Читать онлайн книгу «Running Man. Как бег помог мне победить внутренних демонов» автора Чарли Энгл, книга из серии «Подарочные издания. Психология»

…Вели бежать мне, и невозможное я совершу. Уильям Шекспир, «Юлий Цезарь»

ПСИХОЛОГИЯ ДОСТИЖЕНИЙ

Пункт назначения: счастье. Как путешествие длиною 40 000 миль раскрыло реальные причины депрессии и подарило надежду на полноценную жизнь

Журналист Йоханн Хари отправился в путешествие длиною 40 000 миль, чтобы узнать о реальных причинах депрессии и действительно эффективных методах излечения. Результатом стали многочисленные интервью с учеными и медиками, и истории пациентов, победивших болезнь. В книге рассказывается о 9 научно доказанных причинах депрессии и приводятся решения, которые дают надежду на исцеление огромному количеству людей.

Дисциплина – это свобода. Открой в себе силу, которая поможет двигать горы

Бестселлер The New York Times от бывшего офицера «Морских котиков». Хотите стать хозяином своей жизни? Учитесь дисциплине у лучших. В этой книге Джоко Виллинк дает конкретные рекомендации по преодолению страхов, слабостей, вредных привычек, а также комплекс тренировок для новичков и продвинутых спортсменов.

Все в твоей голове. Экстремальные испытания возможностей человеческого тела и разума

Журналист и антрополог Скотт Карни после долгих лет, проведенных в офисном кресле, задался вопросом: «Как человек может обмануть эволюцию и открыть в себе навыки, которыми обладали наши предки?» В ходе работы Карни помогал рекордсмен Вим Хоф, способный контролировать температуру собственного тела, и другие люди-феномены, вылечившиеся от аутоиммунных заболеваний, похудевшие при рекордном весе и избавившиеся от диабета. Перед вами амбициозное журналистское исследование, посвященное определению истинной связи между разумом и телом.

История Халила Рафати стала широко известна еще до выхода его книги: она побывала во многих популярных СМИ и полюбилась сотням читателей со всего мира. Это воодушевляющий рассказ о том, как бывший наркоман стал миллионером, владельцем сети соко-баров, його-студий и, главное, здоровым человеком. Боль, страдание, зависимость и возрождение – биография человека, который одержал окончательную победу над своими демонами и переписал жизнь с чистого листа.

Пролог

Я всегда слышал, как звенят ключи, целая связка ужасных ключей. Звук приближался ко мне, а потом удалялся – это по коридору шел охранник. Я научился не обращать внимания как на большого лысого парня, который полночи колотил в дверь своего шкафчика, так и на худышку, который постоянно что-то орал про Иисуса. Но каким бы уставшим я ни был и как бы ни запихивал в уши поролоновые затычки, постоянно слышал лязг этих чертовых ключей. Меня раздражал не сам звук, а та мысль, что они болтаются на ремне охранника, а охранник означает неприятности.

Этот звук говорил о том, что уже пять утра – время проверки. Я приподнял повязку, сделанную из обрывка старых серых тренировочных штанов, и выглянул из-под нее одним глазом. Большинство заключенных не гасили свет по ночам; кто-то писал или читал, некоторые расхаживали туда-сюда и занимались какими-то своими делами, о которых я не хотел ничего знать. Повязка помогала мне отвлечься от всего этого. Охранник прошел мимо моей камеры. Хорошо. Значит, снова пронесло.

Я снял повязку, вытащил затычки из ушей и неподвижно растянулся на верхней койке, прислушиваясь к гулу голосов двухсот других заключенных во всем корпусе. Мой сосед по камере, тихий и покладистый парень Коди, которого осудили на десять лет за покупку травы, все еще похрапывал на нижней койке. Через двойные грязные стекла расположенного высоко окна виднелся клочок черного неба.

Перед тем как явиться в Федеральный исправительный институт в Беркли, я выступал в качестве гостя на встрече «Анонимных алкоголиков» в Шарлотте, штат Северная Каролина. У стола с закусками ко мне подошел плотный парень с татуировками и посоветовал обязательно получить кличку в тюрьме.

– Это еще зачем? – спросил я, выбирая печенье.

– Чтоб когда тебя выпустят из тюряги и ты пойдешь по улице, а кто-нибудь окликнет тебя по кличке, можно было вообще не оборачиваться на этого мудака и продолжать идти как ни в чем не бывало.

Бег спас мне жизнь, и он подарил мне жизнь.

За три месяца за решеткой я познакомился с Белкой, Коротышкой, Хватуном, Наваром, Кишкой, Языком, Бобром и Клеевым Карандашом. Меня называли Бегущий Человек. Я, белый мужчина средних лет, в одиночестве нарезал круги по внутреннему дворику, пока остальные курили или вертели обруч. Когда нас не пускали наружу, я пытался заниматься бегом на твердом бетонном полу рядом с койкой.

– Тебе не место в тюрьме, – сказал один заключенный по кличке Фасоль, наблюдая за тем, как я целый час топчусь на месте. – Тебе самое место в психушке.

Бегущий Человек. Они даже не представляли, насколько это прозвище мне подходит. Я бегал всю жизнь: то стремился к чему-то, то убегал от чего-то. Бег помог мне избавиться от десятилетней зависимости от кокаина и двадцать лет продержаться трезвым. Бег спас мне жизнь, и он подарил мне жизнь. Снаружи, в мире бега на сверхдальние дистанции, или, как его еще называют, ультрамарафона, меня хорошо знали. Я пересек пустыню Сахару, установив рекорд. Был на шоу Джея Лено. Заключал спонсорские соглашения, хотя сейчас это уже в далеком прошлом. Меня просили выступить перед фармацевтами, героями войны, управляющими крупными корпорациями и военнослужащими запаса. Единственное, что мне оставалось в тюрьме, – это думать о беге, читать о беге и писать о беге.

Однажды утром, до десятичасовой проверки, я лежал на своей койке и читал в журнале Runner’s World [1] статью о сверхмарафоне Бэдуотер длиной 135 миль, который проходит в калифорнийской Долине Смерти каждый июль. Многие считают его самой трудной гонкой в мире, и я не стал бы спорить с такой оценкой. Маршрут начинается в точке ниже уровня моря и заканчивается на склоне горы Уитни, на высоте 2548 м, где очень трудно дышать. Асфальтобетон в пустыне раскаляется до 90 градусов, плавя подошвы кроссовок, отчего даже пятки покрываются волдырями. Я участвовал в Бэдуотере пять раз и, кроме одного раза, входил в пятерку лидеров. Мне нравился этот забег, как нравились и его участники. Представлял себя членом большого и безумного семейства Бэдуотер.

Я вышел во двор, все еще размышляя о Бэдуотере. До четырехчасовой проверки оставалось два часа. С покрытой травой площадки, на которой я всегда делал разминку, были видны крыши домов на склонах дальних гор. Из долины под ними время от времени доносились звуки музыки. Беговая дорожка была единственным местом, где я почти верил в то, что нахожусь за стенами тюрьмы.

Единственное, что мне оставалось в тюрьме, – это думать о беге, читать о беге и писать о беге.

Затем я побежал, сначала не спеша, затем постепенно ускоряясь. Солнце грело мне кожу. Я представлял, что нахожусь в Бэдуотере: тепло волнами поднимается с земли, и я всматриваюсь в манящий горизонт. Воображал себе очертания гор в дымке над Фёрнес-Крик, волнистые дюны в Стоувпайп-Уэллс и долгий пустынный подъем к перевалу Таунз. Вспоминал свет в пустыне: рыжеватый на утренней заре и бледно-лиловый на закате. Представлял, что поднимаюсь по извилистой дороге по склону горы Уитни, зная, что с каждым изматывающим поворотом приближаюсь к финишу. И вспоминал боль. Я тосковал по этой утонченной, просветляющей боли, которая показывает тебя таким, какой ты есть на самом деле, и спрашивает, кем ты хочешь стать.

Через восемь километров я подобрал нужный темп. В голове у меня возникли звуки, которые я уже много раз слышал раньше, – нечто вроде дребезжащего гула рулетки с металлическим шариком, вращающимся в противоположную сторону. Кажется, что ты уже готов указать на место, где шарик должен остановиться, но вот он подпрыгивает и опускается совсем не туда. Мысленным взором я видел, как шарик пляшет и скачет, прежде чем успокоиться окончательно. Я тоже остановился. Тяжело дыша, я сцепил ладони за головой и посмотрел на солнце. Да, в этом году я тоже пробегу Бэдуотер. Это точно.

Я преодолею дистанцию на этой грязной дорожке. Мысленно все рассчитал. Пятьсот сорок кругов, в общей сложности примерно двадцать четыре часа бега за двое суток. Придется попросить охранников об одолжении, да и нужно каждый раз возвращаться на проверку, но мне показалось, что у меня получится. Я продолжил бег и испытал знакомое счастье. Перед забегом на большие дистанции меня всегда охватывало радостное возбуждение. На этот раз к нему примешивалось парадоксальное, но такое пьянящее чувство свободы: никаких взносов и заявок, никакой толпы и очередей в аэропорте, никаких сообщений в Twitter, сборов пожертвований, медалей для победителей и никаких конкурентов. Нужно только пробежать 217 километров. Утром 13 июля 2011 года, в первый день забега Бэдуотер, я выйду на свою собственную стартовую линию.

Глава 1

Ты будешь любить меня такой, какая я есть. Луффина Лурдурадж

Я родился в 1962 году в маленьком захолустном местечке среди холмов недалеко от города Шарлотт в Северной Каролине. С тех пор как? себя помню, я свободно гулял где хотел. Мои родители, девятнадцатилетние студенты, познакомились во время перерыва на занятиях летнего литературного класса Университета Северной Каролины (UNC) в Чапел-Хилле. Отец, Ричард Энгл? – долговязый и худой парень ростом почти метр девяносто. Гладко выбритый, в отглаженных брюках хаки и застегнутой на все пуговицы рубашке. Он играл за баскетбольную команду первокурсников под руководством легендарного тренера Дина Смита. Ребекка Рэнсон, мать – будущий драматург, ростом метр пятьдесят, с непослушными каштановыми волосами и темными глазами, – была дочерью американского бегуна, ставшего тренером по легкой атлетике и кроссу в UNC. Старшие классы она провела не на беговой дорожке и не на легкоатлетической площадке. В шестнадцать лет мама забеременела, и ее отправили в «дом для незамужних матерей». Там она родила девочку, которую отдали в приемную семью. Только недавно я узнал, что у меня есть сестра.

Родители мои развелись, когда мне было три года. В 1966 году отец поступил на службу в армию, и его направили в Германию. В следующий раз я увидел его почти четыре года спустя. Позже я узнал, что они с матерью решили не говорить ничего плохого друг о друге при мне, так что с тех пор, как он ушел, мать редко упоминала о нем. Он просто исчез. Мать увлеклась учебой, пьесами и протестами против любой возмущавшей ее несправедливости. А в середине 1960-х годов в Северной Каролине недостатка в поводах для возмущения не замечалось.

Мама снова вышла замуж. Ее новый муж, Коук Эриэйл, был режиссером, продюсером, актером, фотографом, художником и скульптором, обожавшим изображать мою мать в обнаженном виде. Мягкий и добродушный выходец из традиционной южной семьи, он пытался заменить мне отца, но это у него плохо получалось. Я нарушал все установленные им правила и смеялся над его наказаниями. До того как мне исполнилось десять лет, мы пять раз сменили место жительства. Коук с матерью постоянно организовывали какую-нибудь театральную труппу, вдохновлялись новыми идеями, пытались искоренить очередное зло. Каждый сентябрь я ощущал себя уродцем: новичком с жидкими волосами до плеч и родителями-хиппи, которые по выходным не занимались со своими детьми в Малой лиге бейсбола, а посещали авангардные пьесы и участвовали в маршах протеста. Когда вступило в силу постановление о десегрегации, я ездил в автобусе с чернокожими учениками и подружился с одним тихим мальчиком по имени Эрл, что в глазах моих консервативных одноклассников делало меня еще большим чудиком.

Перед тем как я пошел в четвертый класс, мы переехали в сельскую местность под Даремом, в одноэтажный дом с отслаивающейся краской и покосившимся крыльцом. Матери это место нравилось – она говорила, что у него «своя атмосфера» и «хорошая история», так что я тоже говорил, что оно мне нравится. Раз в месяц мне нужно было относить сто долларов в качестве арендной платы домовладельцу, а для этого приходилось пересекать разделявшее наши дома коровье пастбище. Я воображал себя Джеймсом Бондом, который бежит по полю, преодолевая изгороди под электрическим током, перепрыгивает через кучи навоза и ловко увертывается от разъяренных быков.

Коук с матерью ставили пьесы в местном театре – провокационные, с художественными изысками произведения собственного сочинения на злобу дня. И часто устраивали пробы на роли, переходившие в вечеринки. Я сидел в кресле-мешке в своей спальне и смотрел Джонни Карсона по телевизору, прибавив громкость, чтобы заглушить шум. Дверь я тоже закрывал, потому что по дому разносился странный запах: марихуана вперемешку с химикатами из маленькой проявочной комнаты Коука. Я старался не пропускать шоу «Сегодня вечером», даже когда поздно возвращался из школы. Ведущий Джонни мне нравился, но смотрел я телевизор в основном из-за Эда Макмахона. Помню, как думал, что из этого парня с голосом ярмарочного зазывалы и раскатистым смехом вышел бы великолепный отец. Я представлял, как он входит в переднюю дверь и оглядывает собравшихся в доме.

– И где же Чарли? – выпаливает он первым делом. – Где мой сорванец?

После того как Джонни с Эдом прощались со зрителями, я часто выходил из своей комнаты, чтобы перекусить или попить. К тому времени обычно на окна ставились динамики и вечеринка перебиралась во двор. Я выглядывал из-за двери с сеткой, о которую колотились крупные ночные мотыльки, и видел, как кружится мать в длинной юбке, а Коук танцует сразу со всеми и ни с кем.

Я нарушал все установленные правила и смеялся над наказаниями.

Помню, однажды ночью я, как обычно, пробирался через гостиную в кухню, переступая через пустые бутылки, гитарные футляры и сандалии. Перед диваном я остановился. На нем лежала какая-то девица и храпела, неестественно вывернув руку и касаясь пальцами пола. На столике перед ней стояли две бутылки пива, обе более чем наполовину полные. Несколько секунд я прислушивался к ее дыханию, а потом прошел на кухню и открыл холодильник. В нем было только сухое молоко, размешанное в кувшине, – я ненавидел его – и домашнее апельсиновое вино Коука.

Пластинку заело. Я вернулся в гостиную, приподнял иглу и опустил. Девушка на диване все еще была в отключке. Я взял одну из открытых бутылок, принюхался, поднес к губам и глотнул. На вкус было горько, но я сделал еще один глоток. Прикончив одну бутылку, я взялся за вторую. От пива мне стало тепло, легко и спокойно, как будто какой-то волшебник положил на меня руку и сказал: «Вот видишь, Чарли, теперь не о чем беспокоиться».

В ту влажную летнюю ночь, когда из динамиков доносился пронзительный голос Дженис Джоплин, алкоголь словно воткнул в мой мозг флажок, застолбив эту территорию и объявив ее своей собственностью.

Примерно в полумиле от дома, среди густого леса, находился прохладный и глубокий пруд, окруженный соснами, дубами и азалиями. Я проводил у этого пруда долгие часы, наблюдая за водомерками, сновавшими между листьями кувшинок размером с летающую тарелку, шлепая комаров, швыряя камни и рыбача удочкой из тростника. Когда становилось жарко, я раздевался и купался, а потом лежал на теплом камне и сох под солнцем. В этом лесу было приятно фантазировать и представлять себя разными людьми. Я был то маршалом Мэттом Дилланом, то детективом Джо Мэнниксом, то Кванг Чанг Кейном, демонстрировавшим различные приемы кунг-фу. Еще я воображал себя Джонни Квестом – я обожал Джонни Квеста, – покидающим Палм-Ки вместе со своим гениальным отцом, доктором Бентоном Квестом, чтобы выполнить сверхсекретное задание по сохранению мира в Тибете, Калькутте или Саргассовом море.

В ту летнюю ночь алкоголь воткнул в мой мозг флажок, застолбив эту территорию и объявив своей собственностью.

Однажды во второй половине дня я услышал глухой раскат грома. Над верхушками деревьев сгущались зеленоватые грозовые облака. Под порывами ветра зашелестели листья. На меня упала капля, затем другая, а затем хлынул дождь – целая стена воды. Я пустился домой со всех ног, виляя между деревьями и снимая футболку на бегу. Выбежав из рощи, я увидел, как над полями мелькнула молния. Мне казалось, что гроза преследует меня и летит с той же скоростью. Я перемахнул через забор, перепрыгнул через ров, по которому тек бурлящий поток, и пересек заросли высокой травы на дворе. На крыльце стояла мать, дожидаясь меня. Я заорал что есть сил, размахивая футболкой над головой, и она помахала рукой в ответ.

– Что? – крикнула она, прикладывая руки к ушам.

Я подбежал к ступенькам, скинул шорты, скомкал промокшую насквозь футболку и бросил одежду матери. Она поймала ее и засмеялась.

– Не пойду домой! – крикнул я снова, выбегая под дождь в одних трусах.

Я до последних своих дней буду помнить, каково это – бежать, когда уже больше не можешь, и ничего не бояться.

Я вопил, стараясь перекричать гром и шум дождя, и радостно улюлюкал с каждой молнией. Бегал по двору, хватался за переросшие побеги жимолости, растирал их руками, и они выделяли свой сладкий, усиливавшийся от дождя аромат. Я промок до костей, но ощущал себя свободным как никогда и на седьмом небе от счастья. Наблюдая за мной, мама тоже смеялась. Мне кажется, я до последних своих дней буду вспоминать этот эпизод: каково это – бежать, когда уже не можешь, и ничего не бояться.

