и снаружи, в ставни.

– Сесиль! Анна! Вы еще спите?

Филипп! Мгновенно проснувшись, я вскочила. То есть я хотела вскочить, но на самом деле мучительно, медленно, с кряхтением тащила себя вверх, чему вдобавок препятствовала простыня, обвившая ноги, подобно гигантской змее. Повсюду вокруг меня валялись подушки, я спала на голых половицах. Казалось, тело мое упало откуда-то с большой высоты, – по крайней мере, я так это себе представляла, – от боли я с трудом держалась на ногах. И что хуже всего, я не понимала, что болит сильнее – голова или все остальное тело.

– Сесиль! Анна! – нетерпеливо раздавалось с улицы.

– Я не сплю! – прокряхтела я в направлении окна.

– Девять пробило! – крикнул в ответ Филипп.

Проспала! В ужасе я озирала комнату. Больше всего на свете мне хотелось тут же бежать к Филиппу, чтобы он сразу повел меня к Гастону, ведь тот единственный знал, где искать Себастьяно. Но в таком состоянии я ни за что не решилась бы выйти на люди.

– Сейчас-сейчас, – крикнула я.

Обувь. Мне непременно нужна обувь.

– Сесиль, ты не одолжишь мне какую-нибудь обувку?

С кровати донесся стон. Голова с белокурыми взлохмаченными волосами шевельнулась и снова затихла на подушке. Оттуда донеслось тихое похрапывание. Быстро Сесиль наверняка не проснется. Простоты ради я расценила стон как «да», а недолгое шевеление как кивок.

Из разбросанной повсюду обуви она спокойно могла бы пожертвовать одной парой. К сожалению, с первого взгляда было понятно: все слишком мне велико. Но чересчур большие туфли лучше, чем никакие. После недолгой примерки я выбрала пару кожаных сандалий на шнуровке, их по крайней мере можно было закрепить на ноге, пусть даже подошва спереди и торчала на три пальца из-под ступни. Одеваться мне, к счастью, не пришлось, потому что на ночь я ничего не снимала. Мешкообразное одеяние было из такой грубой ткани, что парочка лишних заломов или пятен вообще не бросались в глаза.

Теперь осталось чуть-чуть освежиться.

Я в спешке сходила на горшок, затем схватила гребень с гримировального столика Сесиль и, взглянув в зеркало, испуганно отшатнулась. Выглядела я ужасающе. Бледная, лохматая, глаза ввалились – просто прародительница всех зомби. Причесываясь, я выдирала волосы клочьями, повсюду были колтуны. Чтобы длинная грива опять не разлохматилась, я заплела ее в плотную косу и подвязала одной из шелковых лент, валявшихся на полу. Теперь вид был уже сносный. На настенной полке стоял тазик с водой для мытья, но воду эту, видимо, уже использовали, а кувшин рядом был пуст. Плевать, уж руки-то помыть сгодится и такая. Напоследок пшикнуть на себя из одного из флаконов с духами со столика Сесиль, – резко запахло фиалками, – два раза как следует ущипнуть щеки – пожалуй, этого достаточно. Чистку зубов пришлось перенести на потом, пусть даже решиться на это было и нелегко. Может, Филипп организует мне глоток воды по дороге. Кофе у них тут не водится, с этим придется подождать еще несколько десятков лет, о чем я узнала чисто случайно и только потому, что первые кофейни появятся в Венеции. И точно так же ждать и ждать еще до широкого распространения чая и какао.

– До свидания, – сказала я Сесиль. – И большое спасибо за все. Сандалии я отдам Филиппу, он занесет их тебе позже.

Реакции не последовало, она спала как убитая.

Разбитая с похмелья и от бессонной ночи, я покинула комнату Сесиль. Дверь в дом была распахнута настежь, на улице с радостным визгом играли дети. Они гонялись за квохчущей курицей, которая возбужденно хлопала крыльями. Теперь я поняла, почему перед пробуждением мне снился сон про каникулы на ферме. Шум усиливал работу молотка в голове. Яркий свет дня так слепил глаза, что мне сперва пришлось щуриться, пока я к нему не привыкла.

Филипп ждал около дома с одолженным фонарем в руках. Он послушно принес его назад хозяйке. Я вызвалась быстренько забросить фонарь Сесиль, на что он с благодарностью согласился. В награду за это я могла сделать несколько приличных глотков воды из фляжки, что висела у него на поясе. После этого вопли детей перестали казаться мне такими уж пронзительными, и солнечный свет выносить тоже стало легче. Но было довольно жарко, я уже начала потеть. В моем настоящем времени был март, а в прошлое я прибыла летом. Ранним утром здесь уже стояла гнетущая жара – веская причина отправиться в путь не откладывая.

– По мне, так мы можем идти, – сказала я.

При свете дня я могла наконец как следует рассмотреть все вокруг. Сесиль жила в четырехэтажном доме с облезлым фасадом, да и вся улица выглядела не особо уютно. Филипп сообщил мне название – Рю Персе, – чтобы я нашла дом, если понадобится сюда вернуться. Хотя я считала, что такой вариант исключен, потому что мне вовсе не хотелось еще раз спать на полу. У Себастьяно наверняка пристанище получше. Там мы смогли бы вместе скоротать время до возвращения, а если особое поручение, которое следовало выполнить, препятствует его возвращению в настоящее, мы бы выполнили его сообща. Вместе с ним я бы все преодолела. И до самого возвращения больше не покинула бы его. Рядом с Себастьяно я могла вынести все. Может, у него там есть банный ушат и кусок хорошего мыла. Это уже во многом облегчило бы мне жизнь.

Я с любопытством обратилась к Филиппу.

– Это ты передавал Себастьяно сообщения Гастона?

Он кивнул.

– С сообщениями от Гастона я был у него дважды. В первый раз он заподозрил меня в дурных намерениях, на что я ответил, что его появление на мосту нужно не мне, а написавшему сообщение. Во второй раз он приказал мне убираться и передать тому, кто меня послал, что, если у этого человека есть к нему дело, пусть пожалует собственной персоной. Что Гастон и сделал – чем это кончилось, ты знаешь.

