Часть 1

Глава 1

– Ты уверена, что квартира тринадцатая?

– Вроде…

– Может, другая? –  я не могла взять в толк, как можно забыть такой номер.

– Нет, я помню расположение!

Мама позвонила. Тишина. Затем шаги в тамбуре. Я почувствовала легкую дрожь, но потом успокоила себя. Я там никого не знаю! Да и какая разница?  Дверь отворилась, на пороге стоял мужчина. Черноволосый, высокий. Пришлось задрать голову, чтобы взглянуть на него.

– О! Саша! – радостно закричала мама. – А это мы!

Кто «мы»? Этот человек никогда меня не видел! При чем тут «мы»?

По дороге сюда мама рассказывала, что идем к ее институтской подруге. И я шла с удовольствием, потому что хотела посмотреть, как живут другие люди, да еще в незнакомом городе. Сравнить, представить себя на их месте. А тут интерес еще сильнее вырос, я никогда не встречала тех, кто бы жил под тринадцатым номером. Разве «тринадцать» не означает навлекать на себя несчастья? Я взглянула еще раз на мужчину. Кажется, он так не считал.

Я разглядывала каждую деталь. Коридор. Обычный: серый ковролин, обои, вешалка. Дверь на кухню, дверь в комнаты, занавески в проеме… Ничто не указывало на особенность или избранность номера «тринадцать».

Мама повесила мою шубу. Затем к нам вышла женщина, та институтская подруга, светловолосая, невысокая (даже ниже меня) и… старая.

Ну, вернее, обычная… Я ее узнала по родительским фотографиям, там она была красивая, а глаза смотрели странно, завораживающе: зрачок срезался верхним веком, а до нижнего не доходил. Сейчас они смотрели так же, но отчего-то перестали быть красивыми.

– Адрес-то я забыла… – оправдывалась мама. – Дом помню, третий, а вот квартира… ну, вылетела из головы, и всё тут!

– Как ты могла забыть?  – удивлялся мужчина, он уже успел проводить нас в комнату, посадить на диван, пододвинуть маленький столик и постелить скатерть. – Три – тринадцать!

– Точно! – восхитилась мама и повторила. – Три-тринадцать!

Я тоже повторила про себя.

Мама начала полагающиеся причитания: мы как снег на голову, да еще с пустыми руками. Вообще-то, это правда. Мы уже были до этого в гостях, ушли, и вдруг ей в голову ударило, что нужно сейчас, срочно отправиться на поиски подруги.

– Дочь, – она указала на меня, – заняла первое место. Мы сюда на олимпиаду приехали. По русскому языку.

Хвасталась. Но мне нравилось, когда мною хвастались. Лица мужчины и женщины вытянулись, отобразив глубокую задумчивость.

– Какая умная девочка! – восхитилась женщина, а затем посмотрела на меня как на редкий экспонат.

Понятно, о школьных олимпиадах, может, они и слышали, но близко к ним точно не подходили. Пришлось скромно опустить глаза. Я обычный ребенок! И во мне нет ни капли самодовольства! Мама светилась от гордости. Хотя гордость пришла к ней не сразу, а первая реакция была скорее отрицательной.

– У тебя первое место… – сообщила она, заглядывая в мою комнату.

Я сидела на диване и ничего не делала.

– Угу.

– Ты поедешь в область, – сказала строже.

– Угу.

– Тебе надо готовиться!!! – практически разъяренно произнесла она и захлопнула дверь.

Мама являлась не только моей мамой, но и моим учителем по русскому языку, моим классным руководителем и бывшим директором школы. Поэтому, если она утверждала, что первое место – это плохо, значит, так оно и есть.  Я, конечно, не готовилась.

На столе появились не только чашки и чайник, но и запакованная коробка конфет. Удивительно! В нашем доме, если случайно нагрянули гости, не нашлось бы ничего, а тем более запакованного!

– А Тоня, – мужчина кивнул в сторону жены, – вот недавно пыталась научиться летать…

– В каком смысле? – мама рассмеялась.

– Да вот, из окна выпала…

– Как это? – смех мамы стал настороженным.

– Мыла окно, голова закружилась… – объяснила женщина.

– А внизу кто-то старый диван выкинул… Вот она и отпружинила.

– Перелом ноги в нескольких местах и что-то с позвоночником.

Я еще раз подумала о номере тринадцать. Совпадение? Что он обозначал? Несчастье? Выпасть из окна. Или знак избранных? Диван же кто-то выбросил!

Разговоры пошли о переломах, больницах, уколах. Рассказывала больше женщина, серьезно, тревожно и… неинтересно. Чтобы себя развлечь, я продолжила разглядывать обстановку. Картины в доме – признак интеллигентной семьи! Так всегда говорила мама. У нас их штуки три, а здесь даже побольше! Они висели под часами с березками, сугробами, домиками. И все почему-то казались одинаковыми.

– Она единственная из школы, которая в этом году из девятых классов поехала на область, – мама снова перевела разговор на меня. – Везу еще одну девочку из десятого, несколько человек из другой школы, и еще добавили трех мальчиков из района.

«Три мальчика из района» присоединились к нам на вокзале. В общем, из троих мне понравились все трое.

– Понимаешь, Тонь, всю жизнь проработала в этой школе, уж на правах бывшего директора могу дочь отвезти! – продолжала мама, а женщина говорила в ответ:

– Бывают же умные дети…

Потом забывала и снова повторяла:

– Бывают же умные дети…

В семье я не была предметом внимания. Лавры доставались старшей сестре. Это она в восемь выразительно читала стихи, когда я и в пятнадцать говорила тихо и невнятно; она в девять атаманила во дворе, у меня же с нахождением подруг всегда были проблемы; в десять она устраивала кукольные концерты для всего двора, в одиннадцать выдумывала планеты, их флору, фауну и местные легенды; в двенадцать играла в школьных спектаклях, а в тринадцать «отбилась от рук». Так что если вначале на меня не обращали внимания в силу талантливости старшей сестры и моего малолетства, то затем – в силу ее распущенности и, опять же, моего малолетства.

– А Саша учиться не хочет, – вздохнула женщина, и я навострила уши.

Мама говорила, что у них есть сын, вроде мой ровесник… А… Какое-нибудь очередное мелкое чмо! Подумала я по дороге. С мальчиками мне никогда не везло.

– Он сидит до ночи со своим компьютером, учебу забросил.

– Кстати, где ваш Саша? – спросила мама.

– Он спит, – ответил мужчина.

Спит? Я постаралась прикинуть, который час. Нет и десяти! Я стерла с лица всё, что могло отразить мои мысли. Что за придурок, который мало того, плохо учится, еще и рано ложится спать?!!

– Сейчас мы его разбудим!

– Да пусть спит! – воскликнула мама. – Ребенок, наверное, устал!

Мужчина как-то странно усмехнулся:

– У него завтра контрольная.

А мои родители никогда не знают, когда у меня контрольная. Я сама учусь! Парень в моих глазах спускался все ниже и ниже.  Мужчина вышел на минуту и вернулся, сказав, что Саша скоро придет. Я представила его сонным, раздраженным, в трусах, разыскивающим одежду и проклинающим всех гостей вместе взятых. Он должен быть уродливым и злым. В общем, стандартным придурком.

Когда в дверях послышалось движение, я подождала секунду, давая Саше оглядеть обстановку, заметить меня, оценить и только тогда, повернувшись, улыбнулась ему самой очаровательной улыбкой. Чтобы, так сказать, сразить наповал. Но сразили меня!

Ого! Вот это да! Я тут же забыла о номере тринадцать, да и вообще в мыслях моих ничего не осталось. Парень в бежевом свитере с золотистыми волосами, стоял на пороге и улыбался. Ростом он почти доходил до верхней перекладины дверного косяка. Явно не маленький и явно не уродливый!

!!!

Саша оглядел комнату, посмотрел на родителей, на маму, на меня… перевел взгляд в обратном направлении и произнес:

– Здрасьте.

А далее!!! Прошел в комнату и сел НАПРОТИВ меня! Я, конечно, сразу уткнулась в скатерть и долгое время не решалась поднять глаза, периферийным зрением наблюдая, как он берет чашку, наливает воды, тянется за сахаром. Светлые брови, прямой нос, узкий подбородок и волосы… Волнистые, светлые, золотистые. Они красиво свесились, когда Саша наклонился над чаем. Нет уж! Чтобы МЕНЯ одним видом и смутили? И это в пятнадцать-то лет! Подняла голову и уставилась в телевизор, который находился прямо за Сашей. Он должен на меня посмотреть!

Саша заметил направление моего взгляда и посмотрел.

– Yes! – только и подумала я, но и бровью не повела. Изобразила, что смотрю телевизор. Саша сдвинулся в сторону, чтобы не закрывать его, но тем самым загородил экран полностью.

Я представила себя его глазами. Что же он мог увидеть? Моя внешность ему полная противоположность. Я темная, волосы прямые, а нос курносый. Это раздражало еще с детства, я пыталась его как-то сузить, но безуспешно. Хотя говорили, что у меня красивые глаза. Теперь я была готова в это поверить.

– Саша у нас учебу забросил, – стал рассказывать его отец. – Занимается только компьютером, ложится в три ночи, выходные – в Интернете.

То, что учебу забросил, – это понятно, этим не удивишь. В собственной школе я не видела ни одного парня из параллели, который был бы умнее меня. Да ладно, умнее! Вообще дураки полные! А тут компьютер! Тут увлечение! Да еще в той области, в которой я ничего не понимаю!

Конфеты были с ликером, который разливался при надкусывании.  Саша, не особо реагируя на слова отца, взял конфету, и я насторожилась, ожидая реакции. Когда ликер потечет, что Саше сделает? Растеряется, сконфузится, разозлится? Мои одноклассники точно повели бы себя, как орангутанги. А Саша засмеялся. Легко сказал что-то отцу (что именно не разобрала) и подставил блюдце.

А он другой. Саша еще вырос в моих глазах.

Я боялась только одного: мама скоро скажет, что нам пора. Но она выдала другое:

– Саша, а ты покажешь ей компьютер?

 Не поверила ушам! Я считала секунды, когда она скажет «нам пора», а тут… Ничего сего! Я замерла в ожидании.

– Покажу! – Саша пожал плечами.

– Конечно, покажет! – подтвердил его отец.

Я тут же вскочила с дивана, чтобы это обещание не замялось где-нибудь в разговоре. Сейчас же! Сию минуту! И, может, это было не очень вежливо с моей стороны. Но побывать в комнате! У парня! Да еще такого.

– Проходи! Там направо! – сказал Сашин отец после недолгих и непонятных с ним переговоров, и я первой выскочила в коридор. Саша, который пойдет следом, должен еще раз на меня посмотреть. Я знала, мальчики не смотрят, если думают, что смотрят на них.

Он обогнал меня около входа в комнату, и я еще раз отметила, насколько он высокий. Даже почувствовала себя неуютно. И это при условии, что он еще будет расти!

Взрослые тоже направились за нами и остановились на пороге. Сашин отец начал что-то объяснять, его мать за что-то оправдываться, а моя мама всем восхищаться.

– Ты садись, –  показал дядя Саша мне кровать, а потом обратился к сыну. – Надолго?

Саша повернулся к нему через противоположное от меня плечо и что-то ответил.

– Надолго, – перевела я, так как взрослые решили вернуться к чаю.

Я сидела на Сашиной кровати, не веря самой себе, что нахожусь здесь. День вообще начался как-то странно. Я впервые выехала в незнакомый город для участия в какой-то олимпиаде, которую выиграла совершенно случайно. По-русскому у меня всегда было «четыре», а в семье меня считали «склонной к математике». Плюс вчера был мой день рождения, и все эти факты складывались во что-то странное. С утра я никак не могла подумать, что вечером окажусь здесь, да и никто не мог подумать.

Саша собирал компьютер. Он сгибал спину пополам, выдавая сутулость, и ловко орудовал отверткой. Я боялась, что он потратит все время, и мы так и не пообщаемся. Разглядывала комнату. Она небольшая: кровать, два стола, тумбочка и кресло. Обычная комната, но в ней я ощущала себя прекрасно и впитывала каждую деталь.

А я первая девушка, которая была у тебя в комнате? А почему у тебя на стенах не висят плакаты с голыми женщинами? Я всегда думала, что у парней они висят. А тут даже рок-музыкантов нет. Наверное, отец или мать не позволили. А о чем ты думаешь? Я без стеснения разглядывала Сашу, а он продолжал что-то подсоединять и устанавливать.

– Садись сюда! – наконец-то сказал он и указал мне на красное вращающееся кресло. Я не заставила себя долго ждать. Сам сел на стул рядом. Я тут же почувствовала в себе легкое волнение, между нами не было и двадцати сантиметров.

– Вообще-то я не умею объяснять! – Саша деловито взглянул на экран. – И с дикцией у меня плохо.

Я располагающе ему улыбнулась, давая понять, что дикция меня не интересует.

На экране выскочили какие-то окошки, Саша наклонился ко мне еще ближе, сосредоточенно их изучая. Его движение было абсолютно естественно, а волнение во мне увеличилось. Чуть подалась назад ради приличия и посмотрела на него вблизи. Кожа бледная, чистая, без изъянов, не то, что у меня. Прямая линия носа… Я почувствовала себя неуютно, снова не найдя в нем черт, похожих на свои. Словно Саша – существо с другой планеты, и его интересы, мысли и желания в корне отличаются от моих. Это походило на правду, потому что я не понимала ни слова из того, что Саша говорит. Программы, которые он запускал, почему-то не работали, он объяснял причину, но только я не могла разобрать. С дикцией, и правда, плохо! Но даже это воспринималось скорее особенностью, чем недостатком. И ни одного слово матом!  Когда ругается, говорит «блин».

– Скажи какую-нибудь фразу на английском, – вдруг он произнес внятно, а я растерялась. Английский знала из рук вон плохо.

– М-м-м… – в голове кроме «I love you» ничего не было. Пришлось сказать первое попавшееся, что мы говорили на уроках английского, и тут же выдала себя с головой.

На экране высветилось «Я живу в…» и мой поселок английскими буквами.

– Ну, таких слов он не знает, – оправдался Саша за программу. – А где это?

Пришлось признаться.

– Это километров двести отсюда. Я там живу.

– А-а-а, – протянул Саша, как показалось, с сожалением. Я посмотрела на него.

Да, мы живем очень далеко. В поселке. Даже мой адрес пишется очень длинно. Не просто город, улица и дом, а сначала область, потом район, затем поселок. И чтобы добраться до города, нужно час ехать на автобусе до района, а потом еще пять часов на поезде. И не факт, что доедешь. Например, утром висела явная угроза остаться дома, потому что не влезли в автобус. А он единственный.

Саша рассказывал, что половину уроков делает на компьютере, что сестре писал реферат. Вернее, он рассказывал намного больше, но поняла только это.  Потом он замолчал, но по выжидающей паузе я поняла, он что-то спросил.

– Что? – чуть повернула к нему голову.

Он повторил. Не поняла. Переспрашивать снова показалось неудобным, и я стала гадать, что он может спросить. Усиленно прокручивала последние звуки, но ни во что связное они не складывались. Может, забудется само собой? Или молчание станет ответом?  Но Саша ждал.

– Что? – повторила еще раз, чувствуя себя полной дурой, да к тому же еще и глухой, и посмотрела на Сашу в надежде, если что, прочитать по губам.

Его глаза смотрели напряженно.

– Как тебя хоть зовут-то? – Саша четко выговорил каждое слово.

Смешно игнорировать такой вопрос! Я рассмеялась и расслабилась.

– Я же сказал, у меня с дикцией плохо, – Саша засмеялся тоже.

– Пойдем! – услышала маму и обернулась.

Она стояла с его родителями, и в ее лице читалось удивление. Я? Сижу рядом с мальчиком и НЕ СТЕСНЯЮСЬ? Мама считала меня о-о-о-очень маленькой и безумно скромной. Я поднялась и, не оборачиваясь на Сашу, направилась в коридор. Там слушала тетю Тоню, надевала ботинки, шнуровала их, что-то рыскала в сумке, наматывала перед зеркалом шарф, замечая, что Саша в это время стоит за занавесками и смотрит на меня. Я специально не поворачивалась к нему, не мешая себя разглядывать.

Шапку надевать не стала. Вдруг обнаружила, что она совсем детская: большой помпон и невообразимый орнамент. А ведь она мне нравилась! Мама напоследок одаривала Сашиных родителей комплиментами, прошлась уже по сногсшибательной квартире, художественному вкусу и особому духовному восприятию. Потом мы открыли дверь, сказали вежливое «до свидания», спустились по лестнице, и только в нескольких шагах от подъезда я обернулась, посмотрела на дом и вспомнила: три-тринадцать.

Все случилось за мгновение и ПРОШЛО! Черное звездное небо, морозный воздух… Это несправедливо! Саша живет в городе, в который я попала случайно и в который мне сложно вернуться. Я хотела запомнить, хотя бы дату. На всякий случай. Какое сегодня число? Вчера был мой день рождения, значит, сегодня, ТРИНАДЦАТОЕ!

Мы вернулись в общежитие, в котором остановились, я взглянула на номер комнаты. И только сейчас заметила… ТРИНАДЦАТЬ! Получалось, что Саша жил в тринадцатой квартире, я в тринадцатой комнате, и все это произошло тринадцатого числа. Три-тринадцать.

– Значит, судьба… – решила я, но так и не определилась, тринадцать – это число несчастья или всё же знак избранных.

Потом еще долго лежала с открытыми глазами, не желая засыпать. Я не хотела, чтобы начинался другой день, мне нравился этот. Рассматривала окно с деревянными ставнями, а за ним снег, фонарь и черное-черное небо. Фонарь залезал в комнату ярким, острым, белым светом, оставляя четкие полосы на полу.

