Разбитое сердце многое меняет. Например, обычно я не становлюсь угрюмой в ответ на пожелание хороших праздников от улыбчивой женщины в аэропорту Джона Кеннеди[1], которая собирается найти для меня подходящий рейс.
Но сейчас я ничего не могу с собой поделать. Сегодня канун Рождества, и я хочу как можно скорее убраться из Нью-Йорка и больше никогда сюда не возвращаться. Хочу забыть о том, что вообще когда-либо сюда приезжала.
Когда я впервые попала сюда, Нью-Йорк встретил меня яркими огнями и морем незабываемых впечатлений. Но две недели назад все изменилось. Я наконец, начала понимать, почему мистер и миссис Лоуренс – супружеская пара, у которой я остановилась в Йонкерсе[2], – никогда не разделяли моего мнения относительно центральной части Нью-Йорка и моих восторженных рассказов о ней. Например, ньюйоркцы оказались теми еще грубиянами… Ну, большинство из них. И они постоянно куда-то спешат. А крысы? И вообще весь город пахнет так, словно покрыт огромным зонтом из прогорклой пиццы.
Улыбчивая женщина начинает хмуриться. И я осознаю, что выгляжу донельзя странно, угрюмо уставившись в никуда. Пытаясь исправить сложившуюся ситуацию, я говорю:
– Ах да! Вам тоже!
А затем сообщаю ей, что хочу купить билет на самолет до лондонского Хитроу[3], который отправляется отсюда в восемнадцать часов сорок пять минут.
Рыжеволосая женщина смотрит на свой монитор и удивленно поднимает брови:
– Ничего себе, вы прибыли в аэропорт почти за пять часов до рейса. Вам, британцам, нравится быть пунктуальными, не так ли?
Если бы такой мой ответ был социально приемлемым и я бы не показалась окружающим совершенно чокнутой, я бы сказала ей:
– Нет, Ронда. – Это имя указано у рыжеволосой женщины на беджике. – Мое несвоевременное прибытие никак не связано с пунктуальностью. Две недели назад я вообще не собиралась домой. Я потрясающе проводила время, целый семестр обучаясь в заграничной Школе «Святого сердца». И я приходила в полнейший восторг от одной мысли о том, что в сентябре снова вернусь в Нью-Йорк, чтобы учиться в колледже. Я мечтала жить здесь с тех самых пор, как увидела титры финального эпизода «Как я встретил вашу маму»[4]… И да, мне не понравилось окончание, но до этого сериал долгие годы был очень даже ничего. В общем, поэтому, когда я узнала, что меня приняли – и приняли досрочно – в Колумбийский университет на факультет журналистики, я была на седьмом небе от счастья. А приехав в Нью-Йорк, я обнаружила, что в реальности он даже еще лучше, чем я себе представляла! Но затем… На моем пути возник один из ваших нью-йоркских парней – Колин, не знаете такого? – и разбил мне сердце. В ту же минуту я стала замечать то, на что раньше не обращала никакого внимания. Например, как же здесь чертовски холодно в декабре. Я начала осознавать, что ваши вагоны в метро комфортабельны настолько же, насколько тележки для покупок в магазинах. Я стала замечать, что вы нормально относитесь к по-настоящему идиотским вещам и нелепым поступкам. Например, к машинам, которые едут прямо в толпу пешеходов…
На самом же деле я говорю:
– Наверное, я просто хочу поскорее вернуться домой.
И эти слова не менее верны. Просто я сформулировала все свои мысли намного короче. Возможно, именно поэтому у нас с Колином ничего не получилось. Может, если бы я была более открытой, если бы спросила у него, почему же на самом ли деле он был несчастлив со мной… Будь я более прямолинейной, возможно, мы все еще были бы вместе?
«Да ладно тебе, Шарлотта. Твоя прямота не сделала бы Колина меньшим придурком».
С моей логикой не поспоришь.
Когда моя сумка-мешок сбивает Статую Свободы, которая, в свою очередь, задевает такси, летящее на Эмпайр-стейт-билдинг, я осознаю две вещи: во-первых, мама, как всегда, была права – моя сумка чересчур большая; а во-вторых, я, по-видимому, зарегистрировалась на рейс, сдала свой багаж и дошла от стойки регистрации до другой части аэропорта, в которой расположен сувенирный магазин, даже не осознавая, что делаю.
Но да, в мой паспорт вложен посадочный талон, и я почему-то стою посреди сувенирного магазина. Какого черта я тут делаю? Мне вовсе не нужны напоминания о проведенном здесь семестре. Я хочу обо всем забыть как можно скорее. Теперь Нью-Йорк для меня лишь плохие воспоминания. Все вокруг превратилось в пыль.
И я не соврала Ронде. Сейчас я просто хочу домой.
Когда мои глаза начинает покалывать, я осознаю, что мне пора отсюда уходить. Я совсем не хочу быть девчонкой, рыдающей в сувенирном магазине. И поэтому, прокладывая себе путь сквозь ряды игрушечных статуй и пластиковых небоскребов, я выхожу в главное здание аэропорта. Я опускаю голову, чтобы не рассматривать огромные плакаты с панорамными видами Нью-Йорка. Сегодня, когда у меня плохое – печальное – настроение, я не вижу ярких огней города, который никогда не спит. Я вижу лишь заостренные, словно копья, здания, направленные в небо. Да ладно тебе, Нью-Йорк! Небо-то тебе чем не угодило?
Боже, приехать в аэропорт так рано все-таки было не лучшей идеей. Целых четыре часа сидеть тут и киснуть, таращиться в свой айфон, каждые несколько минут проверяя новости в Facebook, пока батарея полностью не разрядится, и я не смогу даже послушать музыку в оставшееся время. Но возможно, оно и к лучшему: в моих аудиозаписях остались только грустные песни.
На самом деле, последнее время мне стали очень нравиться «The Smiths»[5], и это, вероятно, не слишком хороший знак.
– Я должен быть, ну, понимаешь, по-настоящему увлечен девушкой, с которой встречаюсь. Я должен чувствовать… Ну, не знаю, страсть, наверное. И сейчас… Я просто этого не чувствую.
Вот так Колин со мной расстался.
Я решаю, что мне нужно отвлечься, и захожу в книжную лавку… Нет-нет, книжный магазин (никакого больше американского английского!). И замираю, осознав, что понятия не имею, что именно ищу. Стойка с бестселлерами забита женскими романами, которые я обычно читаю с больши́м удовольствием. Но сейчас, глядя на все эти сердечки на обложках, я чувствую, что мне становится дурно. Затем мой взгляд падает на полные жестокости, кровавых подробностей и преступлений триллеры. А что, неплохая идея. Книга, полностью посвященная насилию и отсутствию каких-либо чувств. Сейчас это именно то, что мне нужно. Минут пять я пытаюсь предсказать, насколько отвлекающей будет та или иная книга на этой полке. Но это весьма непросто из-за практически одинаковых обложек: мужской силуэт под коротким названием. Интересно, в чем разница между «Местью», «Возмездием» и «Расплатой»?
Подзаголовок «Расплаты» гласит: «Донни это заслужил…»
Понятия не имею, кто такой Донни и что именно он «заслужил», но я выбираю эту книгу и направляюсь к кассе, по пути обходя парня, который, рискуя вывихнуть себе плечо, пытается дотянуться до книги в твердой обложке, стоящей на самой высокой полке. Один из самых популярных бестселлеров. Я слышу, как покупатель пыхтит, изо всех сил стараясь дотянуться до нужного ему экземпляра, а затем чертыхается, когда с полки слетает другая книга. Я замечаю лишь то, что это небольшая книжка в мягкой обложке, пока та летит прямо мне на голову. Я инстинктивно вскидываю руки, ловлю ее и прижимаю к себе.
– Ой, прости, мне очень жаль.
Я смотрю в карие глаза высокого парня, как мне кажется, года на два старше меня. У него довольно длинные, взлохмаченные волосы – наверняка он недавно снял шапку, которую носил большую часть дня. Я пробыла в Нью-Йорке достаточно долго, чтобы узнать о таком типе парней, как «придурки из Уильямсберга»[6] – авторство принадлежит мне. Девчонки из Школы «Святого сердца» считали это прозвище самым крутым и самым британским переводом слова «хипстер».
Этот парень, возможно, и один из придурков из Уильямсберга, но его неряшливость тщательно спланирована, и, очевидно, он не забывает о гигиене. У бруклинских хипстеров не такой суровый вид, как у тех, что я вижу дома. Даже в таком плохом настроении, как сегодня, я не могу не отметить сексуальность этого парня.
Если бы мое сердце недавно не было использовано в качестве боксерской груши другим хипстером, оно бы, скорее всего, сейчас затрепетало.
Парень протягивает ко мне свободную руку. В другой он сжимает книгу, за которой сюда зашел, и пакет из того же магазина сувениров, в котором я была совсем недавно.
– Хочешь, я поставлю ее обратно?
Я опускаю взгляд на две книги в своих руках. Та, что я спасла от мучительной смерти, покрыта мультяшными рисунками бокалов для вина, музыкальных инструментов и – почему-то – щенка. Витиеватые заглавные красные буквы кричат мне:
«Забудьте своего бывшего всего за десять простых шагов!»
– Может, проще всего это сделать, признав, что он козел? – Я поднимаю взгляд на секси-хипстера и замечаю, что он ухмыляется, поглядывая то на меня, то на книгу о самопомощи. Затем парень кивает в сторону «Расплаты»: – Хотя ты, похоже, изучаешь более действенные способы.
Я киваю.
– Я просто мечтаю о том, чтобы он поплатился за все, что натворил.
– Тогда ты должна позволить мне купить эту книгу для тебя. В конце концов, из-за меня ты чуть не получила сотрясение мозга.
Я отдаю парню книги:
– Спасибо. Ты будешь вычеркнут из моего списка расплаты.
Так, и что это было? Я флиртую… с незнакомцем? Это на меня не похоже, но полагаю, раз уж это симпатичный парень, с которым я больше никогда и нигде не встречусь, нет ничего страшного в безобидном заигрывании.
Возможно, такими темпами в скором времени я буду флиртовать со всеми подряд направо и налево.
– Слушай! – Незнакомец обращается ко мне. – Могу я тебя кое о чем спросить?
– Конечно.
Парень сует все свои книги под мышку, а затем достает из пакета сувенирного магазина плюшевого розового медведя в черной футболке, на которой нарисован, словно детской рукой, панорамный вид Манхэттена. Большими розовыми буквами на футболке написано: «Я СЕРДЕЧКО НЬЮ-ЙОРК».
Да, «сердечко» на самом деле написано именно буквами. Нет-нет, это не рисунок.
– Я купил его для своей девушки. Она возвращается после семестра учебы в Кали[7]… Насколько, по-твоему, это ужасно? От одного до десяти.