Филипп вел меня по кварталу, где сновало очень много людей. Одни толкали перед собой тележки, нагруженные овощами или дровами, другие тащили корзины или кадушки. Одеты почти все были бедно, на женщинах поверх длинных юбок были грязные фартуки, на мужчинах – потертые штаны до колен и сношенные башмаки, дети – в дешевых деревянных сабо. Некоторые выглядели совсем уж оборванцами. На общем фоне моя грубая одежда совершенно не выделялась. Филипп же, напротив, смотрелся одетым почти нарядно. Правда, его одежда тоже была простой, но чистой и ухоженной и на удивление хорошо на нем сидела. Длинные светлые волосы он тщательно причесал и перевязал сзади бархатной лентой. Кроме того, его белая рубаха и чулки были без единого пятнышка и почти без заплат, что в семнадцатом веке уже кое-что значило. Из-за жары он снял головной убор – темный берет по моде этого времени – и закатал рукава рубахи.

На следующем углу он указал на узкий дом с выступающим верхним этажом и фахверковым фасадом.

– Здесь я живу. Это дом моих родителей. Мой отец – портной. Я обучался тому же ремеслу, что и он, но он сейчас почти все делает сам. Видать, я только через несколько лет возьму дело в свои руки. А пока я занимаюсь набросками, придумываю новые фасоны. Люблю рисовать.

– В высшей степени замечательно! – На самом деле я сказала только одно слово, а именно «класс!» – А как ты нашел эту… дополнительную работу у Гастона?

– Он недавно заговорил со мной, когда в очередной раз пришел к нам на примерку. Он шьет одежду у моего отца. – Филипп смущенно откашлялся: – Кстати, мне ужасно жаль, что я принес для тебя такое убогое платье, но Гастон посчитал, что оно должно быть самым что ни на есть простым.

– Неужели, – сказала я. Язвительное замечание, вертевшееся на языке, я предпочла оставить при себе. Филиппа вряд ли стоило за это упрекать, а вот Гастону я попозже непременно выскажу все, что думаю.

Внезапно Филипп сменил тему.

– И о чем же таком вы с Сесиль разговаривали? – Вопрос прозвучал как бы невзначай.

Я посмотрела на него с удивлением. Уши его слегка покраснели. Конечно, это могло случиться из-за жары, но спустя секунду я увидела, что краснеет и лицо, и тут уж мне все стало ясно. Прошлой ночью мне не показалось. Он по уши влюблен в Сесиль. Но взаимно ли? Ничего такого я не заметила. Она явно на два-три года старше. И весит килограммов на двадцать больше. Хотя это совершенно не важно. Как известно, противоположности притягиваются. А она как-никак одолжила ему лампу, что уже говорит по крайней мере о симпатии. Так почему бы симпатии не развиться во что-то большее?

Филипп откашлялся, и я поняла, что он ждет ответа.

– Да ну, мы просто болтали ни о чем. Она мне кое-что рассказывала из своей жизни, под вино. Про себя я не очень-то много могла рассказать. Блокировка, ты же знаешь. Я только упомянула, что родом из Германии, что люблю костюмированные действа и с удовольствием хожу в театр (на этот раз я так и сказала: костюмированные действа и театр, для упрощения преобразования).

– А обо мне она что-нибудь сказала?

– Нет, а должна была?

Он покраснел еще больше.

– А о муже говорила?

– О жонглере? Да, про него она упоминала и шарики показала. Какая трагедия, что он сорвался с каната. Мне очень жаль ее. Такая молодая, и уже вдова…

– Я имел в виду не жонглера. Другого.

– Другого? – я оторопела. – У нее что, еще один был?

– И до сих пор есть. Владелец парфюмерной лавки на мосту Нотр-Дам. Мы сейчас мимо пойдем, нам нужно на правый берег. Но сперва пройдем вот по этому мосту.

Я в замешательстве огляделась по сторонам.

– По какому мосту?

– Ну, по мосту Сен-Мишель, он ведет назад на остров Сите, – он указал на улицу перед нами с рядами домов по обеим сторонам. Что это мост, можно было догадаться, лишь посмотрев в сторону, где чуть-чуть виднелась река. Поэтому я не обратила внимания, что ночью мы, оставив остров Сите, перебрались на левый берег Сены. Я старалась запоминать дорогу и все, что попадалось по пути, но это было действительно непросто. Дома были высокие и стояли впритирку, улицы все казались похожими друг на друга и, помимо того, совершенно не отличались от мостов. И все-таки по дороге я увидела одно возвышавшееся над городскими крышами громадное здание, которое знала: две мощные, широкие башни и одна стройная, высокая – Нотр-Дам, самый большой и роскошный собор Парижа.

Перейдя мост, больше похожий на обычную улицу, мы прошли мимо другого собора, и здесь я почувствовала, что начинаю ориентироваться. По крайней мере, место показалось мне смутно знакомым. Но, вероятно, я заблуждалась, ведь вообще-то мы уже должны были выйти к реке. Не мог же остров Сите оказаться настолько широким, и в семнадцатом веке тоже. Мы прошли по оживленной улице со множеством лавочек. Шляпник, ювелир, перчаточник, пекарь… На прилавке стояла корзина, а в ней – потрясающе ароматные свежие булочки. Мне очень хотелось прихватить одну с собой, на потом, когда пройдет головная боль и появится аппетит, но для этого Филипп должен был одолжить мне немного денег. Я как раз собралась его попросить и тут заметила, что он в неестественном напряжении замер у одной лавки.

Витрин в этом времени еще не было, просто откидывали большую деревянную скамью (лавку) и использовали ее как прилавок, отсюда и произошло слово «лавка» в значении «магазин» (часть мимоходом полученной информации, которой я нахваталась, путешествуя во времени). В нашем случае речь шла о парфюмерном магазине, не нужно было даже видеть товар – это определялось по запаху. Дурманяще благоухали самые разные эссенции, от цветочных и фруктовых до экзотических. Я чихнула, и тут до меня дошло.