– Неважно когда. Но я вернусь…

***

Зайдя в зал ожидания, первое, что увидела, – множество подростков. Уверенных, модных и с кучей друзей. А я неуверенная, немодная, да еще и с мамой! Все они выделывались и громко смеялись.  Сидения, конечно же, оказались занятыми. Если и виднелись пустые, то рядом с ними обязательно находились люди с бульдожьими выражениями «и это тоже мое». Я подошла к стене и встала около нее, как у позорного столба. Смотрите на меня, я жалкая!

– Не горбись! –  мама уже собралась похлопать меня по спине.  – Что согнулась в три погибели?

– Отстань! – огрызнулась я, уворачиваясь от ее руки. Плечи неимоверно тянуло вниз.

Прошло полтора года с той олимпиады по русскому языку. Как ее участника, меня зачислили в школу одаренных детей, на каникулах я ездила туда на сессии, и вот летом от школы нас отправили в лагерь. Хотя сама школа изначально служила для меня лишь поводом, чтобы вернуться в город.

Я помнила, как на итоговом собрании после олимпиады нас убеждали куда-то расти, к чему-то стремиться, грызть гранит науки, чтобы в следующем году выступить лучше. Я заняла седьмое место и не видела разницы между тем, чтобы занять, например, третье. Только ради этого начинать готовиться? Нет, для меня в этом не было смысла. Но город и Саша – вот что привлекало.

***

– «Другой!.. Нет, никому на свете не отдала бы сердца я! То в вышнем суждено совете… То воля неба: я твоя»¹* – зашла на кухню и прочитала маме с выражением.

– Ты это о Саше говоришь? – обернулась она.

– Ни о каком Саше я не говорю!  – прищурилась и уперла руки в бока. – Учу, кстати, что ты и задала! «Вся жизнь моя была залогом свиданья верного с тобой; я знаю, ты мне послан богом, до гроба ты хранитель мой…»

Мама хихикала, я старалась не концентрироваться на смысле.

– «Давно… нет, это был не сон! Ты чуть вошел, я вмиг узнала, вся обомлела, запылала и в мыслях молвила: вот он!»

Вот, черт! Мама хохотала вовсю.

– Ты понравилась Саше, – заметила она.

– Тебя послушать, так я всем нравлюсь! – до этого она утверждала, что ко мне не равнодушны «три мальчика из района».

– Но Саше ты ОЧЕНЬ понравилась! Когда ты одевалась, он стоял за занавесками и не сводил с тебя глаз.

– А за полчаса до этого он, конечно, не мог разглядеть? – я сделала вид, что не верю маме, желая вытащить из нее как можно больше подробностей.

– «Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянии»² –  она как всегда, кого-то процитировала. – Саша – еще такой маленький мальчик – наивно полагал, что за занавесками его не видно. У него было такое лицо, когда ты собиралась, будто он не мог понять, откуда ты взялась и куда опять уходишь.

Я нарисовала себе эту картину и наполнилась счастьем.

После олимпиады я чувствовала пропасть между собой и школьными подругами. Они жили старым, и, казалось, чего-то не знали, хотя не могла объяснить, чего именно. Светка хихикала, что мама в классе назвала меня «седьмым ребенком области».

– Эй, ты! Седьмой ребенок, – кричала Светка на перемене, думая, что это смешно.

Танька же продолжала рассказывать про Стаса, за которым бегала уже полгода и который шарахался от нее, как от сумасшедшей. Как могло занимать это ее так долго? Мне хотелось вернуться обратно.

Саша отличался от местных парней. Я заметила это сразу и с каждым днем убеждалась все больше. По словам родителей, он учился плохо, но он разбирался в компьютерах, а для этого нужно иметь голову! Насчет своих одноклассников я не была уверена, есть ли у них вообще голова. Их тупость стала еще заметней на Сашином фоне, особенно у Силина, о влюбленности которого мама пела еще с класса седьмого, а то и раньше.

Когда сестра уехала учиться, а я пошла в 9-ый класс, мама каждый день пыталась вывести меня на откровенность. Это дико! Если со мной раньше и разговаривали, то хвалили за прочитанные книги, сшитые мягкие игрушки и тому подобное. Но никто не допытывался правды о моих симпатиях, да и сама мысль сказать о них сомнительна и ненадежна. В своих дневниках, которые я то начинала, то бросала, я даже события обозначала так, что из них можно узнать обо всем, кроме того, что реально волновало. Например, подготовку к классному вечеру я описывала подробно, а самое важное умещала в одном предложении: «Мы танцевали с мальчиками». После чего еще долго испытывала тревогу, не слишком ли откровенно.

В 9-ом классе мама решила, что я стала взрослой.  Возможно, потому что мое тело с огромным опозданием, но все же стало походить на женское. Задержись оно в развитии еще на год, со мной бы и дальше разговаривали только об учебе. Получалось, вовсе не интеллект являлся пропуском во взрослую жизнь.

Я молчаливо выслушивала, не совсем понимая, что мама хочет. Она рассказывала, как в школе была влюблена в мальчика, который не обращал на нее внимания, и любила его так сильно, что по ночам плакала в подушку. Это при том, что он был двоечник и полный идиот. Но я не такая дура! Смутно догадывалась, мама куда-то клонит.

Она говорила, как важно уметь отшивать парней и как в свое время у нее это здорово получалось. Зачем их отшивать? Еще никто и не приставал… И в конце концов она переключилась на одноклассника Пашу Силина, опять сказав, что он смотрит на меня несколько странно. Вот для чего рассказаны эти истории! Да не собираюсь я реветь по ночам! Хотела уже сказать маме, но только она вряд ли поверила.

Я сама была виновата в подобных подозрениях. Когда сестра рассматривала фотографию моего класса, мама сказала, что Паша – красивый мальчик. А меня словно за язык дернули:

– Не вижу в нем ничего красивого!

Конечно, сестра тут же стала меня задирать:

– Мама! А она! Она в него влюблена!

– Ничего подобного! – отрицала я.

– Еще как влюблена! – не унималась сестра. – Если бы тебе было всё равно, ты бы даже не отреагировала!

Как я могла доказать, что отреагировала только потому, что захотела что-то сказать! И после этого мама каждый день рассказывала, что такого особого заметила в Паше, когда он «случайно» на меня посмотрел. После чего следовал хитрый взгляд и вопрос:

– А ты ТОЧНО в него не влюблена? Если да, то лучше скажи.

Я, наученная горьким опытом, спокойно объясняла, что Паша мне не нравиТСЯ, и, более того, никогда не нравиЛСЯ. Интересно, что было бы, если меня угораздило в него влюбиться? Я считала, что ничего хорошего.

– Да не вижу я ничего! – отбрыкивалась от мамы и добавляла, что не очень-то интересуюсь, как там относится ко мне какой-то Силин.

– Даже Маргарита Васильевна в 3-м классе говорила, что Паша на тебя странно смотрит! – мама доказывала свою правоту.

– Ну, и флаг ему в руки.

– Такое нужно замечать, – она старалась пробудить во мне настоящую женщину. – Учись видеть.

Я и училась.

Сначала стала замечать, что Паша на физкультуре мог без всякой причины проехать так близко, что задеть меня рукавом. Или подойти за реактивом по химии именно в тот момент, когда брала его я. При этом обязательно со мной столкнуться. Потом стала отмечать в его взгляде внутреннюю раздвоенность, страх и еще что-то неуловимое. Затем уже мастерски овладела боковым зрением, так как Паша не смотрел на меня прямо, и уже различала все эмоции на его лице, даже со зрением в минус три единицы.

И тогда мне понравилось ему нравиться. Но мама еще особенно подчеркивала, что я должна при этом оставаться спокойной. А это и вовсе легко! Именно такой я и была! Я делала вид, что ничего не замечаю, и взгляд мой всегда оставался рассеянным и добродушным.

Однажды, когда Паша проходил мимо, я почувствовала запах туалетной воды и на следующий день вылила на себя чуть ли не целый флакон духов. Я хотела, чтобы он тоже почувствовал мой аромат. Зачем? Ведь он, как не нравился, так и не нравится, сама игра доставляла удовольствие.

– В детстве у тебя был странный взгляд, – говорила мама. – Словно ты смотришь не на предмет, а на то, что внутри тебя. Какой-то повернутый. Вот Пашечка, наверно, и влюбился.

– Не знаю. Себя я со стороны не видела, а в зеркале у меня взгляд вполне нормальный.

Помимо Паши и его странных выходок, мама еще каждый день пела, что я красавица. Но если на Пашу я еще как-то соглашалась, последнее утверждение не принимала в корне. Откуда может взяться красота, если ее там изначально не было? Ну, можно еще допустить, что симпатична, ну, может, мила. Но красива? Это уж слишком! Поэтому, когда соседка по парте ни с того ни с сего тоже назвала меня красивой, я обрадовалась, смутилась, задумалась, но так и не поняла, к чему это. Сначала она задавала необычные вопросы. Мы не дружили, но сидели вместе из-за стратегических соображений общей успеваемости. Мама считала, если на уроках разделить подруг, то весь класс будет учиться лучше. Вика спрашивала, что я думаю по поводу любви и отношений. А я не знала, что ответить, потому что ничего не думала!

– Ты красива, – в итоге произнесла она как бы между прочим, словно озвучила всем давно известный факт.

Красива? Повторила за ней и пыталась представить, что ж такое она могла увидеть. Меня никто не называл красивой! Мама не в счет, надо же понимать, у всех матерей их дети самые красивые. Осторожно спросила у Вики:

– Почему? – имея в виду, знает ли она, что это слово много значит. Вика пожала плечами.

Целый день я думала об этом, повторяя слово «красива» то так, то эдак, вспоминая Викино выражение, озвучивая ее интонацию в поисках подвоха. В конце концов пришла к выводу: это только ВИКЕ, только в ТОТ момент и только ПОКАЗАЛОСЬ! Эх, а так было бы здорово!

***

– Уважаемые родители! – громко объявила директор школы для одаренных. – Деньги своих детей можете сдать руководителю! Положите их в конверты, напишите фамилию. По приезде в лагерь их выдадут.

– Тебе сдать деньги? – спросила мама.

– Ну, сдай, если хочешь.

– А конверта нет. Сходи купи.

– Сама сходи! – ни на секунду не желала я отрываться от стены. И, странное дело, она ушла!

Я рассматривала свою юбку, сандалии, размышляя, отчего же чувствую себя так плохо. Большинство шумных компаний вышли на улицу, но свободное сидение обнаружилось только одно, да и то рядом с каким-то парнем и огромным количеством багажа.

– Здесь не занято? – представила, как подойду к нему.

– А что не видно? – враждебно взглянул бы он исподлобья.

– Видно, – и пришлось бы, как побитой собаке, возвращаться назад. Нет уж, лучше тут постою! Но свободное место то и дело притягивало мой взгляд. Парень около него в томительном ожидании то наклонялся вперед, то откидывался назад, взирал в потолок, в пол, еще шнурки завязывал у кроссовок. Еще подумает, что я на него смотрю! И я попыталась принять такую позу, чтобы голова в ту сторону сама не поворачивалась. Выставила ноги вперед и уперлась плечами в стенку.

***

Мама часто упрекала, что я ничего не замечаю с Пашей, и на опытах по химии я специально села за ним. Интересовалась реакцией. Сначала он глянул в мою сторону немного встревоженно, потом положил локоть на парту, (вернее, только на Дашкину половину) и, повернувшись к Артему, начал громко разговаривать. На меня не смотрел.

Дашка требовала, чтобы Паша немедленно убрал руку, и даже злобно пыталась ее спихнуть. Но тот упорно держал локоть и особо тщательно придирался к Артему. Меня, само собой, не замечая.

– Слушай, – обратилась к нему. – Заткнись, а?

«Заткнись» получилось как-то весело. Я посмотрела Паше в глаза.

И ничего такого в нем нет. Я отметила только, что глаза голубовато-серые, хотя ранее почему-то их цвет не замечала. С чего его считают красивым?

Паша пискляво передразнил:

– Что, голос прорезался?

Я вскинула брови. Что значит «прорезался? У меня что, голоса не было? На уроках как-то отвечала! И посмотрела на Пашу долгим, уничтожающим взглядом.

– Это ты мне?

– Нет, это я стенке! – бросил Паша небрежно, выдерживая взгляд.

Не было! Ни любви, ни страха, ни раздвоенности в Паше не было, только вызов.

Можно даже подумать, что равнодушен. Я сделала вывод, что прямое противостояние – не способ докапываться до чувств, так что надо выходить из разборки. Но что отвечают на «это я стенке»?

Я пожалела, что не знаю полного набора этих выражений, да и вообще мало их знаю. Но вроде прямых оскорблений не было. С одной стороны, сравнил со стенкой. И что? Совершенно не обидно. С другой – согласился, что слова адресованы не мне. Инцидент исчерпан!

– А-а-а, – протянула я спокойно и отвернулась, не чувствуя никакого дискомфорта.

Паша еще какое-то время подержал локоть на Дашкиной половине, но можно уже не беспокоиться, разговор окончен. На перемене он долго носился перед девчонками, но я не удивлялась, почему ему приспичило бегать именно здесь.

***

Своими ногами я перегораживала проход. Это неправильно и неудобно для других людей, но давно слышала, что наглость – это второе счастье, и может, мне пора её приобретать?

Обойдут в другом месте!

Решительно настроила себя и еще дальше выдвинула ноги, сильнее упираясь плечами в стену. Но не простояла я так и минуты, как кто-то остановился, явно желая быть пропущенным. Я почувствовала стыд и начала совершать обратные движения. Да что ж такое! Стоит чуть понаглеть, и сразу ставят на место!

Наконец я убрала ноги с прохода и взглянула на проходящего, но человек этот вдруг резко сорвался с места, будто впереди случился пожар. Я заметила только его глаза уставившиеся вперед с выражением, что ему туда срочно надо, а я его тут задерживаю!

Ничего такого я не сделала, чтобы меня так игнорировать! Я обиженно посмотрела парню вслед, а тот уже завернул за угол.

Да ладно! Меня вдруг осенило. Поведением он так напомнил Пашу! Тот тоже всегда проходил с видом: «Меня интересует всё, кроме тебя!» Я посмотрела на траекторию, по которой двигался парень: и для того, чтобы пройти рядом со мной именно в этом месте, ему пришлось сделать специальный крюк! Чтобы потом сорваться с места? Кто-то ОЧЕНЬ хотел обратить МОЕ внимание на себя! При этом так, чтобы я не догадалась.

Неравнодушен? Но я его в первый раз вижу! Видимо, сам по себе такой.

– Конвертов тут нигде нет! Пришлось на улицу выходить, – вернувшись, мама сказала недовольно, вынула из кошелька деньги, вложила в конверт и вручила мне. –  Иди и отдай!

Сразу стало понятно, что спорить с этим «иди и отдай» бесполезно. Я оторвалась от стены и направилась к директору, которая, к моей радости, находилась совсем близко. Я чувствовала себя так неуверенно, что каждый шаг давался с трудом. Казалось, все смотрят на меня и осуждают. Возле нее уже толпились дети, их родители, что-то спрашивали, громко обсуждали. Я подошла к ним, заранее зная, что на меня не сразу обратят внимание. Я сама себя здесь не заметила бы. Протянула конверт с неясными звуками. К счастью, директор без вопросов забрала конверт, и я повернула обратно с чувством выполненного долга.

– Ты чего такая ссутуленная? – недовольно спросила мама, ее взгляд был настолько красноречив, что я убедилась, на этом вокзале нет никого хуже меня. – Ты же красивая девочка!

Нашла красивую девочку! В подобное вранье я уже не верила.

***

В девятом классе мама стала говорить, что я красивая. Стараясь понять это, я  больше времени проводила у зеркала. Какие-то ракурсы нравились, какие-то раздражали. Нос курносый, лицо круглое, и это при общей худобе тела! Глаза ничего. Я научилась подводить их черным.

Лицо у Пашечки, про которого мама постоянно пела, классическое. Правильный овал, узкий прямой нос, красиво расставленные глаза, черные брови. Но при этом оно меня совершенно не впечатляло, возможно, от того, что напоминало мое собственное.

– Твое лицо ширпотребно, – говорила мама. – Оно нравится всем без исключения, но не становится от этого загадочным.

Это несколько задевало, но я находила утешение в словах «нравится всем без исключения». Паша тоже в этом роде.

Однажды во время спаренного урока с «д» классом, я случайно взглянула на одну девочку. Та смотрела на Пашу телячьими глазами и растаяла, когда он остановился в метре от нее. Пашечка с ней даже не разговаривал! А она от него уже была без ума! Тогда я осмотрела других. Каждая при его появлении резко оживлялась. Но в нем же нет ни ума, ни характера! Это что, кроме меня, никто не замечает? Я решила, что девочки из 9 «д» просто не знают, кто такой Паша, потому что с ним не учатся. А вот мои одноклассницы не настолько глупы. Но реакция Светки доказала обратное. Она сидела с ним на зачете, и Пашечка громко нес какую-то чушь.

– Паша, я понимаю, Света – красивая девочка, – прокомментировала мама, заставляя его замолчать. – И она тебе очень нравится.

Паша и бровью не повел! Перед всем классом объявили, что ему нравится Света, а он даже попытался это подтвердить. Зато Светка покраснела… Она тоже от него без ума! Потом обнаруживались факты еще и еще. В итоге оказалось, в Пашу влюблены не только поголовно все девочки в нашем классе, но еще в параллели, а также в младших и старших классах. Вот это да! Вот это не повезло! При таком-то успехе именно в меня его угораздило влюбиться.