– Семнадцать.
Парень смеется. Чересчур весело. Интересно, этот смех раздражал бы меня так же сильно, если бы он только что не упомянул слово на букву «Д»?
Я теряю интерес к секси-хипстеру еще до того, как он расплатился за мою книгу. Я молча проклинаю Колина за то, что он заставил меня вновь стать четырнадцатилетней девчонкой, которая слишком много думала обо всем на свете. Как только парень расплачивается, он вручает мне пакет, и мы вместе выходим из магазина, тут же останавливаясь прямо у дверей. Мы чуть не попали в человеческий водоворот, состоящий из прохожих, которые во все стороны спешат по своим делам накануне Рождества.
– Спасибо за книгу, – говорю я незнакомцу, пытаясь не глядя, потому что в это время я смотрю прямо парню в лицо, запихнуть пакет в свою сумку. Да, я действительно смотрю прямо на этого симпатичного парня!
Он собирается что-то ответить, когда мы оба слышим чей-то громкий голос, практически визг, взрывающий и без того не тихий аэропорт.
– Хочешь расстаться? Ты серьезно?!
Секси-хипстер оборачивается на звук, а я делаю шаг к нему, чтобы лучше видеть, что происходит. Молодая пара стоит лицом к лицу прямо у зала прибытия. Девушка – загорелая блондинка с раздражающе идеальными кудряшками, одетая в очень стильное белое пальто. Она кажется немногим старше меня. Голубой чемодан у нее за спиной подсказывает мне, что из этих двоих именно она только что приземлилась в Нью-Йорке. Парень тоже примерно моего возраста. На нем светло-коричневая парка, которая совершенно не сочетается с надетой под нее рубашкой в желто-кремовую клетку. На плече у него висит красный рюкзак, но на нем я не замечаю никаких багажных бирок. Перед нами не парочка, возвращающаяся из путешествия, перед нами парочка, воссоединяющаяся в аэропорту.
Ну, точнее, уже бывшая парочка. И «воссоединение», похоже, тут может затянуться.
Девушка крепко прижимает руки к груди. Универсальный жест, сообщающий собеседнику о том, что тебе очень жаль. Рука парня, в которой тот держит дюжину красных роз, опускается вниз, а взгляд то и дело бегает то влево, то вправо, словно бедняга пытается в уме вычислить квадратный корень из двадцати трех целых двухсот тринадцати тысячных.
Думаю, я выглядела точно так же, когда Колин со мной расставался. Я состраиваю для секси-хипстера гримасу – универсальное выражение лица, свидетельствующее о неловкости ситуации. Но он даже не смотрит на меня. Парень уставился на пол, качая головой:
– Она же сказала ему, что они увидятся после Рождества.
И тут до меня наконец доходит. Черт возьми, это та самая девушка, встретить которую он приехал?
Секси-хипстер поднимает на меня взгляд, и я вижу, что выражение его лица очень похоже на то, что было у мистера Лоуренса, когда сантехник сказал ему, что позвонит «где-то между десятью утра и шестью часами вечера». Выражение лица, которое говорит: «Нет, ты можешь поверить, с каким дерьмом я вынужден иметь дело?»
– Она собиралась сама обо всем позаботиться. Но вот он заявился сюда со своим «сюрпризом» и поставил ее в такое неловкое положение. Редкостный козел, да?
Секси-хипстер даже не прощается со мной и вообще ничего мне не говорит. Он подходит к расстающейся паре, вынимая по дороге из пакета своего дурацкого медведя, и кладет его на плечо девушки. Она удивленно оборачивается и восхищенно вскрикивает, когда видит секси-хипстера рядом с собой. Затем она счастливо улыбается и притягивает парня к себе для долгого и глубокого поцелуя, пока мальчик-розочка стоит рядом и выглядит так, словно ни капли не приблизился к решению своей сложной математической задачи.
Я отворачиваюсь от этой сцены и направляюсь в сторону таможенного контроля, вспоминая, что последнее мне сказал секси-хипстер.
Не буду спорить, он и в самом деле редкостный козел.
14:55
– Сэр, я понимаю, что вы расстроены. Но я не несу ответственности за погоду. Если вы хотите обсудить этот вопрос с кем-то, попробуйте поговорить с Богом.
Я уже слышала, как женщина в зале ожидания говорит об изменениях в расписании вылетов с четырьмя разными пассажирами передо мной, но все равно хочу верить, что мой мозг сыграл со мной злую шутку, заставив вообразить тот кошмар, в который аэропорт Джона Кеннеди погрузился из-за возможной метели.
Когда очередь доходит до меня, я опираюсь на стойку, словно это необходимо мне, дабы не упасть, и называю женщине номер своего рейса, отчаянно надеясь, что на этом самолете будут какие-нибудь особенные колеса, созданные по инопланетным технологиям, благодаря которым самолет способен разогнаться по взлетно-посадочной полосе, независимо от глубины сугробов на ней, и унести меня далеко-далеко отсюда.
Унести меня домой!
Женщина у стойки смотрит в свой монитор:
– Что ж, дорогая, хорошая новость в том, что ваш самолет уже здесь, в аэропорту. Плохая новость в том, что он не сможет взлететь из-за…
Дальше женщина начинает объяснять мне ненужные детали, но я не слышу, что она говорит, потому что внезапно меня охватывает ощущение, что мою голову опустили под воду. Мои уши заполняет какой-то странный шум, из-за которого все вокруг исчезает. Короткое черное пальто, которое купила мне миссис Лоуренс, когда погода внезапно начала меняться, словно оживает и начинает меня душить. Мой рейс домой отменен.
Я тут застряла.
– А что насчет следующего рейса? Можно мне полететь им? В смысле, это же ночной рейс, мне не так уж важно, приземлюсь я в шесть утра или в восемь. Я, так или иначе, не смогу заснуть. Я никогда не сплю в самолетах. Я слишком волнуюсь, когда путешествую. – Я осознаю, что несу какую-то чушь, но не могу остановиться, потому что знаю: пока я буду говорить, я не расплачусь.
Не могу я здесь застрять! Просто не могу! Мне необходимо вернуться домой. Мои родители ждут меня. На самом деле папа наверняка прямо сейчас проверяет, что с моим самолетом. И как только он увидит, что рейс задерживают, он начнет волноваться.
– Мне очень жаль, мисс, – говорит женщина у стойки, всем своим видом давая понять, что то, что она вынуждена сообщать пассажирке плохие новости, буквально разбивает ей сердце. Я видела у нее такое лицо уже дважды. – Но из-за погоды все наши рейсы в Лондон переведены в режим ожидания… Крайне маловероятно, что вы сможете улететь сегодня вечером. Мне очень жаль.
Она отправляет меня к справочному столу, где другая чересчур улыбчивая женщина смотрит в свой монитор по меньшей мере пять минут, прежде чем сказать, что следующий рейс, на котором я смогу улететь в Лондон, будет в девять… утра.
Рождественское утро я проведу не дома с семьей. Вместо этого я буду здесь, в Нью-Йорке… В городе, который я полюбила и все же отчаянно хочу покинуть.
Со мной опять случился один из так называемых упущенных моментов. Кто его знает, сколько минут спустя я доползаю обратно до главного терминала. Я не стала забирать свой багаж из камеры хранения, поэтому в руках у меня только сумка, внутри которой лежат триллер и ваучер, выданный мне авиакомпанией. Благодаря ему я могу переночевать в одном из отелей компании «Рамада» и встретить Рождество в полном одиночестве. Я никогда раньше не останавливалась в отеле одна, и внезапно я погружаюсь в пучину своих нерадостных мыслей. Что, если меня не зарегистрируют в отеле без взрослых? Что, если я в итоге надолго застряну между гостиницей, которая не захочет впускать меня внутрь, и аэропортом, который никак не желает меня отпускать?
Это самая худшая ситуация из всех, в которые я когда-либо попадала.
– Милая, все будет хорошо. Как и всегда.
Свободной от сумки рукой я прижимаю к уху телефон, в котором слышен голос мамы. Я хочу, чтобы она волновалась так же, как и я, но мама, как всегда, мила и спокойна. Она всегда этим славилась. Все называют ее Меллоуни[8], и я с детства считала, что это самый нелепый вариант ласкового прозвища для человека с именем Мелани, но сейчас это кажется мне одной из самых смешных вещей, которые я слышала в жизни.
Я сажусь на скамейку и закрываю лицо свободной рукой. Конечно, от этого мне не становится лучше, но так мне хотя бы кажется, что аэропорт отдаляется от меня, словно я скрыта и защищена от него.
Мама начинает что-то говорить, но ее голос заглушает вопль Эммы. Полагаю, моя пятилетняя сестра зубами и когтями прокладывает себе путь к домашнему телефону.
– Мамочка, мамочка, я хочу поговорить с Лотой! Ну пожа-а-а-а-луйста!
Будучи совсем маленькой, Эмма не могла произнести мое полное имя – Шарлотта, поэтому я стала Лотой, да так ею и осталась. Обычно меня это раздражает, но не сегодня.
– Не сейчас, Эм, – говорит ей мама. А затем обращается ко мне: – Возможно, ты могла бы вернуться к Лоуренсам?
– Не получится, – отвечаю я. – Они проводят Рождество у родственников в Вермонте. Они поехали туда прямо из аэропорта, после того как высадили меня.
– Милая, с тобой все будет хорошо, – повторяет мама. – Ты же можешь пойти в предоставленный тебе отель и остаться в тепле и безопасности, правильно? Чего еще можно желать?
Я вытираю глаза и на время отвожу телефон от лица, чтобы мама не услышала моих всхлипов. Есть много всего, чего я могла бы пожелать, помимо теплого гостиничного номера… Например, улететь из этого города страданий. Как насчет этого? Боже, почему моя жизнь решила не только сбить меня с ног, но еще и, плюнув мне в лицо и надрывая живот от смеха, сбежать куда подальше?
Мама говорит мне, что мы можем перенести Рождество на День подарков[9] и что вся семья любит меня, и по какой-то неясной причине от этого мне становится еще труднее дышать. Мы не из тех семей, где с легкостью говорят о своих чувствах, и тот факт, что мама посчитала нужным сказать мне это, заставляет меня осознать, в насколько ужасную ситуацию я сегодня попала. Я отвечаю маме, что тоже люблю ее, и, прежде чем мы попрощаемся, она говорит:
– Я хочу, чтобы ты внимательно выслушала меня, Шар. Хорошо? Слушаешь?
– Угу.
– Я понимаю, что ситуация кажется тебе ужасной, но я не хочу, чтобы ты лежала на кровати и жалела себя все это время. Да, все сложилось не в твою пользу, но, если так посмотреть, это не худший день, который мог бы у тебя быть, если учесть все возможные варианты. Правильно? Всегда есть тот, кому хуже, чем тебе, милая. Возможно, он где-то рядом.