Летом 1973 года мама решила пожить вместе со мной в Аттике, штат Нью-Йорк. Нашелся очередной повод для ее праведного гнева – произошедший за два года до этого бунт в тюрьме Аттики, когда погибли сорок три человека, большинство из них были заключенными, расстрелянными охранниками с тридцатифутовых вышек. В Северной Каролине мама ставила спектакли с заключенными, отражая в своих пьесах их жизнь и борьбу. Она подала заявку и получила грант на один год, чтобы заниматься той же деятельностью в строго охраняемом заведении Аттики. Бунт начался в день ее рождения – она посчитала это знаком, что ее место там.

Мы сели в желтый «Фольксваген», набитый до самой крыши вещами, помахали на прощанье Коуку, которому, вопреки его желанию, пришлось остаться, и направились на север, в Аттику. Позже Коук сказал мне, что считал эту затею большой ошибкой и что не надо было отпускать меня с матерью, но он работал весь день, а по вечерам был занят в театре, так что у него не оставалось бы времени, чтобы заботиться обо мне.

Мы жили над пекарней, в маленькой квартире, в которой пахло корицей и свежей выпечкой. Мама спала на матрасе на полу в спальне, а я – на протертом диване в гостиной. Каждое утро, в половине седьмого, под нашими окнами проезжал поезд, издавая свисток. Он служил мне будильником, особенно когда мама задерживалась в тюрьме и не приходила домой ночевать. Иногда я вместо занятий слонялся вдоль железной дороги с другими прогульщиками или уже отчисленными из школы. Почти у всех родители работали охранниками в тюрьме. Мы забавлялись тем, что клали монетки на рельсы и ждали, пока поезд их расплющит. Иногда кто-нибудь из ребят постарше передавал по кругу косяк или бутылку с бурой жидкостью. Марихуана мне не нравилась: от нее только хотелось спать, но выпивка меня привлекала. Порой я напивался так, что блевал на рельсы, но это меня не останавливало. В состоянии опьянения я чувствовал облегчение, но от чего именно, не знал.

Однажды мы с товарищами заметили, как рядом с последним вагоном медленно движущегося товарного состава бежит какой-то мужчина. Мы с интересом наблюдали, как он подпрыгивает, хватается за ручку и переваливается всем телом внутрь через открытую дверь. Поезд уехал, а мы так и стояли с открытыми ртами.

Как раз в этот момент я решил, что тоже должен догнать поезд и запрыгнуть в вагон. Но я ничего не сказал своим друзьям-хулиганам. Я понимал, что в случае неудачи или если я испугаюсь, меня засмеют. Примерно через неделю я набрался храбрости пробежаться за поездом и обнаружил, что это гораздо труднее, чем кажется. Перед шпалами торчали камни, а сами шпалы были неудобно расставлены. Я споткнулся и упал дюймах в шести от крутящихся колес вагона. Мне бы тогда следовало сразу же отказаться от затеи, но я продолжил попытки и понял, что если ступать на каждую вторую шпалу, то можно держаться вровень с поездом.

В субботу вечером мама была на работе, и я решил, что пора исполнить задуманное. Я накинул старую армейскую куртку отца, слишком большую для меня (одна из тех немногих вещей, что он мне подарил), и побежал к железной дороге. Приближался поезд. Я спрятался в кустах и смотрел, как проезжают первые вагоны. Когда со мной поравнялся товарный вагон с открытой дверью, я выскочил и побежал рядом с ним. Подпрыгнув, я подался вперед и повалился на пол вагона животом. Несколько мгновений, показавшихся вечностью, я так и болтался, наполовину внутри, наполовину снаружи, пока не нащупал рукой щель шириной с палец и не подтянулся. Перекатившись на спину, я лежал, тяжело дыша и переживая случившееся.

Я был непобедимым супергероем. Как я понял чуть позже, супергероем, оказавшимся далеко от дома.

Радостное возбуждение длилось минут пять. В пустом вагоне не было ничего интересного и пахло мочой. Прошло десять минут, потом двадцать, потом полчаса, а поезд продолжал набирать скорость. Нужно было как-то выбираться из него. Выглянув в открытую дверь, я прикинул, можно ли спрыгнуть. Я представил, как падаю на землю и перекатываюсь, словно герои из телефильмов. Посмотрел вперед и попытался разглядеть мягкое место для приземления, но всюду были только камни, плотная засохшая земля и мелкие кусты – все это слишком быстро мелькало перед глазами. Оставалось только уцепиться за ручку, свеситься из вагона и попытаться опуститься до земли.

Я ухватился за холодную сталь потной ладонью и перевалился через край. Теперь я висел над движущейся землей, а ветер на такой скорости подталкивал меня обратно к вагону. Я понял, что если отпущу ручку, то скорее всего упаду под колеса поезда. Но я уже не мог поднять ноги и забраться обратно в вагон. Хватка постепенно ослабевала. Одной ногой я царапал по земле, стараясь прикинуть, с какой скоростью бежать, когда не смогу держаться. Потом я разжал руку и опустился на землю, быстро перебирая ногами и пытаясь сохранить равновесие. Каким-то чудом мне удалось не упасть, когда мимо проносился поезд.

– Да! – воскликнул я, замедляя бег и вскидывая руки.

Я был непобедимым супергероем. Как я понял чуть позже, супергероем, оказавшимся далеко от дома.

Все еще возбужденный от прилива адреналина, я побежал обратно к Аттике прямо посредине железнодорожного пути. Бежал и надеялся, что вот-вот за следующим поворотом появится уродливое здание с нашей квартирой. Я часто останавливался, чтобы передохнуть, но заставлял себя бежать дальше. Прошло часа два, прежде чем я наконец увидел свой дом. Не успел подняться и плюхнуться на диван, как в комнату вошла мама.

– Я принесла снизу две булочки с корицей. Их испекли вчера, но они хорошие. – Она протянула небольшой бумажный пакет. – Как прошел день?

Это событие казалось мне слишком личным: поездка в товарном вагоне, прыжок из него и несколько миль бегом до дома.

Не думаю, что она наказала бы меня, если бы я рассказал о своем поступке; у меня никогда не было таких неприятностей с матерью. Но это переживание казалось мне слишком личным, и я не хотел ни с кем им делиться: поездка в товарном вагоне, прыжок из него и несколько миль, которые я преодолел бегом до дома.

Перед восьмым классом мать спросила меня, не хочу ли я пожить в семье отца, вместе с мачехой Молли и сводной сестрой Диной, в Калифорнии. Не знаю, чья это была идея. С отцом я виделся несколько раз, и вместе нам было весело: он возил меня в Диснейленд и на пляж. Он не был таким ласковым, как мама, но мне нравилось быть рядом с ним. Я ответил, что не против переезда, а потом пожалел об этом. Провожая меня, мама плакала, но я чувствовал, что в какой-то степени она испытывает и облегчение. Теперь, когда я не путался под ногами, у нее было больше времени для своих дел. Сев в самолет, я переживал, что оставляю ее, – и удивлялся, что она так просто позволила мне уехать.

В Калифорнии я записался в футбольную команду организации «Поп Уорнер», хотя до этого видел матчи только по телевизору. Я был ростом метр восемьдесят и тощим, как оглобля, так что с трудом вписался в требуемые минимальные 56 килограммов. На поле я выходил редко, но мне нравилось быть частью команды, и мне нравились тренировки, особенно бег. Однажды я нарезал дополнительные круги по полю, ожидая, пока за мной не приедет мачеха, и заметил, что на меня смотрит школьный тренер по легкоатлетическому кроссу.

– Эй! – махнул он мне рукой, когда я подбежал поближе. – Ты больше похож на бегуна, чем на футболиста. Не хочешь перейти в мою команду?

На следующий день я пришел на свою первую тренировку по кроссу – в футбольных бутсах, потому что у меня не было кроссовок для бега. Когда мы побежали на три мили, один из учеников пробормотал: «Прикольные ботинки», – но мне было все равно. Я радовался тому, что бегаю. К концу первой тренировки я понял, что нахожусь на своем месте.

Я помню свой первый забег, как мы толкались, задевая друг друга локтями и коленями после выстрела стартового пистолета. Десятки подростков сгрудились на узкой тропе и старались обогнать друг друга. Через несколько сотен ярдов я споткнулся и упал. Как я ни пытался подняться на ноги, меня постоянно словно сбивало волной. Кто-то наступил на мою руку, проколов кожу шипами. Я поднял голову, чтобы посмотреть, что это за тип, и увидел стремительно удалявшегося парня в ярко-зеленых шортах. Наконец встав и побежав дальше, я ощутил неведомый мне ранее прилив сил – так на меня подействовала гремучая смесь адреналина и гнева.

Я пустился со всех ног, обгоняя одного бегуна за другим, пока не добежал до ручья. Раньше я никогда не участвовал в кроссе по пересеченной местности и не знал, что делать – мочить ноги или нет. Я резко остановился, и бегущий сзади налетел на меня, снова сбив с ног.

– Шевелись, придурок, – сказал кто-то, пока я пытался подняться.

Другие бегуны шлепали прямо по воде, не сбиваясь с темпа. Мимо меня пробежал один из моих одноклассников.

«Давай, Чарли, – повторял я себе. – Давай, Чарли». Я преодолел ручей, опираясь на кончики пальцев, а потом, выбравшись на тропу, увеличил шаг. На тропе стало свободнее. Некоторое время я бежал по лесу один, прислушиваясь к своему ритмичному дыханию и к тому, как опускаются ноги на землю. Мне казалось, что я двигаюсь с животной грацией. Выбежав на открытую местность, я заметил лидирующую группу из шести-семи парней. В центре этой группы бежал мой обидчик, тот самый, в зеленых шортах. Я решил во что бы то ни стало догнать его.

Я радовался тому, что бегаю. К концу первой тренировки я понял, что нахожусь на своем месте.

Едва я приблизился к нему, он обернулся и побежал еще быстрее, впереди группы. Я постарался ускорить темп, но ноги вдруг словно налились свинцом, как будто я пытался пробраться через грязь по колено. «Зеленые шорты» финишировал первым. Моя кровь на шипах его не замедлила.

Я пересек финишную прямую пятым, остановился и наклонился, опираясь руками о колени и тяжело дыша. Потом выпрямился и увидел, как «Зеленые шорты» идет прямо ко мне. «Это еще что за дела?» – подумал я.

– Неплохой забег, – сказал он, слегка приподнимая подбородок и направляясь дальше.

«Неплохой забег». Эти два слова изменили мою жизнь. Я получил признание за свои усилия, за отказ сдаваться. В том сезоне я не проиграл ни одного забега и прошел отбор на Юношескую олимпиаду. На соревнованиях штата занял тринадцатое место. Неплохо для новичка, но мне хотелось большего. Я хотел стать самым быстрым.

Зимой я играл в школьной баскетбольной команде, но в основном чтобы поддерживать форму для занятий по легкой атлетике, которые должны были возобновиться весной. На своих первых соревнованиях по бегу и прыжкам я победил в забеге на 800 метров, на 1,6 км и в тройном прыжке. Друзья по команде похлопали меня по спине, а тренер сказал, что я прирожденный бегун. Когда я показал три свои синие ленты отцу, его это скорее удивило, чем впечатлило. Я надеялся, что он придет на соревнования, но он так и не появился. В том сезоне меня никто не обогнал.

Мне хотелось большего. Я хотел стать самым быстрым.

В конце учебного года отец объявил, что мы переезжаем в Северную Каролину, где он собирается устроиться на новую работу вместе с братом. Я расстроился, потому что хотел участвовать в Юношеской олимпиаде в Калифорнии и посоревноваться с некоторыми из тех, кто победил меня в кроссе. Но отец принял окончательное решение. Когда тренер сказал, что я смогу участвовать в Юношеской олимпиаде в Северной Каролине, если вовремя пройду там отборочные соревнования, я немного приободрился. Я не был против переезда, если при этом мог продолжать заниматься бегом. На отборочных соревнованиях я выиграл забег на 1,6 км и на 800 метров. Когда я увидел среди зрителей отца и подошел к нему, он сказал: «Неплохо… но если бы ты поднажал немного на третьем круге, мог бы прийти быстрее на секунду-другую».

В старшей школе я усердно взялся за то, что, по моему мнению, позволило бы отцу гордиться мною. Я занимался футболом, баскетболом, бейсболом и легкой атлетикой. Я сам писал тексты для новостей и читал их для школьного телевидения. Меня выбирали старостой класса в первый и во второй год, а на третий год я стал старостой совета учеников. Среди четырехсот школьников я входил в десятку лучших, и в последний год за меня проголосовали как за самого лучшего. Несколько колледжей предложили позаниматься в их футбольных командах. Университет Северной Каролины – учебное заведение моей мечты и альма-матер моей семьи – даже выслал мне предварительное приглашение.

На бумаге я был отличным молодым человеком. Мистером Настоящее чудо. Но на самом деле я воспринимал себя совсем по-другому. Каждое очередное достижение и каждая похвала приносили мне лишь временное облегчение, за которым следовали внутренние упреки и осознание того, что я недостаточно стараюсь. Рядом с матерью я всегда оставался самим собой, но с отцом ощущал себя неполноценным. Отец же делал очень мало, чтобы разубедить меня в этом. Он, особенно в состоянии опьянения, легко мог обругать меня за недостаточно хороший результат или не слишком хорошую оценку – например, за A с минусом вместо A [2]. Я думаю, что он намеренно обращал внимание только на отрицательные моменты; ему казалось, что так он проявляет честность. И его собственный отец поступал так же. Такова традиция Энглов: похвала для слабаков; умение сносить пренебрежение и насмешки – вот что делает тебя настоящим мужчиной.

Каждое достижение приносило лишь временное облегчение, за которым следовало осознание, что я недостаточно стараюсь.

В последний год старшей школы, ближе к концу футбольного сезона, меня застукали с банкой пива в руке на ярмарке штата в Роли, и тренер отстранил меня на одну игру. Отец страшно рассердился, и мы сильно поругались. Я решил сбежать из дома и подговорил свою подругу. До этого мы встречались лишь несколько месяцев, но наши отношения быстро развивались. Она тоже училась в последнем классе, и ей было что терять, но тогда нам казалось важным настоять на своем. Мы загрузили вещами ее «Форд-пинто» и поехали на юг, в Дейтону-бич. Никто в Дейтоне не спрашивал документов, и, хотя нам было всего по семнадцать, мы закупили рома с ананасовым соком и поселились в мотеле. Я устроился на работу помощником официанта, но через две недели воображаемой взрослой жизни мы поняли, что нужно возвращаться домой. Мы даже ни разу не позвонили родителям и не сообщили им, что живы и здоровы, и это висело на нас тяжелым грузом.

Несколько дней после моего возвращения отец со мной не разговаривал, до тех пор пока однажды вечером я не приехал с тренировки и не остановился перед нашим гаражом. Отец находился снаружи и доставал что-то из багажника своей машины. Я сделал вид, что собираю книги в рюкзак, ожидая, когда он войдет дом и оставит меня одного. Подняв голову, я увидел, что он стоит, скрестив руки, и смотрит прямо на меня. Лицо его было красным. Нехотя я вышел из своей машины.

– Какого черта ты вообще творишь? – произнес он медленно.

– Это моя проблема! – воскликнул он. – Ты сам лишил себя шанса получить стипендию. Сам отказался играть за колледж.

– Ну ладно, знаю! – прокричал я в ответ. – Мне насрать!

Я мог искупить свою вину. Нужно было только усердно учиться и держаться в стороне от неприятностей.

Он сделал несколько шагов ко мне и замахнулся ногой, чтобы пнуть меня. Я увернулся, он потерял равновесие и упал на спину. Передо мной мелькнула подошва его ботинка, и тут же послышался глухой звук падения на асфальт. Не зная, что делать, я подбежал к своему фургону, сел в него и выехал обратно на дорогу. Оглянувшись, я увидел, как отец поднимается на ноги.

Я понимал, что он прав. Я сам перекрыл для себя все пути. Пропустив несколько ключевых игр, я лишился шанса на игру за колледж. Вероятность получить престижную стипендию Морхеда, благодаря которой я мог бы бесплатно учиться в Университете Северной Каролины, также таяла с каждым днем. Я действительно многое провалил. Но мог искупить свою вину в колледже. Нужно было только усердно учиться, получать хорошие оценки и держаться в стороне от неприятностей.

Глава 2

Умеренность означает небольшое количество, не ведущее к зависимости. Это не про тебя. Чед Харбах, «Искусство поля»

Приехав в Университет Северной Каролины в Чапел-Хилл семнадцатилетним, полным надежд и самомнения новичком, я едва ли не ожидал увидеть большой плакат с надписью: «Добро пожаловать, Чарли Энгл!» В первые несколько недель я усвоил самый главный и неприятный урок: в лучшем случае я средний. В кампусе проживали четыре тысячи самых одаренных студентов штата, и многие из них были гораздо умнее меня, красивее и, что было больнее всего осознавать, спортивнее меня.

Меня пригласили в футбольную команду на испытательный срок, но вскоре после начала занятий я растянул лодыжку во время любительской игры в баскетбол. О футболе пришлось забыть, пусть даже шанс прославиться в нем был минимальным. Что мне по-настоящему следовало бы сделать, так это записаться в команду по кроссу. Я мог бы продолжить семейную традицию, но сомневался, что дотянулся бы до планки, установленной моим дедом. Я бы тренировался на трассе, названной в честь его имени. Тогда я подумал, что лучше даже не пытаться, чем показаться неудачником.

Через несколько недель первого семестра я научился играть в нарды, и мне исполнилось восемнадцать. Оба эти события означали, что передо мной открываются новые возможности для выпивки. Когда я не опрокидывал одну рюмку за другой в городском баре, я сидел в холле своего общежития, согнувшись над игральной доской. Для нас нарды были прежде всего предлогом напиться, со сложными правилами и системой ставок и пари, в результате чего рано или поздно все вырубались. Выпали один и два очка – пей. Выпали две шестерки – пей. Две двойки – снова повод выпить. Проигравший выпивает, победитель выпивает, зрители тоже выпивают за компанию. Не знаю, насколько хорошо я играл в эту игру, но я был чемпионом по выпивке в команде университета, среди игроков первой линии, среди стартового состава и среди всех конференций команд. Я нашел чем отличиться.

В первые недели в университете я усвоил самый главный и неприятный урок: в лучшем случае я средний.