Мама однажды нашла у Лермонтова и зачитала мне:

Тобой пленяться издали

Мое все зрение готово,

Но слышать, боже сохрани,

Мне от тебя одно хоть слово.

Иль смех, иль страх в душе моей

Заменит сладкое мечтанье,

И глупый смысл твоих речей

Оледенит очарованье.

– Очень подходит к Пашечке! А вообще, к нему нужно подходить методом кнута и пряника.

– В смысле?

– Сначала поманить, а потом оттолкнуть.

– Зачем? – не поняла я. Заманивать Силина, а потом его отталкивать? Пусть живет своей жизнью.

– Это надо уметь. Вон твоей сестре парень на балкон цветы каждый день забрасывает. Значит, как-то привлекла?

Я ощутила собственную ущербность. До сих пор цветы мне не то что на балкон не закидывали, в руки-то не давали. Но действовать на Силина! Да еще специально! Чего-то добиваться? Так противно.

– Хорошо, – согласилась я в надежде, что мама забудет и не потребует отчета о достигнутых результатах.

А на следующий день она заявила:

– Принимала сегодня зачет и хочу тебе сказать! Твой Паша – пустота полная, – голос у нее был строгий. – Нечего о нем думать!

Я отвела глаза в сторону. Мать у меня или немного сдвинута, или малость туповата.

– А я тебе вчера не то же самое говорила? – спросила у нее осторожно, она задумалась.

– Наверное, ты все же умнее меня.

***

Директор подошла к нам, она знала мою маму.

– Это моя дочь! –  я тут же почувствовала на спине руку, желающую вытолкнуть меня вперед.

Нет! Нет во мне никаких выдающихся способностей, чтобы так меня пихать! Я подалась назад.

Директор достала список и зачитала, кто едет в лагерь. Ни одна фамилия ничего мне не говорила.

– Володя Гринько…

Володя? Грин? Я обрадовалась. Единственный знакомый. Хотя так себе, общались на олимпиаде… Но ЗНАКОМЫЙ!!!

– Я знаю…Володю… – еле слышно пробормотала.

– Володя сядет на другой станции, – директор сверила списки.

И здесь не везет. Вот и езжай в лагерь. Одна!

***

С общением у меня всегда возникали трудности. В девятом классе я дружила попеременно с двумя компаниями. В одной лидером была Танька, в другой – Марина. Они сами распределяли, в какой момент и с кем я общаюсь, между собой же постоянно ругались и периодически дрались.

Танька – моя подруга с детского сада. В начальных классах мы были не разлей вода, но только оттого, что она лидер, а мне все равно. Когда я перестала ей подчиняться, в дружбе пошла трещина. Тогда началось общение с Мариной. К концу четверти той были нужны хорошие оценки, и она становилась чересчур ласковой. Но Марина не позволяла себе быть настолько примитивной, чтобы не поддерживать со мной отношения в другое время.

Марина считалась крутой. По субботам в ее компании пили спирт и всю неделю затем распускали слухи: громко, кто как напился, и шепотом, кто с кем уединился. Танька ненавидела Марину, потому что та пользовалась успехом у парней-старшеклассников, а Марина ненавидела Таньку, что та ненавидит ее. В общем, я была между двух огней.

Еще я общалась с Лесей, она жила в доме напротив. Но разговаривать с ней всегда скучно, потому что Лесю интересовали только сплетни и одежда.

Мы гуляли как-то по улице:

– Марина с девчонками отмечали Восьмое марта. Купили на каждую по полбутылки водки.

Я постаралась прикинуть, сколько это.

– И где же?

– У Калашниковой. Ее мать ушла на завод.

– М-м-м… И кто с ними был?

– Одни.

Я вопросительно посмотрела на Лесю, она тут же объяснила:

– Мальчики не смогли прийти, – слово «мальчики» Леся произнесла аж с придыханием. – Девчонки такие пьяные-пьяные были! В обычные дни они собираются в подвале, а в подъездах они выкручивают лампочки для Маринки и Юльки.

Очень романтично!

– А Марина стукнулась об дверь. И теперь ее на две недели положили в больницу с сотрясением мозга, – Леся говорила о Марине с таким сочувствием, словно та случайно поскользнулась на дороге, а не пьяная шибанулась о косяк. – И еще она ездила недавно на рыбалку. С парнями. Знаешь, что парни по этому поводу спрашивают?

– И что же?

– На рыбалку или за рыбой?

Когда все рассказы про Марину исчерпались, Леся заинтересовалась мной:

– А тебе какие мальчики нравятся?

– Хм… Не знаю, высокие.  Блондины…

– Надо искать тебе мальчика! – Леся загорелась идеей. – Марина меня с ними познакомит, а потом я тебя.

– Не надо! Я уже нашла!

– Кого? – Леся удивилась, как могла пропустить столь важное событие.

– Не бойся. Он не отсюда.

– Из района?

– Нет.

– Из города?

– Нет,  – соврала я.

– Из города! Я же помню! – возбужденно воскликнула Леся.

И когда я успела об этом сказать?

***

К нам подошла еще одна неуверенная в себе девочка. Тоже с мамой. Я подумала, что выгляжу точно так же, как она. Незаметная, некрасивая, скромная. Улыбнулась ей доброжелательно.

Директор, извинившись, сказала, что ей нужно еще что-то сделать, повернулась к выходу и выкрикнула:

– Громов! Максим!

И я тут же забыла про девочку, маму, свою неуверенность и всё остальное! Громов!!! Это надо же! Громов едет в лагерь! Офигеть!

Я проследила, куда смотрела директор и узнала его. Большой и светловолосый, выше всех остальных, Громов, как всегда, что-то бурно изображал и громко высказывался. Я заметила его еще на сессиях, практически не сводила глаз, пользуясь любой возможностью, чтобы оказаться рядом. Но не было никаких точек соприкосновения, чтобы познакомиться с ним. Я даже имя его вычисляла по спискам в вестибюле.

Объявили посадку. Мама зашла со мной в вагон, нашла купе, положила сумку, кинула взгляд на будущих соседок, пожелала счастливого пути и вышла. Через какое-то время замаячила на перроне. Я села на свое место и стала разглядывать девчонок, с которыми придется ехать. Первая темненькая с короткой стрижкой, вторая – светленькая. У светленькой белая кожа, белые волосы, белые брови и так густо накрашенные ресницы, что они выглядели неестественными. Потом вошла еще одна девочка. Та, которой я улыбалась на вокзале. Комплект полон. Мне показалось, что с соседками будет легко найти общий язык. Все они не особо красивы, значит, выделываться не будут. Я воспряла духом и успокоилась.

Но не тут-то было.

– Настя! – вдруг выкрикнула черненькая.

– Маша! – узнала ее проходящая мимо девчонка. Они тут же полезли друг к другу обниматься.

– Где ты едешь?

– Там, дальше.

– А давай ты поедешь со мной?

Это не к добру. Я на всякий случай опустила голову, чтобы стать незаметной. От Маши веяло скандалами. Она так сильно улыбалась и так бурно выражала эмоции, что легко представлялось, как глупо и яростно она будет конфликтовать.

– Девчонки, а вы не желаете поменяться местами? У меня там нижняя полка, – предложила Настя.

У Насти каре и светло-русые волосы, приятная, хотя не красавица, она вызывала симпатию, во всяком случае, была не так опасна, как Маша.

Все молчали.

– Ну, пожалуйста, мы так хотим ехать вместе, – добавила уже Маша и сделала жалостное лицо.

Одна девчонка покачала головой, и тогда они обратились напрямую ко мне.

– Ты не хочешь поменяться?

Ну, почему сразу ко мне? Я пожала плечами.

– Мы поможем тебе перенести вещи!

Когда девчонки перетащили мою сумку в другое купе, я почувствовала себя изгоем. Купе было чистым, светлым. На столе стоял чей-то картонный пакетик. Я села на полку и стала разглядывать солнечные пятна на стенах. Мама расстроится, узнав, что меня пересадили.

Мама нашла меня. Появилась в окне с недовольным видом и решимостью разобраться со всеми, кто мог меня обидеть. Я поспешила ее успокоить, знаками показывая,  что теперь сижу здесь.

– Почему? – спросила она.

– Попросили поменяться.

– Что? – громко переспросила она. Стекло было толстое, окно наглухо закрыто.

– Попросили поменяться, – сказала я громче. Она опять не разобрала. Я махнула рукой, какая разница.

– Почему ты здесь? – не унималась она.

И тут я отчетливо почувствовала на себе чей-то взгляд. Из соседнего купе, справа. Ощущение было настолько сильным, что я не могла от него избавиться. Говорить громче не могла. Показала маме в сторону тамбура, где должно быть открыто окно.

– Что случилось? – спросила она с тем же недовольным видом.

– Я пересела, потому что меня попросили,  – и уже предвкушала, что весь следующий месяц мама будет рассказывать, какая я несчастная.

– Как настроение? Не страшно?

– Нет.

– Будь умницей! Учись.

– Обязательно.

Потом в тамбур вошли еще люди, и я вернулась в купе.

И тут появились мои новые соседки. Три девчонки вошли и остановились. Доля секунды мне понадобилась, чтобы понять, С КЕМ придется ехать. Три блондинки. Красивые, стильные, крутые. Хуже быть не может!

Одна подошла к столику и небрежно кинула три пачки жвачки: Wrigley’s Spearmint, Dowblemint и Juicy Fruit. Как в рекламе. Мне захотелось сжаться и провалиться на месте. Это была не просто жвачка, это ПОНТЫ! И их небрежно кидали. Девчонки смеялись, чувствуя себя уверенно, и во всех их движениях читалось только одно:

– Мы крутые, модные, сами по себе,  и нам никто не нужен!

В первую очередь им не нужна я.

За минуту до отправления я незаметно подошла к окну помахать маме. Меня коробило от собственной ненавязчивости, скромности, трусости и желания «лишь бы не нарваться». Жалко и противно. Поезд тихо покатил, я улыбнулась. У мамы был печальный вид. Она убедилась в мысли, что затея с лагерем была плохая. Справлюсь. И не с такими уживалась.

***

С момента, как встретила Сашу, я часто о нем думала. И почему-то на душе у меня становилось легко и ясно.

– Он еще такой маленький мальчик, – говорила мама. – Не представлял, что его может быть видно за занавесками! Такой наивный!

– А когда у него день рождения?

– Я не помню. Кажется, летом…

– Значит, ему еще… четырнадцать?

Я была его на целых полгода старше. Это немного коробило и в то же время нравилось.

Часто казалось, что Саша тоже меня не забыл.

– Я где-то слышала, кто снится, тот и думает! – сказала как-то мама.

Я попыталась припомнить все свои сны. Саши в них не было. Ни разу. Зато Паша почти каждый день. Снилась школа, как он бегает около меня, но не подходит близко. Еще иногда незнакомые парни, которые влюблялись, искали меня, а я почему-то убегала. Но Саши в снах не было! Перерыв все мамины фотографии, с ним я нашла только одну.  Он в два года спал в коляске. Я попыталась в младенце найти хоть какую-то его теперешнюю черту, но безрезультатно. В марте я поняла, что влюбилась.

Мечты о нем уносили меня далеко. Мы, как Ромео и Джульетта, любим друг друга и страдаем от разлуки. Мы тайно встречаемся. Мы убегаем ото всех, смеемся, смотрим друг другу в глаза и… целуемся.

***

Девчонки болтали и смеялись.

– Эх. Так весело было! – сказала самая симпатичная блондинка. – И куда мы едем?

– Надо было остаться. Сейчас бы здорово погуляли, – ответила другая капризным голосом. Она положила вещи на полку надо мной.

Видимо, здесь только мне одной хотелось куда-то ехать. Я отвернулась к окну.

– Что он тебе написал? – капризная спросила симпатичную.

– М-м-м…

– Ну, дай почитать!

– Не-а, – игриво засмеялась.

– Тогда я тебе тоже не дам.

Я смотрела, как пробегают мимо гаражи, огороды, домишки, понимая, что мне, в отличие от блондинок, никто не может ничего написать. Сашин дом уже проехали. Он жил у вокзала.

Я бы не слушала, но девчонки говорили громко и невольно посвящали меня во все подробности. Иногда я отрывалась от окна, чтобы не казаться отстраненной, и видела, что они читают письма, которые парни написали им на прощание. Симпатичная блондинка отделилась от всех и углубилась в письмо. Даже задумалась над его содержанием и погрустнела. Наверно, кто-то сказал ей хорошие слова, типа люблю и буду ждать. Блондинка немного посидела так, но через некоторое время опять повеселела.

– Скорее, она была грустной не оттого, что это испытывала, а от того, что ей должно быть грустно в этом случае, – подумала я и снова отвернулась к окну.

Я давала им себя рассмотреть, оценить и решить, стоит ли со мной общаться.

– Представляете, когда я была в Испании, кто-то подумал, что мы с мамой – сестры. Мне дали 25 лет, – сказала третья блондинка.

Я удержалась, чтобы не посмотреть на нее сразу. Подождала секунд десять. Натуральная блондинка: светлые волосы, почти невидимые брови и ресницы. Ей можно дать любой возраст, но двадцать пять, наверное, перебор. Она вела себя как богатая аристократка, часто изображая на лице брезгливое неприятие. Хотя чего она могла так не принимать?  Она достала плеер и вставила в уши.

– Что ты слушаешь? – поинтересовалась самая симпатичная

– Испанские песни. Мы купили там.

Это сказано просто, но в то же время подчеркнуто: она слушает не что-нибудь, а именно испанские песни, и именно ту кассету, которую в Испании и купила. Я почувствовала острую необходимость в поднятии самооценки. Оглядела себя мысленно, определяя, а можно ли по мне сразу сказать, что не была в Испании. Прошлым летом я на даче пасла корову. Но блондинкам об этом лучше не знать.

Все прошлое лето я вставала утром с постели, когда солнечные лучи находились в строгом перпендикуляре с печкой. Это означало девять. Натягивала на себя штаны и полусонная шла к сараю. Там во всю мычала Лиза. Наливала в ведро воды, бросала комбикорм, а затем выставляла ведро на улицу. Рывком открывая дверь, я пряталась, чтобы Лиза не сбила меня с ног. Не стой на пути у голодного животного. Пусть даже коровы! Лиза за минуту выпивала ведро и шла гулять неподалеку. А я вооружалась совковой лопатой и убирала навоз, стараясь не заострять внимание, что Саша в это время занят чем-то более интеллектуальным.

– Через два часа мы с тобой обязательно куда-нибудь пойдем! – обещала я Лизе, заманивая ее обратно в сарай, а затем уходила досыпать.

Гулять с Лизой мы ходили вместе с кошкой. И мне нравилась эта странная процессия. Сначала Лиза, потом я, потом кошка. И все одинаковые. Черно-белая кошка, черно-белая корова и свитер у меня тоже черно-белый. Лиза искала траву повкуснее, хитро глазела по сторонам, где бы слизать кочан капусты.  Я следила, чтобы она не зарилась на чужие огороды, не ломала заборы, не сбегала в лес. А что делала с нами кошка, я не знала.

Она была приблудной. Я кормила ее колбасой и позволяла с собой спать, пока не видит мама. Это была единственная кошка, которая любила находиться со мной постоянно! Ее я считала чем-то большим, чем просто кошкой.  Она ходила за мной по пятам, а я ее спрашивала, откуда она и почему именно сейчас оказалась рядом.  Кошка внешне была приличная, у нее были хозяева, но гулять она предпочитала со мной.

Надо быть дурой, чтобы рассказывать это девчонкам!

***

В девятом классе на последней странице тетради по истории я старательно вывела «Саша», а ниже город и улицу. Хотелось, чтобы он как-то появился в моей жизни. Танька и Светка тут же заметили, попросили показать. Я какое-то время для вида посопротивлялась.

– А какая у него фамилия? – требовали они подробностей.

Я назвала только первую букву «Б».

– Тогда мы спросим у твоей мамы! –  и на перемене действительно направились к ней.

Мама выдала все с потрохами. Даже больше! Многое бы я сама не решилась сказать. Саша –  красивый, высокий и умный мальчик! И как он на меня смотрел, скрываясь за занавесками!  Таньку в этот момент перекосило от злости.

***

– Как тебя зовут? – обратилась ко мне симпатичная.

Я взглянула на нее и немного оторопела. Девчонка походила на куклу Барби: заостренный подбородок, ровный ряд зубов, идеальная улыбка, узенький носик, высокий лоб и даже глаза, большие и зеленые.

Я назвала ей свое имя, улыбнувшись.

– А я Ира! – ответила она радостно, ни стеснения, ни комплексов у нее не было. – Это Юля! – показала на аристократку. – И Наташа, – указала на девчонку с капризным голосом.

Кокетство из Иры перло направо и налево. Наташа равнодушно посмотрела в мою сторону, я мало ее интересовала. Наташа выше всех ростом, приятная, но не такая симпатичная, как Ирочка. Почему-то мне показалось, что с Наташей лучше не связываться.

– Сколько тебе лет? –  продолжила расспрашивать меня Ирочка.

– Шестнадцать.

Она посмотрела на меня более уважительно.

– А мне четырнадцать!

Ого! Она выглядела на все мои шестнадцать! А в четырнадцать я была такой доской, что и смотреть не на что!

– Девчонкам по пятнадцать. Так что я здесь самая маленькая! – Ирочка порадовалась этому факту.

Я почувствовала себя нескладной и некрасивой по сравнению с этими тремя блондинками. Может, не совсем некрасивой, но так, ничего особенного, бесплатное приложение.

– Ты откуда? – хотела знать Ирочка, я назвала, удивилась. – Где это?

– Мы дотуда еще не доехали… – я засмеялась.

– А чего ты тогда в городе садилась?

– Я была в гостях, – соврала, скрывая истинную причину.

Потому что ТАМ мне садиться СТЫДНО.