– О, да ведь это, должно быть, его лавка, – сказала я. – То есть мужа Сесиль.

Я огляделась в легкой растерянности. Филипп рассказывал, что лавка находится на мосту Нотр-Дам, значит, мы сейчас должны быть на мосту. Что-то не похоже. Здесь вплотную друг к другу высились дома в четыре-пять этажей. Сены не было и в помине.

Филипп напряженно вглядывался в сумрак лавки.

– Если застану как-нибудь этого парня одного, убью.

Смысл заявления я уловила не сразу, потому что все еще пыталась сориентироваться на местности.

– Что? С чего это? Что он тебе такого сделал?

– Не мне. Сесиль.

Объяснить подробнее он не успел: к прилавку, заваленному мешочками с ароматными травами и надушенными носовыми платками, из помещения вышел человек в зеленом шелковом камзоле, расшитом золотом.

– Мадам. Месье. – Он слащаво улыбался. – Чем могу служить? – Спустя несколько мгновений он узнал Филиппа, и на лице его нарисовалось раздражение. – Что вам опять тут нужно? Перестаньте мне докучать! Разве нет других мостов? Вы нарочно всегда ходите именно по этому?

Видимо, это и был нынешний муж Сесиль. Или уже бывший, это как посмотреть. В любом случае жили они врозь, потому что в ее комнате я не заметила ничего, что указывало бы на присутствие мужчины.

Ему было около сорока. Уже почти лысый, он и в остальном не выглядел человеком, которому есть что предложить такой женщине, как Сесиль. За исключением, может, парочки флаконов духов. Их у Сесиль стояло довольно много, я сама недавно воспользовалась одним, но сразу же об этом пожалела. От меня и сейчас еще исходил пронзительный запах фиалок, почище чем от какого-нибудь освежителя воздуха. Но с этим прилизанным типом мне было не сравниться. Его окутывало облако ароматов, от которых хоть в обморок падай. Я могла бы поклясться, что хлеб и вино с прошлой ночи давно уже переварились в желудке, и все же ощутила прилив тошноты. Я отступила на несколько шагов назад – и чуть было не попала под колеса мчащей мимо повозки. Как следует выругавшись, кучер придержал свою клячу, а я отошла еще дальше, на другую сторону улицы. Филипп ничего этого не заметил, он вступил в перепалку с типом в зеленом. Несмотря на шум, до меня доносились кое-какие обрывки их ссоры.

– …мерзкий развратник! – бросил он владельцу лавки.

– Вас это ни в малейшей степени не касается! – вопил парфюмер. – И – нет, я не буду драться с вами на дуэли! Какими бы страшными оскорблениями вы меня ни осыпали!

Колеса повозки так грохотали, что ответ Филиппа я разобрала лишь частично, но и этого вполне хватило, чтобы прояснить его точку зрения.

– …распорю и скормлю крысам ваши потроха, жалкий вы трус!

Повозка с шумом удалилась, а из соседней лавки – маленькой фабрики, производящей золоченые рамы для картин, – вышли две элегантно одетые женщины, еще больше потеснив меня на обочину. Они прошествовали совсем близко от меня, держась так, словно весь мост Нотр-Дам принадлежит только им. Одна из них примененным походя силовым приемом вжала меня в стену дома. Я собиралась возмутиться, но в эту секунду краем глаза заметила кое-что меня поразившее. И нерешительно повернулась к лавке, у входа в которую стояла. На откинутом прилавке были разложены шелковые шали с бахромой, расшитые платочки и рулоны кружевной каймы. Раскрытая шкатулка предлагала богатый выбор разных пуговиц – из стекла, рога, дерева, слоновой кости, кованого серебра… необъяснимым образом во мне росло ощущение, что эту лавку я откуда-то знаю. Так, будто когда-то здесь уже бывала. Но создавали это впечатление, как мне тут же стало ясно, не пуговицы, а товар, вывешенный на стене внутри помещения: маски.

* * *

Одну-две секунды я растерянно вглядывалась в них. Казалось, будто меня внезапно перенесли в другое место и другое время, хотя фоном я по-прежнему слышала, как Филипп ссорится с торговцем духами. И все же их вопли и гомон улицы я улавливала лишь краем сознания. Маски целиком завладели моим вниманием. Каких здесь только не было: пестрые и однотонные, на глаза и закрывающие все лицо, с длинными носами, расшитые золотом, украшенные камнями и бахромой, перьями и жемчугом. Это были маски, которые носили во время Венецианского карнавала. И, видимо, на парижских балах семнадцатого века, иначе зачем бы они тут продавались.

Дверь в лавку рядом с откидным прилавком была открыта, и ноги сами понесли меня туда. Внутри стоял легкий, немного пыльный запах засушенных цветов, которые в прошлых столетиях – например, в этом – клали в рулоны ткани, чтобы материал благоухал. Здесь пахло попурри из лаванды и розы.

Кроме масок и тканей, в лавке торговали одеждой и аксессуарами. Тут продавались скромные платья, всевозможное барахло и безделушки, но попадались и элегантные вещи. На вешалках висели накидки из струящегося бархата с золотым тиснением, шелковые платья с глубоким вырезом и пышными юбками, длинные перчатки из тончайшей кожи. На одной полке стояли в ряд сказочно прекрасные туфли, антикварные экспонаты с вышивкой, серебряными пряжками и лакированными каблуками. Взглянув на них, Ванесса ударилась бы в слезы.

Я же лишь бегло оглядела это богатство, прежде чем опять повернулась к маскам, словно завороженная. Одна из них выглядела, как… нет, не может быть. Совершенно исключено.

И тут рядом со мной раздался хриплый голос древней старухи.

– Кошка, – сказала Эсперанца. Точно так же, как тогда.