Я отвечаю маме, что все понимаю… И это так, но я также понимаю, что должно пройти некоторое время, прежде чем я смогу с ней согласиться. Мы прощаемся, и я убираю свой телефон в сумку. Я понимаю, что самая тяжелая вещь, лежащая сейчас на моих коленях, триллер, который купил мне секси-хипстер, но почему-то именно ваучер кажется мне непомерной ношей. Я боюсь идти в отель в одиночестве. Мама была совершенно уверена в том, что, раз уж я смогла самостоятельно улететь в Америку, то уж как-нибудь смогу переночевать в гостиничном номере в одиночестве.
Я представляю себе комнату, которая наверняка будет оформлена в нежных тонах – скорее всего, бежевых. Я готова впасть в депрессию от одной мысли об этом. И я прекрасно понимаю, что в гостинице я буду все время сидеть и думать о Колине. О всех ужасных вещах, которые он мне сказал. Например, о том, что он бросает меня, потому что я была для него обузой. И о выражении его лица, когда он говорил мне это. Я буду думать о том, какой Колин козел, и чувствовать себя последней неудачницей, мечтая о том, чтобы я смогла заставить парня почувствовать страсть – или что ему там нужно, – чтобы стать «по-настоящему увлеченным девушкой», с которой он встречается. Колин не стоит слез, которые заставил меня пролить, но в то же время я уже начинаю думать, не позвонить ли ему и не попросить ли отложить наше расставание хотя бы на полдня. Поэтому мне ни в коем случае нельзя сидеть в номере и думать о нем, ведь рано или поздно эта мысль перестанет казаться такой нелепой и жалкой.
И вот где я очутилась в канун Рождества – в одиночестве в аэропорту, вдали от дома и без возможности вернуться туда до завтрашнего дня. Единственное, что составляет мне компанию, – триллер о каком-то парне по имени Донни, который что-то – и по какой-то причине мне все меньше и меньше интересно что именно – заслужил. Я пытаюсь найти в сумке ваучер отеля, чтобы узнать его точный адрес, и, когда я его достаю, я замечаю обложку вовсе не «Расплаты», а…
«Забудьте своего бывшего всего за десять простых шагов!»
Чертова книга о самопомощи! Секси-хипстер, наверное, не обратил внимания на то, за что заплатил. От одного вида этой книги сразу после того, как у меня в голове возникла мимолетная мысль о том, чтобы позвонить Колину, моя кровь вскипает, и я, выхватив книгу из сумки, отбрасываю ее подальше от себя.
И только когда я попадаю ей во что-то, я замечаю, что на скамейке я не одна. Рядом со мной сидит кто-то смутно знакомый. Парень, примерно моих лет, с коротко стриженными темными волосами, в коричневой парке и рубашке в желто-кремовую клетку… Не сказать, что такое сочетание прямо преступление против моды, но все же так одеваться не стоит. Он сидит сгорбившись, на его коленях лежит дюжина красных роз, а рюкзак стоит между ногами. Он настолько погружен в свои мысли, что мой неожиданный подарок, оплаченный парнем, с которым в прямом смысле слова сбежала его девушка, отскакивает от его потрепанных походных ботинок совершенно незамеченным.
Но я все равно приношу свои извинения, когда наклоняюсь, чтобы поднять книгу. Мне бы стоило выкинуть ее в ближайшую урну, но по какой-то причине я прижимаю книгу к груди.
Парень очень медленно реагирует на мои слова, словно в его ушах стоит вышибала, который не сразу пропускает их вовнутрь. Он поворачивается ко мне, смотря на меня пустыми, ничего не видящими глазами, и я внезапно понимаю, о чем говорила мама. Кто-то, кому гораздо хуже, возможно, находится рядом с тобой. Конечно, сейчас этому бедолаге хуже только потому, что с ним все произошло совсем недавно. Но, так или иначе, я бы уж точно почувствовала, если бы по моей ноге ударила книга.
Во всяком случае, мне так кажется.
Я вижу, как парень отворачивается от меня и снова обращает свой взор куда-то в пространство. Да я просто великолепно справляюсь с оказанием помощи человеку, которому хуже, чем мне, не так ли?
– Меня зовут Шарлотта, – говорю я, поднимая руку парня и пожимая ее. – И тебе еще повезло, что удалось вовремя вырваться.
Бедняга сначала в замешательстве уставился на наши руки, словно это первое рукопожатие в его жизни, а затем поднял удивленный взгляд на меня. Ну да, молодец, Шарлотта. Вряд ли, когда этого несчастного бросали посреди аэропорта, он обратил внимание на стоявшую неподалеку молчаливую британку… к слову, стоявшую как раз рядом с парнем, который собирался увести – собственно, и увел – у него девушку прямо из-под носа.
Я предпринимаю попытку объяснить свое странное поведение:
– Я… гм… видела тебя… ранее… с твоей девушкой.
Парень опускает взгляд на розы:
– Да… Вероятно, наше небольшое шоу привлекло аудиторию.
Ну, парень хотя бы заговорил со мной, и я едва не начинаю смеяться, потому что его голос звучит, словно плохая пародия на голоса девочек из Школы «Святого сердца», которые с рождения жили в Нью-Йорке. Честно говоря, я понятия не имею, какой у меня план. Да, сейчас этому парню хуже, чем мне, но едва ли я смогу сегодня исцелить его сердце. Мое собственное сердце сейчас не истекает кровью только потому, что, я уверена, у него просто не осталось сил, чтобы продолжать страдать.
– А тебя как зовут?
– Энтони, – представляется он розам.
– Что ж, привет, Энтони. Поверь мне, тебе на самом деле повезло вовремя вырваться из ее рук. Она… не самый лучший человек.
– Ты ничего о ней не знаешь.
– Ну, я знаю достаточно, чтобы понимать, что ты не хотел бы тратить свое время на девушку, которая бросает тебя в канун Рождества ради первого смазливого паренька, который к ней подойдет.
Энтони поворачивается ко мне и смотрит на меня широко раскрытыми глазами, что, вероятно, означает, что он донельзя серьезен.
– Ты понятия не имеешь, что между нами произошло, ясно тебе? Майя не какая-то там пустоголовая красотка, которая сбегает с первым попавшимся «смазливым пареньком», – уверенно заявляет он. Но если вспомнить сцену, которой я стала свидетельницей, как минимум половина из его утверждений совершенно точно неверна. – Она просто… Просто… Должно быть, не смогла справиться с отношениями на расстоянии. Ты хоть понимаешь, что ее не было целый семестр? Она только начала учиться в колледже, для нее все это ново… Конечно, у нее в голове все перепуталось.
Энтони, кажется, уверен в своих словах. Но я-то успела пообщаться с парнем, с которым эта девчонка сбежала… Придурком из Уильямсберга. Именно из Уильямсберга (скорее всего). От него она была на том же самом расстоянии, как и от Энтони. Но, конечно, я ничего из этого вслух не говорю.
Да мне и не нужно, потому что Энтони закрывает свое лицо руками и откидывается на спинку скамьи. Затем он сжимает ладони в кулаки и опускает их на теперь уже никому не нужные розы.
– Нет, ты права, – говорит он наконец. На мгновение я задаюсь вопросом, не заплачет ли он, но Энтони делает глубокий вдох и качает головой: – Она на самом деле поступила со мной не слишком хорошо. И самое ужасное, что, если бы я не заявился сюда, чтобы сделать ей сюрприз, я бы так ничего и не узнал о том, что происходит.
Мне хочется подойти к парню и положить руки ему на плечи. Но, конечно, я этого не делаю. Я просто говорю:
– Тебе стоит пойти домой. Посмотреть какие-нибудь дурацкие комедии вместе с семьей… ну, или что там сможет тебя отвлечь. В общем, проведи Рождество так, как проводишь его обычно.
– Я не могу пойти домой, – объясняет парень розам. – Я сказал семье, что проведу Рождество с Майей и ее родителями… Я думал, что если сделаю ей сюрприз… Она… – Энтони перескакивает от одной мысли к другой. – Если я пойду домой сейчас. – Он качает головой. – Неважно. Я просто не хочу идти домой сегодня вечером. – Парень замечает мое хмурое лицо: – Что?
Я понимаю, что выражение моего лица сейчас говорит: «Бедняжка».
– Да нет, ничего, – отвечаю я. – Просто… Я понимаю твои нынешние чувства. Я сама рассталась с парнем… пару недель назад. В смысле, две…
– Я знаю, что значит «пара», – говорит Энтони.
– Прости. В любом случае, что бы там у тебя ни произошло с семьей, забудь об этом. Это Рождество, ты должен провести его с родными. Все могло быть гораздо хуже: ты мог бы просидеть весь сочельник в номере отеля в полном одиночестве.
Энтони с сочувствием смотрит на меня, а затем начинает откровенно пялиться на мои колени. На секунду я думаю, что он вроде как… лапает меня взглядом, и я уже собираюсь издать возглас, полный отвращения: «То, что тебя бросили, вовсе не дает тебе право…» – когда понимаю, что он просто смотрит на книгу, которую я все еще держу в руках.
– На твоем месте, я бы выкинул ее в урну, прежде чем уйти отсюда, – советует мне Энтони.
– Она стояла на полке с бестселлерами, – объясняю я ему. – Видимо, кому-то она все-таки помогла.
– Десять шагов? Если бы речь шла об одном шаге, я еще мог бы в это поверить. Но десять шагов… По мне, так это какое-то мошенничество.
Я смотрю на книгу, вертя ее в руках. В нижнем правом углу размещен небольшой портрет автора – доктора Сюзанны Линч. Женщины средних лет, чем-то похожей одновременно на хиппи и на ученого. Приятное лицо открытого миру человека словно говорит о том, что она хочет помочь каждому, кто приобретет ее книгу.
– Да, – говорю я. – Полагаю, десять шагов займут немало времени.
Я отрываю взгляд от книги и смотрю на Энтони. Нас обоих бросили. Он не хочет идти домой, а я при всем желании не могу это сделать. И я на самом деле не хочу сидеть в гостиничном номере. Там, я уверена, все закончится плачевно: я, свернувшись в калачик на кровати, буду плакать, каждые пару минут заглядывая в свой телефон, чтобы проверить Facebook Колина, потому что, несмотря на то что от этого будет только больнее, мне зачем-то жизненно необходимо знать, что он делает. Что он делает без меня.
Прежде чем обдумать, правильно ли я поступаю, я достаю из сумки ваучер и разрываю его. Это мой неофициальный «первый шаг» – отказ от слез в одиночестве в номере отеля.