Больше вопросов не было. Я достала Кафку, рассказ назывался «Превращение». Начала читать, но с первой строчки почувствовала тоску. А ведь мне нравился Кафка! Особенно тем, что в его произведениях ничего до конца не было понятно. Сделаешь с горем пополам какой-нибудь вывод, так обязательно вылезет что-нибудь лишнее. Мама говорила, что читать Кафку – это высокий уровень.  Но девчонки вряд ли могли оценить. Они читали журнал «Лиза».

Мимо прошел Громов. Я посмотрела ему вслед. Он был с парнем, таким же высоким, как и он сам. Симпатичным. Из кармана Громова торчала пачка сигарет, а это означало, что через пять минут они будут возвращаться обратно! Я выпрямила спину, чтобы потом взглянуть на них. Случайно.

Громов никогда не замечал меня. В школе одаренных детей не было более популярной личности, чем он, его знали, кажется, все. А меня… я не особо уверена, что меня вообще кто-либо видел. Тогда я даже придумала себе игру: смотрела на Громова так долго и безотрывно, чтобы этого невозможно было не заметить. Но он не замечал.

Парни пошли обратно. Я подождала, пока они поравняются с нашим купе, и подняла глаза. Неплохо! Взгляд случайный, на лице – остаточные мысли, конечно, никак не связанные с ними. Но Громов… посмотрел на МЕНЯ!

??? Не поняла! Они уже скрылись, а я все еще оставалась в ступоре.

Нет, это логично! Начала убежать себя. Я взглянула на него, он поймал мое движение и отреагировал. Но что-то не сходится! Громов посмотрел на меня РАНЬШЕ! Он узнал меня?

– Смотрите, какие парни прошли! – Ирочка прервала мои мысли.

– Второй ничего, – заметила Наташка.

– А первый мне совсем не понравился, – фыркнула Юлька-аристократка. – Строит из себя что-то.

Она имела в виду Громова. У него на самом деле было какое-то надменное выражение лица. Отталкивающее. В ШОДе я таким его не видела. А его друг, да, ничего. Похож на ангелочка и об этом прекрасно осведомлен. Рэперский комбинезон, расслабленные движения, майка с длинными лямками и отросшие волосы, падающие на лицо. Просто мечта девчонок. А девушек у него, наверное, столько, что и представить сложно.

***

Пашечка, мечта девчонок, играл в ансамбле на синтезаторе и при этом безбожно прогуливал уроки. Мама частенько посещала его родителей как классный руководитель, а потом передавала мне все пикантные моменты:

– Я спросила у него: «Ты чего уроки прогуливаешь, влюбился что ли?» А он мне с вызовом: «Может и влюбился!»

– Ты нашла о чем спросить.

– А потом я: «Сколько же у тебя девчонок?» Он: «Целый гарем!» Это значит, что у него никого нет! Если бы кто-то был, он так не сказал.

– М-м-м. И чё?

– Ну, как же! Надо знать…

– Ты обо мне-то его не спрашивала?

– Нет. Чего мне спрашивать? Но если что-то тебя касалось, у Пашечки была о-о-очень неадекватная реакция.

– Что значит неадекватная?

– Он все время пытался куда-то удрать. Причем, когда я ругала его за оценки, он был спокоен как удав. Но как только речь могла косвенно привести к тебе, он менялся в лице.

***

– Здравствуйте, девочки! – заглянул к нам в купе мужчина лет сорока. Густые черные усы и черные волосы. Как я поняла, он наш руководитель.

– Здравствуйте! – весело и громко ответили девчонки, а я тихо, почти неслышно.

– Меня зовут Владимир Николаевич, – сказал он, улыбнулся и сел на полку. – Я буду вас сопровождать в поезде и потом в лагере. Если есть вопросы, с ними – ко мне.

В его голосе не слышалось ни давления, ни начальственных нот. Вообще он выглядел умным человеком, достаточно редкое явление для взрослых.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Ира! Юля! Наташа! – девчонки назвали свои имена, словно им было чем гордиться, я же произнесла свое имя, глядя куда-то в сторону. Владимир Николаевич не мог запомнить столько имен, не стоило и стараться.

– У вас все нормально? – поинтересовался он.

– Да, – дружно сказали девчонки, а я только улыбнулась.

И тут он посмотрел прямо мне в глаза. Я растерялась от такого внимания, но заметила, что на его лице промелькнула какая-то мысль. Что он подумал? Мысль явно обо мне. Уголок рта его дрогнул.

– А сюда еще кто-нибудь сядет? – Ирочка отвлекла его внимание, она спрашивала про боковую полку.

– Да, – Владимир Николаевич повернулся к ней. – Ночью. Еще одна девочка.

– А сколько ей лет?

– Тринадцать.

Ирка скорчила недовольное личико. То ли тринадцатилетние ее не устраивали, то ли, что полку займут.

– А что он сказал про какую-то школу? – спросила у девчонок Юлька, когда Владимир Николаевич ушел. – Какие-то одаренные. Нас что, учить будут?

– Не, учиться я не собираюсь! – отреагировала Наташка.

– Я тоже,  – поддержала Ирочка, а потом засмеялась. – И куда мы попали?

– Наверное, тот парень точно оттуда, – Юлька вспомнила о Громове.

– Да, он оттуда, – наконец-то и я вставила что-то в разговор.

– А ты, что, тоже? – Ирочка удивленно уставилась на меня.

– Да, – я слегка поморщилась, я не считала себя «одаренной».

В ШОДе учили физике и математике, а я занимала 7-е и 8-е места по русскому и литературе. Какая уж тут одаренность.

Наш поезд подошел к станции, где должен садиться Грин. С момента, как на вокзале я узнала, что он поедет с нами, была уверена, что подойду к нему сразу. А тут… что-то… засомневалась. Надо подойти! Сейчас? Нет! Что я буду сваливаться ему как снег на голову? Пусть сначала положит вещи, осмотрится, с соседями познакомится. Меня и тянуло, и держало на месте одновременно.

– Надо бы перекусить! – избавила меня от сомнений Наташка, налаживать контакт с ними –  задача гораздо важнее, чем здороваться с каким-то Грином.

– Что будем есть? Лапшу?

Слава богу! Лапша была у меня тоже, даже той же фирмы, как у них. Хотя бы здесь не буду чувствовать себя «бедной родственницей». Мы отправились за водой в начало вагона, но, конечно, я последняя. Девчонки горделиво вышагивали, а я смотрела только прямо перед собой, стараясь не казаться такой уж скромной. Хотя бы самой себе.

Во втором купе обнаружился тот симпатичный парень, который был с Громовым. Держал в руках гитару и невинно-нахально рассматривал нас.

На обратном пути нашла и Грина. Такой же, как и раньше: высокий и худой, как шпала, а лицо детское. Хотела уже открыть рот, чтобы поздороваться, но он сидел отвернувшись, с кем-то разговаривал, и ноги унесли меня вперед.

Я поразилась собственной нерешительности! Пашечка всегда служил примером последней трусости на земле. А теперь и сама туда же!

***

Замечать страх в Пашиных глазах было одним из моих развлечений в девятом классе. Однажды я шла из школы с подружкой, Светкой, и Пашечка смачно запустил ей снежок в спину. Я обернулась и, посмотрев на него, спокойно сказала:

– Сволочь! – а в его глазах промелькнуло желание немедленно скрыться.

Но Паша собрался, поднял подбородок, прищурился и зачерпнул снег, чтобы на этот раз бросить в меня. Я резко отвернулась, ожидая удара, но снежок пролетел мимо.

– Косой! – повернулась к нему снова, но отмечая, что Паша изначально в меня не метил. До того боится, что даже кинуть не может?

Паша пытался преодолеть свой страх, и это иногда у него получалось. Например, на классном часе, когда обсуждался выпускной, на котором его ансамбль собирался выступать.

– Паша, когда у вас репетиция? – спросила мама.

– Я сейчас точно не знаю, – вальяжно ответил он. – Я позвоню.

???

Я замерла. И вместе со мной, кажется, весь класс. На секунду воцарилась полная тишина. То, что Паша будет звонить маме, никто и не подумал. Паша будет звонить МНЕ! Очень захотелось послушать, каким будет его голос, когда я возьму трубку. Только это единственное, на что его хватило. Звонил он не сам, а Мухин, и то вначале бросил трубку.

Или еще. И нас был КВН, мы с ним были в разных командах. Он сказал нам что-то обидное, а я на него посмотрела. Но по-доброму, улыбнулась и помотала головой.

Что была за реакция! Сначала отразился испуг. Паша перестал улыбаться. Потом догадался, что выглядит испуганно и попытался как-то скрыть. Затем засомневался, может, я обращалась не к нему, и появилось непонимание. А потом смятение, к нему! В конце концов Паша так потерялся, что не мог отыскать подходящее выражение лица. Я не стала его мучить и отвернулась.

***

А поезд тем временем подкатил к моей станции. Разве я тут живу? Мне стало как-то не по себе. Кроме одинокого здания вокзала, столбов и нескольких домиков, казалось, здесь больше ничего не было! Ничего, кроме сплошного и бесконечного леса под низким и серым небом. Разве я имею какое-то отношение к этому месту? Нет! Я не могу быть отсюда! Не знаю, откуда, но не отсюда точно.

Поезд постоял две минуты и поехал.

С этой станции я всегда уезжала к Саше. Две минуты на то, чтобы добраться до вагона и забраться в него прямо с насыпи.

***

– А Леся в подъезде написала: я плюс Паша равно любовь, – сообщила я маме шутя.

Она отреагировала странно, вместо того, чтобы похихикать, вдруг нахмурилась:

– Я с ней поговорю! Пусть стирает!

На следующий день она пришла из школы и сообщила:

– Я поговорила с Пашей.

– Что? – от неожиданности я уставилась на нее.

– Оставила его и Мухина после уроков и спросила, почему они звонят и бросают трубки.

– Они же только один раз звонили?

– Они ответили, что хотели узнать номер Марины. Так оправдывались, что аж стояли по стойке смирно. А я сказала, что тебе каждый день звонят мальчики по телефону и бросают трубки, и папе это уже надоело.

– Это полное вранье! Мне никто не звонит!

– Ой, да какая разница. Зато так забавно, они почти одновременно выпалили: «Это не мы!»

Мама то преувеличивала, то скрывала, то придумывала на ходу.

– У них были такие заинтересованные лица! – добавила она.

***

– Ты пойдешь с нами? – спросила меня Ирочка, когда поезд остановился на двадцать минут. Из них троих она относилась ко мне лучше всех.

Я не хотела никуда идти. Но оставаться одной, да с их вещами. На кого они подумают, если что-то вдруг потеряют. Нет уж, нет уж.

На платформу высыпало много ребят. Я обрадовалась, что наконец-то познакомлюсь с кем-то еще, подойду к Грину. Но девчонки с гордым видом прошли мимо всех и спустились на рельсы.

Это же опасно! Я испугалась, но последовала за ними. С ними ехать еще три дня. Вдруг они решат со мной не разговаривать? Они запрыгнули на следующую платформу и отправились дальше. Что они делают? Это же просто глупо! Но мне некуда было деться, кроме того, как следовать за ними.

Наконец-то, они остановились, я вздохнула с облегчением. Поравнявшись, заметила, что ниже их ростом (они на каблуках), и почувствовала себя маленькой, жалкой и серой. К ощущениям собственной неполноценности добавлялись еще картины уходящего поезда, перекрытые пути, метание по вокзалу и отсутствие денег. Я пыталась убедить себя, что девчонки знают, что делают.

Наташка оглянулась по сторонам и достала сигареты.

Понятно. Почему-то я не ожидала, что они курят, но постаралась, чтобы лицо мое не выразило неодобрения. Ирочка прикурила от Наташкиной зажигалки, затянулась и опустила руку вниз, другой обняла себя за талию. Такую позу я уже видела в своей школе. Все курящие девчонки делали именно так.

– Ты будешь?  – задала мне вопрос Ирочка, которого я боялась всю жизнь.

В классе я и без того была белой вороной, не пила, не курила, на дискотеки не ходила. Снова проходить это здесь? Снова чувствовать себя пай-девочкой? Слава богу, аристократка Юлька стояла без сигареты.

– Нет, – я мягко ответила Ирочке, и она не настаивала.

Они курили уже несколько минут и никуда не торопились. Вдруг Наташка спрятала сигарету за спину.

– Вот черт! – прошипела она. Оглянувшись, я заметила Владимира Николаевича.

– Девчонки! – произнес он, выставляя руку вперед, будто боясь, что мы сбежим, как испуганные животные. – Мне все равно, что вы курите. Но, пожалуйста, не отходите так далеко! В любое время на пути могут подать состав и перекрыть вам дорогу. Что вы будете делать?

Я смотрела на Владимира Николаевича как на своего спасителя, чувствуя радость и освобождение. Но не только из-за того, что подтвердил все то, о чем я думала. Он не ругался! И не навязывал!

– Я не курю! – так и говорило ему мое лицо. – И я сразу знала, что это плохая затея!

– Пойдемте, – Владимир Николаевич сказал девчонкам и посмотрел на меня.

Показалось, что он прочитал мои мысли, потому что улыбнулся, но не мне, а этим мыслям. Я тут же опустила глаза. Неужели на мне всё так написано?

Вернувшись в вагон, я расположилась на свободной боковушке и стала читать.  И вдруг опять спиной ощутила чей-то взгляд. Ощущение было настолько сильным, что я никак не могла избавиться от него, но при этом не знала, правда ли кто-то смотрит или так кажется. В девятом классе еще с Пашей я выработала правило: «Если хочешь что-то увидеть, не смотри прямо». Бесполезно оборачиваться и искать смотрящего, ты его просто не найдешь, все будут заняты своими делами. Потом правило усовершенствовалось: «Если хочешь что-то понять, совсем не смотри, доверяй чувствам». И я не оборачивалась, стараясь так, спиной, определить, отчего же кажется, что меня рассматривают. Переворачивала страницы, скользила глазами по тексту, но видела не его, а то, как мои волосы смотрятся сзади, какая у меня юбка и почему так скрещены ноги.

Минут через пятнадцать чувство взгляда прошло, я вернулась на свое место и поняла, что хочу писАть. Свой первый дневник я завела еще в четырнадцать в половиной лет, но как только научилась ему доверять, его украли. Леся, одноклассница, стащила тетрадь и потом доказывала, что не брала.  Как я могу писать здесь о том, что волнует, если блондинки могут сделать то же самое.

Я попыталась проанализировать мысленно, что со мной происходит, но стало только хуже. Легкое желание записать впечатления переросло в тяжесть, а потом вдруг выбило почву из-под ног. Я поняла, что не только не знаю, где нахожусь, с кем нахожусь, но тем более не знаю, кто я такая.

Дневник всегда помогал, он расставлял все по полкам, приносил облегчение. Я опустила руки за матрас, чтобы почувствовать его физически. Ощутить опору и получить доказательства, что я хотя бы существую и нахожусь здесь. А в этот момент кто-то прошел.

Машинально подняв глаза, я столкнулась с взглядом Громова. Это была не случайность, он САМ посмотрел на меня. Но, боже, что отражалось у меня на лице? Явно, небезбрежное счастье. Ну, и что… Зато он понял, обычные девочки так не смотрят.

***

В классе, если ты дочь классного руководителя, не можешь быть обычной. Однажды мама пришла из школы и заявила:

– Я его породила, я его и убью! Хватит уже думать о Паше! Я с ним поговорила.

У меня засосало под ложечкой.

– Я оставила его после уроков, – продолжила она. – И сказала, что заметила, как он на тебя смотрит. И это замечаю не только я, но и другие. Девчонки в подъезде уже написали: «Паша плюс ты равно любовь».

Сказать? Силину? Такое? Но я смотрела на нее спокойно.

– Я попросила его, – продолжила мама, – чтобы он прекратил, а то скоро пойдут слухи. У тебя будет только один друг! Компьютер! Так я Паше и сказала.

Мама в эмоциональном возбуждении не всегда понимала, что несет. Какой компьютер? Какой «один друг»? Но возражать ей в таком состоянии бесполезно, она вряд ли могла услышать аргументы.

– Как тебе повезло, что я такая… – произнесла я молча.

– О, у тебя даже взгляд изменился! – отреагировала она. – Наивность пропала. Даже что-то философское появилось!

Мама гордилась своим поступком, считая, что избавляет меня от наивности.

Я хмыкнула. Но затем стерла неприязнь и вышла. Весь мой вид говорил, что я не возражаю против ее действий. А что было бы, если возражала? Окажи сопротивление, и разговор затянулся бы еще на полчаса. «А ты не влюблена?» «Точно?» «Он же пустота полная»

***

Громов с симпатичным другом прошел еще раз. При этом девчонки замолкли и напряглись. Они смотрели на второго, на смазливого друга Громова, причем все втроем.

Рэпер шел вальяжной походкой, небрежность в движениях, модный прикид.

А меня не впечатлил! Подчеркнула себе, но тут же выползло мамино: «Точно?». Еще раз подумала. Точно! Не впечатлил. Ну, можно его закадрить. А дальше что? Им можно похвастаться перед другими. Можно сфотографироваться. Пожалуй, все.

***

Самое интересное, что мама на следующий день выдала:

– Сегодня я поговорила с Лесей! – это ничего хорошего не предвещало. – Я ей сказала, чтобы она вычистила подъезд от надписей, а потом рассказала про Силина.

– Ты своем уме? – я уже не выдержала. – Она ВСЕМ растреплет!

Вчера мама говорила с Пашей, чтобы не было слухов, а сегодня с Лесей, чтобы они как раз были!

– Но это же интересно! – ответила она с энтузиазмом.

– Это идиотизм!