Я даже не вздрогнула, потому что сама – или мое подсознание – уже ожидала ее появления. Я не видела ее полтора года. Столько времени прошло с тех пор, как она приняла меня в клуб Стражей времени. Перед моим первым приключением в прошлом я получила от нее маску кошки и лишь позже, когда все благополучно закончилось, узнала, что такие маски предназначались только для особо опасных и важных заданий. От которых очень много зависело. Будущее целого города, может быть, даже страны. С тех пор – и я была этому рада – она мне масок больше не давала.

Эсперанца выглядела точно так же, как раньше. Маленькая и сморщенная, лицо изборождено морщинами, мягкая беззубая улыбка. Глаза же смотрели на удивление пронзительно, словно ничто не могло от них укрыться.

В горле у меня пересохло.

– Эсперанца, – прошептала я, – ты откуда здесь?

Вообще-то можно было и не спрашивать. Она ведь одна из Старейшин, а значит, пространственные и временные ограничения распространялись на нее не так, как на простых смертных. Столетия пролетали для нее, как один миг, а перейти из одного времени в другое ей давалось так же просто, как обычным людям улицу пересечь. Наша первая встреча случилась вечность назад. После первого перехода в прошлое я выудила из омута подсознания воспоминание раннего детства: мне тогда было три или четыре года, и я играла в высокой траве. А потом откуда-то вынырнули Эсперанца и Хосе, и Эсперанца дотронулась до моего затылка. От этого прикосновения во мне словно что-то включилось, потому что с тех пор при любой опасности в том месте всегда появлялся зуд.

Почему они выбрали именно меня, до сих пор оставалось загадкой. Вероятно, я просто встретилась на их пути. И наверняка я стала обладательницей маски, просто случайно наткнувшись на лавку в Венеции. Хотя Себастьяно считал, что у Старейшин случайностей не бывает.

– Возьми маску, дитя мое, – сказала Эсперанца своим надтреснутым голосом.

Костлявой рукой сорвав маску с крючка, она протянула ее мне. Маска была из черного бархата и вокруг прорезей для глаз расшита крошечными жемчужинками. Я нерешительно приняла ее. Легче перышка, она лежала на ладони и на ощупь казалась до странности знакомой. Даже примерять не требовалось, чтобы убедиться, что она мне точно впору, словно для меня сделана. Вероятно, так оно и было. Спрашивалось только, зачем мне дают ее теперь. Кроме того, я хорошо помнила, что в прошлый раз маска принесла мне сплошные неприятности. Поэтому мне стало очень не по себе.

– Значит, здесь мне тоже нужно выполнить какое-то задание? Какое-то особое? Я думала, нужно только помочь Себастьяно. Хосе сказал, что он тут застрял. Что произошло? Что он должен сделать? И что делать мне?

– Тебе кое-что понадобится, – Эсперанца деловито двигалась по комнате. Выдвинув ящик комода, она достала оттуда кошелек и дала мне. – Деньги. Следи только, чтобы не украли. Постой… У меня же здесь… Где же это было? А, вот он. – Она порылась в остатках тканей и вытащила на свет кожаный мешочек. Засунув в мешочек свернутую маску и кошелек, я повесила его на шею так, чтобы он скрылся в вырезе моего падающего свободными складками грубого одеяния. К сожалению, во времена, подобные этому, на каждом углу ошивались карманные воришки, и с ценных вещей глаз спускать было нельзя.

Между тем Эсперанца, спешно и особо не раздумывая, доставала платья, нижнее белье, обувь и прочие вещи и запихивала все в большой мешок. Ответа я ждала напрасно. В ее духе было избегать объяснений и никогда не говорить конкретно, что требовалось делать. Догадываться приходилось самой.

– Вот, это тебе пригодится, – сказала Эсперанца, всучив мне набитый мешок.

– Большое спасибо. Что же я должна?..

Она перебила меня на полуслове:

– Маску можешь надеть на бал, но для перехода во времени тебе разрешается использовать ее только в крайнем случае. И под крайним случаем я имею в виду опасность для жизни.

У меня мороз по коже пробежал. Прозвучало так, словно она не сомневается, что этот случай может наступить.

– Обещаю вам, что так и сделаю. Но какое задание?

И опять она меня перебила:

– На кону стоит очень многое. Пойдем со мной, дитя мое, – она поманила меня в подсобное помещение, так же набитое всякой всячиной, как и сама лавка. В задней стене имелось витражное окно из зеленоватого стекла в свинцовой обрешетке. Оно было открыто, и за ним виднелась река – первое реальное доказательство тому, что мы действительно были на мосту.

– Смотри, – сказала Эсперанца. Она стянула покрывало со старого напольного зеркала. Увидев расплывчатые подвижные силуэты на матовой серебристой поверхности, я испугалась. Одно из тех самых зеркал. У всех Старейшин были такие. Когда я последний раз заглядывала в венецианскую лавочку Эсперанцы, я примерила перед ее зеркалом одну маску, но, кроме собственного изображения, ничего в нем не обнаружила, а маску там и оставила.

Теперь все было иначе. Я стояла прямо перед зеркалом, но саму себя не видела. Видимо, эта штука как раз была включена, или как там еще это называется. В зеркале можно было увидеть будущее. Неправильное будущее. Именно поэтому Старейшины в них и заглядывали – чтобы обнаружить нежелательный ход событий. И затем отправить в путь Стражей времени, которым предстояло все исправить.

– Подойди ближе, – сказала Эсперанца. – Тебе будет лучше видно.