Энтони смотрит на меня так, словно я разорвала билет на самолет:
– Ты что творишь?
– До моего полета семнадцать часов. Я отказываюсь сидеть в убогом гостиничном номере и пялиться на стены. Особенно если они будут бежевыми! Мне нужно отвлечься от своих проблем. И поездка в город для того, чтобы попытаться сделать это, мне кажется прекрасной идеей. – Я поднимаю книгу вверх.
Энтони все еще смотрит на меня, не мигая.
– Ты что, сумасшедшая? Думаешь, можно исцелить свое сердце, просто купив дурацкую книгу?
– Так в этом и смысл. – Я тянусь к Энтони, чтобы схватить его за руку. – Я собиралась купить совсем другую книгу, а эта попала ко мне совершенно случайно.
– И как, черт возьми, такое могло произойти?
Я едва успеваю остановить себя, прежде чем выложить ему все как на духу. Рассказывать Энтони, кто именно купил мне эту книгу, наверное, не самая лучшая идея. В этот же момент я внезапно осознаю, что вцепилась в его руку. Я отпускаю ее, решив не рассказывать парню правду:
– Да это неважно. Главное, что книга теперь у меня. И вообще… почему бы и нет?
– Ты действительно считаешь, что книга тебя исцелит?
«Конечно нет», – хочу сказать я. Я не жду, что эти десять шагов сработают… Или сколько я там успею пройти за семнадцать часов, которые у меня остались в этом городе. И уж точно я не ожидаю, что они помогут заполнить дыру в моем сердце. Скорее всего, они вообще не помогут мне. Но да, мне больно, и я хочу, чтобы это прекратилось. И сейчас мне даже более одиноко, чем я ожидала, поэтому я не хочу, чтобы Энтони уходил. Наверное, потому что он сейчас единственный человек, которого я знаю в Нью-Йорке… Несмотря на то что «знаю» я его всего несколько минут.
– Да ладно тебе, – говорю я вместо этого. – Пойдем со мной! Это будет весело. Мне кажется, ты умеешь веселиться. Да и со мной не соскучишься.
Но Энтони лишь качает головой:
– Слушай, если ты считаешь, что все так просто, тогда…
Он останавливается, не договорив, и снова качает головой… Усмехаясь.
По какой-то причине у меня возникает желание отхлестать этого парня букетом его никому не нужных роз.
– Тогда что? – шиплю я.
– Ничего, – усмехается Энтони.
– Нет уж, скажи мне… Тогда что? – настаиваю я.
Энтони пожимает плечами и снова качает головой. Взяв в руки розы и рюкзак, он встает:
– Тогда, полагаю, ты ничего не знаешь о любви.
Энтони уходит, оставив меня сидящей на скамье в компании с моей глупой книжонкой и остатками того, что когда-то было ваучером на проживание в отеле.
* * *
Десять минут спустя я стою в конце большой очереди из людей, ожидающих такси у входа в аэропорт. Длиннющая очередь – последствие всех отмененных рейсов. Меня потихоньку начинает заносить снегом. Какой же дурой я была, когда решила разорвать ваучер на проживание в теплом гостиничном номере, благодаря которому мне бы не пришлось в середине зимы торчать целую ночь на улице! Я знаю, что всегда мечтала стать немого более смелой, более импульсивной… Но, серьезно, разорвать ваучер было на самом деле очень глупо с моей стороны. И весьма незрело.
Я чувствую, как в кармане джинсов вибрирует телефон. Одно за другим мне приходят сообщения от друзей из дома о том, что они слышали, что я застряла в Нью-Йорке. Первые два от моих лучших подруг Хизер и Амелии, в которых говорится, что девчонки завидуют тому, что мне доведется провести Рождество в Нью-Йорке, заставляют меня улыбнуться. Затем Джессика – старшая из двух моих младших сестер – отправляет мне гигантскую несчастную рожицу, из-за которой я и сама становлюсь такой же несчастной рожицей. После этого я перестаю читать сообщения. Оставлю их на потом.
С мрачно-серого неба на застрявших в длинной очереди пассажиров падает снег. Внезапно среди людей я замечаю какое-то волнение. Уставшая женщина в теплом пальто начинает опрашивать стоящих в очереди пассажиров, в какую сторону им нужно ехать, объясняя всем, что они собираются усаживать как можно больше людей в каждое большое такси. По результатам своих опросов женщина отправляет пассажиров в ту или иную машину. Когда настает моя очередь отвечать, я осознаю, что до сих пор не решила, куда поеду. Я вспоминаю о квартале, в который водили меня Лоуренсы и где мы с ними попробовали такой великолепный кофе, что я напрочь позабыла о том, что скучала по старому доброму английскому чаю.
– Гринвич-Виллидж.
Женщина смотрит в свои записи и называет мне номер одного из такси, выстроившихся в линию. Она подходит к следующему человеку, а я направляюсь к нужной мне машине. Как только я открываю заднюю дверь и вижу, кто сидит внутри, у меня непроизвольно вырывается стон:
– Нет, ну серьезно?
Глава 2. Энтони
15:40
– Ты такой придурок!
– Это я-то придурок? Ладно, тогда ты пассивно-агрессивная стерва!
Сидящая перед нами пара переругивалась всю дорогу от аэропорта до тоннеля Мидтаун… прежде чем слова «придурок» и «стерва» внезапно начали их заводить и они решили задушить друг друга языками.
Мы с Шарлоттой, взбалмошной британкой, расположились как можно дальше друг от друга на заднем сиденье. Никому не нужные розы лежат между нами. И почему я сразу не выкинул эти дурацкие цветы?
Я не жалею, что осадил ее, но все же Шарлотта была мила со мной, прежде чем я высказал ей все, что думаю, и ушел, оставив ее одну в аэропорту. Наверное, дело было вовсе не в ней, а в Майе…
Майя.
Я стараюсь не думать о себе как о полном идиоте, который ничего не замечал. Я не идиот… Я прекрасно понимаю, что люди зачастую расстаются, когда один из них уезжает учиться в другую часть страны. Но Майя променяла меня не на калифорнийца. Парень выглядел как самый обычный бруклинский придурок. Пока мы поддерживали отношения на расстоянии, Майя крутила роман на стороне… на точно таком же расстоянии.
Должно быть, она познакомилась с этим парнем до того, как уехала. В таком случае она совершенно точно изменяла мне. А если она мне изменяла, то мне, определенно, будет лучше без нее.
Тогда почему же я чувствую себя так, словно наглотался разбитого стекла?
Такси наконец заезжает в город, и, когда мы проезжаем мимо какого-то обшарпанного отеля на Тридцать девятой улице, озабоченная парочка внезапно чуть ли не вопит на водителя, очевидно, желая выйти именно здесь. Они бросают на нас с Шарлоттой извиняющиеся взгляды, отдают таксисту третью часть оплаты за поездку и, выбравшись из машины, обнимаясь и хихикая, направляются к отелю.
Но видимо, за эти четыре метра, которые отделяют наше такси от главного входа в гостиницу, один из них успевает сказать что-то лишнее, потому что эти болваны снова начинают ругаться. Я успел разобрать словосочетание «бывший парень», прежде чем такси снова начинает движение, и мое сердце обрывается. Вот кто я теперь.
Бывший парень Майи.
Теперь такси направляется на запад в сторону Адской кухни[10], куда я изначально попросил таксиста меня отвезти. Вообще-то я не собирался ехать в Манхэттен, но прямо перед тем, как сесть в такси, я совершил ошибку, проверив новости в Facebook и увидев три новых поста за последние полчаса от Майи. С новыми парнем. Конечно же селфи. Похоже, у нее теперь есть селфи-палка, что заставляет меня задуматься: почему я не бросил ее раньше?
Когда я понял, что Майя «зависает» в Бруклине, я решил завалиться в «Айс-бар» на Сороковой улице. Это дайв-бар[11], но у меня, кажется, как раз нет с собой удостоверения личности… И Майя точно туда не заявится. Она бы никогда даже порог «Айс-бара» не переступила.
Шарлотта направляется в Гринвич-Виллидж… Полагаю, чтобы следовать указаниям своей книги.
– Это… – Я указываю на пустое сиденье перед нами, где раньше располагалась озабоченно-воинствующая парочка. – Было просто невыносимо, да?
Не знаю, зачем я пытаюсь завязать с этой девушкой разговор. Взгляд, который Шарлотта бросает на меня, совершенно четко дает мне понять, что она не хочет со мной разговаривать.
– Вы, британцы, такие вежливые… Наверное, даже если бы они так разошлись, что их впору было бы показывать по «Синемаксу»[12], ты все равно ничего бы им не сказала. – Я уже собираюсь объяснить Шарлотте, что такое «Синемакс», но девушка вновь отводит от меня взгляд и смотрит в окно. Похоже, разговор придется поддерживать мне одному. – Так… Почему именно Виллидж?
– Тебе-то какое дело?
– Ну, я имел в виду…
А что я имел в виду? Почему я вообще задал этот вопрос? Действительно, какое мне дело, куда она направляется? – Я же знаю, что прямо сейчас ты должна была лететь домой. Посещение Виллидж точно не входило в твои планы.
– Кто сказал, что у меня вообще были какие-то планы? – бурчит девушка.
– Слушай, извини, ладно? – Шарлотта наконец поворачивается ко мне. – В аэропорту я перегнул палку. – Я смотрю на розы, и они заставляют меня вновь пережить то унизительное расставание с Майей, которому они стали свидетелями. – В моей голове был настоящий бардак.
– Кажется, ничего не изменилось.
– Да, возможно. Думаю, я задаю все эти вопросы, потому что волнуюсь. Я знаю, что тебе негде остановиться, и мне не нравится мысль о том, что девушка будет слоняться всю ночь одна по Нью-Йорку.
Шарлотта смотрит прямо на меня, и на долю секунды ее взгляд смягчается. Но затем она снова сужает глаза и отворачивается.
– Я смогу о себе позаботиться, благодарю за беспокойство.
– Я в этом не сомневаюсь. Просто… на улице будет холодно и темно. И если ты собираешься следовать тем десяти шагам, ты можешь отвлечься, кто-нибудь может…
– Я могу о себе позаботиться.
Мы оба подскакиваем от громкого гудка автомобиля, потому что он исходит из нашего такси – от нашего водителя. Он бормочет себе под нос проклятия, перестраиваясь на другую полосу. Похоже, он недоволен навыками вождения у автомобилиста, который едет прямо перед нами.
Шарлотта вздыхает и достает из сумки книгу. Она задумчиво вертит ее в руках:
– Я не уверена, что собираюсь следовать этим шагам. В смысле, я даже не знаю, в чем они заключаются… Думаю, я просто хотела скоротать время хоть за каким-то занятием. В гостиничном номере отвлечься не так уж просто.