– Зато дело сдвинется с мертвой точки!

– Куда сдвинется?

Моя личная жизнь выставлялась на всеобщее обозрение. Леся через два месяца вернула дневник, конечно, прочитанный от корки до корки и, может, не ей одной. А теперь Силин!   Чтобы знали ВСЕ! А маме нравится: «Это интересно!» Это чудовищно!

Но что я могла сделать?

Хоть перед всем классом объяви, что мой лучший друг – компьютер, а мальчики меня не интересуют. И бровью не поведу! Твои слова обо мне и я – разные вещи. Но все же… моя мать – дура!

***

К нам снова заглянул Владимир Николаевич. Я тут же сделала лицо «у меня все хорошо» и широко улыбнулась.

– Мы придумали игру, чтобы вы не скучали, – сказал он.

– А мне не скучно, – ответила ему взглядом.

Он продолжил:

– Каждому купе дается задание – загадать загадку. Победят те, которые отгадают все загадки как можно быстрее.

На моем лице не отразилось, что ненавижу все игры вместе взятые.

– А какого плана загадки? – спросила Ирочка.

– Любого. Что хотите, то и загадывайте.

– Надо придумать что-нибудь эдакое! – с энтузиазмом воскликнула Ирочка, а я даже не собиралась включать мозги.

Через какое-то время после того, как потеребила всех девчонок, Ирочка сказала:

– Придумала! Вспомнила такой мудреный пример из математики! Его никто не решит! Такой трудный! Мы его на факультативе изучали.

Явно, тот факт, что она едет со школой одаренных детей, прошел мимо нее.

– Этот пример решат ВСЕ, СРАЗУ и БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЯ! – подумала про себя, но вслух, конечно, ничего не сказала.

Практически через пять минут после сбора всех заданий к нам в купе пришел Громов. Один, без друга.

– Мы отгадали. Я принес показать, – сообщил он холодно и показал листок в качестве доказательства.

Я приподнялась на локтях, не ожидая, что он придет сам, даже успела обрадоваться этому, но Громов повернул ко мне листок с таким пренебрежением, что меня чуть не передернуло от возмущения.

– Правильно! – Ирочка тоже заглянула в ответ и искренне удивилась. – Так быстро угадали!

Она, правда, не знает, с кем едет. Я откинулась на подушку с таким же жестко-отрешенным лицом, как у Громова. Я испытывала такую злость на него, что не представляла, откуда она взялась. Задел? Меня задел? Я же имела иммунитет!

***

«Лучший друг – компьютер» – это не просто так. Весной, а именно через два с половиной месяца после встречи с Сашей, мама подозвала меня и спросила:

– Ты хочешь компьютер?

– Конечно, хочу.

У нас появились деньги, и родители решили его мне купить.

– Тогда я позвоню тете Тоне.

Это означало, что «я вернусь» – не просто слова. Я была готова ждать полгода, даже больше, чтобы снова увидеть Сашу, а здесь само шло в руки. Но вместе с радостью пришел и страх…

Мама договорилась с учителем информатики, чтобы со мной позанимались. Но в нашей школе компьютеры были не такие. У них маленькие экраны, которые отражали только текст. Задание мне дали самое простое – разобраться с клавиатурой, но учитель информатики объяснял элементарное так громко и членораздельно, словно считал меня глухой дебилкой. Он употреблял слова «возврат каретки», «ввод», проводил аналогию с печатной машинкой и много шутил, оставляя большие паузы, чтобы до меня дошла вся прелесть его искрометного юмора.

Все это вызвало страх перед Сашей и однозначную мысль, что он будет меня презирать.

***

Так мы и ехали. Я пыталась подстроиться под девчонок или хотя бы не напрягать их. Солнце уже начало спускаться, как к нам в купе заглянули еще парни.

– Привет, девчонки! Мы пришли знакомиться! – зашел первый и положил локти на верхние полки. Жест означал доминирование. Второй парень выглянул из-за него и тоже сказал «привет».

– Меня зовут Антон! – представился первый. Черные волосы, яркие брови, серо-голубые глаза и бесподобная улыбка. Просто герой-любовник из старых фильмов. Но, самое интересное, мне показалось, что где-то я его уже видела.

– А меня Рома! – второй заявил о себе проще, да и внешне выглядел не так презентабельно. Пепельные волосы, очки, но лицо приятное.

Девчонки по очереди назвали свои имена, а я последняя. И не надеялась, что парни запомнят мое имя. Рядом с блондинками я не имела ни единого шанса.

– Ну, мы пошли! – попрощался Антон.

***

Я помнила, как однажды вечером Леся прилетела ко мне на крыльях и сказала, что познакомилась с мальчиками Марины.

– Я еще их фамилии не знаю, только клички, – выпалила она с горящими глазами.

– И какие?

– Их зовут Змей, Пень и Газ. А еще! В будущем познакомлюсь с Конем и Малышом.

Зоопарк какой-то!

А мама все не унималась. На этот раз решила загладить свою вину передо мной, поэтому вызвала Пашу с урока географии.

Об этом она торжественно рассказывала на кухне. Я смотрела в потолок и думала, что это ее территория. А раз ее территория, на ней она может творить все, что хочет.

Но это же просто наглость! Где святость и неприкосновенность учебного времени? Где правило, что уроки нельзя прогуливать? Если ученик прогуливает по собственной воле – это плохо, а если прогуливает по воле учителя – это нормально. И неважно, что учитель действует только в своих интересах!

– Я сказала ему, что он очень красивый мальчик.

О, боже!

– Он на это никак не отреагировал. И что в него влюблены многие девочки из нашего класса.

О, господи!

– Он тоже – ноль эмоций. И то, что ни он, ни ты не виноваты в том, что про вас пишут. Так как ты тоже красивая девочка.

!!!

– И ты сама это знаешь, так как на олимпиаде за тобой бегало трое парней.

– На олимпиаде, мама, за мной никто не бегал! – я не выдерживала, подобное вранье ни в какие ворота не лезло.

– Ой! – отмахнулась мама. – Все равно ты им понравилась. Я сказала Паше, что тебе нравятся блондины.

Нормально!

– А он никогда не нравился. Паша после этих слов стал потерянным, а потом жутко злым.

Да, с чего бы …

– Ему было настолько больно, – тут мама задумалась. – что он не смог скрыть это.

Я представила, как они стояли на третьем этаже в школе. Паша, должно быть, смотрел в окно. Я «увидела» его лицо, на минуту оно сделалось настолько одухотворенным, словно принадлежало не ему.

После такого самое лучшее, что мог сделать Паша, это избегать меня еще усерднее.

Но в его сознании вряд ли могло что-то задержаться надолго. Как пришло в голову, так и вышло. Через пять минут, уверена, он уже бездумно мчался куда-то со всех ног.

***

Я смотрела в окно поезда и наблюдала за полями и деревьями. Ночь наступала медленно, сумерки сгущались, охватывали небо синим и все никак не могли перейти в черный цвет.

В одиннадцать девчонки уже не болтали, Ирка и Наташка залезли на верхние полки, а Юлька что-то читала. Я подумала, вот теперь можно писать. Но писать, оказалось, будто и нечего. Столько чувств за день, а на бумаге получаются какие-то куцые фразы: «Прощаться с мамой было грустно, нахожусь в подвешенном состоянии». Тогда я стала описывать природу, упомянула свою станцию и, убедившись, что дневник еще никто не отобрал, написала главное: «А еще едет Максим Громов».

И что тебе Громов?

***

Сашин отец подобрал мне компьютер нужной конфигурации, но хуже, чем у Саши, потому что у нас оказалась мало денег.

– Через несколько лет твой компьютер морально устареет, – сообщила мама после телефонного разговора с ними, и я почувствовала себя бедной.

Впервые в жизни. Никогда не думала, что у людей могут быть разные условия существования, но наши с Сашей различались, причем различие шло не в мою пользу.

Мои ощущения усугубились, когда мама вернулась от них.

– Это я у Саши выпросила! – показала она мне листок с распечатанной спортивной машиной и календарем на месяц. – Я сказала ему, что передам тебе на память. Он заулыбался. Этот календарик он сам делал!

– И ты, конечно, в полном восторге!

Бумага необычная: чересчур белая, гладкая и странная на ощупь. Краски выглядели на ней особенно ярко и четко. Я разглядела маленькие точечки, означающие, что печать производилась каким-то необычным способом, не таким, как в книгах.

Я приколола календарик над столом, затем вернулась и уставилась на маму, желая услышать продолжение!

– Ой, у них столько техники! Столько всего современного! – начала она. – Тетя Тоня показывала, они и это купили, и то. А летом Саша работал и потом купил себе музыкальный центр!

Я медленно падала духом. Я не равна ему!

– И про тебя рассказывала. Саша очень интересовался.

– Что ты говорила?

– Ну, что ты в старших классах пойдешь на автодело, хочешь научиться водить машину. Саша так удивился.

– А еще?

– Ну, ты так хочешь компьютер, что в детстве вырезала из бумаги макет и потом склеивала. И про то, что ты ходила заниматься в компьютерный класс!

– Блин! Ну, это-то на хрен? Они же там устаревшие!

Мама наговорила какой-то ерунды! Я представила, как Саша ухмыльнулся, услышав об этом, и почувствовала невыносимый стыд.

– И что, теперь должна на тебя молиться? – вернувшись в комнату, я уставилась на календарик.

Он был распечатан даже не для меня! Месяц подходил к концу. Мама попросила у Саши то, что и так шло на выброс. И это висело у меня на стене как неподражаемый образец лучшей жизни.

– Он тебя ждет! – мама тоже вошла в комнату.

– Почему? – спросила я подозрительно.

– Когда я позвонила, дверь открыл он. Узнал меня, заулыбался, а потом с такой надеждой заглянул за мою спину. Он думал, что ты тоже приедешь!

Я прищурилась и с недоверием посмотрела на маму. Она любитель преувеличивать.

– Ты бы видела его выражение лица! – продолжила она. – Такая надежда, а потом нескрываемое разочарование. Никого не нашел!

Я улыбнулась, представляя, как Саша мог заглянуть за маму. Для него это просто. Он же такой высокий!

– Он тебя ждет! – еще раз повторила мама. – Он всегда  внимательно ловил информацию, которая тебя хоть малость касалась. Обычно слушал вполуха, но если речь о тебе!!! Оживлялся!

***

– Вам нужно закрыть окно, иначе заболеете, – к нам заглянул Владимир Николаевич, подошел к раме, попытался потянуть ее вверх, но безуспешно. – Сейчас ребят позову.

Вышел и вернулся с Антоном и Ромой. Я оживилась.

Ребята подошли с двух сторон, с силой дернули раму, она поднялось лишь на пару сантиметров и намертво встала.

– Не, это уже нереально! – доложил Антон.

– Вам придется спать головой к проходу, – сказал нам Владимир Николаевич.

Я думала, парни тут же уйдут, ведь больше дел у них не было, но Владимир Николаевич заметил Юлькину лазерную указку и сказал парням:

– Кстати, вот хороший пример… Луч лазера.

– Да, расскажите, пожалуйста, – попросил Рома и сел на мою полку. – Я не совсем понял про дисперсию и рефракцию.

В этот момент я стояла в проходе и думала, куда бы себя деть. Антон пристроился рядом с Ромой, тоже на моей полке… но я не решилась занять свое место… Быть рядом с Антоном, этим героем-любовником… настолько заманчиво, что кажется нереально. Я подсела к Юльке.

Владимир Николаевич рассказывал что-то из курса физики мягким, почти убаюкивающим голосом. Слова его звучали захватывающе, как сказка на ночь. Он водил лазером по стене, и я следила за красным кружком, словно загипнотизированная, проваливаясь в наслаждение уютом, темнотой и особой атмосферой. Еще бы! Быть в одной компании с умными и красивыми парнями! Жаль, что они не учились в моей школе.

Владимир Николаевич закончил и вышел проверить других. Я испугалась, что парни уйдут вслед, но нет, они не торопились. Не долго думая, я переместилась на свою полку и, оказавшись рядом с Антоном, тут же задала ему вопрос:

– А ты не знаешь Валеру Соловьева? – я очень хотела, чтобы Антон оказался тем, на кого я подумала.

– Соловьева? – он задумался. –  А, Валера! Точно. Помню. Ты его знаешь?

У меня отлегло от сердца. Антон – это ТОТ!

– Ага! – произнесла деловито, не веря тому, что не только осмелилась сесть рядом, но еще и спросить!

Полгода назад, на олимпиаде, я шла куда-то с девчонками и нашим общим знакомым Валерой. Валера встретил Антона, остановился поговорить, а я, взглянув на Антона, тут же отвернулась. Он показался настолько красивым, что я не могла на него смотреть. Я собирала все силы, чтобы взглядывать на него периодически, но была настолько обезоружена, ошарашена, обескуражена, что сама себе удивлялась. И в тот момент мне казалось, что с Антоном творилось тоже самое! Он пару раз бросил взгляд в мою сторону, а затем нервничал, объясняя что-то Валере.

– Валера! – повторил Антон. – Как же его не помнить! Мы над ним угорали!

– Почему? – спросила я так, будто больше всего интересовалось Валерой, но на самом деле старалась понять, может, Антон тоже вспомнил эпизод.

Антон увлеченно начал объяснять, что и не так было смешано на опыте по химии:

– Короче, все вылилось на пол… Нет! Надо же додуматься!

– Да, Валера в своем репертуаре, – поддерживала я и прогоняла все его интонации сквозь себя, но не находила ничего, кроме учтивости и вежливости. Ничего, чтобы могло подтвердить, что я нравлюсь Антону или то, что он меня вспомнил.

Льстило, что он говорит со мной, а не с блондинками, хотя по внешности я им  уступала. Блондинкам Антон тоже понравился, я это чувствовала.

– А ты по какому предмету? – вдруг спросил меня Антон.

Я удивилась его интересу, тому, что он спросил САМ.

– По литературе, – но ответила без энтузиазма, потому что ни русский, ни литература в школе одаренных детей не котировались.

И тут я решилась:

– А ты меня, случайно, не помнишь?

Антон задумался.

– Нет, – ответил он вежливо.

Я поняла, как хорошо находится в темноте. Не видно лиц, и можно не изображать равнодушие. Грустно, но такое тоже может быть… Антон умный, красивый, интеллигентный, ему незачем прикладывать усилия, чтобы кому-то понравиться. Скорее наоборот, надо прикладывать, чтобы НЕ понравиться. И я всего лишь одна из его многочисленных поклонниц. Я улыбнулась, закрыла глаза, вдохнула запах ночи и прислушалась к стуку колес. Все хорошо.

Мы уже легли спать, а во мне все еще находилось это странное щемящее чувство. Догадывалась, это из-за Антона. Он слишком красивый… как и Саша… Но я больше не хотела испытывать подобное, это… слишком больно.

***

Перед самой поездкой, когда снова должна была увидеть Сашу, я ходила по школе окрыленной. Я не замечала ничего! То, что внутри, было намного важнее происходящего вокруг. А внутри он, он и еще раз он!!! Я отвечала на занятиях, болтала с девчонками, при этом замечая за собой, что постоянно улыбаюсь!

Перед каким-то уроком я, протискиваясь к своей парте, наткнулась на Пашу. Показалось, он что-то спросил.

– Это ты мне? – растерянно подняла на него глаза, ведь Паша никогда не обращался.

Я заметила, что голос мой прозвучал нежно, даже чересчур. Пашу как ветром сдуло.

Вечером мама меня строго спросила:

– Сколько троек ты получила?

Я удивилась такому вопросу и ответила, что за контрольную по алгебре –  5, за тему по английскому –  5  и еще несколько пятерок по физике.

– Странно, сегодня в школе ты так выглядела, что я решила, ну, точно, по учебе съехала.

Я пожала плечами. Мою гармонию внутри ничего не могло поколебать. Потом мама еще что-то спросила, и я обернулась.

– Ну, у тебя и глаза! – вдруг забыла она, что хотела сказать.

– В смысле?

– Они прошибают!

– Как это «прошибают»?

– Они светятся изнутри. Не знаю, как объяснить. Но… это действует…

Я поняла, почему сбежал Паша, потому что мой взгляд светился. Мысли о Саше давали мне удивительную энергию, которая делала меня счастливой и на которую реагировали окружающие. Но… это длилось недолго.

Ночью, перед поездкой к нему, я забралась на подоконник. Светила луна. Яркая, почти полная.

– Когда луна станет полной, то и моя любовь станет такой же… – сказала я вслух.

А ночью мне снилось, будто мама приехала из города и дала мне два листочка:

– Это тебе Саша передал!

На одном большими буквами написано «woman», на другом «man». Потом поезда, снега и тревога в каком-то пространстве, где нет времени. А еще рельсы, которые закручивались спиралью, как мертвые петли на американских горках. Наш поезд ехал по ним, повторяя все изгибы. Я только цеплялась за поручни, чтобы не упасть, и смотрела в окно, где по спиральным рельсам прыгал самоубийца, которому всё никак не удавалось умереть.

Глава 2

В первых числах мая мы с мамой поехали в город. Поезд тащился медленно и останавливался у каждого столба.

– Если ты Саше не понравишься, значит, он извращенец, – выдала мама.

Я с невеселым видом смотрела в окно и в ответ только криво усмехнулась.

За окном снег, много снега, и он не собирался таять. Из снега торчали черные палки, которые именовались деревьями. Все говорило о нашей разнице с Сашей и о том, в какой дыре я живу.

– Он тебя очень ждет, – напомнила мама.

Я улыбнулась более уверенно. Возможно, так и есть, но только не верится.

Дорога длинная, неинтересная, пейзаж не менялся: то лес, то болота. Иногда попадались деревушки с черными покосившимися домиками, иногда станции побольше.