С большей радостью я бы умчалась отсюда без оглядки. Неохотно подойдя вплотную к зеркалу, я постаралась истолковать размытое изображение. Сначала оно было черно-белым, мутным, прыгало из стороны в сторону и не имело четких очертаний. Но чем больше я всматривалась, тем картинка становилась четче, пока передо мной не возникли отдельные фигуры. Картинка все еще оставалась крупнозернистой и бесцветной, как старое-престарое немое кино, но при ближайшем рассмотрении я поняла, что там происходило – какая-то война. В панике бегали люди, бросались в укрытия, прятались за остатками стен. Действие разворачивалось на открытой местности. На заднем плане лежали в руинах дома, между ними возвышались горы обломков. Внезапно в углу экрана разорвалась бомба или снаряд, от чего в разные стороны полетели осколки камней, и картинка на несколько секунд затемнилась. Впечатление создавалось тем более жуткое, что происходило все без единого звука. Я не слышала даже собственного дыхания, потому что от ужаса перестала дышать, пока не увидела, что случилось дальше. Пыль улеглась, и кошмар продолжился. Среди развалин повсюду лежали убитые. По территории стали продвигаться отдельные фигуры с оружием на изготовку. Должно быть, это они устроили взрыв. Из-за обвалившейся стены выполз кто-то уцелевший. С огромным усилием он, раненый, встал на ноги, с поднятыми руками заковылял из своего укрытия – и был хладнокровно застрелен одним из вооруженных людей.

Я приглушенно вскрикнула, но все уже случилось. Точнее, случилось бы. Здесь, в Париже. И настоящее, каким я его знала, из-за этого стало бы другим. Изображение в зеркале пришло в движение, словно покрывалось пеленой. Оно расплывалось все больше, пока наконец ничего уже было не разобрать, осталась только мутноватая серебристая поверхность зеркала.

– Теперь ты все знаешь, – сказала Эсперанца.

– Да ничего я не знаю, – потрясенно запротестовала я. – Какое событие нужно предотвратить, чтобы всего этого не случилось? Скажи, что мне делать!

– Правильное решение можно принять только самостоятельно. – Эсперанца снова завесила зеркало покрывалом. В солнечных лучах ее лицо походило на просвечивающий пергамент. Вдруг она наклонила голову, будто что-то услышала.

– А теперь тебе пора. Ни с кем об этом не говори, – она взяла меня за руку и вывела назад в лавку. Я упиралась и снова пыталась что-то спрашивать, но она непреклонно вытолкнула меня на улицу. Едва я оказалась за порогом, как дверь, а следом и прилавок закрыли изнутри и заперли на засов. Я несколько раз постучала, но внутри не слышалось никакого движения. Меня переполняли страх и чувство неопределенности. Я стала озираться в поисках Филиппа. Торговец духами тоже уже закрыл свою лавку, видимо, утратив желание продолжать перебранку.

Чья-то рука легла мне на плечо, и я в испуге обернулась. Передо мной стоял Филипп.

– Вот ты где, – с облегчением констатировал он. – Я тебя ищу. Куда ты пропала?

– Покупала кое-что, – я показала на стоявший рядом мешок.

– Дай понесу. – Подняв мешок, он закинул его за плечи. – Да там полно всякой всячины. Где ты так быстро все это достала?

– Вон в той лавке. Она только что была открыта.

– Правда? Странно. В последнее время я часто здесь прохожу, но она всегда наглухо заперта. Как и теперь.

Я открыла рот, чтобы все ему объяснить, но мне тут же вспомнилось предостережение Эсперанцы никому ничего не рассказывать.

– Не могу тебе этого сказать, – заявила я.

– Понимаю. Блокировка, да?

Я только кивнула. В животе громко урчало. От стресса. Он частенько действовал на меня как хорошее слабительное. Нужно было узнать у Эсперанцы, нет ли у нее туалета.

– Далеко еще до Гастона? – справилась я.

– Минут пятнадцать, не больше.

Четверть часа еще можно выдержать, если, конечно, не случится ничего непредвиденного. Гастон сразу же отведет меня к Себастьяно, и тогда все будет в ажуре. Рядом с Себастьяно я становилась достаточно стрессоустойчивой. А пока лучше всего было отвлечься на какую-нибудь захватывающую любовную историю.

– А что там, собственно, у Сесиль с этим надушенным камзолом? – спросила я по дороге. – Почему ты хочешь его убить? И почему они живут врозь? Или лучше так: почему она вообще вышла за него? Ведь наверняка не по любви, а?

Филипп презрительно фыркнул.

– Конечно, она вышла за этого кретина не по любви! Разве он похож на человека, которого можно полюбить?

– Ну, может, у него богатый внутренний мир.

– О да. Золотое сердце, – в его голосе слышалось раздражение.

– Значит, она вышла за него замуж из-за денег?

– Разумеется. Какая еще может быть причина у такой прекрасной и одаренной женщины сочетаться браком с таким мерзавцем, как Батист?

– Его зовут Батист? Судя по всему, они не нашли общего языка, да? Погоди, дай угадаю. Он оказался старым скрягой.

– Если бы только это! Он от нее такого требовал!

– Чего «такого»?

Филипп откашлялся.

– Ты живешь в отдаленном времени и наверняка превосходишь меня в знаниях, но ты еще совсем дитя. Я не могу говорить с тобой о таких вещах, – уши его покраснели, как помидоры.

– О, – теперь меня не на шутку разобрало любопытство. – Это я просто выгляжу так молодо. А на самом деле я уже взрослая. Ты спокойно можешь мне все рассказать. Я переживу.

– В присутствии порядочной юной дамы я не стану говорить о недостойном поведении этого извращенца, – решительно заявил он, и переубедить его мне бы не удалось.

– А развестись с ним она разве не может? – спросила я.

– Она наверняка так бы и поступила. К сожалению, без согласия церкви это совершенно исключено, а чтобы получить особое разрешение, нужно прилично раскошелиться. Но гораздо хуже то, что Батист превращает ее жизнь в ад. Он даже оговорил ее в инквизиции, назвав ведьмой.

– О господи, – оторопела я. Инквизиция – это же ужас во плоти. Там всем заправляли фанатики, действительно верившие во всякую белиберду вроде колдовства.

– До сих пор его заявления всерьез не принимали. Здесь, в Париже, все не так ужасно, как в провинции, где бедных людей то и дело пытают и сжигают якобы за союз с дьяволом. Но Батист не угомонится, потому что никак не может пережить, что Сесиль его бросила. Если она откажется вернуться, он и дальше будет ее порочить. Одно то, что она актриса, уже вызывает подозрения. В следующий раз он, чего доброго, сочинит, что она держит дома оккультные книги и занимается черной магией. И участь ее будет решена.