Несмотря на свое пристрастие, я еще играл в баскетбол у тренера Роя Уильямса. Это было золотое время для баскетбола Северной Каролины: за университет тогда как раз играли Майкл Джордан, Джеймс Уорти и Сэм Перкинс – все под началом легендарного тренера Дина Смита. Я понимал, что даже в мыслях не могу сравниться с этими парнями, но мне хотелось быть частью команды. Я решил со временем стать менеджером команды. Здесь у меня тоже было наследие: мой дядя выступал за университет в 1960-х годах. Так что я сидел рядом и подносил полотенца и бутылки с водой величайшим баскетболистам всех времен. Когда в 1982 году команда выиграла чемпионат Национальной ассоциации студенческого спорта, счастью моему не было предела, ведь я тоже, можно сказать, был ее крошечной частью.

Баскетбол мне нравился, но еще больше нравилось выпивать. Порой доходило до того, что я делал ошибки в листках статистики. На место менеджера команды претендовали четыре человека – понятно, что я им не стал. Я этого не заслужил.

В начале второго курса мы с моим соседом по комнате Майком решили заняться студенческими братствами. Мы переходили от одного дома к другому, от одной вечеринки к другой, на потеху тем братьям, главной целью которых было напоить новичков. Я решил вступить в братство «Сигма-Пси-Эпсилон», в которое входили спортсмены, получавшие неплохие оценки. Казалось, их вечно окружают девчонки. Еще мне понравилось, что они носили джинсы с футболками, а не выпендрежные пеннилоферы с рубашками.

Мне было приятно, что у меня появились товарищи, которые присматривали бы за мной, пусть даже за тем, как я, согнувшись, блюю на свои ботинки. Ходили слухи, что введут запрет на продажу алкоголя лицам, не достигшим двадцати одного года. Я радовался, что нашел место, где без труда можно было достать выпивку – в подвале дома своего братства.

Я был чемпионом по выпивке в команде университета. Я нашел чем отличиться.

Мы часто ездили отдыхать в разные места. Моя первая поездка была в Бун, Северная Каролина. Там мы собирались покататься на лыжах и встретиться со студентами из Университета Аппалачиан. В арендованный автобус мы загрузили бочонок с пивом, врубили «Роллингов» и приготовились оттягиваться по полной два часа.

Примерно на полпути к Буну сидевший рядом со мной Стив вынул что-то из кармана и спросил: «Хочешь вдохнуть?»

Протянув руку, он показал мне какую-то пластиковую штуковину, похожую на навороченный перстень.

– А, ну да. Конечно, – ответил я, не желая показаться простачком.

Стив поднял к свету какое-то похожее на пулю устройство, словно ювелир, показывающий драгоценный камень. Солнце осветило маленькую, янтарного цвета камеру в основании, наполовину заполненную порошком. Вбок от нее торчала крошечная ручка, похожая на ключик заводной игрушки. Стив покрутил ручку и показал на белый порошок сверху камеры, который нужно было… Что с ним нужно сделать? Как я должен поступить?

Заметив мое замешательство, Стив поднял руку, словно говоря: «Внимание, сейчас научу». Он засунул пулю себе в левую ноздрю, запрокинул голову, вдохнул и закрыл глаза.

Потом он перезарядил пулю и протянул мне. Я почти автоматически поднес ее к своей правой ноздре, закрыл левую и вдохнул. Стив ожидающе посмотрел на меня, и я с наигранным энтузиазмом кивнул, показывая, что меня проняло.

Стив взял устройство, покрутил его и снова протянул мне.

Я вдохнул порошок, потом вспомнил, что нужно закрыть глаза и откинуть голову так, как это делал он.

– Спасибо, чувак, – сказал я, возвращая пулю.

Потом я откинулся на спинку и стал ждать, когда наркотик подействует. Прошло двадцать минут, я выпил еще две банки пива, но ничего не происходило. Может, виной тому было опьянение, а может, плохой кокаин, но никакой разницы я не заметил. «Если кокаин такой, то кому он вообще нужен?» – подумал я. Уж точно не мне. У меня была выпивка. Алкоголь делал то, что и должен был делать, – приглушал все вокруг. На него можно было положиться, и со своей работой он справлялся отлично. Я тоже справлялся отлично – мог перепить любого. А справиться с похмельем, как я давно выяснил, можно было без труда, самым простым способом – снова выпить. Помню, я даже обрадовался тому, что кокаин на меня не подействовал. Мне не хотелось, чтобы он или что-то другое отвлекало меня от выпивки.

Две недели спустя в баре на Хендерсон-стрит в центре Чапел-Хилла один из моих товарищей снова предложил мне кокаин. Чтобы поддержать компанию, я вынюхал две маленькие дорожки через свернутую в трубочку долларовую купюру. Минуту или две я ничего не чувствовал, а потом в моем мозгу словно вспыхнул яркий прожектор. Помню электрический вкус лайма, который я откусил, прежде чем пропустить текилу. И как звуки «Роксанны» будто вылетали прямо из моих ушей, а не из динамиков музыкального автомата. И бокал холодного пива с капельками влаги на стекле, сиявшими словно бриллианты в синем неоновом свете вывески бара PABST BLUE RIBBON. Никогда раньше я не видел ничего настолько красивого.

В голове у меня рождались планы – грандиозные планы. Помню, как я всматривался в лица своих товарищей – Тома, Ленни и Карла. Разве у кого-то еще на свете были такие крутые друзья? Мысленно я повторял все, что нужно для достижения величия. Я буду усердно учиться, сдам все экзамены на отлично, стану заниматься спортом и верну себе превосходную форму, запишусь добровольцем в приют для бездомных, найду подработку, верну все деньги отцу, спасу китов, найду лекарства от ужасных болезней, от которых страдают замечательные люди.

Кокаин смял мой размягченный алкоголем мозг в кашу, а затем со всей силы ударил по нему гигантским молотом. Мои мысли уже не были мыслями сентиментального, бормочущего что-то себе под нос пьяного мечтателя; это был скоростной поезд, полный под завязку ясностью, целеустремленностью и незыблемой решимостью. Вот он наконец – тот я, каким я всегда должен быть, каким я родился. Я ощутил себя новым человеком, способным совершить что угодно. Я мог стать человеком, которым всегда хотел стать, и одновременно таким, каким хотел меня видеть отец. Для этого всего-то нужно вынюхать еще парочку дорожек.

Тогда я еще не знал, что следующие десять лет проведу в поисках того волшебного сочетания кокаина с алкоголем, которое помогло бы воссоздать это мгновение первого прихода, перевернувшее всю мою жизнь.

Кокаин смял мой размягченный алкоголем мозг в кашу, а затем со всей силы ударил по нему гигантским молотом.

Как многие мои сверстники в начале 1980-х, я воспринимал кокаин как безопасное, хотя и дорогое средство усилить и продлить удовольствие. Мы с друзьями обычно делили между собой грамм за сто долларов, а потом пили и танцевали всю ночь. Мне нравилось, что кокаин наделяет меня сверхспособностями к выпивке: я мог выпить упаковку пива и все, что поставят передо мной: рюмки с текилой, бокалы с «Камикадзе», что угодно – и оставаться при этом на ногах.

Моим друзьям тоже нравились кокаин и выпивка, но вскоре я понял, что в одном отношении мы отличались. Через какое-то время они вспоминали, что им нужно писать доклады, готовиться к занятиям и сдавать экзамены. Они говорили, что с них хватит, и уходили спать, оставляя меня одного, теряющегося в догадках, что на них нашло. Два часа ночи, три часа, четыре – а я все зажигал.

Вскоре мне перестало хватать грамма. Чтобы поддерживать свой запас, я стал торговать кокаином. Сначала продавал его только членам своего братства и близким друзьям. Затем осмелел и продавал уже друзьям друзей, а под конец любому, кто ко мне обращался. Я повторял себе, что продаю не ради наживы, не ради того, чтобы купить крутую тачку или модные шмотки. Я продавал кокаин, чтобы покупать кокаин. Мне просто нужно было немного больше.

Конечно, чем больше наркотика проходило через мои руки, тем больше я его потреблял. Я жил в комнате общежития братства один, и никто не знал, дома я или нет. Днем я часто оставался у себя, пил и употреблял наркотики, а ночью выходил и шел куда-нибудь развлечься с компанией. Оценки мои снизились, я перестал ходить на занятия.

Загулы прекращались, только когда у меня заканчивались деньги и наркотики. Страдая от похмелья и угрызений совести, я обещал себе, что такое больше не повторится. Клялся, что соберусь с силами, стану правильно питаться, возьмусь за учебу. Затем почти всегда надевал кроссовки и отправлялся на пробежку. Это был шаг номер один в моем предполагаемом перерождении.

Я все двигался и двигался по кругу. Бег был моим наказанием.

Еще не до конца протрезвев и проведя много времени без сна, натягивал на глаза козырек бейсболки и выскальзывал из двери общежития братства. Пройдя между зданиями кампуса и кладбищем, я выходил на легкоатлетический стадион с голубой беговой дорожкой. Там я бегал словно в трансе, подтягивая вверх колени, размахивая руками и устремив взгляд вперед. Часы на башне университета звонили каждые четверть часа, а затем отбивали час. Приходили и уходили другие бегуны, а я все двигался и двигался по кругу. Тридцать, сорок, пятьдесят кругов, пока легкие не начинали гореть, а ноги отниматься. Чем серьезнее были мои запои и загулы, тем тяжелее было бегать. Чем тяжелее было бегать, тем сильнее я себя заставлял. Когда я наконец останавливался, то пил из фонтанчика, пока желудок не выворачивало наизнанку, а потом отходил в кусты и блевал, пока не начинало болеть горло. Я понимал, что заслужил эту боль. Я ненавидел себя за свою никчемность. Бег был моим наказанием.

Глава 3

Я пила, потому что хотела утопить свои печали, но потом эти сволочи научились плавать. Фрида Кало

Мое падение не прошло незамеченным, и члены братства согласились с тем, что я оказался по уши в дерьме. Я задолжал много денег своему поставщику наркотиков и слышал, что полицейские уже заинтересовались мной. Мой друг Джимми без моего ведома позвонил моему отцу и посоветовал ему забрать меня, иначе может произойти что-то плохое.

Я только что вернулся с одного из своих загулов и отдыхал, когда в мою комнату без стука вошел отец. Он оглядел меня и покачал головой. Я понимал, какое зрелище предстало перед его глазами. Небритый и немытый бродяга с красными глазами и в рваной одежде. Я отвернулся и принялся складывать свои вещи в сумку. Не говоря ни слова, мы с отцом загрузили вещи во взятый напрокат автомобиль и поехали в аэропорт. С университетом было покончено.

Когда отец вместе со своей женой Молли и моей сводной сестрой Диной перебрался в Кармел в Калифорнии, я поехал вместе с ними. Как раз это мне и было нужно, по всеобщему мнению: начать все с нуля. Молли с отцом купили два кафе-мороженых «Баскин-Роббинс» в Монтерее и взяли меня управляющим. Я отправился на подготовку персонала в Бёрбанк – в «школу мороженого», как я ее называл, – и вернулся через две недели с документом, в котором официально именовался декоратором тортов.

Я был благодарен отцу за то, что он дал мне возможность исправиться. Он поверил в меня, и мне не хотелось его подводить. Какое-то время все шло хорошо, а потом, по непонятным для меня самого причинам, снова появилось напряжение и некая гложущая потребность. Поборовшись несколько недель с непреодолимой тягой, я все-таки поддался ей и снова взялся за свое. Я взял триста долларов из кассы «Баскин Роббинс», купил кокаин, продал достаточно, чтобы вернуть деньги, а остальное вынюхал и не спал всю ночь. Под утро я вернулся и положил необходимую сумму в кассу. Потом повторил это несколько раз, а под конец перестал возвращать деньги. Я понимал, что поступаю гнусно, но ничего не мог с собой поделать.

Я оказался по уши в дерьме, и с университетом было покончено.

Однажды утром отец вошел в кафе, когда я в служебном помещении подсчитывал выручку и составлял отчет, готовясь к открытию.

– Думал, ты образумишься, но похоже, что нет.

– В чем дело? Я же здесь, на работе. Как раз вовремя.

– Вечно с тобой одно и то же. Никак не можешь исправиться, – сказал он, не сводя с меня глаз.

– Нет, – я перевел взгляд на свои руки. – Похоже, что не могу. Извини.

Я прошел мимо него, положил ключи и бирку с именем на прилавок и вышел через главный вход.

Я сбежал в Чапел-Хилл, чтобы повидаться со старыми знакомыми, которым удалось остаться в университете – пусть это и была дополнительная шестилетняя программа. Ночью на вечеринке в братстве я познакомился с Пэм Смит. Я только что вернулся с «пивного забега» – каким бы «утрескавшимся» я ни был, я почти всегда успевал добежать до магазина «Happy Store» и купить упаковку из двенадцати банок в самый последний момент. Пэм подошла ко мне, робко улыбаясь, словно уже знала какую-то мою тайну. Она попросила пива, а я обрадовался, что можно поделиться с ней своими запасами. Пэм стояла передо мной – стройная, с каштановыми волосами до плеч и ясными глазами даже в два часа ночи. Короткие шорты нисколько не скрывали загорелые спортивные ноги. Я открыл зашипевшую банку и протянул ей. Когда она поднесла свою руку, я почуял легкий цветочный аромат – приятный, но не слишком навязчивый.

Она сказала, что собирается год поработать, чтобы заплатить за последний курс обучения в университете и получить степень по биологии. Я сказал, что нахожусь «временно в поисках работы». Пэм родилась в Области залива Сан-Франциско, но вскоре ее родители переехали в Северную Каролину, и она с детства мечтала поступить в местный университет. Следующие несколько дней мы провели вместе. Она от души смеялась над моими шуточками о местных жителях – «дегтярных пятках», как их называли. Ее бабушка жила в Сан-Франциско, и Пэм иногда ее навещала. Я сказал, что она может навестить и меня, когда в следующий раз поедет на запад.

Я начал с чистого листа, но снова поддался непреодолимой тяге и взялся за свое.

Примерно через неделю после моего возвращения в Калифорнию Пэм позвонила, сообщила, что купила билет на самолет, и сказала, что хочет встретиться со мной. Я удивился и обрадовался.

Некоторое время Пэм жила у меня, в моей крохотной однокомнатной квартире в Кармеле. Однажды вечером мы отправились в бар «Джек Лондон», где я был постоянным посетителем и бармен достаточно хорошо меня знал, чтобы не выгонять за то, что я торчу на табурете за стойкой гораздо дольше, чем следовало бы. Мы ели рыбу с картошкой и пили «Шардоне» из округа Монтерей. Мне хотелось заказать больше вина, но я сдерживался. После ужина, взявшись за руки, мы ходили босиком по холодному песку на пляже Кармел-бич. Мы восхищались большими роскошными домами, нависавшими над скалами и водой, и представляли, каково это – просыпаться каждое утро и видеть перед собой такую красоту. Наши отношения казались такими нормальными и прочными, какие редко бывали у меня в жизни. Мне всегда казалось, будто я свисаю на тонкой нити и все в моей жизни хрупко и нестабильно. Поэтому мне было приятно, что мной заинтересовалась такая совершенно нормальная девушка.

Примерно через неделю Пэм дала мне понять, что я ей очень нравлюсь. Я влюбился в нее – в основном потому, что она полюбила меня. После прожитых мною лет это казалось довольно шатким основанием для серьезных отношений. Но тогда я многого не понимал. Мне просто хотелось быть рядом с тем, кто хочет видеть меня.

Мы провели вместе десять дней и решили поехать в Атланту. Моя мать пригласила нас пожить с ней, пока мы не подыщем собственное жилье. К тому времени они с Коуком расстались и она жила с подругой Джули. Меня нисколько не шокировало признание матери в том, что она лесбиянка. Я догадывался, что женщины, часто зависавшие у нас в доме, были не просто ее знакомыми. К тому же, насколько я себя помню, мама всегда писала пьесы о гей-сообществах. Ее пьеса «Уоррен», посвященная Уоррену Джонстону, ее другу, умершему от СПИДа в 1984 году, стала одним из первых произведений в мире, затрагивающих эту болезнь.

Пэм устроилась на работу в генетическую научно-исследовательскую лабораторию Университета Эмори. Я стал продавать абонементы на посещение фитнес-залов «Бэлли». Мать с Джули выпивали почти столько же, сколько и я, поэтому мы часто засиживались по ночам на кухне, обсуждая театр, искусство и эпидемию СПИДа. Я был рад, что мама счастлива, влюблена и в восторге от того, что, пусть и временно, я снова живу с ней под одной крышей. Я отнесся к своей работе серьезно, и через какое-то время мы с Пэм смогли позволить себе собственное жилье. Но деньги для меня всегда были дурным знаком.

Я снова начал уходить в загулы, исчезая иногда на несколько дней, а затем возвращался и, преисполненный раскаяния, просил у Пэм прощения. Говорил, что это в самый последний раз и больше не повторится. «Всё, кончено», – заявлял я и в такие моменты искренне верил, что говорю правду. А потом во мне опять возникала пустота, требующая заполнения.

Однажды вечером, когда Пэм легла спать, я выскользнул из дома и пошел в бар, расположенный ниже по улице. Я знал, что бармен продает кокаин, и собирался выпить парочку бокалов пива, вынюхать дорожку, а потом вернуться домой. Однако вместо этого следующие двое суток я переходил из одного заведения в другое, не переставая пить и нюхать кокаин. Когда у меня закончились деньги, я, пошатываясь, добрел до нашего дома. Руки у меня тряслись, от меня плохо пахло, я жутко хотел есть и пребывал в раскаянии. Я обрадовался, когда увидел, что Пэм нет дома.

Мне всегда казалось, будто я свисаю на тонкой нити и все в моей жизни хрупко и нестабильно.

Я прошел на кухню, пошарил в ящиках, нашел пачку печенья «Ahoy!» и съел его, запивая молоком. Потом разорвал упаковку сухого завтрака с колечками и принялся пригоршней засовывать их в рот, рассыпая по столу и полу. Тут я услышал, как открывается входная дверь и в дом входят Пэм с моей матерью.