Я вспоминаю, что девушка сказала в аэропорту:
– Особенно если стены будут бежевыми.
Шарлотта бессознательно заправляет прядь волос за ухо, и я вижу, как на ее щеке от улыбки появляется ямочка. Улыбка освещает ее лицо, и мне внезапно хочется получше рассмотреть эту девушку: волнистые темные волосы, бледная кожа – и я могу с уверенностью сказать, что это не сезонная особенность, что дело не только в зиме. Шарлотта невысокая, около ста шестидесяти сантиметров, и уж точно не тощая.
Можно сказать, этакая анти-Майя.
– Ага, – соглашается Шарлотта. – Особенно если стены будут бежевыми. Так или иначе, что бы ни отвлекло меня от… – Шарлотта не заканчивает предложение, и я думаю, что она старается забыть о бросившем ее парне. – Я раньше никогда не была вдали от дома на Рождество. И раз уж я собираюсь провести сочельник в одиночестве, пока моя семья находится в другой части света, я должна сделать этот день и эту ночь незабываемыми.
– И в чем заключается первый шаг?
Не знаю, зачем я спрашиваю. Наверное, я просто хочу отвлечься от Майи так же сильно, как она от… как бы там его ни звали.
Шарлотта открывает книгу и находит первую главу. Она поднимает книгу как можно ближе к лицу, потому что в такси, которое наконец снова сдвинулось с места, довольно темно.
– Сделайте что-то, от чего вы отказались, потому что вашему бывшему это не нравилось. – Шарлотта быстро пролистывает главу, а затем переводит взгляд на меня: – Майя заставляла тебя отказаться от чего-то, что тебе нравилось?
Я ощущаю, как мое лицо расплывается в улыбке, а живот начинает урчать, когда я осознаю, что да, было кое-что, что мне нравилось, но о чем Майя даже слышать не хотела.
Все еще улыбаясь, я поворачиваюсь к Шарлотте:
– Ты голодная?
1. Сделайте что-то, от чего вы отказались, потому что вашему бывшему это не нравилось
Все мы подстраиваемся под интересы партнера и изменяем свои привычки, когда начинаем новые отношения. Это совершенно нормально. Но вы и оглянуться не успеете, как уже отказались от хобби или вкусной еды. Пока вас любят, вы можете мириться с этим, потому что отказываетесь от своих интересов ради счастья вашего партнера.
Но теперь ваш партнер стал бывшим…
16:05
Я прошу таксиста отвезти нас на Бликер-стрит, и мы выходим у «Пиццерии Джона». Я объясняю Шарлотте, что тут подают лучшую пиццу на всем Манхэттене. Я уверенно направляюсь к входу, когда внезапно понимаю, что мой следующий вопрос нужно было задать прежде, чем попросить таксиста остановиться здесь.
– Тебе же нравится пицца?
Шарлотта кивает и смотрит на меня как на сумасшедшего.
Мы шагаем к входу в пиццерию, но Шарлотта внезапно замирает:
– Твои розы.
Я поворачиваюсь и вижу, как задние фары такси исчезают в темноте. Ну и черт с ними!
– Возможно, следующим пассажиром этого такси окажется парень, срочно нуждающийся в хорошем рождественском подарке для своей девушки, – улыбаюсь я.
Десять минут спустя мы с Шарлоттой вгрызаемся в нашу общую пиццу, и я уже жалею, что заказал пиццу всего лишь среднего размера.
– Весьма неплохо, – говорит Шарлотта с набитым ртом, даже не подозревая о том, что с ее нижней губы свисает расплавленный сыр.
Я жестом указываю на свой подбородок. Девушка все сразу понимает и, вытерев рот салфеткой, с усмешкой бормочет слова благодарности.
Сомневаюсь, что Майя нашла бы в этой ситуации хоть что-то смешное. Скорее всего, она бы разозлилась… И нашла бы способ обвинить во всем меня. В любом случае, она бы вообще не стала есть пиццу, поэтому ничего подобного с нами никогда бы не произошло.
Шарлотта откусывает новый кусочек, на этот раз гораздо аккуратнее. Она рассматривает стены с деревянными панелями, на которых сотни, а может быть, и тысячи жителей Нью-Йорка оставляли надписи на надписях. Имена, пожелания своим друзьям и соседям… Один посетитель даже оставил телефонный номер.
– Интересно, – говорит она, – кто был первым клиентом, подумавшим: «Знаете, что я собираюсь сейчас сделать? Я собираюсь написать кое-что на этой стене!» И интересно, что же он написал.
Я качаю головой, все еще рассматривая стену. Множество имен… Буквы, вдавленные в дерево, словно шрамы, расположились вокруг висящей на стене фотографии в рамке. Черно-белого снимка молодой пары, куда-то идущей рука об руку по улице в центре Нью-Йорка. Чуть выше какой-то придурок нацарапал слово «ЛЮБОВЬ».
Я отвожу взгляд от стены и снова поворачиваюсь к Шарлотте:
– Сейчас это уже никак не узнать. Думаю, посетители писали на этой стене еще со времен, когда президентом был Франклин Рузвельт[13]. А то и раньше.
Некоторое время мы едим в полной тишине.
– Значит, – наконец говорит Шарлотта, – твоя девушка заставила тебя отказаться от пиццы? Ужас какой!
– Не только от пиццы, – объясняю я, откусывая от второго кусочка и надеясь, что Шарлотта не съест больше двух. Средняя пицца. О чем я думал? – Мясо, молочные продукты, яйца.
– Ты серьезно?
– Она веган. Ну, правда, только со времен поступления в колледж. Но она все это время настаивала, чтобы я ее поддерживал.
– Н-да, что за чушня?
Я понятия не имею, что значит «чушня», но это слово заставляет меня одновременно и смеяться, и вздрагивать. Британские ругательства такие забавные, они звучат, словно их выдумал ребенок, но смысл несут понятный только взрослым.
– Как ей вообще это удавалось, если она все это время жила в Калифорнии?
– Когда мы говорили по телефону, она утверждала, что слышит мясо в моем голосе.
И вот в «Пиццерии Джона» оказался посетитель, подавившийся едой от смеха. Я уже вскакиваю, чтобы узнать, умеет ли здесь кто-нибудь применять прием Геймлиха[14], когда Шарлотта начинает отчаянно махать мне руками, указывая, чтобы я сел на место.
– Я в порядке, – говорит она, вытирая выступившие от смеха слезы. – В порядке. Просто…
– Лучше скажи, что значит «чушня»? – улыбаюсь я в ответ. Шарлотта снова начинает истерически смеяться, и я поднимаю руки вверх, как бы извиняясь за то, что уже второй раз за последние несколько минут подвергаю ее жизнь опасности. А затем я вдруг понимаю, что в ее словах есть нечто странное. – Я рассказывал тебе про Калифорнию?
Шарлотта резко перестает смеяться и жевать. Она бросает остатки пиццы на тарелку и вытирает руки:
– Ну, видимо, рассказывал. Или я экстрасенс.
Я киваю и засовываю в рот остаток второго кусочка:
– Ну, а что насчет тебя? Каким будет твой первый шаг?
Шарлотта некоторое время обдумывает свой ответ, а затем просто пожимает плечами:
– Наверное, поездка на велосипеде. Дома я каталась чуть ли не сутки напролет, но здесь побаивалась. Понимаешь, у вас даже машины ездят по неправильной стороне дороги. У меня всегда была не слишком хорошая координация, поэтому я начинала нервничать каждый раз, как думала о езде на велосипеде в Нью-Йорке. Но я все же собиралась попробовать, потому что люблю велосипеды и ненавижу метро, но Колин всегда говорил: «Ни за что. Слишком опасно. Нью-йоркские водители не дадут тебе…» – Шарлотта морщится и качает головой. – Да неважно. В общем, да, я выбираю катание на велосипеде. Если я все-таки решусь учиться в Колумбийском университете, мне бы хотелось привыкнуть к езде на велосипеде по Манхэттену.
У нас еще остались кусочки пиццы, но я внезапно сделался уже не столь голоден, как раньше. Я поднимаю с пола рюкзак, ощущая вес сменной одежды, которую я взял с собой, думая, что проведу праздники в гостях у своей девушки и ее семьи.
– Иди за мной.
16:35
Я веду Шарлотту вниз по Бликер-стрит. Я никогда не видел эту улицу такой пустынной. Под навесами магазинов никто не прячется от стихии, а ветви голых деревьев все больше и больше скрываются под снегом.
Улица практически полностью пуста. Полагаю, все «неброшенные» люди давным-давно вернулись к своим девушкам, парням, женам, мужьям. Приглашают партнеров в гости к своим родным, чтобы подтвердить статус их отношений. Вот чем я должен был заниматься сегодня вечером. И я совершенно точно не должен был стать одним из тех, кто бродит в канун Рождества по Бликер-стрит. Мне следует сбежать от этого холода домой, провести вечер с семьей, но я просто не могу заставить себя встретиться с отцом, который, узнав, что произошло, решит, что это отличное доказательство того, что он безустанно мне повторяет:
– Малыш, тебе просто не хватает жизненной мудрости, которой обладает Люк.
Говоря это, папа не пытается меня унизить, он просто считает, что я слишком мягкий, слишком наивный для этого большого и страшного мира. Но самое ужасное то, что сегодня вечером он будет прав. Я, по-видимому, был совсем ослеплен любовью, раз не замечал, какая Майя на самом деле. Нет, я определенно еще не готов идти домой, и если эта застрявшая здесь британка собирается носиться по Нью-Йорку, пытаясь пережить свое расставание с каким-то парнем, я готов составить ей компанию.
– Куда мы идем? – спрашивает меня Шарлотта.
– Увидишь.
Я останавливаюсь на углу Бликер-стрит и Мерсер-стрит, указывая на прокат велосипедов. На улице стоят по меньшей мере двадцать синих велосипедов, что, вероятно, является полным комплектом для этого места. Ну, что ж, сегодня все-таки канун Рождества.
– Ты серьезно? – Шарлотта смотрит на меня, удивленно подняв брови.
Я замечаю, что у нее и в самом деле есть брови. Майя делала свои такими тонкими, что они казались ниточками.
– А почему бы и нет? – усмехаюсь я. – Это же твой первый шаг, правильно?
– Снова начать есть мясо и проехаться, рискуя жизнью, на велосипедах Бориса[15] – вовсе не одно и то же.
– Кто такой Борис?
– Неважно. Я к тому… – Шарлотта машет рукой в сторону выстроенных в ровную линию велосипедов, – что это кажется очень опасным.
– Поэтому мы будем кататься по специальной велосипедной дорожке. Там нет никаких машин, и нужно опасаться только других велосипедистов. Что скажешь?