– А они у нее есть? Ну, оккультные книги?

– Не знаю. У нее так много книг. Она их постоянно покупает, все ей мало, – Филипп удрученно покачал головой: – Я сказал ей, чтобы уничтожила все, что может ей навредить, но она только смеется. Говорит, она, мол, вызывает подозрений в сто раз меньше, чем сам Батист, который по ночам у себя в дальней комнате порой такие зелья смешивает, что без сатаны здесь дело точно не обходится.

– Тут я с ней абсолютно согласна, – подтвердила я. – То, чем этот тип себя опрыскивает, дьявольски воняет. Это почти то же самое, что наносить себе телесные повреждения.

– И правда, – Филипп вздохнул. – Хотел бы я разделять уверенность Сесиль. Она говорит, что скоро станет очень знаменитой и популярной, и Батист больше не осмелится ее очернять.

– А может, так и будет. Может, ее ждет невероятный успех.

Филипп покачал головой.

– Она, безусловно, на верном пути. Таланта ей не занимать, и за последний год она свела знакомство со многими очень влиятельными людьми. Но она в некотором роде слишком беспечна, – Филипп снова вздохнул. – И, по-моему, она слишком много пьет.

– Люди искусства, они такие, – утешила его я.

В разговорах мы перешли через мост. На другом берегу Сены тоже сновало много людей, большинство из них были бедно одеты. Время от времени мимо проезжали кареты, в которых сидели разодетые в пух и прах дамы или господа в шляпах с перьями, а несколько раз нам пришлось посторониться, чтобы дать дорогу благородного вида всадникам.

Дома по большей части были в несколько этажей, с фахверковыми[6] фасадами, построенные в одну линию вплотную друг к другу. Между ними попадались, впрочем, и низкие, крытые соломой лачуги, расположенные по квадрату вокруг садов и огородов, как пережиток прошлого. По-сельски смотрелись кое-где пристроенные к домам сараи для лошадей и ослов и загоны для кур, гусей и коз, которых тут тоже разводили.

Вонь, соответственно, стояла невыносимая. Идущие со всех сторон запахи усиливала нараставшая жара. Едкий дым кухонных очагов, вылетавший наружу из дымовых труб и окон, смешивался с отвратительными испарениями отхожих мест и навозных куч. Жутко воняли и гниющие пищевые отходы, что местами валялись прямо у домов, облюбованные жирными мухами. Но в сущий кошмар вонь превратилась, когда мы проходили мимо какого-то обнесенного каменной стеной участка. Мне пришлось прижать к лицу край рукава, иначе меня бы точно вырвало. Филипп тоже заткнул нос платком и ускорил шаг.

– Господи, – я с трудом подавила рвотный позыв. – Это что, живодерня?

– Кладбище. В такую погоду здесь особенно ужасно.

Я посмотрела на него, потрясенная услышанным.

– Разве людей не хоронят, как следует?

– Ну, смотря что понимать под «как следует». К сожалению, в Париже мертвых больше, чем могил. Вот жители и выходят из положения, закапывая тела сразу десятками, а могилу засыпают землей, только когда она заполнится. В основном пристойные похороны не по карману беднякам, их здесь оказывается особенно много. – Он указал на большое мрачное здание. – Вон там, напротив, больница. Они мрут в ней, как мухи, и сразу переходят сюда.

От ужаса я потеряла дар речи, но Филипп еще не закончил свой рассказ.

– Часто при первом же сильном дожде все опять всплывает, к сожалению, это и произошло несколько дней назад. А всплывшие останки снова захоранивают или переносят в оссуарии далеко не сразу.

Я думала, что большего ужаса испытать невозможно, но спустя пару секунд, когда мы проходили мимо открытых ворот, мой взгляд случайно упал на громадные штабеля черепов, и снова пришлось бороться с тошнотой. Теперь я поняла, что Филипп называл «оссуариями».

Я читала в Википедии, что в парижских катакомбах есть гигантское, искусно уложенное ровными слоями собрание человеческих костей, но в этом времени скелеты, похоже, еще хранились на поверхности.

– Далеко еще? – спросила я. В животе опять началось движение. И вернулась уже почти прошедшая головная боль. Мне хотелось только одного: как можно скорее оказаться у Себастьяно.

– Нет, почти пришли.

Быстрым шагом мы пересекли рыночный квартал. Здесь находилось множество открытых прилавков и галерей с расположенными там магазинами. Сутолока царила неописуемая, большего оживления невозможно представить и на воскресном рынке нашего времени. Казалось, за покупками или просто потолкаться сюда пришло пол-Парижа. Зазывалы нахваливали свой товар. Здесь продавалось все – от свежей рыбы и живой птицы, средств для потенции и окрашивания волос до соломенных шляп и деревянных башмаков. На одном прилавке лежала копченая колбаса, на следующем – сковороды и кастрюли, но я видела здесь и клетки с птицами, и писчие перья, гребни и деревянные флейты. Шум стоял невыносимый.

Филипп прокладывал нам путь в толпе, время от времени используя мешок с вещами как буфер. Я шла за ним следом, стараясь не делать глубоких вдохов, ведь и на рынке запахи были специфические.

Чуть позже Филипп остановился, потому что перед нами образовалась пробка. И без того оглушительный шум усилился барабанным боем. Похоже, намечалось что-то интересное. Движимая любопытством, я протиснулась вперед.

Объект всеобщего внимания определить было несложно: через площадь шагал человек в ниспадающем складками красном облачении, с благосклонной улыбкой приветствуя толпу. Перед ним в окружении барабанщиков шел слуга, бросая в толпу монеты, именно поэтому стоящие в первых рядах постоянно кланялись, пинали друг друга и вопили в ликовании.