В панике я побежал в ванную. Мне не хотелось, чтобы мать увидела, в каком я состоянии. Она не знала, насколько я опустился. Я открыл воду, скинул одежду и вошел в душ, надеясь, что горячая вода остановит дрожь и успокоит бешено колотящееся сердце. Тогда я хотел только одного – чтобы этот кошмар как можно быстрее закончился.

– Чарли! – крикнула Пэм через закрытую дверь.

– С тобой все в порядке? – услышал я голос матери.

Ни о каком порядке не было и речи. Я ненавидел себя за то, что поступаю так с людьми, любящими меня, и за то, что мне опять придется врать Пэм. Впереди я не видел ни малейшего проблеска света.

Размахнувшись, я ударил по стеклянной стенке душа. Она рассыпалась на мелкие осколки, разлетевшиеся повсюду. С моего кулака потекла кровь. Я соскользнул вниз по стене, рыдая. Своим телом я закрыл сток, и вода разлилась по всему покрытому плиткой полу, окрашиваясь в красный цвет. Пэм с матерью ворвались внутрь. Пэм плакала, а мама прикрывала рукой рот; глаза ее были широко раскрыты от страха.

Каким-то образом им удалось вытащить меня из душа и уложить в кровать. Через несколько часов я проснулся; на руках, ногах и над правым глазом у меня были повязки. Я услышал, как Пэм с матерью тихо переговариваются на кухне. Среди нескольких слов, которые я различил, были «зависимость», «необходима помощь» и «опасно». Мне не хотелось этого слышать, поэтому я снова задремал.

Неделю-другую я держался, но потом снова съехал с рельсов. После трехдневного загула я приполз домой и увидел, как Пэм собирает вещи.

– Извини. Прости меня. Клянусь, это в последний раз. Я завязал, обещаю.

– Не надо, не уходи. Я исправлюсь. Но я не смогу исправиться один. Пожалуйста, останься.

– Нет, изменится. Я изменюсь. Только останься со мной.

– Останься. Выходи за меня, – выпалил я. – Пожалуйста. Давай поженимся.

Мама с Джули объявили, что перед свадьбой все гости должны принести подарки. В приглашениях было написано, что это «барная презентация» и что подарки должны представлять собой самые лучшие алкогольные напитки. Идеально. Как раз то, что нужно, чтобы начать новую жизнь. Само бракосочетание прошло без особого размаха в городке Уивервилл в Северной Каролине, где жила Пэм. Это был единственный на моей памяти случай, когда собрались вместе мама с Коуком и папа с Молли. Мне нравилось смотреть на эту компанию, хотя мы никогда не были большой счастливой семьей в традиционном смысле. Чтобы успокоить нервы, я выпил немного пива, но понимал, что нужно сдерживаться и показать своим родным, близким и Пэм, что я готов жениться.

Вскоре после того, как мы вернулись из свадебного путешествия, я заехал в бар, выпил пару бокалов пива, потом пару рюмок текилы, а потом… вы догадываетесь сами. Я не помню, где был, с кем и каким образом добрался до дома. Когда через два дня я появился на пороге, за кухонным столом сидели ожидавшие меня Пэм с матерью.

– Мы очень беспокоимся о тебе, – сказала мать.

В одной руке у нее был бокал бурбона со льдом, а в другой – сигарета. Она сказала, что у нее был знакомый, который записался на собрание «АА» и что для него это стало настоящим чудом.

– Мы считаем, что тебе тоже стоит попробовать, – сказала Пэм.

Я тогда не догадывался, что «АА» – это «Анонимные алкоголики», но понял, что это каким-то образом поможет мне научиться умеренно употреблять спиртное, благодаря чему окружающие от меня отстанут. К тому же, как я рассудил, если я буду меньше пить, то стану и меньше употреблять кокаина.

Я ненавидел себя и не видел впереди ни малейшего проблеска света.

Собрание проходило в больничной столовой. Я сел на стул, а Пэм стояла позади, скрестив руки. Мать с Джули поджидали нас снаружи и курили. Один за другим собравшиеся выходили в центр помещения и рассказывали о себе. Мне было немного неловко за них – они всхлипывали, вспоминая совершенные в пьяном виде поступки. Один переехал на машине свою собаку, другой закатил сцену на родительском собрании. Истории о потерянной работе, утраченной любви, предательстве, катастрофах. Во всех этих историях меня смущало одно обстоятельство. Все эти люди говорили о своем пристрастии к алкоголю и наркотикам как о чем-то, что они пережили и оставили в прошлом. Это было явно не для меня.

Все, что мне требовалось, – это начать с нуля. Я убедил Пэм вернуться на полуостров Монтерей и устроился на работу продавцом «Тойот». За три недели я не продал ни одной машины и был готов уйти. Мой начальник Питер, итальянец по происхождению, громко кричал на меня, размахивая руками. Каждый день он отводил меня в сторону и объяснял, как убеждать потенциальных покупателей. «Не предлагай им тут же посмотреть машины подешевле, – говорил он. – Не отпускай их слишком быстро из выставочного зала. Оживи немного беседу».

В конце концов я продал машину, затем одну и еще одну. Я научился нравиться покупателям и внушать им доверие. Я снимал напряжение шуткой, а затем подводил их к новенькому блестящему автомобилю. Через несколько месяцев я стал одним из ведущих продавцов. Я даже выиграл главный приз «Тойоты» на Общенациональном конкурсе демонстрации, благодаря чему меня признали лучшим продавцом-демонстратором в Соединенных Штатах. Мне как победителю нужно было выбрать между новым грузовиком или его денежным эквивалентом. Я выбрал деньги.

В «АА» говорили о своем пристрастии как о чем-то, что было пережито и оставлено в прошлом. Это было явно не для меня.

Пэм предусмотрительно забрала у меня чек. Мы оба прекрасно понимали, что я сделаю с десятью тысячами. Мы отложили эту сумму на покупку собственного дома. Мне исполнилось двадцать шесть лет, и пора было ставить галочку в квадратике под названием «собственное жилье». Наркоманы уж точно так не делают. Знакомый маклер, двоюродный брат моего начальника, предлагал нам хорошие варианты, но мы не могли позволить себе ни один из этих домов. Потом он однажды позвонил нам и сказал, что подыскал замечательную недвижимость: бунгало в девятьсот квадратных футов. Правда, оно располагалось под высоковольтными линиями, но Джефф уверял, что через какое-то время мы и думать забудем о тихом жужжании.

Нам этот вариант не понравился, но, поскольку рынок жилья в Монтерее был уж слишком стабильным – «пуленепробиваемым», как все выражались, – мы решили, что это неплохое вложение. Продавец согласился на наше предложение, и нам оставалось только убедить банк выдать кредит. На следующий день мы заполнили и подали необходимые формуляры. Ипотечный брокер предупредил нас о том, что перспективы у нас, со скромным доходом, небольшим стажем на текущих работах и низким первоначальным взносом, далеко не радужные. Но, пожимая мне руку, он наклонился и сказал слова, которые я часто слышал от ипотечных брокеров последующие двадцать лет:

– Впрочем, волноваться не стоит. Я подготовлю заявку как следует. Вам точно выдадут кредит.

Через несколько недель после подачи документов и проверки сведений со стороны банка наша заявка была одобрена, и я официально стал домовладельцем с большими долгами. Я почувствовал себя обязанным зарабатывать как можно больше и какое-то время продавал по тридцать и более машин в месяц. За каждую подтвержденную сделку я получал определенный процент, или бонус. Эти деньги я откладывал, надеясь когда-нибудь сделать сюрприз Пэм. Но эта заначка тяготила меня, и наконец я решился запустить в нее руку. Ведь я так усердно работал в последнее время. Неужели я не заслужил право немного выпустить пар?

У меня вошло в привычку заходить в бар «пропустить пару бокалов пива» по окончании почти каждого дня. Два бокала превращались в шесть или десять, а когда я хмелел, в моей голове просыпался голос, требующий «чего-нибудь побольше», то есть кокаина, и от этого голоса невозможно было отвлечься. Я с ним соглашался, гулял всю ночь, затем опаздывал на работу, приходя на нее все еще навеселе. Мне с трудом удавалось не терять благосклонности Пэм и своего начальника. Каждый раз, когда они начинали меня распекать, я обещал, что это было в самый последний раз. И, что самое главное, я сам в это верил. Я продолжал верить даже на следующий вечер, поднося к губам рюмку с текилой и ощущая, как с меня спадает невидимый груз.

Выходные в автомобильном салоне всегда были хлопотливым временем. Однажды в субботу я явился на работу очень поздно и пропустил еженедельное совещание. Начальник вызвал меня в свой кабинет.

– Энгл, что с тобой такое? Ты выглядишь как птичье дерьмо на камне. И пахнешь так же. Ты что, ночью выпил весь алкоголь в городе?

Я выслушивал упреки молча. Я верил, что он не уволит своего лучшего продавца и что, если я просто приму наказание, все обойдется.

– Надо бы отослать тебя домой проспаться, но ты так легко не отделаешься. Останешься тут на весь день – во дворе. На обед тоже не пойдешь. С посетителями не разговаривай. Ты хороший продавец, и мне не хочется тебя терять, но это твой последний шанс. А теперь убирайся из моего кабинета.

Несмотря на пристрастие к алкоголю и кокаину, мне каким-то образом удавалось несколько раз в неделю посещать местный беговой клуб. Во мне оставалось достаточно самоуважения, чтобы заботиться о том, как я выгляжу, а бег был самым эффективным способом держать тело в форме. Вместе со мной в группе бегал знакомый мануальный терапевт Джей. Он участвовал в нескольких марафонах и подговаривал попробовать и меня. Он знал, что я алкоголик и наркоман. Он считал, что мне нужно для мотивации и освобождения от зависимости поставить перед собой какую-то цель.

За неделю до марафона Биг-Сур я решился принять в нем участие. До этого я бегал дальше, чем на 16 километров, лишь пару раз в жизни, но подумал, что это не так уж трудно. Нужно просто не останавливаться и продолжать переставлять ноги. Пэм не верила в то, что у меня получится, но, казалось, была довольна тем, что в свою «тренировочную» неделю я перестал пить. Джей посоветовал мне не бегать за день до марафона. Я прислушался к его совету, но, поскольку делать мне было нечего, я просто сидел и волновался. В результате через несколько часов я оказался в баре на Каннери-роу и вместе со своим другом Майком вдыхал носом белые дорожки.

– Завтра я бегу марафон, – сказал я, смахивая порошок с носа.

– Правда-правда. Мне нужно быть в пять тридцать в Кармеле, чтобы сесть в автобус, который доедет до старта.

Я поспешил домой, принял душ, дважды почистил зубы и побрызгал шею и подмышки одеколоном. Проглотив несколько таблеток аспирина и запив их водой, я побежал в Кармел, чтобы успеть на автобус. 42 километра тряски по холмистой извилистой дороге едва не убили меня. Желудок выворачивался наизнанку, левая лодыжка покраснела и пульсировала – должно быть, я растянул ее ночью, – и мне ужасно хотелось в туалет. Что еще хуже, сидевший рядом со мной парень оказался слишком общительным и все время пытался поддерживать беседу. Я с трудом сдерживался, чтобы меня не стошнило прямо на него. Когда я наконец вывалился из автобуса, одетый только в майку и шорты, то понял, что такая форма не слишком подходит для утренней прохлады: было немногим выше нуля. Итак, меня тошнило, я был одурманен, испуган и замерзал.

Для освобождения от зависимости нужно было поставить перед собой какую-то цель, и я принял участие в марафоне Биг-Сур.

С годами я освоил мастерство «стратегической рвоты» и решил, что как раз подходящий момент его применить. Зайдя в кусты, я постарался очистить желудок. Мне стало лучше, и я смог запихнуть в себя банан и энергетический напиток за столом с закусками. Потом, пока из динамиков разносился государственный гимн, я немного походил вокруг и подошел к обслуживающему персоналу. Проглатывая вторую порцию напитка, я услышал выстрел пистолета и инстинктивно пригнулся. Но никто в меня не стрелял. Это, скорее всего, начался забег. А я даже и рядом не стоял с линией старта.

Я побежал по дороге и постепенно нагнал семенящую толпу из трех тысяч участников. Когда толпа немного рассосалась, я ускорил темп. Когда мы пробегали через рощу красных деревьев, сквозь туман проглянуло солнце, осветив пологие зеленые холмы впереди. Я ощущал запах алкоголя на своей коже и думал, что его чуют все вокруг. На пятнадцатом километре я пересек длинный мост, после чего начался подъем к вершине Харрикейн-пойнт длиной в три километра. Джей предупреждал меня об этом подъеме. Сильный ветер дул мне прямо в лицо. Желудок сжался, словно плотный кулак. Я добрался до вершины и пробежал по еще одному мосту. У отметки половины дистанции я остановился, чтобы проблеваться еще раз. Какой-то мужчина спросил, все ли у меня в порядке.

– Хайлендс-Инн. На двадцать третьей миле! – крикнул он, отходя в сторону. – Там всегда шумно.

Он подумал, что я пошутил, и я, пожалуй, тоже так считал, но на 37-м километре уже не мог думать ни о чем, кроме холодного пива. Я вертел головой в поисках Хайлендс-Инн. Наконец за очередным поворотом заметил с десяток человек, сидевших на садовых стульях рядом с холодильниками.

– Еще четыре с половиной километра! – крикнул один из них. – Уже можно начинать отмечать.

Некоторые бегуны приветствовали их одобрительными возгласами и махали руками; другие просто бежали, не замечая и глядя только вперед.

Кто-то передал мне банку. Я запрокинул голову и осушил ее. Собравшиеся заулюлюкали. Я слегка поклонился в знак признательности, взял еще одну банку, выпил и отрыгнул. Все «дали мне пять». Потом я побежал дальше и следующие полтора километра чувствовал себя восхитительно – гораздо лучше, чем все утро. Природа вокруг была прекрасной: скалистые мысы, кипарисы с извилистыми стволами, длинные пляжи с темным песком. И чистая синева Тихого океана до самого горизонта, где она растворялась в полосах бледно-хлопкового тумана.

Потом дорога повернула от побережья к заправке, где играли музыканты. Собравшиеся зрители кричали и размахивали флажками и плакатами. Дети на обочине улыбались и держали подносы с нарезанной клубникой для бегунов. От запаха свежих ягод мне вдруг поплохело. Ноги мои подкосились, я ринулся на обочину, согнулся вдвое, и меня еще раз вырвало. Потом я выпрямился и на полусогнутых двинулся вперед, вытирая подбородок. Дети таращились на меня с открытыми ртами. «Фу», – протянул кто-то из них.

Я превратился в полную развалину. Но решил во что бы то ни стало закончить этот чертов марафон. Сначала я просто шел, потом заставил себя бежать. Ступни мои горели, квадрицепсы ныли. Я увидел знак с надписью «40 километров». Рядом, на поле, за оградой с колючей проволокой, паслись лошади, далее росли оранжевые маки, склонявшиеся почти горизонтально под порывами ветра. Я поднялся по крутому склону холма и пробежал по мосту через реку Кармел. Затем показался долгожданный финиш. Я заставлял себя держаться ровно, поднимать колени, взмахивать руками: «Держись, Энгл, покажи им всем. Покажи, что ты спортсмен, а не какой-то мудак».

Я пересек финишную линию с результатом чуть меньше трех часов тридцати минут. Помощник надел мне на шею керамическую медаль пробежавшего марафон. Все вокруг меня радовались, пожимали руки, обнимали знакомых. Кто-то плакал. А что же чувствовал я? Некоторое удовлетворение – да, это было. У меня получилось. Я доказал Пэм, знакомым и себе самому, что могу чего-то добиться. И конечно, облегчение – облегчение от того, что все закончилось и мне не придется бежать дальше. Но была еще тень, омрачавшая все остальные ощущения: угнетающее отчаяние. Я только что пробежал 42 километра. Гребаный марафон. Нужно же быть на седьмом небе от счастья. Где моя радость? Едва вернувшись домой, я набрал телефон знакомого торговца наркотиками.

Я превратился в полную развалину. Но решил во что бы то ни стало закончить этот чертов марафон.

Через несколько месяцев после нашего с Пэм переезда в новый дом к нам приехал ее отец Хорас, мой тесть. Уроженец Северной Каролины, он был простым, добродушным и общительным человеком. Мне нравились его грубоватые шуточки. Раньше он достаточно много выпивал, но бросил после того, как ему сделали коронарное шунтирование. Я решил не пить и не употреблять наркотики всю неделю, пока он будет у нас гостить.

В последний вечер Хорас решил угостить нас ужином в ресторане отеля «Плаза» в Монтерее. Оттуда открывался потрясающий вид на залив. В тот день я продал две машины и получил 200 долларов бонусами. Я собирался уже на встречу с Пэм и Хорасом в ресторане, как один из продавцов, который тоже употреблял наркотики, подошел ко мне и сказал, что у него «кое-что есть». Мне показалось, что такой неплохой день стоило бы и отметить, но меня ждали жена с тестем… В общем, я решил купить немного кокаина, пока есть возможность, но придержать его на потом, когда Хорас уедет.

Через пять минут, по пути в ресторан, я свернул на обочину и вынюхал две небольшие дорожки. Потом еще две на парковке. К тому времени, когда я заходил в ресторан, у меня были расширенные глаза и неестественные движения. Пэм, скорее всего, догадалась, что я под кайфом, но решила промолчать.

Кокаин вовсе не способствует аппетиту, но я заставлял себя есть. Я улыбался Хорасу, хвалил изысканные блюда, аккуратно вытирал губы салфеткой и соглашался с Пэм по поводу того, что вид отсюда действительно восхитительный. При этом мне действовали на нервы резкий лязг бокалов, мерцание пламени свечей в плошках, бормотание и смех других посетителей. Мне хотелось крикнуть: «Вы все ломаете мне кайф!»

Я только что пробежал марафон. Где моя радость? Едва вернувшись домой, я набрал телефон знакомого торговца наркотиками.

– Прошу прощения, я на минутку в мужскую комнату, – сказал я, когда уже больше не мог все это терпеть.