Шарлотта переводит взгляд с меня на выстроенные в ряд велосипеды, а затем на тротуар. Она хмурится, но я знаю, что она обдумывает мое предложение. Поэтому я решаю подтолкнуть девушку к решению:
– Тебе ведь нужно как-то убить время, правильно?
Шарлотта кивает, но все еще хмурится… Взвешивает все «за» и «против».
Я указываю на один из велосипедов:
– Тогда давай… Давай укатим от наших проблем.
Шарлотта закатывает глаза и стонет, запрокинув голову назад. Но все же она усмехается. В ямочки на ее щеках падают снежинки, и я ловлю себя на том, что невольно любуюсь ею. Я мысленно качаю головой. Ну уж нет, из всей этой ситуации с Майей я должен извлечь один главный урок: мне нужно быть более осторожным. Я больше не буду вестись на женскую красоту. Я вообще в ближайшее время не хочу никакой романтики, хочу пожить только для себя.
– Ужасная шутка, – со смехом сообщает мне Шарлотта. – Но почему бы и нет?
Я отстегиваю велосипеды, и мы ведем их по булыжникам мостовой в сторону Вест-Сайд-хайвей, что в любой другой день было бы невозможно из-за количества пешеходов. Но в канун Рождества, кажется, весь центр города принадлежит только нам двоим. Я останавливаюсь перед специально выделенной для велосипедистов дорожкой и, сев на велосипед, поднимаю взгляд на Шарлотту:
– Готова?
Она прикручивает ручки сумки к рулю и садится на велосипед.
Шарлотта кажется немного… не нервничающей, нет, скорее неуверенной. Могу поспорить, она давненько не каталась на велосипедах.
– Думаю, да, – говорит девушка мне. – Только давай ты первый. Во всяком случае, поначалу.
Я выезжаю на дорожку. Через каждые десять – пятнадцать секунд я оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что Шарлотта все еще следует за мной, что с ней все в порядке.
– Ну как? Весело? – спрашиваю я, когда мы проезжаем около шести кварталов.
– Да! – кричит она мне в ответ. – Ощущения, как от поездки на велосипеде.
Я замедляю движение, чтобы поравняться с ней:
– Мы обречены погрязнуть в плоских шутках.
Шарлотта в ответ только подмигивает мне.
– Куда мы едем?
– Не знаю, – признаюсь я. – Я просто ехал вперед, не особенно задумываясь, куда именно.
– Слева от тебя!
Голос появляется из ниоткуда почти одновременно с велосипедистом, который пролетает мимо Шарлотты… слева от нее. Она пугается и поворачивает руль вправо, изо всех сил стараясь удержать равновесие, но я уже вижу, что это ей не удастся. Я протягиваю к девушке левую руку и хватаю за рукав, чтобы удержать ее в вертикальном положении, в то время как наши велосипеды с грохотом падают на асфальт.
Все это происходит, вероятно, меньше чем за пару секунд, и теперь я очень четко осознаю, как я держу девушку и насколько близко мы стоим друг к другу… насколько тяжело мы дышим. Шарлотта испуганно уставилась на меня, и тот факт, что я не знаю, что сказать, определенно не помогает делу. С каждой секундой наша ситуация становится все более неловкой, и я наконец делаю шаг назад.
И спотыкаюсь о свой упавший велосипед, приземляясь прямо на задницу. Сначала я не могу сдержать ругательств, но потом начинаю смеяться. Что, черт возьми, это было?
Шарлотта тоже смеется, наклоняясь, чтобы помочь мне подняться.
– Ты в порядке?
– Да. – Я встаю и отряхиваюсь. Я смотрю вдаль, но демон скорости, вызвавший весь этот беспорядок, давно исчез из вида. – Надеюсь, ты не сильно испугалась.
– Нет, конечно. Просто все случилось так неожиданно. Наверное, нам надо решить, куда мы направимся дальше.
Я смотрю на пакет из книжной лавки, вывалившийся из сумки Шарлотты при падении велосипеда.
– А в чем заключается второй шаг? – спрашиваю я.
Шарлотта прослеживает за моим взглядом и качает головой:
– Ты не обязан…
– Да ладно тебе. Тебе нужно убить время, а мне… Ну, мне не нужно убивать время, но пойти мне тоже некуда. Почему бы нам не посмотреть, сколько из этих шагов мы успеем выполнить за эту ночь?
Шарлотта смотрит на меня довольно долго, и выражение ее лица сообщает мне, что девушка почти наверняка считает меня странным. Но в то же время мне кажется, что она меня понимает. Ее тоже бросили. Она знает, каково это.
Шарлотта поднимает пакет и, достав из него книгу, открывает ее на нужной странице. Ухмыльнувшись, она бросает на меня взгляд из серии: «О-о-о, тебе это понравится».
Шарлотта засовывает книгу обратно в сумку и поднимает свой велосипед:
– Вот туда мы и поедем.
– Зачем?
Шарлотта снова привязывает сумку к рулю и перекидывает ногу через велосипед:
– Ради преображения, конечно.
Она срывается с места, а я наблюдаю за тем, как снежинки пускаются в пляс вокруг нее. Застрявшая в Нью-Йорке британка в канун Рождества едет на велосипеде в «Мэйсис», чтобы преобразиться по указке книги, которая уверяет ее, что это поможет ей забыть ее бывшего. Сможет этот вечер стать еще более непредсказуемым?
Я наклоняюсь, чтобы поднять свой велосипед. Мне интересно узнать ответ на этот вопрос.
1. Сделайте что-то, от чего вы отказались, потому что вашему бывшему это не нравилось
Глава 3. Шарлотта
2. Отыщите новую версию себя
Изменяя или подстраивая свою личность под партнера в течение месяцев или даже лет отношений, легко забыть о том, кто вы есть на самом деле. Но вместо того, чтобы стараться вернуть того человека, каким вы были раньше, попробуйте поэкспериментировать и понять, кем вы являетесь сейчас.
17:05
Я понимаю, что веду себя до неприличия по-туристски, но ничего не могу с собой поделать: от волшебства окон «Мэйсис», оформленных в стиле «Рождества Чарли Брауна»[17], у меня перехватывает дыхание.
– В этом году они сделали все не так круто, как в прошлом, – бормочет Энтони себе под нос.
– Да ладно тебе. – Я указываю на окно, мимо которого мы сейчас идем. На нем Чарли жалуется на то, что рождественские украшения Снупи[18] «слишком коммерческие». Это так глупо и в то же время так по-рождественски! – Тебя это не впечатляет?
– В прошлом году было лучше, – повторяет парень.
Может, Энтони говорит так потому, что тогда он был с Майей? Они уже встречались в это время год назад? С того момента, как мы оставили свои велосипеды на углу Бродвея и Тридцать второй улицы, у Энтони все время было такое выражение лица – хмурое, с сощуренными глазами, – словно он пытается избавиться от головной боли. И теперь я понимаю, что, вероятно, дело в том, что его бывшая никак не хочет вылезать из его головы.
Значит, настал момент, когда мне снова нужно отвлечь парня. Я тяну Энтони за рукав куртки:
– А им, похоже, нравится.
«Они» – два мальчика и девочка, два брата и сестра, о чем мне подсказывают их одинаковые дутые курточки и шапочки с помпонами, – прижимаясь руками к стеклу, которое запотевает от их дыхания, глаз не могут оторвать от декораций. Один из мальчиков, не старше шести лет, оборачивается и поднимает голову к стоящей прямо за ним паре лет за тридцать.
– Мамочка? – спрашивает он. – А правда, что Санта берет подарки для детей всего мира в «Мэйсис»?
Мать бросает на мужа испуганный взгляд и, заикаясь, отвечает:
– Гм, да… Наверное, так и есть, милый.
Мальчик подозрительно хмурится, а его мама морщится, видимо размышляя, не сегодня ли тот день, когда волшебство навсегда исчезнет из жизни ее малыша.
Но мальчик лишь пожимает плечами и снова поворачивается к витрине:
– Тогда ему надо скорее все это забрать. Ведь Рождество уже совсем скоро!
Я поворачиваюсь к Энтони, ожидая увидеть на его лице умиление, точно такое же, как у меня… Но когда парень замечает мою улыбку, то, видимо осознав, что тоже улыбается, отворачивается.
«Нет-нет-нет, – думаю я. – Не зацикливайся на своих страданиях. Твоя цель – пережить это. Так давай, вперед!»
Я осторожно подталкиваю Энтони к вращающимся дверям, и парень покорно шагает к входу. Но прямо перед дверьми он замирает, словно не уверен, хочет ли идти дальше. Вот тогда я и замечаю внутри целое море людей, и это зрелище заставляет меня считать толпу в аэропорту совершенно спокойной и цивилизованной.
Теперь уже Энтони тянет меня за рукав в направлении вращающихся дверей:
– Пойдем. У нас все получится.
Семнадцать секунд спустя я готова пересмотреть свой подход ко второму шагу, потому что, как только мы выходим из вращающихся дверей, рождественский хаос, царящий в огромном универмаге, врезается в меня, словно грузовик. Дети с криками убегают; родители с криками догоняют их. Все это на самом деле заставляет меня замереть… на две секунды, потому что еще больше покупателей влетает через крутящиеся двери «Мэйсис», и один из них сильно толкает меня плечом. Я лечу вперед, но спасибо хорошей реакции Энтони – он успевает схватить меня за руку, прежде чем толпа сомнет меня, словно оберточную бумагу.
Глядя на трех мужчин за тридцать – к слову, выглядящих абсолютно одинаково: коричневые свитера, очки и вельветовые брюки, – сражающихся за какой-то подарочный набор, я начинаю сомневаться, стоит ли преображение того. Меня же не отправят в тюрьму за то, что я пропустила второй шаг, правильно?
С диким грохотом подарочный набор падает на пол, и мужчины отскакивают от него в разные стороны. Учитывая жуткий аромат цитрусовых, который словно поглощает весь кислород на первом этаже, могу сказать, что их женам, невестам или девушкам несказанно повезло, ведь теперь они не получат такой ужасный рождественский подарок.
Энтони тянет меня к лифту, и мы заходим внутрь. Я вижу, как парень нажимает кнопку восьмого этажа:
– Почему мы едем именно на восьмой?
– Потому что, – говорит Энтони, когда лифт начинает подниматься, – «Мир Санты»[19] уже должен был закрыться, и на восьмом этаже, скорее всего, никого нет. Там мы можем немного передохнуть, а потом уже потихоньку начать спускаться в это безумие.
Лифт поднимается на нужный нам этаж, двери открываются, и я вижу, что Энтони прав. Здесь почти никого нет. Только пара пожилых людей, рассматривающих предметы домашнего обихода, и несколько женщин, снимающих с себя прекрасные зимние пальто, чтобы померить новые. Но самое главное – здесь очень тихо.