Вооруженный конвой ограждал человека в красном от толпы, но он, казалось, хотел общаться с народом. Какой-то женщине, опустившейся на краю площади на колени и сложившей ладони для молитвы, он благословляющим жестом возложил руку на голову, а когда другая женщина поднесла к нему младенца, он осенил лоб ребенка крестным знамением.

– Кто это? – поинтересовалась я у Филиппа. Пришлось кричать, иначе в общем гомоне он бы не понял моего вопроса.

– Это кардинал! – прокричал он в ответ.

Кардинал? Я слышала только об одном французском кардинале этого времени.

– Ты хочешь сказать, что это Ришелье? – уточнила я.

Филипп кивнул, и я с каким-то нехорошим предчувствием постаралась вспомнить, что читала о Ришелье. Он был не только священником высокого ранга, но и могущественным государственным деятелем, может, даже могущественнее короля, при котором занимал пост первого министра. Он слыл искушенным интриганом и держал громадную сеть шпионов, работавших на него по всей Европе. В романе «Три мушкетера», основанном якобы на реальных событиях, он изображен ненавистным противником королевы и потому врагом главного героя д’Артаньяна, боготворившего королеву и готового отдать за нее жизнь.

Я с любопытством рассматривала узкое, непримечательное лицо над шелковым воротником, сияющим белизной на ярко-красном фоне. Я не могла вспомнить, в каком году он родился, но ему было, вероятно, около сорока. Ухоженной острой бородкой и аккуратно постриженными волосами под кардинальской шапкой он скорее напоминал бухгалтера, чем церковного сановника. Одеяние и благословляющие жесты хоть и соответствовали его духовному сану, но казались все-таки частью выступления, в них чувствовался точный расчет. И это напомнило мне о том, что церковь в те времена еще не была отделена от государства. Папы даже содержали собственные войска, участвовали в войнах и решали, кто станет кайзером[7] или королем. Только этим объяснялось, почему кардинал мог занимать пост министра и диктовать свою волю королю. Мужчины чаще всего принимали сан не для того, чтобы заботиться о душе, а чтобы продвинуться по службе. Церковь служила идеальным трамплином для политической карьеры.

– Никто в Париже и шагу ступить не может без того, чтобы это не стало известно кардиналу, – прокричал мне через плечо Филипп. – А кардинал в Париже и шагу ступить не может без своей гвардии. – Он выглядел раздраженным. Когда ему под ноги прикатилась монета, он не наклонился за ней, а презрительно отпихнул ногой в сторону. Судя по всему, он не принадлежал к числу обожателей Ришелье.

Я автоматически подняла руку и потерла затылок. На жаре я вспотела, и кожаный ремешок от мешочка натирал шею. Но от потирания и почесывания зуд не проходил. Наоборот, он усиливался, пока не превратился в жжение. В испуге затаив дыхание, я стала лихорадочно оглядываться по сторонам. Кто-то наблюдал за мной, я это чувствовала, а зуд доказывал, что от этого кого-то исходила опасность! Люди продирались вперед, приветствуя кардинала возгласами ликования, но никто из них ничем особо не выделялся. Вдруг я заметила, как на долю секунды из толпы вынырнуло и опять исчезло лицо, и чуть не задохнулась от ужаса. Я сразу узнала его, хотя, как и в первый раз, видела не дольше мгновения, – человек в берете, который в 2011 году смотрел на мое окно, стоя внизу у гостиницы. А теперь он был здесь. Путешественник во времени.

* * *

В сильном смятении я крутила головой, всматриваясь в толпу, но незнакомец не появлялся. В затылке тем не менее по-прежнему зудело, значит, он был где-то рядом.

Тем временем процессия двинулась дальше. Сопровождаемый своей гвардией, Ришелье прошествовал мимо нас, бросая народу монеты и вызывая ликование. Толпа за ним рассеивалась, люди снова расходились по своим делам. Я радовалась тому, что мы можем продолжить путь. Только бы скорее убраться прочь отсюда!

Филипп стал пробираться сквозь толчею, и я уже собиралась последовать за ним, как мое внимание привлек мушкетер из только что прошедшего замыкающего отряда. Высокий, атлетического телосложения, широкоплечий и мускулистый. На нем была надвинутая на лицо черная шляпа с пером, начищенные до блеска ботфорты поверх обычных коротких штанов и плащ с вышитым белым крестом. Одной рукой он придерживал мушкет, в то время как другая рука небрежно опиралась на эфес шпаги.

Мое сердце забилось сильнее. Лица мушкетера я не видела, он уже прошел вперед. Но каждое его движение, каждый шаг разрушали в зачатке любые сомнения. Когда он, подняв голову, посмотрел в сторону, я увидела его профиль. Он отпустил бороду, это выглядело очень непривычно, но во всем остальном он был таким же, как всегда. Я не ошиблась! Меня переполнило чувство радостного облегчения, радость была такой сильной, что мне не удалось сдержаться.

– Себастьяно! – крикнула я, протискиваясь вперед и размахивая обеими руками. – Я здесь, Себастьяно!

Идиотский преобразователь превратил его имя в гнусаво звучащее на французский манер «Себастьен», но кто же будет в такую минуту придираться к мелочам. Больше всего мне хотелось кричать от радости. Наконец-то я его нашла!