Я направился в туалет, а потом повернул к бару, где заказал двойную порцию текилы. В кабинке туалета я быстро нюхнул. Теперь я мог досидеть до конца ужина, даже если Пэм с Хорасом закажут десерт.

Когда мы вернулись домой, я устроил целое представление, зевая и потягиваясь, и сказал, что лягу спать пораньше. Потом я лежал, уставившись в потолок и ожидая, когда в кровать ляжет Пэм. После вина ей на самом деле захотелось спать. Услышав ее ритмичное дыхание, я выбрался через заднюю дверь и пошел в боулинг, расположенный примерно в миле от нашего дома. Там находился ближайший бар. Я знал, что только усугубляю и без того плохую ситуацию, но ничего не мог с собой поделать. У алкоголиков и наркоманов всегда так – они одновременно и звезды, и зрители в своем дерьмовом фильме.

Домой я вернулся чуть раньше пяти утра, радуясь тому, что никто не заметит моего отсутствия. Но подойдя поближе, увидел, что за кухонным столом сидят Пэм с Хорасом. Я развернулся и прошел внутрь через гараж. Возле стиральной машины лежала куча моей грязной одежды для бега. Эврика! Я стянул джинсы с рубашкой и надел шорты с футболкой. Потом подошел к раковине и плеснул воду на голову и футболку. Несколько минут я побегал на месте, чтобы достаточно вспотеть, затем вышел наружу и трусцой пробежал на кухню через задний двор.

– Доброе утро! – крикнул я с фальшивым воодушевлением, на какое только был способен, хватая бумажное полотенце, чтобы вытереть лицо, и тяжело дыша.

Потом я увидел, что они как-то уж слишком внимательно смотрят на меня.

– Мы сидим здесь с трех утра и ждем, когда ты вернешься, – сказала Пэм холодно. – Я рассказала папе все.

В январе 1991 года я согласился отправиться в центр реабилитации «Бикон хауз», размещавшийся в большом викторианском особняке посреди ландшафтного парка недалеко от нашего дома. Я сделал это, чтобы угодить Пэм и родным, и отчасти оттого, что сам осознавал: немного умеренности мне не помешает. Всю ночь накануне я гулял. Поднимаясь по ступеням, чтобы доложить о первом дне трезвости из двадцати восьми, я увидел свой чемодан. Пэм уехала, оставив его на тротуаре.

У алкоголиков и наркоманов всегда так – они одновременно и звезды, и зрители в своем дерьмовом фильме.

После того как я заполнил необходимые бумаги, меня отправили на обследование в клинику, располагавшуюся в отдельном корпусе. Я зашел в корпус и сел в комнате ожидания рядом с совершенно обычными с виду людьми: матерями с детьми, пожилыми парами, беременной женщиной. Мне казалось, что у меня над головой горит вывеска «НАРКОМАН». Я беспокойно ерзал на стуле, щелкал пальцами, брал в руки старый журнал Американской ассоциации пенсионеров и клал его обратно. Наконец меня вызвали, и я прошел в кабинет.

Молодая медсестра была достаточно любезна, выполняя необходимые проверки и задавая мне вопросы. Я с облегчением подумал, что обойдется без нотаций. Когда осмотр закончился, я поблагодарил ее и направился к двери.

Она схватила меня за руку, побуждая повернуться.

– Знаете, а вы могли бы на самом деле бросить, если бы как следует захотели. Вы просто слабохарактерны, и вам недостает решимости.

Эти слова я и сам повторял себе тысячи раз. Как будто она расслышала их через стетоскоп, пока слушала мое сердце. Раньше я только подозревал, что я какой-то неполноценный; теперь получил подтверждение со стороны медицинского работника. Я пулей вылетел из кабинета и клиники, сгорая от стыда.

Мне сказали, что нужно сразу вернуться в «Бикон хауз», но меня манил пляж, расположенный всего в нескольких кварталах, а на пляже находился бар без окон под названием «Сеговия», где я провел немало часов. Прогулка вдоль океана, бокал пива – мне так это было нужно.

Но я понимал, что совершаю грандиозную ошибку. Пэм и начальник будут вне себя от ярости. Они четко дали понять, что если я не стану соблюдать правила центра и не пройду двадцативосьмидневный курс, то обратно они меня не примут. Поэтому не оставалось ничего другого, как проходить этот курс, несмотря на то что даже медсестра поставила на мне крест. Я побрел к «Бикон хауз».

Теперь мне предстояла детоксикация. Я привык завязывать полностью на какое-то время – и делал так много раз. Я знал, чего ожидать: дрожь, беспокойство, возбуждение, пот, затуманенность сознания, – и даже думал об этом с удовлетворением. Я заслужил такое. Выходные лежал в кровати, расхаживал по комнате или листал оставленную на столе Большую книгу Анонимных алкоголиков. Выходил я только на завтрак, обед и ужин; на еду набрасывался со странным пылом, набивая себя под завязку тушеными овощами, рулетами и печеньями, как будто они могли заглушить боль.

В понедельник у меня была первая консультация. Раньше я никогда не разговаривал с психотерапевтом и боялся предстоящей беседы. Я зашел в его кабинет – комнату с высоким потолком и деревянными панелями. Через большие окна открывался вид на освещенную солнцем зеленую лужайку с лантанами и соснами. Моим консультантом оказался мужчина лет тридцати с чем-то, гладковыбритый, в очках и в застегнутой на все пуговицы рубашке. Он представился как Джон, и я пожал ему руку. В одном ухе у него была сережка, бурый камень в золотой оправе, очень походивший на глаз. Я сел на кушетку напротив него, налил себе воды из графина и выпил одним махом.

Мне казалось, что у меня над головой горит вывеска «НАРКОМАН».

– Итак, немного обо мне, – начал он. – Я не пью уже более пяти лет. Выпивать и употреблять наркотики я начал еще в детстве. В колледже я уже не мог сдерживаться. Вождение в нетрезвом виде, торговля, все такое.

Я удивился тому, что он это рассказывает. Думал, говорить буду я. Затем немного расслабился и сказал:

Мы поговорили немного о том, откуда я родом, чем занимаюсь и как давно употребляю.

– Как вы сами считаете, у вас есть зависимость? – спросил Джон.

– Точно не могу сказать. Я знаю только, что, когда начинаю, уже не могу остановиться.

– Потому что я понимаю, что мне нужно измениться, чтобы спасти свой брак и не потерять работу.

– Это хорошо, но сами-то вы хотите быть трезвым? Ради себя самого? Помимо брака и работы.

– Мне нравится выпивать, как и нравятся ощущения от кокаина. Но в последнее время мне нужно все больше и больше алкоголя и наркотиков, чтобы добиться желаемого состояния. Меня это беспокоит. Мне требуется больше, чтобы отвлечься.

– Люди постоянно говорят мне, какая у меня замечательная жизнь. У меня любящая жена и работа, которую я хорошо выполняю. Но я не ощущаю себя счастливым. Вообще ничего не ощущаю. Как будто я пытаюсь быть тем человеком, каким меня представляют другие. Словно ставлю галочки напротив их требований.

– А что-то делает вас счастливым? – спросил Джон.

– Вы ощущаете себя счастливым, когда продаете больше машин, чем другие продавцы?

– От того, что смогу продолжить делать вид. Оттягивать день, когда люди узнают правду обо мне.

– То, что я смотрю на людей, которые плачут, смеются или радуются, и думаю: «Почему я ничего этого не испытываю?» У меня нет чувств. Я только притворяюсь, что они есть. Я смотрю на людей и пытаюсь понять, как выглядеть, чтобы казалось, будто я что-то ощущаю.

– Совсем дерьмовая ситуация, правда? – спросил я.

– Ну, не совсем. Примерно так же думает любой алкоголик или наркоман.

– Да. Поэтому мы пытаемся пробудить в себе чувства с помощью алкоголя или наркотиков.

– Ну а в какие моменты вы испытываете нечто вроде настоящих чувств?

– Расскажите мне об этом: что вы ощущаете, когда бегаете.

– Ну, как будто я вычищаю себе мозг и кишки. Все становится на свои места. Перестают перескакивать с одного на другое мысли. Я могу сосредотачиваться. Просто перестать думать обо всякой ерунде.

– Счастлив ли? Не знаю. Наверное, да. Я ощущаю в себе силы. И способность контролировать себя.

– Вам это нравится? Быть сильным? Контролировать себя?

– Да. То есть я почти никогда в жизни не ощущал себя таким. Обычно я ощущаю себя слабым, бесхребетным, как говорится. Если бы я был сильным, я бы сразу со всем покончил.

– Дело вовсе не в каком-то недостатке вашего характера, – сказал Джон.

– Вовсе нет. И вы должны это понимать. Зависимость – это болезнь. Это не ваша вина, но теперь, когда вы это знаете, вы сами должны решить, что делать.

Я посмотрел ему в глаза. Никто еще никогда не говорил мне такого. Что не только я во всем виноват.

У меня нет чувств. Я только притворяюсь, что они есть.

В последующие четыре недели, посещая групповые и одиночные консультации, я понял, что нечто, таящееся в глубине меня и требующее алкоголя и наркотиков, – не моих рук дело. Нет никаких логических причин, по которым я разрушаю себя. Внутри меня существует какая-то секретная кодовая комбинация, и когда цифры со щелчком совпадают, желание одерживает верх. Наука не может это объяснить, любовь не может победить, и не останавливает даже перспектива неминуемой гибели. Я зависим и останусь зависимым, как сказал консультант. Но – и это самое главное – мне не обязательно жить как зависимому.

В последнее воскресенье мне разрешили выйти из центра, чтобы со знакомым пробежать Скай-Клайм – забег длиной 12 километров до пика Олласон в прекрасном парке у Салинаса. За время терапии я бегал только один раз и ощущал себя пополневшим и не в форме. Когда раздался выстрел, я устремился вперед и почти два километра держался в голове бегущих. Все шло великолепно, пока не начался подъем на холм, и тогда я понял, что дело плохо. Я испробовал все трюки: смотрел далеко вперед, а не под ноги, сокращал шаг, поднимал выше руки, – но все было бесполезно. В моих квадрицепсах накапливалась молочная кислота, и я отчаянно глотал воздух. Я ничего не мог поделать и замедлял темп, а мимо пробегал один участник за другим. Наконец мне пришлось перейти на шаг.

Я зависим и останусь зависимым. Но – и это самое главное – мне не обязательно жить как зависимому.

Но вместо того чтобы ощущать себя униженным и проигравшим – особенно когда мимо просеменила годившаяся мне в бабушки женщина, крикнувшая: «Держись! У тебя получится!» – я испытал новые, неведомые мне чувства. Я ощутил себя чистым. Мой организм был свободен от наркотиков и алкоголя. Ничто не заглушало боль, не смазывало попытки. На вершине холма дорога выровнялась, и я снова побежал. Я пересек финиш одним из последних, а потом стоял под ветерком и разглядывал уходящие к заливу Монтерей желтые и серо-зеленые холмы. Зима выдалась сухой; до первых синих люпинов оставалось еще несколько недель. Но тогда эта местность показалась мне необычайно прекрасной: голая и пустая, но готовая вот-вот расцвести.

Глава 4

Мое сердце вырвалось на свободу на ветру. Пабло Неруда, «Поэзия»

Под конец двадцать восьмого дня пребывания в «Бикон хаузе» я вышел из его ворот и пообещал себе сохранять трезвость. Каждый день я посещал собрания «Анонимных алкоголиков». Также я занялся бегом, не столько из любви к бегу – это пришло позже, – сколько потому, что он давал мне ощутимое подтверждение того, что я поступаю хорошо. Я записался на марафон в долине Напа: отчасти чтобы узнать, каково это – бегать трезвым, и отчасти чтобы проверить, подхожу ли я для Бостонского марафона. На финише меня, пробежавшего дистанцию за три часа семь минут, приветствовала мать, а через пять недель я стоял на стартовой линии в Хопкинтоне, штат Массачусетс. Еще через неделю я снова принял участие в марафоне Биг-Сур, на этот раз трезвым, в составе группы «сороконожка» из тринадцати державшихся за резиновый трос человек. Такие «сороконожки» – распространенное явление на коротких забегах вроде «От Залива до Прибоя 12K» в Сан-Франциско, в которых многие участвуют просто ради забавы; мы решили стать первой «сороконожкой» на Биг-Суре. Три члена команды сошли с дистанции, а оставшиеся десять финишировали менее чем за три часа тридцать минут, выполнив поставленную цель. По пути мы дважды останавливались, чтобы сообща помочиться. Фотография нашей «сороконожки» была опубликована на задней обложке журнала Runner’s World. Друзья меня поздравляли, и даже отец, казалось, проникся моей целеустремленностью и желанием сохранять трезвость.

Быть трезвым оказалось потрясающе. За сорок пять дней я пробежал три марафона, и все с неплохими результатами. На работе и дома дела тоже шли хорошо. Я придерживался программы «12 шагов». Так прошло пятьдесят дней, затем шестьдесят и семьдесят. На девяностый день я получил жетон за трезвость и ошибочно воспринял это как своего рода выпускной, как подтверждение того, что я полностью исцелился и все держу под контролем. Затем, по не вполне понятным мне самому причинам, я отошел от программы. Перестал звонить своему спонсору и ходить на собрания.

Я занялся бегом, не столько из любви к бегу – это пришло позже, – сколько из-за ощущения, что поступаю хорошо.

Вместо этого я сосредоточился на деньгах. Мы тогда только узнали тревожную новость о том, что форт Орд будет закрыт. Обслуживающий персонал и члены их семей были основной движущей силой местной экономики. Без них стоимость нашего дома резко упадет, как и упадут продажи «Тойот». Мне нужно было найти новый источник заработка. Мой знакомый по фитнес-залу «Gold’s Gym» Джо рассказал о такой новой штуке, как «беспокрасочное удаление вмятин с автомобилей». Этот метод позволял автомобильным дилерам и страховым компаниям экономить кучу средств на ремонте повреждений от сильного града. Джо собирался поехать в Оклахома-Сити, чтобы обучиться этому методу, и предложил мне составить ему компанию. Пэм и мой отец были против.

– Ты только что нашел то, в чем силен. Зачем все портить? – спрашивал отец.

Пэм напомнила мне, что на ранних стадиях трезвости не рекомендуется совершать радикальные перемены в жизни. Я же, как обычно, подумал, что общепринятое мнение не для меня, и уехал с Джо в Оклахома-Сити.

В конце каждого дня, после занятий, большинство парней шли в бар, а я оставался в мотеле. В последний вечер ребята убедили меня пойти отметить окончание курсов. Я подумал, что не будет никакого вреда в том, чтобы повеселиться вместе с ними, – в конце концов, можно же просто пить воду. Я сел за стойку, и кто-то поставил передо мной рюмку текилы. Я смотрел на нее несколько секунд. Мне очень хотелось выпить, но я понимал, что этого делать нельзя.

Получив жетон за трезвость, я ошибочно воспринял это как подтверждение того, что полностью исцелился и все держу под контролем.

С другой стороны, как еще доказать, что я могу контролировать себя и выпивать как нормальный человек? Это была идеальная возможность показать окружающим «нового себя». Я взял рюмку, выпил ее одним махом и ощутил приятное тепло, которое, словно быстро горящий фитиль, пронеслось по моему телу от головы до самых ног. Я попросил еще рюмку, затем пива, и еще пива, и еще рюмку, а затем уже не помню, что происходило. На следующее утро я проснулся, страдая от похмелья и от осознания того, насколько быстро я поддался желанию. Сдался без боя, как будто и не было шести месяцев борьбы с собой. Я устыдился своего поведения, но хорошо, что об этом срыве мало кто знал из близких. О нем не знали ни Пэм, ни отец, и я не собирался им рассказывать. Поскольку пить больше я не планировал, не было и причин делиться своей тайной.

Вернувшись в Калифорнию, я захотел проверить свои новые навыки по починке машин и начал обзванивать дилеров. Однажды мне удалось пробраться в офис управляющего крупнейшим дилерским центром «Хонда» в Центральной Калифорнии. Я сказал ему, что предлагаю услуги, которые сэкономят ему много денег, и что готов провести бесплатную демонстрацию. Он заинтересовался достаточно, чтобы дать мне ключи от машины с вмятинами и показать свободное место на парковке. Мне нужно было где-то уединиться: метод, который я собирался продемонстрировать, считался строго охраняемой тайной.

И вот я принялся за работу. Потребовалось несколько минут, чтобы понять: двухнедельное обучение было всего лишь кратким вводным курсом. Я никак не мог дотянуться рукой до вмятины через оконное отверстие. Для этого потребовалось бы снять дверь. Вскоре разобранная дверь лежала на асфальте, и я наконец-то приставил специальный инструмент к нужному месту изнутри. Но мои неуклюжие попытки только еще больше все испортили.

Увидев управляющего, я бросился ему наперерез, чтобы не подпустить к машине.

– Почти готово! – крикнул я. – Осталось совсем немного.

Я не знал, что делать. Мне стало плохо. Я пошел в туалет и по пути заметил у двери в кабинет управляющего стойку с ключами. Мне было известно, что каждой машине на стоянке соответствует свой номер на бирке ключа. У меня родилась идея. Я вышел наружу и посмотрел номер бордового «Аккорда», как две капли воды похожего на тот, что мне поручили отремонтировать. Собрав испорченную машину, я припарковал ее как можно дальше от демонстрационного зала. После этого поменял ключи и подогнал новую машину к главному входу, как раз тогда, когда из него выходил управляющий.

– Вот, посмотрите! – сказал я, вылезая из машины.

– Просто фантастика! Не могу поверить! Выглядит как новенькая!

Он пожал мне руку и спросил, не могу ли я починить еще несколько машин прямо сейчас.

Он предложил мне плату за починку, но я сказал, что это «за счет заведения». Я поехал домой и никогда больше не отвечал на его звонки с предложением работы.

Джо тоже обнаружил, что у него ничего не получается, поэтому мы позвонили тем, кто проводил курсы, и пожаловались. Тогда организаторы пригласили нас в Рапид-Сити в Южной Дакоте, где они собирались починить целый автопарк, поврежденный градом. Нам пообещали, что на этот раз мы действительно научимся выпрямлять выбоины и – что сразу привлекло мое внимание – нам даже заплатят. Я тут же собрал вещи и два дня ехал до пункта назначения.