Несколько часов прошли в относительном спокойствии, я убеждала себя, что ехать еще долго, поэтому не стоит волноваться раньше времени. Но когда мы стали приближаться к городу, тревога и страх захлестнули меня с головой. Я уже не справлялась и не могла успокоиться. Пригородные поселения, однотипные домики, гаражи и сарайчики –  они все будто говорили: «Смотри, как близко мы к городу, а считаемся – на отшибе. Ты-то откуда?»

А когда начался мост, за которым непосредственно находился Город, я заметила, что люди, сидящие рядом, притихли, словно тоже почувствовали давление. Это раньше они были просто людьми, а теперь стали НЕ горожанами.

– Вы здесь не живете! – они тоже будто слышали голос. – Нас здесь и без вас много. Вы нам не нужны!

Я сопротивлялась и доказывала себе, что подобного давления не существует. Город – это просто место, где находишься. Как само по себе он может влиять? Ведь я – это я, где бы ни жила. Но выйдя из вагона, практически не чувствовала ног и хотела просто исчезнуть.

Нет, не сбежать, не вернуться обратно, а перепрыгнуть через момент страха, туда, где уже все пройдено и все хорошо.

К моему облегчению, дверь открыл не Саша. Пока мы раздевались, я привыкала в мысли, что снова ЗДЕСЬ.

Мы прошли в комнату. На полу стоял уже МОЙ компьютер, и Сашин отец начал мне объяснять, какие кабели и куда втыкать, чтобы дома я могла собрать всё самостоятельно. Я запоминала, вежливо улыбалась, но окончательно утвердилась в мысли, что ничего из того, о чем думала до поездки, не то что не совпадало с реальностью, вообще являлось полным бредом.

– Ну, ты рада? – мама попыталась добиться от меня каких-то слов.

– Рада, – я ответила без эмоций, и тогда она начала выражать их за меня.

– Она все детство мечтала о компьютере! Так мечтала, что клеила его из бумаги! Представляете, ребенок склеивал какие-то маленькие коробочки и соединял их ниточками!

Где-то в комнате стоял Саша и слушал эту чушь.

– Мама! – я попыталась ее урезонить. – Просто была такая книжка. Называлась «Сделай сам!»

– Но ты же сама просила! – не унималась она. – Купи компьютер! Купи! Наконец-то твоя мечта сбылась! Ты рада?

Моя мечта находилась где-то сзади, а я даже не видела ее лица.

– Я рада.

Мы переночевали, и на следующий день моим обучением занялся дядя Саша. Компьютер установили в зале, и почти все время я сидела за ним с дядей Саша, а Саша находился в своей комнате.

– Ты все запомнила? Не устала? – периодически с трагедией в голосе спрашивала меня тетя Тоня.

– Запомнила, – за раз я могла усвоить много информации, но не знала, как это отразить на лице, а дядя Саша говорил со мной как с девочкой, до которой «техника» долго доходит.

Я чувствовала что-то странное. Будто в Сашиной семье есть жесткое разделение между мужчинами и женщинами. Мужчины находились выше, а женщины считались существами второго сорта из-за невероятной эмоциональности и неприспособленности к жизни.

Возможно, что-то подобное и было в тете Тоне, мне не нравилось ее слушать. Если дядя Саша говорил только нужное, не расточал эмоции, то она заводила с мамой пространственные разговоры о том, что прогресс ушел так далеко, а она за ним не успевает. Но я-то такой не была, и подобное отношение меня оскорбляло.

Я слышала иронию в голосе дяди Саши по поводу образования его жены. Тетя Тоня – литератор, и эта ирония распространялась на всех литераторов и литературу в целом. Он говорил, что в этом занятии нет никакого толку. И это тоже меня оскорбляло. Я сидела с ним рядом, слушала объяснения и каждую минуту чувствовала:

а) я женщина, поэтому всегда буду соображать хуже, чем любой мужчина;

б) я женщина, поэтому обладаю генетическими склонностями к литературе, а это всё равно, что склонностями к неконтролируемым эмоциям и глупости;

в) я женщина, поэтому никогда не смогу зарабатывать больше, отчего изначально должна знать свое место.

– Ты чего такая некрасивая? – спросила мама, когда все вышли.

Я испугалась, что ее кто-нибудь услышит, и только нахмурилась. Как можно быть красивой, если чувствуешь вину за отсутствие денег, местожительство и генетическое несовершенство.

Саша иногда заходил в зал, что-то брал и моментально исчезал. Иногда обращался к отцу, спрашивал, но что именно, я не понимала.

Если раньше я мечтала, чтобы мы были как Ромео и Джульетта, что-то в этом роде и получилось. Наши семьи были как разные кланы, только на другом уровне. Я чувствовала давление, и мне хотелось уехать из этого дома как можно скорее.

– Я уйду на полчаса по делам, – сказал дядя Саша, и, когда он вышел из дома, я почувствовала облегчение.

На это время обещали, что мной займется Саша, и, когда он сел рядом, я поняла, что его совершенно не боюсь. Мне стало спокойнее, а потом и совсем легко.

– Я объяснять не умею, поэтому говори, когда будет непонятно, – сказал Саша и затараторил.

Речь его, как и в первый раз, была быстрой, невнятной и тихой.

– Погромче.

– Понял, – кивнул он.

Три минуты держался, но потом опять пошло нагромождение звуков.

– Помедленнее, – на этот раз я улыбнулась и взглянула на него.

– Понял, – снова кивнул Саша, тоже улыбнулся, еще какое-то время говорил медленно, но опять сорвался. Я уже не стала его дергать.

– Поняла?

Я жалобно посмотрела в потолок и вздохнула. Но все же это здорово: сидеть рядом и общаться!

Мимо проходил кот, Саша поднял его на колени. Я посмотрела на кота с вожделением.

– Хочешь подержать?

Я растянулась в улыбке и закивала головой.

Кот оказался жутко тяжелым, не захотел сидеть у меня на руках и спрыгнул на пол.

– Ладно. Раз ничего не понятно, давай делать твой фоторобот, – Саша достал какой-то диск. – Но предупреждаю, нормальным у меня получился только Витя.

Он имел в виду мужа его сестры. Саша стал поглядывать на мое лицо и подбирать овал, глаза, потом нос и губы. Мне нравилось, что он смотрит на меня, мимикой я комментировала, что получается на экране. Когда Саша смотрел на него, я опускала глаза и рассматривала расстояние между нами. Саша был в светло-серых джинсах и находился всего в десяти сантиметрах. Я считывала собственные чувства, пытаясь выяснить, хочется ли мне дотронуться до него или нет.

На экране формировалось лицо, не особо симпатичное.

– Ты только не говори, что это я! – я возмущалась, чувствуя при этом какую-то дикую радость.

– Ладно, не буду! – Саша закрыл программу.

– Может, я тебя составлю? – тоже хотелось иметь повод внимательно рассмотреть его лицо, но Саша наотрез отказался:

– Не-е-е-ет. Уже пытались, это что-то страшное.

Он встал, порылся в стопке дисков, а потом один протянул мне.

– Что это?

– Это тебе, – сказал он, улыбаясь. – Мультики. Дома посмотришь. Они ржачные.

– Спасибо, – я обрадовалась, это первый подарок, который мне вручил мальчик.

А ранним утром Саша и его отец погрузили на санки все коробки с моим компьютером и проводили нас до вокзала. Я шла сзади, разглядывала лед во дворе и Сашину куртку. Ее светло-зеленый цвет словно добавлял еще больше холода этому утру. Саша шел, не улыбаясь, держался отстраненно, хотя, я знала, это из-за родителей, в присутствии отца он всегда становился более холодным.

***

Мне не хотелось просыпаться. Во сне было так хорошо, спокойно, а, оказавшись в реальности, я сразу почувствовала печаль и… боль. Я совершенно одна… и эти девчонки… Они спали. Но весь день мне снова предстояло под них подстраиваться, чувствовать себя неуверенно, униженно.

– Ты чего не спишь? – окликнула меня Ирка, заметив, что я перекинула подушку обратно к окну и села.

– Не спится…

– Сколько сейчас времени?

– Начало девятого.

– Несусветная рань… – пробубнила она и уткнулась обратно в подушку.

А мне стало так хорошо, хотя бы час я могу побыть без них, достала Кафку и вспомнила: «Бодрствовать кто-то должен»³

Боковушку нашу заняли. Владимир Николаевич предупреждал об этом, но говорил, что девочке будет тринадцать. Эта же, которая там спала, на тринадцать явно не тянула.

Она уже проснулась, но лежала с закрытыми глазами, оценивая обстановку. Каким-то макаром она почувствовала, что я за ней наблюдаю. Она изображала сон, якобы крутилась, меняла положение ног и рук, тем самым не вызывая во мне дружеских чувств. Не видя ее лица, я почему-то представляла ее некрасивой.

Когда в вагоне поднялся гул пробуждения, девочка тоже решила подняться. Так же, ощущая на себе мой взгляд, она села на полке и стала забирать в хвост свои длинные, каштановые, не очень пышные волосы. Это мне тоже не понравилось. Во-первых, цвет у них был такой же, как у меня, во-вторых, они были длиннее, а конкуренция в этом плане меня не устраивала.

Девочка не решалась повернуть голову в мою сторону, поэтому тщательно концентрировалась на ненужных действиях. Я уткнулась в книгу, чтобы ее не смущать, но, когда она стащила с ног простыню, не удержалась и посмотрела.

Как такие ноги могут быть в тринадцать лет? Они же в три раза толще моих!

Девчонка оказалась в серых шортах и сиреневой майке… Это не сочеталось ни по цвету, ни по форме, а тем более девочке не шло. Я поняла, что не хочу с ней знакомиться. Лучше уж с блондинками, вокруг них хоть парни будут.

Блондинки, когда проснулись, тоже не возжелали с ней общаться, возможно, по тем же соображениям. Они разговаривали меж собой, не стесняясь, смотрели в ее сторону и будто не замечали. Но я не испытывала угрызений совести, что девочка может страдать. Что делать? Жизнь-то несправедлива.

– И вы хотите сказать, ей тринадцать лет? – спросила Наташка, когда девочка на какое-то время вышла.

Ирка пожала плечами. Нет, они не собирались с ней знакомиться, а когда пришли парни, и вовсе забыли.

– Девчонки! Вы не хотите сыграть в карты? – в проходе появился Антон, лучезарно улыбаясь.

– Конечно, хотим!

Он на секунду исчез, а затем вышел с Ромой и еще двумя парнями. Все они расположились на противоположной полке, а Юлька и Ирка перешли ко мне.

– Вы умеете играть? – Антон уверенно тасовал колоду.

– Да, – невозмутимо ответила Наташка сверху

– Умеем! – весело Ирочка.

– А я не умею! – Юлька.

– Да? – удивился Антон.

– Да, – подтвердила она, даже тут показывая вредность. – Я буду смотреть.

Антон согласился, и дело оставалось за мной.

– Я не буду, – ответила спокойно.

– Почему? – Антон посмотрел на меня. – Не умеешь?

– Умею. Просто не буду. Так что я тоже буду наблюдать!

Играть в карты? С парнями? Да ни за что! Я же не умею проигрывать! И всякий раз расстраиваюсь, злюсь, а иногда могу заплакать.

– Что ты так воспринимаешь?! – будут мне говорить. – Это же игра!

А тут получалось, словно с картами у меня связано плохое воспоминание, то есть не играю принципиально, а не потому, что боюсь.

– Ну, наверно, нужно познакомиться? – сказал Антон. – Меня, вот, Антон зовут!

Я улыбнулась столь необычной форме скромности. Все и без того знали его имя!

Антон подавал пример другим парням, которые чувствовали себя не так раскованно, и просто гордился собой. Я перевела взгляд на следующего.

– Жора, – представился он скромно и вдруг посмотрел прямо на меня.

На меня?

Затем смутился и резко отвел глаза.

Чего? Я не так прекрасна, чтобы в меня влюблялись с первого взгляда!

– Жора… – повторила про себя, и меня чуть не передернуло. Имя какое-то отвратительное: Жора – обжора. Хотя парень далеко не толстый и не противный. Может, это из-за имени он так посмотрел? Я взглянула на другого парня, стараясь на этот раз ничего не упустить. Но со вторым все было в порядке.

– Леша, – произнес он и охватил всех девчонок сразу. Меня среди них не выделил.

Антон раздал карты для «дурака», и игра началась. Пока они решали в «подкидного» или «простого», пока они определяли, у кого есть «шесть», я внимательно рассмотрела и Антона, и Жору.

Антон улыбался довольно и чувствовал себя главным. Помимо лица, безупречной оказалась и фигура. Парни пришли без футболок (в поезде жарко), и тело Антона, загорелое и мускулистое, не имело недостатков.  Он был об этом осведомлен, отчего легкое самодовольство то и дело проскакивало. Жора сидел рядом с ним, но выглядел зажато. Подкидывал, брал, сдавал, не проявляя эмоций, будто сосредотачивался на чем-то ином.

Я не могла понять, что означала его реакция. Никогда не видела его раньше, значит, и он меня. Но взгляд был настолько красноречив, будто из всех девчонок его интересовала только я. Когда он успел меня заметить? Я снова посмотрела на него, стараясь найти ответ на лице. Жора тут же перехватил мой взгляд, но словно не выдержал и резко отвернулся. На его лице даже отразился испуг.

Что это?

Жора… Имя мне его так не нравилось, что лишний раз не хотелось повторять про себя. Но как его называть? Не ОН же! Я долго ломала голову, пока не придумала. Если он Георгий, значит, его можно звать Герой! Это красиво.

На самом деле телом Гера не уступал Антону. Тоже загорелый, мускулистый. В лице, правда, не было ничего необычного, но и неприятным не назовешь. Когда он еще раз перехватил мой взгляд, в нем отразилось желание найти какую-то реакцию. Реакцию на что? Но Гера почему-то долго не мог на меня смотреть, в ту же секунду отвернулся к окну, словно там находилось что-то жутко интересное.

Последний парень мне совершенно не понравился. Тощий, маленький, бледный, улыбаясь, напоминал зайца. Плюс еще волосы торчали в разные стороны.

– Давайте скажем, сколько кому лет, – сказал Антон. – Мне семнадцать.

– Мне тоже, – ответил Рома, он сидел у самого прохода, его практически не было видно.

Я перевела взгляд на Геру.

– Шестнадцать, – ответил он серьезно и опять быстро вскинул на меня глаза.

– Ровесник, – подумала я разочарованно. – Я уже общалась с ровесниками, ничего хорошего от них не жди.

Полгода назад, зимой, приезжая на сессии в ШОД, я жила у троюродной сестры, и мне приходилось общаться с ее друзьями, тоже ровесниками. Друг ее парня, Дёся, все время издевался надо мной.

– Да-а-а…– повторял он протяжно, если я делала что-нибудь не так. – Одаренный ребенок…

И хохотал.

Я старалась с ним вообще не разговаривать, ведь из любой моей фразы он делал прикол.

– Скажи мне что-нибудь! – требовал он постоянно.

– Что-нибудь, – отвечала я, как меня научили.

– Нет, скажи мне другое.

Я молчала.

– Ты скажешь?

– Что?

– Ну, хотя бы два слова.

Я молчала.

– Ну, два слова ты же можешь сказать!

Я молчала.

– Два слова! – чуть не плача, просил Дёся, он даже иногда останавливался и практически молил меня на коленях. – О-о-о… Я все понимаю! Одаренные дети! Но ты мне два слова скажешь?

Я злилась. Дёсе нельзя было верить.

– Ты скажи, что хочешь услышать, и я повторю, – пыталась выскользнуть.

– Нет, я хочу, чтобы ты сама мне сказала. Два слова. Понимаешь? Одно слово, плюс второе. Ну, пожалуйста.

В тот вечер мы гуляли вчетвером, была оттепель, я села на скамейку и, чтобы не сталкиваться с умоляюще-веселыми глазами Дёси, подняла голову к небу. А оно было почему-то розовым. Наверное, из-за уличных фонарей. Но свет был настолько странным, что подобный я видела впервые.

– Пожалуйста! – повторил Дёся еще раз.

Я смягчилась. Может, он не всегда прикалывался? Захотелось просто сказать ему про небо, что оно розовое, и такого никогда не видела раньше.

– Небо… – произнесла вслух, но в последний момент передумала. – Серое.

Назови я небо розовым, Дёся ни фига бы не понял. А он повалился на снег и начал хохотать, перекатываясь с одного бока на другой.

– Н-н-н-н-небо… с-с-с-с-с-серое! – выдавливал он из себя.

Я, конечно, не ожидала другой реакции, но все-таки теплилась надежда, что Дёся поднимет голову, посмотрит и скажет:

– Думаю, оно скорее розовое, чем серое…

Но тогда бы это был уже не ровесник. Почему они никогда не задумывались, что ИМЕННО я имела в виду?

Антон был в ударе, он нравился все девчонкам сразу и чувствовал это.

– Что это за карта? –  спрашивала его Юлька, указывая на червового туза.

– Это туз, – отвечал Антон.

– А что означает? – голос Юльки был наивным.

– Она важнее всех, – покровительствовал Антон.

– Всех-всех? – будто Юльку на самом деле интересовала иерархия карт.

– Важнее только козыри.

Ну, а теперь спроси, что такое «козыри».

В голосе Антона не было и намека на скромность, он рассказывал о картах так, словно в столь трудном деле глубоко разбираться мог только он.

– Самая важная карта – это козырной туз, – изрек он с примесью самодовольства.

Ну, да… Ты же у нас тут самый умный и красивый… Я отвернулась к окну, чтобы, не дай бог, Антон не решил объяснять это и мне. А потом пришла идея еще лучше:

– Я полежу пока наверху? – спросила у Наташки.