* * *

Я еще не успела броситься к Себастьяно, как одновременно случилось несколько происшествий. В нескольких метрах от меня на краю толпы возникло волнение. Раздались громкие крики, перекрывшие общий шум. Люди заслоняли мне обзор, так что я видела происходящее лишь урывками: какой-то человек с длинным пистолетом наготове пробирался вперед. Всех стоящих вокруг он беспардонно отталкивал в сторону. Лицо его скрывала черная маска, кроме того, он был в шляпе и плаще. Два или три мушкетера из тех, что шли в конце процессии, развернулись в его сторону, но прежде чем они успели достать оружие, злоумышленник, прицелившись в кардинала, выстрелил. Но он промахнулся. Себастьяно находчиво метнул в него свой мушкет, сбив направление пули. Звук выстрела прогрохотал на всю площадь, следом пополз воняющий порохом дым. В толпе испуганно завизжали, люди обратились в бегство, отчего тут же возник жуткий хаос. Меня толкали, наступали мне на ноги, несколько раз я получила локтем в ребра, пока сама беспомощно загребала руками, пытаясь держать голову как можно выше. Людской поток нес меня прочь от места происшествия. Лишь на мгновение сквозь образовавшийся в давке просвет я увидела, как Себастьяно с обнаженной шпагой бросился на стрелявшего. Тот, защищаясь, тоже обнажил шпагу. Завязался отчаянный бой, удар следовал за ударом, от клинков летели искры. Сразу было понятно, что человек в маске – искусный фехтовальщик. Изо всех сил я сопротивлялась напору людей вокруг, пытаясь пробиться к Себастьяно. Из-за плеча какой-то визжавшей женщины я увидела, как он выбил шпагу из рук противника, после чего тот мгновенно отскочил назад и втерся в группу людей. Секунду спустя его поглотила бегущая толпа. Себастьяно хотел было преследовать его, но в такой давке ничего не увидишь.

Через несколько секунд суета улеглась, люди успокоились. Большинство разбежалось в поисках безопасного укрытия, но оставалось еще несколько падких на сенсации зевак, толкавшихся вокруг места предотвращенного преступления. Кардинал, целый и невредимый, с настороженным видом стоял в окружении гвардейцев, которые, защищая своего господина, сгрудились, обеспечив безопасность со всех сторон.

– Анна? – услышала я откуда-то голос Филиппа, но увидеть его так и не смогла. Я не ответила, потому что в голове крутилось лишь одно – Себастьяно. Он только что убрал шпагу в ножны и принимал поздравления остальных гвардейцев, хлопавших его по плечу. Я чуть не лопалась от гордости за него, обратившего злоумышленника в бегство. И была вне себя от радости, что сам он остался цел.

Наконец-то мне удалось выбраться из толчеи, и я устремилась к нему.

– Себастьяно! – Опять получился французский вариант, но это не имело никакого значения, ведь он тут же обернулся. Я так спешила оказаться наконец с ним рядом, что споткнулась о подол собственного платья и, вместо того чтобы упасть в его объятия, как последняя рохля во весь рост растянулась прямо у его ног.

– Ой! – Я содрала кожу на ладонях, и правому локтю тоже перепало, но хуже всего была грязь, в которую я приземлилась. Здесь потопталось не меньше тысячи людей, добрая половина из них перед этим наступала во всевозможные отбросы и значительную часть этой гадости оставила на булыжной мостовой. Когда же это я последний раз делала прививку от столбняка?

– Позволь помочь тебе, девочка, – сильные руки подняли меня, и, пока я смущенно рассматривала перепачканное платье, Себастьяно отряхивал руки о штаны. – Ты не ушиблась?

Я улыбнулась сквозь слезы.

– Не страшно. Главное, мы наконец-то вместе. – Со всех сторон я ощущала на себе любопытные взгляды и поэтому постеснялась просто обнять Себастьяно, хотя до боли жаждала это сделать.

Я смотрела на него, полная счастья.

– У тебя все хорошо?

– Вы знаете эту девицу, Фоскер? – донесся до меня вопрос кардинала. В замешательстве я перевела взгляд на него. Он рассматривал меня, высоко подняв брови, затем указательным пальцем смахнул ворсинку с красного рукава, словно она была по меньшей мере раза в три важнее, чем я. Значит, здесь Себастьяно звался Фоскером. Разница невелика, в конце концов в настоящей жизни его зовут Фоскари, так сказать, итальянский вариант того же имени.

Я попыталась выразительной мимикой дать ему знак незаметно скрыться со мной за угол, чтобы поцеловаться и поговорить наедине. При взгляде на него сердце сразу билось сильнее. Как же я соскучилась! Боже мой, ему действительно очень шла борода, никогда бы не подумала.

С нетерпением я ждала, когда же он наконец придумает что-нибудь подходящее. Типа: «Думаю, мне стоит довести эту бедную юную даму до ближайшей аптеки, чтобы она купила какую-нибудь мазь для своих ссадин» или «Девочка так бледна, я быстро провожу ее до дома, а не то она, не ровен час, сознания лишится».

Но ничего подобного он не сказал. Вместо этого он, озадаченно наморщив лоб, оглядел меня с головы до ног, а затем заявил: «Нет, ваше высокопреосвященство. Эту девчонку я никогда не видел».

Что? Я ошарашенно впилась в него взглядом. Что это ему вздумалось отрекаться от меня перед целым отрядом? Но спустя несколько секунд я все-таки догадалась, что за этим кроется: ему нужно было и дальше играть свою роль. Очевидно, он был мушкетером в гвардии кардинала. И в этой роли не имел права навлекать на себя какие-либо подозрения и делать что-то слишком заметное или необычное. Например, обнимать перепачканных девиц. Или просто вести себя не так, как другие.

В лице его читалось лишь вежливое участие. Он помог упавшей девушке подняться, настоящий кавалер старой закалки, и этим выполнил свой долг. Когда кардинал приказал гвардейцам двигаться дальше, все тут же тронулись с места, и Себастьяно тоже. Он шел замыкающим, что дало мне возможность незаметно пристроиться следом за ним.

– Тсс! – прошипела я ему в спину громким шепотом. – Не оборачивайся! Я все поняла. Ты только остановись там на углу, и мы поговорим недолго, да?



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Международная организация, которая занимается защитой прав человека (прим. ред.).

2

Часть главной площади Венеции, находится около Дворца дожей (прим. ред.).

3

Колокольня (прим. ред.).

4

Один из шести исторических районов Венеции (прим. ред.).

5

Маршрутный теплоход, главный вид транспорта в Венеции (прим. ред.).

6

Фахверк – тип строительной конструкции, при которой несущие столбы и балки видны с наружной части дома (прим. ред.).

7

Германский титул монарха (прим. ред.).