Через несколько недель я действительно многому научился. Машины после моей работы и в самом деле выглядели как новые. Я гордился этим, как гордился и тем, что избегал неприятностей в Рапид-Сити, за исключением одного вечера, когда мы с ребятами пошли на концерт Мерла Хаггарда и Клинта Блэка. Помню, как я приложился к фляге, которую кто-то протянул мне. А затем был провал в памяти. Наутро я проснулся босой внутри огромной бетонной ирригационной трубы с каким-то индейцем по имени Кактусовое Перо и несколькими членами его племени. У каждого в руках было по бутылке вина – по всей видимости, это я им купил. На ногах одного из них красовались мои ботинки, и он выглядел вполне довольным. Похоже, во мне пьяном просыпалась невиданная щедрость. Я снова уж слишком легко позабыл о месяцах трезвости. И снова я решил, что лучше никому об этом не рассказывать. Я чувствовал себя виноватым, но кому будет хуже, если я стану выпускать пар время от времени? Чтобы придать логическое обоснование своему выводу, я похвалил себя, что не употреблял наркотики.

В Рапид-Сити я оставался еще несколько недель, пока мы не узнали, что в Денвере прошел едва ли не самый сильный град в истории. От градин размером с мяч для гольфа пострадало около тысячи машин. На следующее утро мы с Джо собрались и поехали в Колорадо. Мы работали все дни напролет и заработали кучу денег. Я откладывал примерно по тысяче долларов в день, но вместо радости и уверенности меня охватывали волнение и раздражение. Деньги для меня всегда ассоциировались с кокаином. С ними я становился уязвимым. «Почему бы не попробовать совсем чуть-чуть? – говорил я себе. – Необязательно кутить всю ночь. Просто немного расслабиться. Я ведь так усердно работал. Можно и отдохнуть».

Однажды в пятницу после работы я сказал ребятам, что иду в отель. Но на самом деле я соврал и пошел прямо в бар. Пропустив несколько рюмок, я сказал бармену, что не местный и хочу узнать, где тут можно развлечься. Он назвал ночной клуб поблизости и даже рассказал о вечеринке в этом районе, на которую можно подойти позже. Расплачиваясь, я спросил, каких, по его мнению, районов города лучше всего избегать.

– Держитесь подальше от Колфакса. Там полно всякого дерьма, – ответил он.

Колфакс-авеню проходила через центр города и растянулась почти на двенадцать миль, так что я не сразу нашел район, о котором меня предупреждали. Наконец я заметил несколько кварталов с забитыми окнами, мотелями на одну-две ночи, магазинами спиртного, ломбардами и кучками парней на углах улиц, скорее всего поджидающих какого-нибудь простофилю вроде меня. Как раз то, что нужно.

Я снова слишком уж легко позабыл о месяцах трезвости. И снова решил, что лучше никому об этом не рассказывать.

Добывать у незнакомцев кокаин – хороший кокаин – целое искусство. Если бы я просто остановился и спросил первого встречного, то почти наверняка получил бы какую-нибудь разбодяженную смесь со слабительным или даже крысиным ядом. Нужно было найти местного проводника, который рассказал бы, к кому обратиться, чтобы меня не обокрали или не случилось чего-нибудь похуже. Я немного поездил, пока не увидел хорошенькую молодую женщину в джинсах и тесной футболке. Она казалась вполне уверенной, будто вышла насладиться приятной вечерней прогулкой.

Я остановился рядом и встретился с ней взглядом. Она слегка приподняла подбородок, словно спрашивая, что мне нужно. Я опустил стекло со стороны пассажирского кресла и спросил:

Она сообщила, что ее зовут Жасмин. Я сказал, что ищу кокаин, и спросил, не против ли она проехаться со мной. Она села в машину и показала дорогу, ведущую глубже в этот район. При этом она постоянно оглядывалась, как если бы за нами следили. Сумерки переросли в темноту, и я забеспокоился.

– Ну что, скоро? – спросил я, пытаясь говорить беззаботным тоном.

– Дальше. Там. Вон туда. Остановись за тем мусорным контейнером.

Я остановился, и через пару мгновений из темноты вырос огромный чернокожий мужчина. Он подошел, показал пистолет и постучал в окно. «Во что я вляпался?» – мелькнуло у меня в голове. Я опустил стекло, и тут Жасмин протянула руку и изо всех сил сжала у меня между ног. Я едва не заорал, но сдержался. Громила, похоже, удивился такой моей выдержке. Он произнес нечто похожее на: «Какогонахтытутделаешьчезанахченужно?»

Стараясь говорить ровным голосом, я сказал, что хочу найти хороший кокаин, желательно «восьмой шар» (то есть пакетик весом в одну восьмую унции [3]), если у него есть.

– Я думал, ты коп, но даже копы не настолько придурки, чтобы спрашивать тут порошок.

Он кивнул Жасмин, и она отпустила мою мошонку.

– Вот что есть, – сказал великан, открывая ладонь и показывая с дюжину желтых камешков.

О господи. Крэк. Я никогда не курил крэк и даже не хотел. Но я был не в том положении, чтобы спорить. Я протянул ему 250 долларов, и он передал мне наркотики. Я начал поднимать стекло, но прежде чем оно полностью закрылось, он просунул в проем ствол пистолета. Я подумал, что он собирается меня убить.

Добывать у незнакомцев кокаин – хороший кокаин – целое искусство.

– Приедешь в следующий раз, найду что-нибудь получше.

Я отъехал и повернулся к Жасмин. Сердце у меня колотилось.

– Я же сказал, что мне нужен кокаин. Крэк я не спрашивал. Я не курю этот дурацкий крэк.

– Если тебе нравится кокаин, то это даже лучше. Если не понравится, я заберу… Может, мы как-то договоримся.

Я припарковался у разбитого фонаря. Жасмин достала из своей сумочки маленькую стеклянную трубку, закоптившуюся и с прилипшим к одному концу комком, похожим на остатки чистящего средства. Затем она протянула руку, и я дал ей один кусок. Завороженный, я следил за тем, как она ловко перебирает пальцами с длинными ногтями и загружает трубку. Когда она щелкнула зажигалкой под куском, он начал с треском и шипением плавиться. Потом она поднесла трубку к губам и вдохнула клубящийся белый дым, собравшийся в камере.

Когда Жасмин уже больше не могла держать дым в себе, она выдохнула, закрыла глаза и откинулась назад.

Я никогда не курил крэк и даже не хотел. Но я был не в том положении, чтобы спорить.

Она протянула трубку мне, но я некоторое время колебался. К тому моменту я нюхал кокаин почти девять лет. Мне это нравилось. Это было знакомым для меня делом. Конечно, у него были и обратные стороны, но с ними можно было справиться. Страх и самомнение препятствовали моему знакомству с крэком. «Камень» курили только полные торчки. Я же, в конце концов, был бегуном-марафонцем. Я не курил крэк.

– Да ладно тебе, попробуй. Такого кайфа ты еще не испытывал.

Я взял у нее трубку. Мне очень хотелось испытать кайф.

Я выбрал самый маленький кусок, вставил его в трубку, как это делала она, поднес к трубке зажигалку и вдохнул дым, задерживая его в легких. В ту же секунду в голове моей словно раздался яркий взрыв звуков, запахов и красок. Я слышал свет, видел звук. Я привык, что для кокаина требуется время, но эти впечатления были совершенно другими. Существовало только «сейчас», безумно блестящее, великолепное, настоящее мгновение. Оно было восхитительнее всего, что я когда-либо ощущал. Это был мой Большой взрыв, мое второе рождение. И предвестник моего окончательного падения. Теперь я думал только о том, как повторить ощущения.

Когда у нас закончилась первая порция, мы вернулись к мусорному контейнеру. И возвращались четырежды за следующие сутки. С громилой мы стали лучшими друзьями. Он понимал, что не обязательно меня грабить – я и так рано или поздно отдам ему все, что у меня есть.

На второй день у меня закончились деньги. Жасмин занервничала и спросила, есть ли у меня кредитные карты. Я сказал, что есть, но наличные с них можно снять только в банке, а я сейчас не в таком состоянии, чтобы туда идти.

– Зачем нам в банк? Поедем в торговый центр! – воскликнула она воодушевленно.

Я разрешил Жасмин повести машину. Она остановилась на углу, где толпились какие-то подростки. У одного из них мелькнул пистолет. И еще у одного. Боже, да у них у всех пушки! Я покупал кокаин много лет и ни у кого еще не видел огнестрельного оружия. Жасмин вышла из машины и подошла к парням. Они все, как по команде, повернулись ко мне. Я занервничал и пододвинулся к пассажирскому сиденью. Потом Жасмин пошла обратно, а за ней шли парни.

– Ну вот, договорилась. Они едут с нами. Ты покупаешь им куртки «Стартер», а они отдают тебе товар.

Подростки сгрудились на заднем сиденье, и мы поехали в модный торговый центр «Черри-Крик», где за неделю до того я покупал себе брюки. Они знали, в какой магазин идти. Я сделал вид, что рассматриваю носки, пока парни спорили, кому достанется куртка с логотипом «Окленд-Рейдерс». Наконец каждый выбрал себе по куртке, я вывалил их все на прилавок и протянул свою золотую карточку American Express. Подростки надели шмотки и с важным видом вышли из магазина. Словно одна большая семья. Когда мы подошли к моей машине, они стали спорить по поводу того, кто должен мне отдавать дурь. В конце концов они дали мне крэка на тысячу долларов – достаточно на несколько дней.

Но к ночи я скурил все, отчего заволновалась даже Жасмин. Она советовала мне притормозить и оставить немного на потом. Но я знал, что никакого потом для меня не будет. Я понимал, что снова оказался в полной заднице. Вот уже второй день я не выходил на работу и не разговаривал с Пэм. Мне хотелось продлить кайф как можно дольше, потому что я не был уверен ни в чем.

Я открыл глаза. Во рту пересохло, распухшие губы потрескались. Я сел в кровати и увидел, что Жасмин исчезла. Я подошел к окну и посмотрел на стоянку у мотеля. Шел густой снег. Моей машины нигде не было. Вот дерьмо. Я натянул джинсы и обшарил карманы. Пусто. Никаких ключей, никаких денег или крэка. Голова у меня закружилась, к горлу подступила тошнота. Я опустился на запятнанную простыню, щелкнувшую статическим электричеством. И тут же вскочил на ноги – нужно как можно быстрее убираться отсюда. Оглядевшись, я понял, что моя куртка тоже исчезла.

Это был мой Большой взрыв, мое второе рождение. И предвестник моего окончательного падения.

Я вышел из номера и, невзирая на снег, побрел к Ист-Колфакс в одной рубашке с короткими рукавами, джинсах и кроссовках. Через несколько кварталов я нашел телефон-автомат. Прекрасно. Позвоню в полицию и скажу, что у меня угнали машину. Полицейские ее найдут, и я поеду домой. В будке пахло мочой, но, по крайней мере, она защищала от ветра и снега. Я снял трубку, нажал кнопку 9, потом 1, но потом замер с поднятым пальцем. Положив трубку, я посмотрел на телефон, снова взял трубку, набрал 9 и с шумом повесил ее. «Знаешь что, осел? – обратился я сам к себе. – Тебе нельзя звонить копам. Никто в таком состоянии не звонит копам».

Я вышел под снегопад. Пройдя несколько перекрестков, я увидел знакомый красно-белый знак. Подойдя поближе и посмотрев на улыбающееся веснушчатое лицо с логотипа Wendy’s, я едва не расплакался. Я зашел в ресторан и исследовал меню за кассами. Я не ел уже… Сколько? Четыре дня? Пара с двумя детьми смотрела, как я беру салфетки и вытираю ими лицо и руки. Выбрасывая салфетки в мусорное ведро, я заметил в нем тарелку для салатов, вынул ее и вытер. Потом подошел к раздаче с салатами и принялся накладывать в тарелку латук, бледные помидоры, порезанный сыр и сухарики.

– Эй! А ну убирайся отсюда! – крикнул парень в одежде служащего ресторана, размахивая своими толстыми руками.

Устыдившись, я выбежал наружу. Потирая лицо и руки, я стоял на тротуаре и думал, что же теперь делать. Можно было поймать такси и позвонить Пэм, но она не станет мне помогать. Никто мне не станет помогать. Можно лечь прямо здесь и ждать, когда меня засыплет снегом. Может, мои родные подумают, что это был несчастный случай и что я каким-то образом заблудился. Трагическая потеря.

Но мне захотелось пойти дальше. Я дошел до перекрестка и прислонил ладонь к глазам, чтобы защитить их от снега. Слева, примерно на половине пути до следующего перекрестка, я увидел «Тойоту» 4Runner, удивительно похожую на мою. Из выхлопной трубы вылетело облачко газов; машина работала. Я пошел к ней, сначала уверяя себя в том, что это действительно мой автомобиль, а затем снова сомневаясь. Но все, о чем я мог тогда размышлять, только о том, как тепло внутри и как мне хочется попасть туда и согреться. Потом я подумал, что нахожусь в таком месте, в каком не должен был находиться – белый парень в одной футболке в снегопад, – и ускорил шаг.

Подойдя ближе, я увидел, что багажник на крыше выглядит совершенно так же, как мой. Потом я увидел номер Северной Каролины и побежал. Рядом с машиной стояла толстая женщина с магазинной тележкой, увязшей в снегу. Я распахнул дверь водителя и увидел компакт-диски на пассажирском сиденье, которые раньше сам туда бросил, и темные очки, которые думал, что потерял. Это точно была моя тачка. Женщина закричала, я быстро сел за руль и дал задний ход. По полу покатились пустые пивные банки. Я вырулил на дорогу и поехал, виляя из стороны в сторону.

Я не мог поверить в такую необычайную удачу. В поисках шоссе я сделал быстрый поворот, затем еще один. Я сидел в своей машине. Мне было тепло. Я был свободен. Затем услышал резкий пронзительный крик позади себя, похожий на кошачий. Повернув голову, с опаской посмотрел на заднее сиденье. На меня взирал младенец месяцев восьми от роду, не больше, в голубом костюмчике, и орал во всю глотку.

Нужно было возвращаться. Я сделал круг и выехал на улицу, на которой нашел свою машину.

– Все нормально, все хорошо, – успокаивал я ревущего ребенка.

Женщина стояла посреди улицы, спиной ко мне, зажав голову руками. Когда я подъехал поближе, она повернулась и посмотрела прямо мне в глаза. Я остановился. Она подбежала к машине, распахнула заднюю дверь и буквально вырвала малыша.

Никто мне не станет помогать. Можно лечь прямо здесь и ждать, когда меня засыплет снегом.

Пэм даже не спрашивала, куда я исчез, потому что догадывалась о том, что произошло. Ей не нужно было знать подробностей. Она просто приехала в Денвер и оставалась со мной, пока я заканчивал ремонтировать машины. У Пэм появилась дополнительная причина следить за тем, чтобы я не пустился во все тяжкие, а у меня причина оставаться трезвым: она была беременна. Мы только недавно перестали предохраняться, решив, что нам нужно подумать о пополнении семейства. Наверное, Пэм считала, что для меня это будет серьезным толчком к переменам. Я хотел стать отцом, только не думал, что это случится так быстро, и испугался. Я понимал, что больше не могу позволить себе срываться. В феврале 1992 года мы продали свой дом, несмотря на упавший рынок недвижимости в Монтерее, и переехали в Атланту. Через два месяца мой товарищ по ремонтному бизнесу пригласил меня во Флориду. В Орландо прошел град размером с бейсбольный мяч, повредивший тысячи автомобилей, он не справлялся с работой и надеялся на мою помощь. Пэм посоветовала мне ехать. Нам очень нужны были деньги, и ей, наверное, хотелось немного отдохнуть от меня.

Да и я был не против небольшого перерыва. Мне хотелось хотя бы на время позабыть о чувстве вины, которое я испытывал из-за алкоголя и наркотиков. Теперь, когда у нас должен был появиться ребенок, мне хотелось соблюдать трезвость, но я продолжал каждые две недели исчезать на пару дней. Не знаю, на чем основывалась моя уверенность, но я почему-то надеялся, что смена места поможет мне воздерживаться от соблазнов. Однако я не мог убежать от самого себя. Пока я занимался починкой машин во Флориде, глухой голос где-то на задворках моего сознания продолжал повторять, что я алкоголик и наркоман, что я ужасный муж и буду ужасным отцом. Я не имею права заводить ребенка. Я алкоголик и наркоман. Я ужасный муж. Я буду ужасным отцом…

Я хотел стать отцом и понимал, что больше не могу позволить себе срываться.

Первую неделю или около того я исправно возвращался после работы в свой номер. Но потом беспокойство и ненависть к себе усилились, и наконец мне захотелось какой-то отдушины. Никаких наркотиков, сказал я себе, только пара банок пива. Превосходный план за одним маленьким исключением: я никогда в жизни не возвращался домой после пары банок пива. Естественно, через несколько часов и многих порций спиртного я был пьяным в хлам и разъезжал на своем 4Runner по неблагополучному району города.

Первой моей задачей, как всегда, было завести полезную подружку. Долго искать не пришлось: я увидел ее – высокую, стройную, светлокожую афроамериканку в обтягивающих шортах и туфлях с острыми каблуками.

Я медленно поехал рядом с ней, наклонился, опустил стекло с пассажирской стороны и спросил:

Я знал, что она ответит, но все равно спросил, где тут можно достать кокаина.

– Тебе здесь что, Беверли-Хиллз? Порошка тут нет. Разве что, может, «камень».

Я покачал головой. Я прекрасно понимал, что, если начну курить крэк, дело будет совсем дрянь. Пару секунд я сомневался, осознавая при этом, чем все закончится.

Она вынула из кармана стеклянную трубку с зажигалкой, достала изо рта кусок кремового цвета, положила его в трубку и протянула мне.

– Давай ты первый. Посмотрю, как ты затягиваешься.

Я не мог убежать от самого себя. Глухой голос на задворках моего сознания продолжал повторять, что я алкоголик и наркоман.