В самом центре стоит Санта-Клаус. Ну, не настоящий, конечно, а просто какой-то мужчина в костюме. Он берет заснеженные сани и тащит куда-то, видимо потому, что «Мир Санты» на сегодня закрыт. Точнее, теперь он закрыт уже на целый год. Лицо этого мужчины настолько угрюмое, что я, можно сказать, удивлена, что по первому этажу не бегают испуганные дети, спрашивающие у родителей, получат ли они вообще в этом году подарки, потому что Санта выглядел очень сердитым, когда они о них просили.
Пока мы с Энтони перекидываемся понимающими взглядами, у Санты начинает звонить телефон, и он хлопает себя по бедрам, бормоча:
– Да где же он, черт побери!
Один из эльфов делает шаг вперед и тянется к сумке, перекинутой через его плечо. Он достает рулон оберточной бумаги и сотовый телефон, который протягивает Санте. Тот, в свою очередь, спускает с лица бороду, обнажая чисто выбритое лицо, и с подозрением смотрит на эльфа.
– Ты спер мой телефон?
Эльф кажется немного испуганным.
– Ты же сам попросил меня подержать его для тебя. Помнишь?
– Ага, конечно. Стал бы я это делать!
– Но это правда, Джордж. У тебя в костюме нет карманов, а ты не хотел пропустить звонок, если он будет от… – Эльф нервно потряхивает телефоном. – Ну, ты знаешь… От того, кто звонит…
Санта возвращает бороду на место, берет телефон и смотрит на экран. В ту же секунду он задыхается.
– Это он! – кричит Санта, проводя пальцем по экрану, чтобы скорее ответить на звонок. – Джо-ванни! Ой, Джи-Джи, я так рад, что ты получил мои сообщения…
Он исчезает в ресторане «Au Bon Pain», и я думаю о том, что даже у Санты любовная история лучше моей.
Я качаю головой и велю себе заняться делом. Но я была в «Мэйсис» всего дважды, причем один раз ровно восемь минут, потому что миссис Лоуренс вытащила нас оттуда, заметив своего школьного приятеля, прячущегося среди рядов сумочек. Прошло тридцать лет, но она до сих пор совершенно уверена, что он все еще не может ее забыть. Кажется, он даже добавил ее на Facebook с выдуманного аккаунта, в котором использовал свое второе имя. Жутковато.
Хорошо, что завтра я улечу на другую часть света, ведь я точно не столкнусь с Колином в британском супермаркете. Никогда! Я же должна считать это удачей, правильно?
Только теперь я осознаю, что Энтони мне что-то говорит, шагая к стенду с цветной картой «Мэйсис». Я догоняю его и извиняюсь. Он постукивает по карте, указывая на эскалаторы, которые, по его словам, спустят нас на седьмой этаж. Только когда мы встаем на один из них, я замечаю, что все эскалаторы здесь сделаны из дерева и издают какой-то странный звук, из-за которого я начинаю опасаться, что вся эта конструкция вот-вот рухнет. Но мне все равно нравится, как оригинально Нью-Йорк переносит детали прошлого в настоящее, словно упрямого пожилого родственника, убедившись в том, что вся остальная семья о нем не забудет. И это напоминает мне о доме, потому что Лондон точно такой же. Может быть, именно поэтому я так легко вписалась в этот огромный потрясающий город.
Но теперь это все неважно.
Как только мы спускаемся на седьмой этаж, я осматриваюсь в поисках свободного консультанта. Здесь гораздо оживленнее, чем на восьмом этаже. Нас окружают самые настоящие «Ходячие мертвецы»[20] в реальной жизни, занятые рождественскими покупками. В каждой части этого этажа, кажется, стоит продавец, со всех сторон атакуемый клиентами. Если бы я не знала, в чем дело, то решила бы, что какая-то группа людей окружает человека, чтобы напасть на него.
– Все консультанты заняты, – говорю я Энтони.
Он кивает:
– Полагаю, это означает, что мы сами по себе.
Мы подходим к ближайшему столу, на котором сложена пирамида из черных джинсов. Я уже собираюсь взять одни, когда замечаю ценник. Сто шестьдесят пять долларов? Второй шаг может стать для нас проблемой.
– Не волнуйся об этом, – раздается голос Эн-тони.
Я смотрю на Энтони и вижу на его лице напряженную улыбку. Он, скорее всего, был бы довольно красив, если бы улыбался по-настоящему. Но пока мне не удалось подтвердить свое предположение: Энтони, похоже, не из тех, кто много улыбается.
– Сто шестьдесят пять долларов! За джинсы!
– Не волнуйся об этом, – повторяет парень.
Я достаю из сумки книгу и пролистываю ее.
– Что ты делаешь? – спрашивает Энтони.
Я останавливаюсь на втором шаге и говорю ему:
– Ищу, где в этой книге говорится, что нет ничего страшного в магазинной краже. Но нет, тут такого не написано!
И теперь Энтони улыбается по-настоящему, и я вижу, что была совершенно права – он очень красив, когда не напряжен.
– Я не это имел в виду. У меня есть кредитная карта «Мэйсис». Поэтому, что бы мы ни купили сегодня, я смогу вернуть это после праздников. Бесплатное преображение.
Покупать одежду всего на один день – на несколько часов! – не похоже на меня. Но я не могу сопротивляться: купить что-то дорогое, не заботясь о деньгах, довольно приятно. Я уже собираюсь согласно кивнуть, но тут же съеживаюсь от новой мысли, пришедшей мне в голову.
– Здесь, должно быть, очень строгие правила возврата. А на улице холодно и снег. Мы не сможем сохранить вещи в идеальном состоянии.
Энтони в ответ лишь закатывает глаза:
– Хватит вести себя как настоящая британка! Ньюйоркцы не всегда следуют правилам. Тебе придется смириться с этим, если ты хочешь быть одной из нас. – Энтони идет мимо меня к эскалатору. – Я пойду на пятый этаж, чтобы быстренько выбрать что-нибудь для себя. Встретимся тут минут через десять?
Но кое-что в книге привлекает мое внимание, и я поворачиваюсь и иду вслед за ним к эскалатору, не давая парню спуститься.
– Нет, на пятый этаж пойду я.
– Почему?
– Потому что… – Я показываю ему текст, который поясняет второй шаг. – «Позвольте другу выбрать для вас новый образ, так вы сможете понять, каким вас видят другие люди». К тому же, если я буду сама себе вещи выбирать, мы тут до Пасхи застрянем. Тебе будет гораздо проще выбрать что-нибудь для меня.
Энтони делает шаг и встает прямо передо мной. На секунду мне кажется, что он собирается оттащить меня за руку от эскалатора.
– Ну уж нет, это ужасная идея, – говорит он. – Посмотри на меня. Я ничего не смыслю в моде.
Я пытаюсь не пялиться на рубашку в желто-кремовую клетку, которая совершенно точно не подходит к коричневой парке, не желая показать, что полностью с ним согласна.
– Это будет несложно, – говорю я. – Просто выберешь то, в чем хотел бы меня увидеть.
Ох, это прозвучало как-то неправильно. Я краснею? Кажется, я краснею! Я быстро разворачиваюсь к Энтони спиной и начинаю спускаться по эскалатору, бросая через плечо, что сделаю для него то же самое.
Ох да, я определенно краснею.
17:25
Я вполне уверена в вещах, которые выбрала для нового образа Энтони. Но по выражению его лица, когда он спускается на эскалаторе на пятый этаж, сразу становится понятно, что он в своем выборе совсем не уверен. Он прижимает к груди стопку вещей, словно младенца, которого боится уронить.
– Ну что, ты готова?
– Ты выглядишь так, словно мы должны обменяться деньгами и наркотиками, а вовсе не одеждой, – шучу я.
Улыбка озаряет лицо Энтони, и его глаза загораются. Он изображает из себя полицейского:
– У меня здесь все твои вещи, девочка, но тебе лучше поспешить, пока эти свиньи не заняли все свободные кабинки.
Я опускаю взгляд в пол, чтобы парень не заметил глупой улыбки у меня на лице. Затем мы как можно более незаметно обмениваемся одеждой, и оба разражаемся смехом. Жаль, я не слишком хороша в импровизации, иначе мы смогли бы и дальше продолжить нашу веселую ролевую игру.
Но у меня с этим делом все совсем худо. Я с трудом получила четыре с минусом, занимаясь в драмкружке.
Я вижу знаки, указывающие на то, что женские и мужские примерочные находятся в противоположных сторонах.
– Встретимся здесь? – предлагаю я.
Энтони кивает:
– Да, давай.
Мы бросаем друг на друга прощальный взгляд, словно мы собираемся спрыгнуть с обрыва или что-то в этом роде. Молча смотреть друг на друга довольно неловко, поэтому я отворачиваюсь от Энтони и иду в сторону женских примерочных, стараясь не думать о том, что мы занимаемся какой-то ерундой.
Только в примерочной я наконец раскладываю вещи и рассматриваю то, что Энтони выбрал для меня. Узкие, слегка потрепанные черные джинсы, черная футболка с черепом, синий шарф и… черная кожаная куртка.
И кем он решил меня нарядить? Джессикой Джонс?[21]
Ну, Энтони, по крайней мере, задумался и о моем комфорте, а не только о «сексуальности». Надо сказать, что Колин как раз судил все, что я ношу, именно по этому критерию. С другой стороны, мы с Энтони «приятели на один день», и вряд ли ему придется показываться со мной перед друзьями и знакомыми. Но вообще, главное не то, что он обо мне думает.
Мое преображение только для меня, а не для Энтони.
И это довольно приятно.
Две минуты спустя я, переодевшись в джинсы и футболку, рассматриваю себя в зеркало. Джинсы немного тесноваты, и я втиснулась в них с трудом, но надо признать, что смотрятся они на мне весьма неплохо. Череп на черной футболке выглядит так, словно уставился на себя в зеркало, ожидая какой-то реакции. Волосы у меня темные, и поэтому странно, что я не выгляжу во всем этом как заядлый гот. Я завершаю образ шарфом и кожаной курткой, ожидая увидеть в зеркале нелепую, совсем не похожую на себя Шарлотту.
Но все оказывается не так уж плохо. Я похожа на… бруклинскую девушку, наверное. Ну, или, по крайней мере, на то, как я их представляю. Довольно сурово. Сурово не как «девушка, которая ввязывается в драки», скорее как «девушка, которой не нужно ввязываться в драки, потому что все и так знают, что к ней лучше не соваться».