Высунуть голову в окно, не слышать ничьих голосов, а тем более Антона

– Залезай, – согласилась она, и я быстро забралась на верхнюю полку, оставляя Антона упиваться и дальше своей исключительностью.

Соседняя верхняя полка тоже была свободна, Ирочка находилась внизу. И я принялась ждать Геру, ибо после таких взглядов упустить шанс приблизиться ко мне он не мог.

Ждать пришлось недолго, его голова просунулась в проем минуты через три. Просунулась и тут же уставилась на насыпь из щебня, будто ничего в мире не интересовало Геру больше.

Я вынула голову из окна, подоткнула подушку под себя и терпеливо стала ждать начало разговора. Через минуту Гера спросил:

– Где ты живешь? – вопрос прозвучал обыденно, будто это не он смотрел на меня так странно и испуганно.

Ясно, буду все скрывать. Еще не начав разговаривать с Герой, я уже почувствовала скуку.

– А что это?  – спросил он после того, как я назвала место.

– Это поселок, – спокойно объяснила. – Городского типа. Только очень маленький.

– Хм… Не слышал.

– А ты где?

Он тоже назвал что-то незнакомое. Я пожала плечами. И чего так не везет? Я почему-то еще надеялась, что Гера, как и Саша, будет из города.

– Что там есть интересного? – спросил Гера о поселке.

Я вздохнула. Со мной больше не о чем говорить?

– Ничего.

– Как, совсем ничего?

По моей интонации можно было понять, что тема мне неприятна, но Гера почему-то настаивал.

– Там скучно и неинтересно, – отрезала я и, подчеркивая, добавила: – Там СОВСЕМ ничего, НИЧЕГО нет!

Плюс приподнялась на локтях, взмахнула руками.

Гера посмотрел на меня внимательно, что-то отметил, но не сказал. И я вдруг почувствовала себя неуютно. Зачем взмахивала руками? Теперь решит, что я эмоциональная дура!

– Ну, там хоть школа есть?  – сыронизировал он.

Раздражение нарастало.

– Две, – отрезала я.

– А ты говоришь, ничего, – продолжил иронизировать Гера.

«Ничего» означает неудовлетворенность, а не отсутствие материальных объектов, я хотела поделиться с Герой совершенно другой информацией.

– И, наверное, больница есть? – он упорствовал.

– И больница тоже, – я не понимала, он не видит, что мне неприятно, или специально так делает?

Когда его вопросы кончились, Гера стал рассказывать что-то о себе. Вернее, обо всем на свете, лишь бы не о том, что касалось его лично. Раздражение во мне усиливалось, и, не зная, как избавиться, я решила Геру просто не слушать. Говори, говори… а ты тут никому не интересен. Смотрела на рельсы, повторяя про себя «рельсы, рельсы», на домики, на деревья, стараясь отключиться от его слов полностью. Иногда получалось.

– … меня иногда хохлом называют, это из-за фамилии, хотя на самом деле я не украинец, – Гера еще и смеялся как-то неприятно.

Я услышала только последнее слово, смех и повернулась к нему с удивлением. Украинец? Кто? Потом восстановила предложение и тоже засмеялась. Ага! У меня получилось не слушать тебя. Но Гера воспринял мой смех как одобрение и продолжил рассказывать с еще большим энтузиазмом.

В это время поезд остановился, парни с девчонками вышли на улицу, я сползла вниз и уже там сосредоточенно его «слушала». На самом же деле думала над словом «НИЧЕГО». Мысленно вернувшись на месяц назад, когда от тоски я не знала, куда себя деть.

– Тебе нужно погулять с каким-нибудь мальчиком. – говорила мама. – Спуститься с небес на землю, а то мечтаешь о своем Саше. Даже как-то унизительно. Походи с кем-нибудь. Войди в реальную жизнь.

– В реальную жизнь? – переспросила маму, слово «унизительно» задело за живое. – Я сегодня как раз Троцкого встретила.

В нашем поселке существовала мафия с главарем по кличке Троцкий. Я не знала, чем они занимались.

Только вышла из здания, где оформляла справки для лагеря, как Троцкий, заметив меня, отделился от компании парней бандитского вида, расплылся в улыбке и подошел.

– Хочешь, я угадаю твою фамилию? – выдал он.

– Давай! – я улыбнулась, но отметила про себя, что вокруг нет ни одного свидетеля.

Его охрана тоже подошла и остановились сзади. Я старалась не показывать, что их количество меня напрягает.

– Как же это… – стал он вспоминать фамилию.

И тут два охранника одновременно ее произнесли. Я удивилась. Откуда они все меня знают? Но их лица, словно маски, не выражали ничего!

Я храбро направилась дальше, чтобы хоть на шаг, но быть ближе к дому. Троцкий пошел рядом, за нами его свита. И хоть я чувствовала себя немного напряженно, мне льстило, будто я – девушка их босса.

– А это ничего, что ты с нами здесь идешь? – изрек Троцкий.

– А что? – наивно спросила я.

– Да, может, родители увидят… Как тебя зовут?

Я назвалась.

– Ты мне очень нравишься! – тут же изрек он.

Я вежливо улыбнулась.

– А ты не идешь сегодня купаться?

– Нет, – соврала я, хотя именно сегодня мы с Дашкой собирались на озеро.

– А то бы мы заехали за тобой и довезли.

– Я сегодня занята.

– Ладно. Знай, если тебя кто-нибудь обидит, обращайся ко мне. Видишь, как нас много! -Троцкий с довольным видом оглянулся на свиту.

– А если меня обидишь ты, к кому мне обращаться? – конечно, этого вслух я не сказала.

– Ну, и как тебе «реальная жизнь»? – после рассказа спросила маму. – Может, стоит походить с кем-то. Например, с мафиози.

– Ой, нет. Лучше и дальше мечтай о своем Саше. Это же страшно!

– А что? Я и главарь банды. Круто!

Вдруг Гера замолчал. В воздухе повисла пауза. Последний звук шел вверх, значит он о чем-то спрашивал.

–…Какой у тебя номер дома? – я восстановила последнее.

Номер дома? Мой номер дома? Причем тут номер дома?

– Двенадцатый, – ответила с недоумением.

– Значит, двенадцать домов у вас все-таки есть! – Герка засмеялся.

Где есть двенадцать домов? Я посмотрела на Геру, он с довольным видом глядел в окно.

А… Это опять о моем поселке…

Я тоже засмеялась: эксперимент удался на все сто.  Только слепой мог не заметить мое отсутствие, хотя Гера, наверно, подумал, что я тормоз.

***

Я сломала свой компьютер уже через неделю после покупки. Он завис и больше не загружался.

– А чего ты не за компьютером? – тут же заметила мама. – Сломала?

Через пять минут она уже звонила тете Тоне, я стояла рядом ни жива, ни мертва.

– Сашенька, здравствуй! – сказала она в трубку, но кому? Саше или его отцу. – Этой девочке еще не успели купить компьютер, как она его уже сломала!

Я посмотрела на неё с ненавистью!

– Держи, – и она всучила трубку мне.

Я не успела придумать причину, по которой могла бы сбежать и ни с кем не разговаривать, как уже слушала собственный голос. На другом конце был… Саша. Спокойно и, как мне казалось, по-деловому, я объяснила ему ситуацию, а потом замолчала:

– Ничего не понял, – сказал он. – Но я подумаю.

– Хорошо.

– И что? – спросила мама, когда я положила трубку.

– Он подумает…

Она посмотрела на меня как на идиотку. Я ненавидела этот взгляд.

Вечером то же самое мне пришлось объяснять его отцу. Я скрупулезно списала все с экрана и четко зачитывала надписи.

– Хм… – сказал дядя Саша. – У тебя есть какие-то идеи?

Я поняла, что он обращался не ко мне. Возникла пауза.

– Н-нет, – ответил Саша тоже в трубку. Получалось, что все это время он слушал со второго телефона, но, наверное, тайно, раз голос звучал так, что его поймали. Я не знала, как реагировать.

– Может, ты нам письмо пришлешь? – посоветовал дядя Саша.

– Хорошо.

Но даже после письма и всех рекомендаций, которые давал мне дядя Саша, компьютер так и не заработал. Все пришли к выводу, что после экзаменов я поеду к ним вместе с компьютером. Что, конечно, меня обрадовало!

***

Парни ушли от нас только в обед. Блондинки вышли покурить, и я осталась одна. Ко мне тут же обратилась та девочка с боковушки.

– Привет. Как тебя зовут?

Я читала, пришлось отложить книгу и мягко, но без улыбки представиться.

– А я Галя, – сказала девочка.

А я об этом не спрашивала…

– Ты откуда? – спросила она еще.

Я снова ответила, после чего Галя уточнила, где живет она. Следующий вопрос должен быть мой, и скорее всего, «ты по какому предмету», но меня мало интересовало, по какому она предмету, из какого города и как ее зовут. Компания у меня уже была, и за нее хотелось держаться. Если блондинки хотели познакомиться с Галей, то они бы это уже сделали.

Я молчала и рассматривала корешок своей книжки, хотя это не очень-то вежливо. Но если мне НЕ ХОЧЕТСЯ спрашивать, зачем я ДОЛЖНА спрашивать? И я не спросила.

Галя тоже молчала. Через некоторое время нам двоим стало понятно, что разговора не будет. Я снова открыла книгу и продолжила читать.

Потом, уже ближе к вечеру, к Гале подошла какая-то девочка и позвала ее к себе. Не глядя на нас, они забрали вещи, и у каждой на лице отразилось чувство справедливости.

– Ну, слава богу! – после их ухода сразу прокомментировала Ирка. – Теперь хоть место свободное есть! В карты удобнее играть.

И я была с ней согласна.

– Антон с Жорой вообще-то ничего! – вдруг добавила Ирка.

– Да! –  поддержала ее Наташка. – Видала, какие у них торсы!

Я вся превратилась в слух.

Но девчонки не продолжили, Наташка взяла кружку и вышла за кипятком.

– Жора – НИЧЕГО! – повторила я про себя. – Это надо же! Ирочке, похожей на куклу Барби, понравился Герка, который ее, кажется, даже не видел!

– Ира! – теперь уже Юлька обратилась к Ирочке. – Мне кажется, Антон на тебя глаз положил.

Я опять замерла.

– Да, ладно тебе, – Ирочка еле скрыла самодовольство.

– Я тебе говорю! – подчеркнула Юлька. – Я в таких вещах НИКОГДА не ошибаюсь!

– Я тоже не ошибаюсь! – подумала про себя. – Но ничего такого не видела.

После этого сообщения Ирочка стала так кокетничать с Антоном, что становилось противно.

– Антон, – говорила она детским наигранным голосом. – Ну, что ты мне подкинул? Я так и остаться могу!

Они сидели рядом, и, когда он шутил, Ирочка развязно хохотала и откидывала голову назад.

О, боже! Думала я про себя. Так парней не завлекают! Во всяком случае, ненадолго!

Я старалась определить степень увлеченности Антона. Он ей интересовался, но во взгляде на Ирочку не было и половины того, что содержалось во взгляде Геры на меня.

Когда парни пересели, Рома случайно оказался рядом со мной, Герино лицо при этом выразило что-то страшное:

– Как? Кто? Почему не я?

И следующие пятнадцать минут Гера делал завуалированные, но постоянные попытки согнать Рому с места. А Рома не понимал! Отнекивался, говорил «потом». Я старалась не улыбаться при этом, изображая полную наивность.

Когда Рома все же вышел, Гера в ту же секунду оказался рядом со мной, но сделал это с таким серьезным и нарочито естественным выражением лица, что мне потребовалось собрать все силы, чтобы не рассмеяться. Конечно, я тут совсем ни при чем!

Гера сел ко мне настолько плотно, что почти не оставил места. Мне стало неприятно, словно он лишал меня свободы, блокировал доступ ко мне всем и вся. Я отодвинулась к окну, оставляя между нами как можно больше пространства. Его действия настораживали, но Гера больше ничего не предпринимал и даже не поворачивал голову в мою сторону.

Я расслабилась и, рассматривая его, снова заметила, что он не может выносить мой взгляд. Когда он его чувствовал, то напрягался, погружался в карты и ни на миллиметр не двигал головой в мою сторону.

Внешности Геры, которую старалась разглядеть и понять, я не могла дать ни одного определения. Ей не подходили слова «симпатичный» и «милый», но и «некрасивый», «уродливый» тоже. Темные, коротко подстриженные, волнистые волосы, челка, прямая линия рта, губы не тонкие и не пухлые, неброские брови, среднего размера глаза, обычный нос. Все это сочеталось и не то, чтобы идеально, и не то, чтобы плохо.

Если бы Гера не обладал странным и загадочным стремлением ко мне, я бы никогда не обратила на него внимание.

***

– Знаешь, что я придумала! – мама заглянула в мою комнату. – А не приехать ли Саше к нам?

У меня внутри от радости аж все подпрыгнуло.

– И я уже с ним поговорила!

Внутри все похолодело.

– Я сказала: «Саша, а ты не хочешь к нам приехать?»

– И что он?

– Он засмеялся и сказал: «Можно».

Пронесся ураган мыслей. Офигеть! Саша будет в моей комнате? Я покажу ему свой класс? Я буду ходить с ним по улице?

– Да ладно! Его тетя Тоня не отпустит, – поспешила разочаровать мама. – Она так за него боится.

Но мои мечты уже не остановить. О, если бы я привела в класс Сашу, девчонки бы обступили его со всех сторон, задавали бы вопросы, он бы отвечал, смеялся, и ямочки играли на щеках. Мне бы завидовали все! Я бы сама себе завидовала!

Потом мы бы пошли гулять. Саша бы не ориентировался, выглядел непонимающим, я бы взяла его за руку, потянула вперед, обернулась через плечо и засмеялась. Мы пошли бы туда, где старые дома. Я бы много болтала, рассказывая, что знаю о поселке, а так как ничего не знаю, то придумывала бы на ходу. В этот день нас бы видели ВСЕ!

А потом бы мы поехали на дачу. Я бы показала недостроенный третий этаж и любимую поляну в лесу.

Но Сашу ко мне не отпустили. Тетя Тоня сказала категоричное «нет», а мама не стала настаивать.

***

Вечером, во время большой остановки, все выбежали на улицу, а я осталась. Достала дневник, но не успела написать и пары строк, как в проходе тут же появились Антон и Гера.

Смутились.

– Мы пришли играть в карты, – объяснил Антон.

– Девчонки на улице, –  вежливо ответила им, как будто сама не могла их интересовать. – Но они скоро вернутся.

Мне было абсолютно все равно, останутся они или уйдут. Если останутся – хорошо, мне будет интересней в их компании, если нет – смогу что-нибудь записать.

Антон с Герой секунду подумали, но все же прошли и сели. Я постаралась закончить фразу.

– А что ты пишешь? – спросил Антон.

– Дневник, – ответила несколько удивленно, и в голову не могло прийти, что Антон может спросить об этом.

– И о чем же ты пишешь?

Я улыбнулась. Вообще-то, писала о нем. Как подсела вчера, спросила, не помнит ли.

– О чем думаю, о том и пишу! – засмеялась.

Антон больше не приставал. Они с Герой залезли на верхние полки и начали о чем-то болтать. Но писать я уже не могла, внутри проснулась тревога, что и этот дневник будет однажды украден. Я перевернула страницу и замалевала имя Громова, если эти записи будут прочитаны, хотя бы о нем никто не догадается. Спрятала дневник, подсела к окну и стала слушать парней.

Они говорили о чем-то своем, о каких-то кассетах или приборах. А за окном темно, фонари и такие… характерные вокзальные звуки.

– Почему ты такая грустная? – вдруг спросил меня Антон.

Грустная? Я удивилась.

– Не знаю, никто же не развлекает! –  постаралась придать себе веселость.

– Теперь мы с Жорой будем тебя развлекать!

Я воодушевилась.

Первые пять минут они еще обращались ко мне, что-то спрашивали, но потом снова чем-то увлеклись и забыли. Антон, умно рассуждая, объяснял что-то Гере, а тот смотрел на него с уважением и чуть ли не всем телом впитывал информацию. Почему-то я почувствовала недостаток под названием «женский пол». «Сколько бы ты чего-то ни изучала, ты всегда будешь глупее мужчин». А ведь я все прошлое лето потратила на компьютеры, и знала о них все от программного обеспечения до «железа».

Я перестала улыбаться и делать вид, что мне интересно. Конечно, они не обязаны меня развлекать, но и я не обязана изображать радость.

– Что-то ты опять невеселая, – заметил Антон.

– Ага, – отозвалась просто, даже не улыбнувшись.

Антон слез с полки:

– Пусть тебя пока Жорик развлекает, – распорядился он и вышел.

Я тут же залезла на место Антона, высунула голову в окно и почувствовала волнение. Если с парнями невозможно разговаривать, то их хотя бы можно чувствовать! Нельзя отрицать тот факт, что Гере я нравлюсь.  Интересно, с чего он опять начнет разговор.

Мне хотелось чего-то волнующего, чего-то берущего за душу, хотелось каких-нибудь признаний, от которых бы сердце останавливалось…

Но Гера сказал какую-то ерунду.

– Это не то! – вздохнула я про себя и принялась слушать, что ни к Гере, ни ко мне и вообще ни к кому из этого поезда не относится. Он рассказывал о своей собаке, причем бывшей, которую нужно было выгуливать утром и вечером. Я смирилась, что узнаю все неважные факты из его жизни.

– Никогда не заводи собаку, если живешь в высотном доме! – Гера еще успел мне дать совет.

– Серьезно? – переспросила я.

– Да! – ответил он, не заметив издевки. – Могу даже справку дать!

– Справку? – я повторила с еще большей иронией.