Я понял, что она проверяет, не коп ли я. Они всегда думали, что я коп. Меня это даже немного заводило, хотя я больше походил на придурковатого Барни Файфа, чем на крутого Сонни Кроккета.

– Только я за это не плачу. За твой счет, ясно?

Я взял у нее трубку, поднес к ней зажигалку, услышал знакомое потрескивание и учуял запах горящего пластика. Потом вдохнул дым, подержал его в легких как можно дольше и выдохнул, невольно испустив довольное а-а-а, когда по мозгам ударил дофамин.

Она села на пассажирское кресло. Ее звали Моника. От нее пахло выпивкой, цветами и еще чем-то, что напомнило мне о карнавале.

– Вон туда, – показала она мне направление. – Поверни здесь. Остановись.

На углу стояли семь-восемь парней, передавая что-то друг другу и оглядываясь по сторонам. Я остановил машину. Моника высунулась из окна и заговорила с одним из них, пока двое других медленно обошли машину, так, чтобы я заметил пистолеты у них за поясом. Через несколько минут я получил то, за чем приехал, – аккуратный пакетик «восьмого шара». Мы с Моникой отъехали за квартал и сделали пару затяжек. Затем мы просто наслаждались поездкой. Жизнь была прекрасна. Тревоги мои исчезли.

«Восьмого шара» должно было хватить до конца ночи. Но он закончился менее чем через три часа. Мы раздобыли еще на другом перекрестке и сняли номер на четвертом этаже дешевого мотеля, в котором двери выходили на балкон, шедший вдоль всего здания. Отщипывая понемногу мой кусок, мы с Моникой продолжали ловить кайф.

Ночью появилась еще одна женщина. Она слишком быстро говорила и прыгала туда-сюда по всему номеру, отчего у меня закружилась голова. Потом она с такой энергией уселась на кровать, что даже задрожал телевизор на подставке. Каждый раз, когда она пододвигалась ко мне, я отстранялся. Наконец, чтобы отвязаться от нее, я пошел в туалет. Моника с этой девицей стали переговариваться нелепым театральным шепотом, и через тонкую дверь мне было все слышно.

– Много у него бабла? – спросила суетливая девица.

– На нуле. Только немного «камня», – ответила Моника с такой интонацией, как будто защищала меня.

Но даже в таком состоянии я не был настолько наивным и понимал, что ей просто не хочется делиться.

– Подговорим его принять убойную дозу, а потом он, может, отрубится или крякнет. Обыщем его и заберем что найдется, – предложила новая девица.

Я распахнул дверь туалета и встал в проходе. Обе посмотрели на меня.

– Пора бы догнаться, – сказала новенькая, жестом предлагая Монике передать мне трубку.

Я втянул в себя всю лошадиную дозу, что они затолкали, и устроил целый спектакль, высасывая все до последней капли. Не на того напали! Я же супермен.

– Ты долбаный псих, – сказала ее подружка, медленно качая головой.

– Может, немного притормозить? – несколько раз предложила мне Моника, но меня это еще больше раззадоривало.

Я был не из тех, кто тормозит. Однажды она даже разделась передо мной, намекая на то, что не против секса. Но я хотел только курить.

Когда дурь закончилась, мы пошли покупать еще. Так повторялось несколько дней. Иногда мы выходили на улицу при солнечном свете, иногда в темноте. Иногда Моника выходила одна, чтобы купить выпивку. Когда она уходила, я превращался в развалину. Сидел без всякого движения на кровати, уставившись на дверь и ожидая, что ее вот-вот вышибут. Или смотрел украдкой из-за занавески в окно, пытаясь разглядеть страшное чудовище, которое, несомненно, пряталось снаружи. Я включал телевизор на полную громкость, но все равно слышал шаги, вой сирен, крики, рев мотора и странный птичий щебет, походивший не на пение, а на какой-то условный сигнал. Когда Моника вернулась, я едва не разрыдался от облегчения. Она протянула мне пакет с зубной пастой и щеткой. Несомненно, это было сделано в ее же собственных интересах. Я не чистил зубы несколько дней.

На третий или четвертый день по телевизору показали специальный выпуск новостей, в котором сказали, что белых полицейских, избивших чернокожего Родни Кинга, оправдали. В Лос-Анджелесе начался настоящий бунт, за ним последовали и другие города, в том числе Орландо. Местные репортеры показывали кадры, снятые в соседнем районе: разбитые окна и разъяренная толпа на улицах.

– Может, немного притормозить? – несколько раз предложила мне Моника, но меня это еще больше раззадоривало. Я был не из тех, кто тормозит.

– Э, да это моя улица! – воскликнула Моника. – В паре кварталов отсюда.

Кто-то вдруг постучал в дверь. Я едва не наложил в штаны.

– Моника! – прозвучал мужской голос. – Моника, открой!

– Блин, – процедила Моника, а затем, к моему ужасу, открыла дверь.

Внутрь ввалились двое мужчин: огромнее я никогда в жизни не видел. В одурманенном состоянии я догадывался, что это какие-то парни, которых Моника попросила прийти и продать, что у них есть. Но что-то пошло не так. От них исходила сильная отрицательная аура, что портило мне весь кайф. Мне хотелось, чтобы они как можно быстрее ушли. Надеясь отвязаться от них, я купил порцию дури. Когда они наконец исчезли, мы выкурили, что они нам дали, и я понял, что нас обдурили. Это было совершеннейшее дерьмо.

– Вот мудаки, – сказала Моника, но я был уверен, что она договорилась с этими парнями.

Оставался только один способ поправиться. Нужно было раздобыть еще наркотиков. Хороших наркотиков. Мы поехали в район, в котором делали закупки раньше. Но ситуация изменилась. На улицы высыпали сотни людей; поодаль горела машина. Я ощутил очень опасную энергию. Получив то, за чем приехали, мы тут же поспешили обратно в номер. По телевизору показывали, как из трейлера вытаскивают белого дальнобойщика и колотят головой о машину. Мы с Моникой сидели в кровати, уставившись в телевизор.

Единственным способом пережить все это было как можно дольше оставаться под кайфом. Под конец я, наверное, отрубился. Следующее, что я помню, – как звонит телефон рядом с кроватью. Протянув руку, я сшиб стоявший на столике стакан с водой.

Это была Моника. До меня с трудом дошло, что ее нет в номере и что она кричит на меня с того конца телефонной линии.

– Немедленно уходи. Я не шучу. Те парни, которые вчера продали нам фальшивое дерьмо, собираются ограбить тебя и убить, – она понизила голос и добавила. – Извини.

Я вскочил с кровати. Все тело у меня дрожало. Мне нужно было затянуться, чтобы включить мозги. Я обшарил всю комнату, вынул и перевернул ящики прикроватного столика, прополз по грязному ковру в поисках крошек, вывернул карманы. Наркоты я не нашел, но, что удивительно, нашел ключи от машины. Выбежав из номера, я посмотрел через перила и увидел свою машину под единственным горящим фонарем на всей парковке.

Я побежал вниз по металлическим ступеням, затем, услышав грубые мужские голоса, затаился в тени на первом этаже. Выглянув из-за угла, я никого не заметил и побежал к своему 4Runner. Даже в измененном состоянии сознании я помнил, что, если нажать кнопку открывания двери на ключе, машина подаст голос и моргнет фарами. Способа открыть двери бесшумно не было.

Я снова услышал голоса и посмотрел вверх. По левому лестничному пролету поднимались двое огромных парней, приходивших прошлой ночью. В руках они держали бейсбольные биты. В тихой ночи их слова доносились отчетливо:

– Этот белый болван полный придурок. Он даже не поймет, кто его ударил. Он точно сам откроет дверь и пригласит нас войти, как в прошлый раз. Спасибо Родни Кингу, сегодня у нас бесплатный пропуск.

Я ощутил очень опасную энергию. Единственным способом пережить это было как можно дольше оставаться под кайфом.

Я наблюдал за тем, как они подходят к двери моего номера. Выбегая, я оставил в нем свет, а край занавески был немного отодвинут в том месте, откуда я подглядывал. Один громила заглянул в окно, а другой повернулся и оглядывал парковку. Тут раздался чирикающий звук, моргнули фары, и во всех четырех дверях моей машины подскочили вверх блокираторы. В волнении я невольно нажал на кнопку ключа. Моя машина словно кричала: «Эй, смотрите сюда!»

Двое моих преследователей перегнулись через перила. Я встретился с ними взглядом, подбежал к автомобилю и потянул ручку. Но я слишком задержался, и включилась сирена, издававшая различные воющие звуки, один противнее другого. Громилы бросились вниз по лестнице.

Плюхнувшись на водительское кресло, я вставил ключ в замок зажигания и повернул его. Ничего. Машина не заводилась. Громилы спустились до первого этажа и побежали ко мне, держа биты на изготовку. Каким-то чудом я вспомнил, что прежде, чем заводить мотор, нужно отключить сигнализацию. Я нажал на кнопку сигнализации и снова повернул ключ. Наконец-то мотор заурчал, и тут же заорало радио – так громко, что мне показалось, будто кто-то кричит на меня изнутри машины. Это были Nine Inch Nails с песней Head Like a Hole.

Я рывком тронулся назад и завертел руль. Задний бампер процарапал машину, припаркованную по соседству, а потом зацепился за ее передний бампер и сорвал его. Я вырулил на подъездную дорогу и нажал на газ как раз тогда, когда раздался громкий удар и заднее стекло моего 4Runner покрылось трещинами от бейсбольной биты. Шины завизжали, и автомобиль устремился вперед. Я обернулся и увидел, как эти двое парней бегут за мной. Один из них кинул в мою машину биту, но не попал, и бита упала на тротуар.

В зеркале я видел, как эти грабители садятся в свою машину – в ту самую, бампер которой я вырвал. Он продолжал висеть с одного конца и все время попадал под колесо, словно лежачий полицейский, который всегда с тобой. Их машина подпрыгивала, из-под нее вылетали искры. Я закудахтал от восторга – такие вопли мог издавать только наркоман после четырех суток непрерывного курения крэка – и, ускорившись, поехал дальше по шоссе.

Время от времени я поглядывал в зеркало, ожидая, что сзади вот-вот снова появится машина, как в «Полиции Майами». Но никаких преследователей не было. Непосредственная опасность миновала. Я убавил громкость музыки и огляделся. В заднем стекле зияла огромная дыра, которая, несомненно, привлекла бы внимание любого копа в такой ранний час. Но я мог бы опустить стекло, и тогда дыры не было бы видно. Я нажал на кнопку, стекло заскрипело, опустилось до половины и остановилось. Моторчик продолжал надрываться даже после того, как я отпустил кнопку.

Мотор не останавливался. Запахло дымом. Наконец шум затих, как будто заднее стекло поняло, что ничего у него не выйдет. Через несколько секунд фары погасли и включились аварийные огни. Потом двигатель заглох, и наступила тишина. Было такое впечатление, что сидишь в планере, который постепенно снижается. Я повернул руль резко вправо, чтобы остановиться на обочине. Потом руль заклинило, педаль тормоза застыла на месте. Все было бесполезно. Машина остановилась под углом примерно в сорок пять градусов к ограждению.

Пару минут назад я хотел только скрыть дыру в стекле, чтобы не привлекать внимания. Теперь же стоял на обочине, а аварийные фары, вспыхивая, освещали эту дыру как нельзя лучше. Я курил крэк и пил четыре дня. В четыре часа утра я был, пожалуй, единственным белым парнем на десять миль в округе. И без колес, пешком. Как раз тогда, когда беспорядки на расовой почве достигли своего пика.

Прежде чем двинуться дальше на своих двоих, я решил немного прибраться в салоне, чтобы выглядеть более респектабельным в глазах какого-нибудь полицейского, который, предположительно, мог оказать мне помощь. Я выбросил банки из-под пива и бутылку из-под водки – «И когда я ее только успел выпить?» – в высокие сорняки у дороги. Потом на водительском кресле увидел стеклянную трубку. «Так вот куда она делась!» Под трубкой в обивке кресла красовалась прожженная дыра размером с четвертак. Я ощупал свои брюки и обнаружил точно такую же дыру сзади. Просунув в нее палец, я нащупал болезненный ожог.

Убедившись, что курить нечего, я выкинул трубку в кусты и пошел по направлению к огням. План был простым и заключался в следующем: смотреть перед собой и переставлять ноги. Минут через десять рядом со мной остановился внедорожник. Я оглянулся и увидел, как опускается стекло напротив пассажирского сиденья. За рулем сидел голый по пояс толстяк. Меня охватило тревожное подозрение, что он голый и ниже пояса.

– Подвезти, милашка? – спросил он высоким голосом.

Я не поворачивал головы, чтобы не встречаться с ним взглядом.

– Мудак, – пробурчал мужчина более низким голосом и поехал дальше.

Страх мой мгновенно перерос в возмущение. Кого этот извращенец назвал мудаком? «Эй, ты, вернись, я надеру тебе твою жирную задницу, урод». Я шел, кипя от всплеска адреналина. Нужно как можно быстрее уйти с дороги. Нужно проспаться и заодно сочинить историю, объясняющую мое четырехдневное отсутствие.

На ходу я начал повторять про себя то, что называл «молитвой Санта Клаусу», то есть обещание: «Если ты поможешь мне выпутаться из этой задницы, я больше никогда-никогда не буду так делать». До сих пор вселенная была более или менее благосклонна ко мне, несмотря на то что я нарушал свои обещания бессчетное количество раз.

Через несколько минут я заметил большую освещенную вывеску в квартале от меня: MASSEY CADILLAC. Я не верил своим глазам. Каким-то образом я вышел к своей работе. Мне показалось это невероятной удачей, которую я не заслужил, но позже, после того как это приключение закончилось, я пришел к мысли, что все-таки какая-то высшая сила вывела меня в безопасное место.

До сих пор вселенная была благосклонна ко мне, несмотря на то что я нарушал свои обещания бессчетное количество раз.

Наконец-то я понял, где нахожусь, и смог найти дорогу до своего отеля. Через два дня я забрал свою машину со стоянки, оплатив две штрафные квитанции и счет за буксировку – всего более 600 долларов. Ремонт машины обошелся примерно в 1000 долларов.

Пэм сделала вид, что ничего не произошло, потому что единственным способом реагировать на мои загулы оставалось отрицание очевидного. Начальник меня простил. Он знал, что у меня проблемы с наркотиками, но я был его лучшим техническим работником и приносил ему кучу денег. Мой бедный 4Runner, которому так часто доставалось из-за моего плохого поведения, похоже, тоже меня простил.

С благоговением я наблюдал за тем, как мой сын Бретт осваивается в этом мире. Я ощущал себя новым человеком, как будто всю жизнь распылял свои чувства, не зная, на что именно их обратить, и вот теперь нашел цель. Бретт. Я знал, что это за чувства. Я любил его. Я был счастлив.

Я никогда не буду пить и употреблять наркотики. Я был в этом уверен. Теперь, когда пустота внутри меня заполнена, зачем мне травить свой организм? Я провел вместе с Пэм и Бреттом чудесную неделю, а потом вернулся в Уичито, штат Канзас, к своему ремонтному бизнесу. К тому времени я организовал свое собственное предприятие и на меня работали несколько человек, в том числе и Гарретт с Шейном – оба они соблюдали трезвость уже примерно год. Вместе мы снимали квартиру в Уичито.

Мне нравилось заниматься физическим трудом, и я получал удовольствие от хорошо выполненной работы. Почти все время я говорил о Бретте, и чем больше я о нем говорил, тем больше понимал, что останусь трезвым. Во мне росла благодарность за то, что темная сторона моей жизни осталась позади.

В июле Пэм с Бреттом приехали ко мне в гости. Я заказал им номер в отеле и выделил себе несколько выходных. Помню, как мы устроились на кровати с Пэм, а между нами лежал Бретт, шевеля ногами и руками, словно перевернутая черепаха. Меня переполняли любовь и желание сделать все что угодно, лишь бы обеспечить безопасность и счастье своей семье.

Я отвез Пэм с Бреттом в аэропорт и с удивлением обнаружил, что езжу по улочкам северо-западного Уичито. Машина словно поворачивала сама по себе. Я не хотел делать то, зачем сюда приехал, но понимал, что все равно сделаю. «Так отлично поработал. Великолепный отец. Позволь себе немного расслабиться».

После рождения сына я ощущал себя новым человеком. Я любил его. Я был счастлив.

Шесть дней спустя я сидел на асфальте на парковке, наблюдая за тем, как полицейские обыскивают мой 4Runner, в котором теперь красовалось несколько пулевых отверстий. Я смутно помнил какого-то дилера, пистолет и отчетливые хлопки, когда он целился в меня. Помню, как я впечатал в пол педаль газа и, виляя задом, ехал по улице. Помню, как вышел из своего отеля, в котором больше не мог оплачивать номер за 15 долларов в сутки, и увидел, что машины нигде нет.

Самым забавным было то, что я позвонил в полицию, чтобы сообщить об угоне машины, и полицейские нашли ее. Теперь они вынимали из нее вещи, которые, как я утверждал, в ней оставили воры, в том числе мою трубку для крэка. При виде трубки меня охватило такое желание, что я едва не подпрыгнул на месте, чтобы вырвать ее из их рук.

Впервые в жизни я склонил голову и произнес молитву – и почувствовал, как распахнулись тюремные ворота зависимости.

Полтора года назад я с энтузиазмом проходил все ступени реабилитационной программы в «Бикон хаузе», за исключением той части, что посвящена «высшей силе». Я был атеистом и считал, что всякая там высшая сила и боги нужны людям, которые слишком слабы, чтобы помочь себе сами. Мне не нужна была такая помощь. Я же был сильным парнем. Укажите мне цель, и я сам дойду до нее.

Но в конце концов я осознал, что «мой способ» не работает. Мой прекрасный сын не мог удержать меня от загулов. Как не могли удержать ни жена, ни отец, ни работа, ни самолюбие. Мне исполнилось двадцать девять лет, и я сидел в канаве, в грязной одежде, с черными, покрытыми волдырями руками. Впервые в жизни я склонил голову и произнес молитву. Не из тех, похожих на сделку обещаний «спасите меня, и я клянусь, что это в последний раз». Это была настоящая, простая молитва. Я попросил, чтобы меня избавили от пристрастия к наркотикам и алкоголю. И чтобы я не умирал.