И мне нравится эта девушка. Мне интересно, что во мне заставило Энтони выбрать именно этот наряд. И по какой-то причине я думаю о книге «Десять шагов», как будто в ней может скрываться ответ. Что-то беспокоит меня… Я вынимаю книгу из сумки и открываю ее на странице с содержанием. Мой взгляд сразу цепляется за девятый шаг…
9. Взгляните на себя чужими глазами
Зеркала зачастую лгут. А зеркала в нашем сознании – это эмоциональный эквивалент зеркал из комнаты смеха, сделанных из волшебного стекла, которое мы можем изменить всякий раз, когда хотим познать себя. В глазах других мы можем увидеть части себя, которые зачастую сознательно игнорируем.
Не знаю, можно ли засчитать этот шаг как выполненный, но я решаю посмотреть, что будет дальше. Если мне будет комфортно в этом снаряжении, возможно, Энтони и впрямь что-то во мне увидел…
Я кладу свою старую одежду в сумку, выхожу из примерочной и встречаю Энтони там, где мы и договорились. На нем то, что выбрала я: стильные классические клетчатые брюки и синий джемпер. Похоже, ему неловко. Его плечи – моя подруга Амелия называет такой вид «опусгорб» – одновременно опущены и сгорблены. Свой красный рюкзак Энтони держит в руке.
– Тебе очень идет, – говорю я. И я не вру. Парень хорошо выглядит… Если не считать, «опус-горб».
– Это на меня не похоже, – бормочет он.
Я закатываю глаза:
– Ты ведь понимаешь, что значит преображение, правда? Это значит, ты выбираешь для своего образа что-то такое, что тебе несвойственно.
– Ты уверена, что я не похож на ботаника? – спрашивает Энтони, поднимая свободную руку, чтобы потереть затылок.
Я знаю, что он делает так, когда нервничает. Я уже видела это несколько раз за сегодня. И если честно, это необычно для меня. Я зачастую годами не замечаю такие мелочи в повадках своих друзей.
– Ой, да перестань, – говорю я, игриво ударяя Энтони по руке и разворачивая его лицом к зеркалу, которое показывает нас обоих в полный рост. Я встаю рядом с ним, и мы оба разглядываем наши отражения. – Ты выглядишь отлично.
Как и я. Я также замечаю, насколько разные мы выбрали образы друг для друга. Я получилась суровой и решительной, он – классически-стильным.
Мы встречаемся глазами в отражении, вроде как смотрим друг на друга, но в то же время и нет. И такой взгляд кажется даже более волнующим, чем обычный. Словно зеркало – третий человек в нашем разговоре, который в любой момент может оборвать наш зрительный контакт.
– Тебе просто нужно носить эту одежду, как будто это настоящий ты, – говорю я Энтони, кладя одну руку ему на плечо, а другую – на спину, чтобы выпрямить ее. – Уверенный человек может выглядеть прекрасно в любой одежде.
Я задеваю пальцами ремень на брюках Энтони и замираю, радуясь тому, что я больше не смотрю на него в зеркало и не вижу, как он сейчас удивленно рассматривает меня. Слава богу, волосы хоть частично скрывают мое лицо, потому что я уверена на все сто, что краснею.
«Твой поступок будет странным, если только ты сделаешь его таковым, – убеждаю я себя. – Это же преображение… Нет ничего необычного в том, что ты касаешься его одежды, так поступают все профессиональные стилисты».
Я внезапно осознаю, что, хотя я уже некоторое время обдумываю свой поступок, касаться я парня не перестала. Поэтому я делаю вид, что обеими руками разглаживаю несуществующие складки на его джемпере.
Ничего страшного. Вовсе не странно.
Я наконец решаюсь посмотреть в зеркало. Эн-тони не смотрит на меня… Он рассматривает новую версию себя, теперь он кажется чуть менее неуверенным. Ух, может, он ничего и не заметил.
Энтони вертится перед зеркалом, поворачиваясь то одним, то другим боком. Когда он закатывает рукава, я замечаю что-то на его левом предплечье… Сначала мне кажется, что это шрам от пореза.
– Что это?
Но Энтони уже передумал и раскатал рукава обратно:
– Да ничего такого.
Я упираюсь рукой в его грудь и тянусь к запястью:
– Это татуировка? Дай посмотреть.
Теперь мы смотрим друг другу прямо в глаза без каких-либо зеркал, и я замечаю, что парень явно нервничает. Тогда-то я и начинаю догадываться, в чем тут дело. В конце концов Энтони вздыхает:
– Ну ладно.
Он закатывает рукава, бормоча, что это все просто ерунда, но ему не надо ничего мне объяснять. Я знаю, что он мне покажет.
На его руке витиеватыми буквами вытатуировано имя «МАЙЯ».
– Это же твоя кожа! – Хотелось бы мне казаться менее потрясенной, но я ничего не могу с собой поделать.
Если Энтони вытатуировал на своем теле имя этой девушки, значит, их отношения были намного серьезнее, чем наши с Колином! Я бы никогда не додумалась издеваться над собственным телом ради «романтики». Во всяком случае, я хочу в это верить.
– Это было глупым решением, – говорит Эн-тони.
– Твоим или ее? – Вопрос слетает с моих губ прежде, чем я успеваю его остановить. Я хочу извиниться, сказать, что это было слишком грубо, но в таком случае я совру. Поэтому я позволяю своему вопросу повиснуть в воздухе, хотя вижу, что Энтони смущенно отводит от меня взгляд. Так или иначе, я продолжаю: – А она-то хоть сделала соответствующую татуировку?
– Она сказала, что сделает… – тихо отвечает Энтони. – Когда вернется домой.
Не знаю зачем, но я протягиваю к парню руку и прикасаюсь к татуировке. А затем раскатываю его рукав. Еле сдерживаясь, чтобы не взять Энтони за руку, я дружески ударяю его кулаком в плечо:
– Хорошо, тогда, полагаю, со вторым шагом мы еще не закончили. Нам нужно сделать кое-что еще. Где здесь ближайший тату-салон?
Прежде чем Энтони успевает мне ответить, кто-то, словно голос Бога – хотя на самом деле, думаю, это просто один из менеджеров, – объявляет по громкой связи о том, что «Мэйсис» закрывается через… Ну, через сколько я не расслышала, потому что покупатели вокруг все хором начали издавать раздраженные стоны, возгласы, послышались даже несколько ругательств, словно собравшиеся здесь люди продули в самой важной в их жизни игре.
– Надо убираться, – говорит Энтони, пытаясь перекричать весь этот гомон.
– Хорошо! Давай заплатим за одежду и сбежим отсюда, пока нас тут насмерть не затоптали.
Я поворачиваюсь к примерочным, но Энтони подходит ко мне и хватает бирку кожаной куртки. Прежде чем я понимаю, что происходит, он отрывает ценник от воротника. Я взвизгиваю от щелчка, словно от боли, хотя нападение было произведено только на куртку, а вовсе не на меня.
– Ты что творишь? – восклицаю я.
– Экономлю нам некоторое время, – объясняет парень. – Просто дадим кассиру бирки, а не одежду.
Энтони опускает взгляд на ценник, свисающий с моих джинсов. Он тянется к нему, но замирает, когда его пальцы оказываются в сантиметре от моего бедра…
Подняв взгляд, Энтони спрашивает:
– Сама сможешь оторвать?
Я изо всех сил стараюсь не отводить от него взгляда. Но все же проигрываю эту битву.
– Да-да. Конечно. Конечно. Не волнуйся. Сделаю.
Да, похоже, битву за право нормально говорить я тоже проиграла.
Пять минут спустя мы стоим в начале очереди у стойки и отдаем кассиру целую гору ценников. Одежда, которая была на нас до этого, теперь покоится в рюкзаке Энтони, и, подходя к кассе, я на мгновение чувствую, как будто я немного отдалилась от Колина.
Жаль, что его самого нельзя засунуть в чей-нибудь рюкзак.
Энтони расплачивается своей кредитной картой, и мы выходим из «Мэйсис» на Тридцать четвертую улицу. Да, кожаная куртка, определенно, подходит для такой погоды. Хорошая работа, Энтони. Может, он и не в состоянии заметить, что его девушка ему изменяет, но тут он явно не прогадал.
– Нам сюда, – говорит Энтони, поворачивая на восток.
Я покорно шагаю за ним:
– И куда мы?
– В Ист-Виллидж.
18:10
Мы доезжаем на метро до станции «Нью-Йоркский университет», и Энтони ведет меня по Восьмой улице, но я ни на что не обращаю внимания, потому что, пока мы проезжали «Юнион-сквер», мой телефон завибрировал, и я сделала ошибку, взглянув на него. На экране блокировки появилось еще больше уведомлений от приложения Facebook, которые я не замечала, пока мы были в «Мэйсис». Моя стена была сверху донизу исписана сочувствующими постами от моих друзей, и я наслаждалась своей небывалой популярностью…
Внезапно я заметила, что уже почти шесть.
В этот момент я должна была садиться в самолет, который, в свою очередь, должен был готовиться к взлету. Прямо сейчас я должна была быть буквально в двух шагах от того, чтобы начать наблюдать в окно за тем, как Нью-Йорк исчезает из моей жизни.
Но в реальности все совсем не так.
– Почти пришли. – Голос Энтони возвращает меня к одинокому настоящему.
Он притащил меня на какую-то улицу, которая, кажется, полностью состоит из одних тату-салонов. Сейчас я уже не столь уверена в том, что нам стоит продолжать преображение Энтони. Я, конечно, теперь выгляжу иначе, но, боюсь, мой образ суровой девушки будет мгновенно разрушен, как только я упаду в обморок от одного вида иглы.
Мне становится все больше не по себе, когда я читаю названия салонов, вроде «Тату-зависимые» (пожалуйста, только не сюда) и «Наплевать-тату» (кто вообще будет делать себе татуировку, наплевав на все?). Я ощущаю некоторое облегчение, когда Энтони ведет меня к месту под названием «Любовные чернила». Название, может, и не самое лучшее, но оно хотя бы не сулит клиентам смерть от гепатита.
– Слушай, ты вовсе не обязан это делать, – говорю я Энтони. – Я… слегка увлеклась.
Энтони переводит на меня взгляд:
– Но я хочу.
Я верю парню, поэтому позволяю завести себя в салон. И, как и в «Мэйсис», меня сбивает с толку специфическая атмосфера этого места, за исключением того, что в этот раз дело не в толпе покупателей…
Все из-за резкого запаха травки.
Я закашливаюсь и размахиваю рукой у себя перед лицом, закрывая дверь за спиной. Но в самом в салоне все не так ужасно, как я ожидала. Здесь довольно чисто, хотя три черных кресла в стиле готической стоматологии и украшающие стены части тел в татуировках меня немного пугают. Клиентов нет, только одинокий тату-мастер, который, опираясь своими тощими, испещренными татуировками руками о стол, сидит, уставившись в ноутбук. Экран мне не виден, но диалог из «Этой прекрасной жизни