– А что! Дам справку! Собака в высотном доме – это не дело! – убежденно утверждал Гера, и я засомневалась в его умственных способностях.

Зачем мне справка? Я даже собак не люблю.

Тут вернулся Антон, положил локти на наши полки и спросил:

– Ну, как тебя развлекал Жора?

Я засмеялась и слезла вниз.

– Он предложил выдать мне справку, как плохо держать собаку в высотном доме, – почему-то захотелось показать Антону, что с Герой у меня ничего нет.

– И я в этом полностью уверен! – Гера тоже быстро слез вниз и встал рядом с Антоном.

В его голосе прозвучала агрессивность, а я почувствовала укол совести. Может, не стоило над ним так издеваться? Скромно опустила глаза и сделала вид, что очень маленькая и наивная девочка. И тут вернулись блондинки. Наташка с изумлением посмотрела на меня, затем на Геру и Антона. А так как мое лицо к тому времени ничего не выражало, она удивилась чему-то в ИХ лицах.

Стали играть в карты, Гера занял место рядом со мной. Но снова сидел напряженно, ни на миллиметр не поворачивая головы в мою сторону. Он не вызывал во мне положительных эмоций, но от него шла какая-то странная, сильная энергия, направленная только на меня. Это удивляло. Мне даже казалось, что ее можно увидеть, вот она, пульсирует между нами по кратчайшему расстоянию, скоро аж искру пробьет.

Мое колено находилось всего в нескольких сантиметрах от Гериной спины, и я слегка к ней прикоснулась. Гера тут же подался назад, чтобы прикосновение было не таким легким.

Получалось, что мы внешне и не двигались, а теперь сидели прижавшись друг к другу. Я отклонила колени к стене. Но Гера резко двинулся и снова соединил нас. При этом не изменил ни серьезного выражения лица, ни какой-то странной сосредоточенности.

Я не могла понять, что он вызывает во мне. Что-то среднее между раздражением и неприятием, но его безумное стремление, не понять на чем основанное, притягивало.

– Ты в меня влюбишься! – мысленно сказала его спине. – Влюбишься!

Что-то подобное уже было на выпускном в девятом классе.

***

Тогда на мне было красное платье, которое всем очень нравилось. Я выходила за аттестатом, (меня, как отличницу, вызвали первой) и, как выразилась мама, «зал ахнул». Понятно, что она преувеличивала. Но потом почему-то многие девчонки и их мамы подходили ко мне и называли то балериной, то дюймовочкой.

– Дай хоть подержаться за это чудо! – сказала одна из них и обняла меня за талию.

Мы отмечали в ресторане. Паша со своим ансамблем пел весь вечер в основном Цоя, правда, явно фальшивил в «Звезде по имени солнце». Он ходил королем и вальяжно обнимался с Мариной, которая бросалась на него при каждом удобном случае.

Танцевать меня никто не приглашал. Оно и понятно, я же дочь классного руководителя, так что особо не надеялась и не особо расстраивалась. Зато Пашу это более чем устраивало. Каждый раз, когда начинался медляк, он самодовольно подходил к Марине, всем видом показывая, что не ко мне.

И вот, когда заиграла последняя песня, я направилась собирать свои вещи, как вдруг услышала:

– Давай потанцуем.

Я тут же развернулась и, не глядя на приглашавшего, положила руку ему на плечо. Даже не поняла, кто это!

Мама потом рассказывала, что Пашечка, заметив, что я с кем-то танцую, Марину с себя словно сбросил. Даже плечами дернул, будто скинуть хотел. Но я этого уже не видела.

Парень оказался высоким и светловолосым, хотя я видела только шею и рубашку. Я боялась поднять голову и старалась так догадаться, кто это мог быть. Перебрала весь Пашечкин ансамбль, но парень ни на кого не походил.

Я была в таком восторге от приглашения, что во время танца моя рука, расслабленная и нежная, «случайно» соскакивала с плеча неизвестного, после чего я возвращала ее, а она снова соскакивала. Я как бы гладила его. А он обнимал меня, но далеко не так, как одноклассники на школьных вечерах, а… чувственно.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Я удивилась, почему он не знает моего имени. Назвала.

– А меня… – он произнес, но я не расслышала.

– Как? – переспросила, подходя к нему еще ближе.

– Коля! – парень в свою очередь нежно наклонился надо мной.

Кузьмин что ли? Я аж перестала улыбаться, испугавшись, что такие старания ради Кузьмина (был такой парень из параллели, какой-то придурок). Мы сделали оборот, я убедилась, что Кузьмин танцует рядом, слава богу, не со мной.

– Ты идешь в десятый? – вопрос снова поставил меня в тупик. Конечно, иду в десятый, не в ГПТУ же мне идти.

– Иду.

– А ты как учишься?

– Хорошо, – ответила, чтобы не разочаровывать сразу, что я отличница.

– А я плохо. Ужасно, – честно признался Коля и подкупил своей искренностью. Он говорил с такой добротой, как еще никто со мной не разговаривал.

Я прислушалась к словам песни: «Девчонка-девчоночка, темные ночи, я люблю тебя, девочка, очень…» Почему-то легко представилась моя талия под его рукой, мое тонкое тело…

– А что, твоя мать – классный руководитель? – спросил Коля уж больно беззаботно.

– А ты не знал?

– Ты пойдешь с нами? – и после этого вопроса вся моя нежность сошла на нет. Я перестала гладить его по плечу и положила руку жестко.

– С кем это с вами?

– С ансамблем.

Я не могла идти с его ансамблем, я вообще никуда не могла идти. Я ничего не отвечала, и оставшуюся часть песни мы танцевали молча.

 Коля не отпускал меня до последней ноты. Но когда все остальные танцующие уже разошлись, я отошла на шаг, преодолевая его легкое, но все же сопротивление, высвободила руку и наконец-то на него посмотрела.

Внешней красотой Коля не отличался. Серые глаза, большеватый нос и волосы невыразительного пепельного оттенка. Но в целом, если не уделять внимания деталям, лицо казалось приятным. Особенно по тому, что он смотрел на меня так, будто видел перед собой ангела.

– Ты пойдешь? – с надеждой спросил он еще раз, не сводя с меня глаз.

Я рассердилась. Он не понимал, о чем просил! Я не могла идти с ним, меня бы ни за что на свете не отпустила мама. И я убежала в раздевалку.

И только там до меня стало доходить, что танцевала я и гладила парня по плечу на глазах у ВСЕГО КЛАССА!

Я протискивалась между девчонками, надеясь, что никто и ничего мне об этом не скажет, но услышала:

– Что за мальчик? – спросила Светка.

– Не знаю…

– Она танцевала с мальчиком!!!  – выкрикнула Танька как важную новость.

И остальные одноклассницы, которые до этого занимались чем-то своим, бросили дела и уставились на меня.

Да. Событие года. Я танцевала с мальчиком! А то, что Марина чуть не облизала Пашу, никого не интересовало.

– О-о-о! С ма-а-альчиком! Симпатичный?

– Нет, – я злилась, хотя неприятно так говорить, Коля такой добрый…

– Что он тебе сказал?

– Он пригласил пойти с ним.

– Раз приглашают, надо идти.

Я не хожу с любыми лишь по тому, что меня пригласили! Но я не ответила, забрала свой пакет, протиснулась между девчонками и вышла в зал.

А он ждал! Стоял на том же месте и ждал. Я улыбнулась, растерялась, остановилась. В его глазах читалось восхищение. Никто не смотрел на меня так долго и так прямо.

Коля подошел и взял пакет из моих рук. Я не сопротивлялась. Он УХАЖИВАЛ! Я была в шоке! Выйдя из ресторана, остановилась в нерешительности.

– Пойдем с нами, – Коля остановился рядом со мной. – Будет весело.

Я смотрела на камни под ногами, но при этом чувствовала, КАК он смотрит. Не отрываясь, будто боится, если отвернется, я исчезну. Что это?

И я посмотрела на него. Хотелось, чтобы он запомнил меня. Но не на вечер, неделю или год, я желала, чтобы он всю жизнь меня помнил, вот с этого дня и до самой смерти. Но не знала, как это сделать, и стала внушать ему глазами.

Может, я походила на сумасшедшую. Мое лицо не отражало эмоций, которые бы соответствовали только что произошедшим событиям. Ведь мы просто танцевали! Я смотрела Коле в глаза, и мне казалось, что показываю ему ДРУГОЕ. Что-то постоянное и незыблемое, что-то не привязанное ко времени.

– Ты запомнишь меня навсегда! – внушала ему.

Я отгоняла от себя мысли, что занимаюсь какой-то ерундой, и на самом деле в моем взгляде нет ничего, заставляющего меня запомнить, а тем более навсегда. Но все же настойчиво продолжала Колю гипнотизировать.

А потом … он… влюбился. Коля смотрел мне в глаза не более минуты, сначала нормально, а затем раз … и провалился. КУДА-ТО!

Коля все повторял с какой-то грустной периодичностью, чтобы я шла с ним, потому что там будет хорошо. А я только хмурила брови и ничего не говорила.

Я знаю, я тебя теряюу-у-у…

Я знаю, это на-а-а-а-авсегда…

Пела группа «Белый Орел».

Я опустила глаза, взяла пакет из его рук, развернулась и только тогда посмотрела по сторонам. Сколько времени мы так стояли? Я никого не видела, а сейчас почти все разошлись. Мама была неподалеку, решала какие-то оставшиеся организационные вопросы, и я подошла к ней. Больше не смотрела на Колю и не знала, на месте он или уже ушел.

Я знала, что мама меня ни за что бы не отпустила. У меня не было выбора. С ансамблем! Боже! С теми, кто, кроме мата, ничего и не слышал? С их пошлостью, тупыми разговорами и желанием только выпить?

Я шла домой с мамой и Дашкой, которая тоже считалась хорошей девочкой.  Шла и думала, что Коля – дурак.  Он мог проводить меня! Это же Белые ночи! Мы могли вместе идти и разговаривать.

И все же Коля немного, но походил на Сашу.

Глава 3

Через несколько дней после выпускного папа отвез меня в город. Он ехал в командировку и в восемь утра закинул к Саше вместе с компьютером. Конечно, всю дорогу я боролась с приступами панического страха, но успокаивала себя тем, что его отца не будет, а больше мне бояться некого. Мама говорила, что Саша – еще маленький мальчик и с девочками близко не общался. Это придавало уверенности.

Тетя Тоня кормила меня на кухне завтраком, когда появился только что проснувшийся Саша. Я отразила какое-то приветствие на лице, но взглянуть не решилась. Мало ли, как на него отреагирую и что потом с этим делать? Хотелось быстрее закончить есть, чтобы попасть в комнату, и там спокойно и незаметно рассмотреть его. Я уткнулась в чай, но при этом не могла не улыбаться.

– Пошли! – сказал он и в коридоре легко подхватил мой системный блок. Он опять показался слишком высоким, немного кольнуло. Я-то кто? Что за мелочь несусветная. Но, зайдя в его комнату, сразу успокоилась, более того, почувствовала себе безумно счастливой. Вдруг стало так хорошо и комфортно, что не могла вспомнить, чего боялась всю дорогу.

– И как ты смогла убить всю систему? – Саша спрашивал меня весело, ковыряясь с системным блоком, а я осторожно взглядывала на него, привыкая к мысли, что вот он снова здесь, симпатичный, а может, даже очень.

Я прошлась по комнате, стараясь запомнить каждую ее деталь и сравнить с первыми воспоминаниями, когда зимой пришла к нему. И все оказалось тем же, это тоже радовало. Так радовала бы сказка, которую не просто помнил, но в неё мог еще и вернуться.

Я подошла к кровати и села.

– Слушай… – Саша повернулся ко мне, но вдруг резко отвернулся обратно к компьютеру.

Я не поняла реакцию. Что он подумал? Со мной что-то не так? И тут выяснила. Я сидела, наклонившись, положив руки на колени, а мой топик из-за большого выреза отошел и обнажил грудь. Я даже не знала, что так может быть.  Лифчика у меня не было в принципе. Мама говорила, что держать там еще нечего, и теперь я просто не знала, как себя вести.

Но Саша не поворачивался и делал вид, что ничего не видел. Пришлось снова встать. Этот топик! Мне он нравился, я любила в нем изображать перед зеркалом Кармен, стаскивала его, чтобы оголить плечи. Вот он и растянулся. Да еще как! Я поняла, что он просто не может держаться на мне! Все время сваливается то с одного плеча, то с другого!

– Сейчас буду устанавливать тебе Windows, но это будет долго, – предупредил Саша и повернулся ко мне. – Рассказывай!

– Лучше ты! – мне совершенно ничего не шло в голову.

– Но ты же у нас дочь педагога!

– Ты первый, кто это заметил!

– Ну, вообще-то у меня все мысли пошлые, – Саша подобрал кота и посадил к себе на колени. – Они вряд ли тебе понравятся. Ты же привыкла к литературным выражениям!

Я не понимала, почему он так говорит. Его мама тоже литератор, как и моя. А Саша говорил как-то странно, словно я его выше.

– Ну, и что? А может, мне нравится?

– Ну, могу анекдот рассказать.

– Расскажи.

– Тебе не понравится.

– Все равно расскажи.

– Ладно. Поручик Ржевский и Наташа Ростова плывут в лодке и молчат. Молчат. Молчат. Тут поручик и говорит: «Наташа, а вы можете ударить меня веслом по яйцам?» – «Зачем?» – «Да так, для поддержки разговора…»

Я засмеялась. Но мне снова стало неловко. Самое ужасное, что после выпускного мама как раз сравнивала меня с Наташей Ростовой.

Мы молчали еще пять минут.

– Вообще-то, я постоянно всех веселю, – сказал Саша. – Только с тобой почему-то не получается.

И я не понимала, почему не могу сказать ни слова? Будто язык оторвали! Я сделала печальное лицо, посмотрев Саше в глаза и снова улыбнулась.

– Хватит улыбаться, лучше что-нибудь расскажи!

– Я буду улыбаться, у меня это лучше получается.

– Зря… надо развивать еще и речь…

Я удивлялась, насколько комфортно себя чувствую. Хоть и молчу, но мне хорошо! Словно двести лет его знаю.

Пересела в кресло, взяла ручку и нарисовала на листке человечка с ручками-палочками и рядом кота в том же духе. «Это Саша и его кот!» – подписала и демонстративно подала. Саша взглянул, взял, улыбнулся и положил рисунок на стол, а потом посмотрел на него еще раз. Ему понравилось.

– А теперь меня нарисуй!

– Не, – ответил он как-то зажато. – Я не умею.

«Что тут можно не уметь?» – подумала про себя, но уже вскочила с кресла, подошла к окну, выглянула.

– Когда у тебя день рождения? – обернулась и спросила совершенно непринужденно.  Как будто этот вопрос не мучил меня несколько месяцев, и всю дорогу я не думала с ужасом, как его задать.

– 27 июля. А у тебя?

– 12 февраля.

– Жаль, опоздали… – нечетко ответил Саша и отвернулся к монитору.

– Что? – переспросила я, не разобрав.

– Да, ничего!

Я поняла, что ему нравлюсь.

– А покажи свои фотографии! – с моей стороны это уже полная наглость, но почему-то вдруг море стало по колено.

– Я не фотогеничен, – ответила Саша, но все же встал и подал альбом.

Я смотрела с целью взять на память какую-нибудь фотографию, но все они сняты или намного раньше, где Саша еще слишком маленький, или там он не один.

– А у тебя, конечно, своей фотографии нет?

– Нет. Но могу привезти, – сказала я вполне спокойно.

– Привези. Сделаю тебе календарик.

Вторую фразу он мог не говорить. Я поняла, что мама права, он еще слишком маленький, и не может ни признаться, ни сделать первого шага.

Потом я кидала дротики, Саша просил меня при этом никого не убить. Еще рассматривала диски с музыкой, а он объяснял, что подборки и обложки делал сам.

Затем мы отправились смотреть фильм. Я села в кресло ближе к экрану, а он подальше, тем самым выпав из моего поля зрения. Я поняла, что идея с фильмом плохая. Время шло в пустую, мы не общались, и только когда я оборачивалась, Саша смотрел на меня, но этого мало!

В дверь позвонили, к Саше пришел друг. Они долгое время общались в комнате, а я сидела одна в зале и думала, что это еще хуже. У меня отбирали время, которого было и без того мало! Откинув последние капли скромности, я пошла к ним.

Остановилась на пороге. Саша, заметив меня, кивнул головой, и я поняла, что ему стало приятно. Прошла, молча села на кровать, замечая, как его друг старательно не смотрит в мою сторону, но весь сгорает от любопытства, кто я и откуда взялась.

Парень некрасивый, маленький, чуть выше меня, весь как-то неправильно сложенный. Мне не хотелось его видеть, но, слава богу, он надолго не задержался.

– Мужайся, – сказал Саша, проводив друга до двери. – Сейчас буду объяснять!

Windows к тому времени установился, плюс кое-что из программ Саша уже успел поставить. Он показал кнопку на системнике и сказал:

– Это вот так включается!

– А я и не знала!

– Ну, конечно, женская интуиция! – вдруг ответил он так же, как его отец, и… это кольнуло.

А еще кольнуло, когда мы обедали. Тетя Тоня попросила его положить всем картошки, и Саша навалил мне целую кучу. Когда я пыталась ее осилить, то смотрела на него и изображала мучения. А он прикалывался:

– Я тебе бумаги не дам!

– Ну, и не надо!

– Ах, у вас же там все есть! – и здесь показалось, что он намекает на мое местожительство. Я снова почувствовала укол.

К матери Саша относился так же, как его отец, с легкой иронией. Она не имела у него никакого авторитета.

– Мам, переключи эту ерунду! – сказал он, услышав по телевизору бардовские песни.

Примечания