Полиция тогда меня отпустила. Я был смущен и подавлен, но понимал, что произошло нечто очень важное. Почувствовал, как распахнулись тюремные ворота зависимости. Не понимаю как, но я вышел через эти ворота.

Тем же вечером я посетил ближайшее собрание «Анонимных алкоголиков». Большинство участников, как обычно, рассказывали о помутнении и предательстве близких.

Потом встал один мужчина и начал говорить о пристрастии. Он сказал, что нужно найти духовную связь с тем, что мы страстно любим. Думать о своем увлечении все время: когда мы употребляем алкоголь и наркотики, когда планируем употреблять и когда приходим в себя после употребления. «А теперь заполните это время чем-то другим. Тем, что действительно много значит для вас».

Утром я встал, надел свою форму для пробежки, вышел из жилищного комплекса и почувствовал, как с улиц города поднимается тепло. Свернув на боковую улицу, я установил таймер на часах и побежал. Ноги у меня слегка дрожали и подкашивались, дыхание прерывалось, все тело покрылось потом. Из пор на коже выходил яд, отчего она сильно чесалась. Я бежал минут двадцать, затем развернулся и двинулся обратно, навстречу теплому ветру. Когда я подбежал к квартире, меня охватили тошнота и странный озноб. Я согнулся от боли, ловя воздух ртом. Рядом остановился минивэн, и женщина в нем спросила, все ли со мной в порядке.

– Просто немного перегрелся, – ответил я, хотя мысленно произнес: «Просто отхожу от шестидневного запоя и крэка».

Наркотики и алкоголь были средством убежать от реальности. Бег стал средством вернуться к ней.

Тогда я посетил еще три собрания «Анонимных алкоголиков», а в следующие полгода ходил по меньшей мере на одно собрание в день. Я нашел спонсора, который помог мне пройти двенадцать ступеней. Джон сразу заявил, что никаких поблажек не будет. Если я не стану выполнять то, что он говорит, мне придется искать другого спонсора. Я следовал его правилам и звонил ему в два ночи, когда меня одолевали дрожь и отчаяние.

На каждые выходные я летал к Пэм и Бретту. Пэм понимала, что иначе мне не продержаться. Я должен был позабыть все другие дела и попытаться спасти свою жизнь. Я все время работал, посещал собрания и бегал. Бегал вдоль реки и по кукурузным полям. Бегал один и с группой. Каждый день я заранее представлял, как буду забываться, ритмично отрывая ноги от земли. Во время бега я вспоминал слова мужчины на первом собрании о пристрастии – о том, что значит для нас так много, что мы сделаем все, чтобы не потерять это. Нечто настолько ценное и мощное, что пересилит нашу тягу к саморазрушению.

Постепенно я понял, что у меня уже есть такое пристрастие. Я люблю бегать, и мне это необходимо. Ничто другое не поможет мне очиститься и сосредоточиться, доставляя при этом удовольствие. За все шесть месяцев восстановления я не пропустил ни дня. Гарретт с Шейном шутили о том, что я сменил зависимость. Они смеялись, когда я возвращался с пробежки воодушевленным и говорил всякие высокопарные вещи о своих прозрениях, об отношениях, о трезвости и о работе. Но это была зависимость совсем другого рода. «Кайф» от длительной и трудной пробежки – тот прилив эндорфинов, что так долго от меня ускользал, – был гораздо чище и приятнее любого удовольствия от наркотиков. Наркотики и алкоголь были средством убежать от реальности. Бег стал средством вернуться к ней.

Глава 5

В промежутке между хаосом и формой был еще один шанс. Джанет Уинтерсон, «Мир и другие места. Рассказы»

За три года после моего откровения в Уичито я принял участие в марафонах в Джексонвилле, Де-Мойне, Пайкс-Пике, Далласе, Калгари, Гвадалахаре, Монтерее, Канкуне, Мауи, Гонолулу – и это неполный список. Я праздновал День благодарения во время марафона в Атланте; карнавал Марди-Гра на марафоне в Новом Орлеане, День святого Патрика на марафоне Шемрок в Вирджинии-бич, День патриотов в Бостоне. Если поблизости от того места, где прошел град и где требовались мои услуги, намечалось какое-то мероприятие, я обязательно в нем участвовал. И я оставался трезвым. В каждом забеге я заставлял себя держаться подальше от палаток с пивом, обычно стоявших на финише, и возвращался в свой номер, чтобы принять душ, переодеться и отправиться на собрание «Анонимных алкоголиков». Конечно, приходилось нелегко, но это была необходимая строгость к себе.

Дома я преодолевал милю за милей по широким тропам вдоль реки Чаттахучи или по одинокой трассе, проходившей по холмам над ней. Иногда я приезжал в парк Стоун-Маунтин и бегал сначала вокруг горы, а потом поднимался по крутой тропе на голую вершину. Пробежки помогали мне – а возможно и Пэм – сохранять здравомыслие.

Всякий раз я старался выкладываться на полную катушку. Я стремился к полному истощению сил, иначе начинал испытывать беспокойство. Я ничего не знал об ускорении, об анаэробном пороге, о периодических подъемах с передышками или о снижении нагрузок. В моем лексиконе не было слов «регулирование ритма». И мои результаты говорили об этой неосведомленности. Я выжимал из себя все в первые три четверти дистанции, а на последних милях ломался. Я чувствовал себя беспомощным – на меня словно налетал поезд усталости: горение мышц от молочной кислоты, свинцовые ноги, замедленные движения.

Преодолевая милю за милей, я стремился к полному истощению сил, иначе начинал испытывать беспокойство.

Чем чаще я бегал, тем больше меня заботили мои показатели. Я стал стремиться к тому, чтобы пробежать марафон менее чем за три часа. Я почти подошел к этому пределу, но всякий раз пересекал финишную линию на несколько минут позже. Особенно меня разочаровал марафон в Сан-Диего. Когда Пэм с Бреттом подошли поздравить меня, я думал лишь о том, что пробежал его за 3:01. Три часа и одна минута. Невероятно. Они радовались, а я кипел от негодования.

– Ветер дул в лицо, – сказал я. – Да еще этот огромный волдырь на пятке…

Бретт попросился мне на плечи, и я поднял его, продолжая сетовать на различные обстоятельства, помешавшие мне выполнить поставленную задачу.

– Если бы я не стартовал ближе к концу группы…

– Весело? Ну да, я замечательно провел время.

Я сказал то, что он ожидал услышать. Но я знал, что это не так.

Я размышлял над словами Бретта, когда принимал душ, и еще позже, когда не мог заснуть. Может, я действительно что-то делаю не так? Я бегал как заведенный, будто выполняя обязанность, без мыслей и желания и уж точно без веселья. Я бегал, когда болел, и бегал после травм, как это бывало почти всегда. Бегал после двенадцати часов тяжелого физического труда – ремонта вмятин от града. В дождь и холод, в жару и при повышенной влажности, и все как бы для того, чтобы поставить себе галочку в этот день. Меня ужасала сама мысль о том, что можно пропустить тренировку. Если я позволю себе послабление, не означает ли это, что я не слишком серьезно отношусь и к своей трезвости? Не значит ли это, что моя сила воли дала трещину?

Я бегал как заведенный, будто выполняя обязанность, без мыслей и желания.

Но такой подход не работал. Мне нужно было найти удовольствие и вознаграждение в самом беге. Нужно было понять, какие приятные ощущения доставляет мне бег во время самого бега, а не после него. Настала пора внести поправки и разработать новый план – прислушаться к своему телу. Я начал чередовать легкие пробежки с трудными. Примерно рассчитал, на какой скорости смогу хорошо пробежать ту или иную дистанцию, и придерживался ее. Я даже позволил себе выходные. Перестал заботиться о том, преодолею ли трехчасовую отметку или нет. Если получится, то получится. Я и так извел себя, пытаясь покорить эту «высоту». Кроме того, у меня возникли и другие, более важные заботы. 29 ноября 1994 года на свет появился Кевин Энгл, спокойный и любопытный парень с самого рождения. Теперь у меня было двое сыновей, успешный бизнес, счастливая жена и более двух лет трезвой жизни.

Трехчасовой барьер я все же преодолел, хотя для этого и потребовалось более года. В октябре 1995 года я пробежал марафон Твин-Ситиз в Сент-Поле за 2:59:02 и тем самым прошел квалификационный отбор для сотого Бостонского марафона – мероприятия, принять участие в котором я мечтал. С тех пор я преодолевал этот барьер почти всякий раз. Я и в самом деле нашел нужный темп – благодаря тому, что позволил себе немного расслабиться.

Через несколько недель после забега Твин-Ситиз мне позвонил менеджер автоаукциона из Брисбена в Австралии. На его обширный парк машин обрушился сильный град, и он хотел нанять меня для ремонта. В конце ноября 1995 года, перед тем как Кевину исполнился год, мы с моей командой сели в самолет и отправились в лето.

Такой подход не работал. Мне нужно было найти удовольствие и вознаграждение в самом беге.

На месте я сразу же нашел группу «Анонимных алкоголиков», а также начал тренироваться с бегунами, встречавшимися ежедневно в спортивном магазине. Однажды на доске магазина я заметил объявление, в котором говорилось о забеге по лесу на 5 километров. Звучало заманчиво – возможность побывать на природе, получить дополнительную футболку в свою коллекцию, посмотреть достопримечательности после забега и, возможно, даже впервые увидеть живьем кенгуру. Я оторвал полоску с указанием, как туда добраться, и сделал пометку в календаре.

В день забега я встал рано, чтобы за два часа доехать до Нананго. Мне казалось, что семь утра уж слишком требовательно для забега «ради развлечения», но вдруг у австралийцев так принято. Я не был против. Над сухими лугами с низкими кустами занимался рассвет. Я ехал по прославленной стране кенгуру и внимательно рассматривал все по обе стороны. Ни одного животного. Наверное, они еще спят.

И тут я увидел одного – прямо перед собой. Я нажал на тормоз, но слишком поздно. Раздался глухой удар. Остановившись, я включил аварийные фары и вышел, ожидая увидеть покалеченное сумчатое. И обнаружил слегка ошарашенного, но во всех других отношениях совершенно нетронутого кенгуру, взирающего на меня с укоризной.

Я извинился спокойным, как казалось мне, тоном и шагнул к нему. Он запаниковал, и я шагнул назад. Услышав шум в кустах, я оглянулся и увидел с десяток кенгуру, пересекавших дорогу. В свете мигающих фар они походили на танцующих диско инопланетян. Проследив за тем, как они прыгают вдаль, я обернулся к своей жертве. Кенгуру исчез.

Успокоившись, я продолжил свою поездку по государственному лесу Восточного Нананго. Оставив машину на парковке, я подошел к столу для регистрации.

Миловидная блондинка протянула мне номер, но футболку не дала.

– Футболки получают только те, кто добегает до финиша.

Я отошел, посмеиваясь про себя. «Те, кто добегает до финиша» – как будто я не могу пробежать пять километров. Я положил свой рюкзак рядом с кучей других рюкзаков и сумок и, прикрепляя номер к майке, рассматривал участников. Они не походили на привычных мне худых и жилистых бегунов. У некоторых мужчин были собранные в хвост длинные волосы, а некоторые женщины были подстрижены под ежик. У кого-то явно был лишний вес. Я услышал разговор двух парней, разминавшихся неподалеку от меня.

– Даже не знаю, закончу ли до наступления темноты. Но попробовать можно, – ответил его товарищ.

Я мысленно усмехнулся. Эти двое беспокоятся о том, чтобы пробежать пять километров?

– Ну как, бегал когда-нибудь на пятьдесят два километра, дружище? – обратился один из них ко мне.

Лицо у меня покраснело. «Пятьдесят два километра»? Ого! Я что-то пробормотал в ответ, сделал пару взмахов и отошел, как бы между прочим. Вернувшись к девушке за столом, я попросил у нее карту трассы. Она протянула мне флаер. Мое внимание тут же приковал заголовок: «Забег по лесу Нананго 52 км». Я-то думал, что марафон – это наибольшая дистанция. Неужели люди в самом деле бегают на дистанции больше 42 километров? И если да, то для чего?

Я прикинул, какие у меня есть варианты. Я мог вернуться к машине и уехать. Никто бы не узнал. Но я ведь специально приехал сюда, едва не сбив австралийского «Бемби», невинного кенгуру, да еще и оплатил участие в забеге. Я снова изучил карту. Трасса состояла из трех кругов длиной примерно по 17 километров. «Ну ладно, была не была, пробегу один круг, и это будет моей сегодняшней тренировкой. Крутую футболку не получу, но, по крайней мере, будет что рассказать».

По громкоговорителю объявили о том, что пора собираться на старте.

Неужели люди в самом деле бегают на дистанции больше 42 километров? И если да, то для чего?

Пять минут спустя вся группа неровно бежала по трассе, и я вместе со всеми. Не было никакого стартового выстрела, даже просто громкого крика, но мы тронулись с места. Трасса шла по красной грунтовой дороге, а потом перешла в узкую тропу, поднимавшуюся по холму среди перистых араукарий, покрытых лентами серо-зеленого мха. Мы пересекли гребень холма и устремились вниз, в заросли гигантских папоротников. Пение экзотических птиц, которых я никогда раньше не слышал, говорило о том, что я нахожусь далеко от дома. Потом мы снова ускорили бег. Моя майка пропиталась потом, дыхание участилось. Так повторялось более часа: долгие подъемы, не щадящие коленей спуски, относительный отдых под покровом широколиственных деревьев, а затем снова бег на открытой местности.

Наконец я поднялся на вершину длинного холма и увидел вдалеке стартово-финишную линию и растянувшихся от меня к ней бегунов. Я почти закончил первый круг. Я буду завтракать под кондиционером, пока все эти люди будут надрываться в лесу. По громкоговорителю объявляли имена и города, из которых прибыл каждый из участников.

– А вот и Чарли Энгл. Бог ты мой! Не думал, что янки бегают так быстро.

Ну здорово. Теперь я представлял всю Америку. Это плохо, если я хочу сойти с дистанции. Пробежав под растяжкой, я остановился, чтобы съесть печенье и выпить воды. Можно было расслабиться. Я смотрел, как мимо меня пробегают один бегун за другим, хватают немного еды, пьют и движутся дальше. Среди них была молодая женщина, возможно, лет девятнадцати-двадцати, которая сильно прихрамывала. Из покрытых грязью царапин на коленях стекали струйки крови. Я подумал, что на этом забег для нее закончен. Но она не остановилась – просто улыбнулась и побежала дальше. Может, кто-то должен остановить ее, снять с дистанции? Вдруг она бредит?

– Ну что, набегались? – спросил кто-то рядом со мной.

– Небольшой перерыв, – сказал я, прожевывая печенье.

Когда она с воодушевлением посмотрела на меня, я подумал, что нужно немного пробежаться хотя бы для вида. Я бы мог начать второй круг, потом подбежать к своей машине и уехать. Не о чем беспокоиться, дружище.

Вернувшись на трассу, я смущенно помахал зрителям, приветствовавшим меня. У стоянки я обернулся. Идеально – никто не смотрит. Но направившись к машине, я вспомнил, что оставил рюкзак с ключами у кучи других рюкзаков, которая находилась прямо у ног комментаторов. И что теперь? Я бы мог притвориться, что получил травму, и, хромая, взять рюкзак, вызвав незаслуженную симпатию. Можно было признаться, что я не рассчитывал на такую дистанцию. А можно было просто побежать дальше и посмотреть, что из этого выйдет.

Эта боль убеждала меня продолжать. Почувствуй боль, поприветствуй ее, воспользуйся ею, преодолей.

Приближаясь к старту/финишу во второй раз, я снова услышал голос комментатора:

– А вот и янки. Приближается янки! Неплохо держится. Этот участник настроен серьезно. Он, может, еще и победит!

Я пробежал мимо толпы ликующих зрителей и помахал им рукой. Я пробежал 33 километра – больше, чем предполагал, когда выходил утром из машины. Я обгорел на солнце, кожа покрылась волдырями, в горле пересохло, усталость охватывала все тело. Но я держался. Тридцать семь, сорок один, сорок три километра – для меня это была новая, неизведанная территория. Теперь с каждым шагом я удалялся от своих прежних рекордов. Да, я испытывал боль, но это была не та знакомая боль, которая умоляла меня остановиться. Эта боль убеждала меня продолжать. Почувствуй боль, поприветствуй ее, воспользуйся ею, преодолей.

Вскоре после полудня, под жгучим квинслендским солнцем, я пересек финишную линию. Кто-то накинул на мою шею ленту и похлопал по спине. Я выиграл забег для мужчин, пробежав 52 километра за 5 часов, 3 минуты и 10 секунд по холмистой трассе без особой подготовки. Меня это потрясло, как потрясло и то, насколько хорошо я себя чувствовал после всех этих километров. Я бы никогда не стал участвовать в забеге, если бы знал его дистанцию. «Иногда вселенная заставляет тебя сделать то, на что сам ты никогда бы не отважился», – вспомнил я высказывание из «Анонимных алкоголиков». И еще я задавал себе вопрос: «Как далеко я смогу пробежать?»

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания

1

«Мир бегуна». – Примеч. пер.

2

А – отлично. – Здесь и далее примеч. ред.

3

3,5 грамма.

«Running Man. Как бег помог мне победить внутренних демонов» » Чарли Энгл » серия «Подарочные издания. Психология» » Биографии и Мемуары

Чарли Энгл
Running Man. Как бег помог мне победить внутренних демонов

ПСИХОЛОГИЯ ДОСТИЖЕНИЙ

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания

1

2

3

«Running Man. Как бег помог мне победить внутренних демонов» » Чарли Энгл » серия «Подарочные издания. Психология» » Биографии и Мемуары

Чарли Энгл Running Man. Как бег помог мне победить внутренних демонов

ПСИХОЛОГИЯ ДОСТИЖЕНИЙ

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания

1

2

3

Чарли Энгл
Running Man. Как бег помог мне победить внутренних демонов