книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Феликс Гилман

Восхождение Рэнсом-сити

Предисловие редактора Элмера Мерриала Карсона

Кажется, я посвятил этому жизнеописанию мистера Рэнсома почти полжизни. На своем веку я опубликовал столько книг, что всех и не припомню, основал две газеты и разорил три, четыре раза переписывал собственную биографию (одна из опасностей, связанных с долголетием), но эта книга стоила мне, пожалуй, больших усилий, чем все это, вместе взятое. С самого начала нашего знакомства мистер Гарри Рэнсом осложнял мне жизнь.

Это история мистера Рэнсома, почти полностью рассказанная его словами. Я исправил некоторые вольности в правописании, а в случае, если страницы были вырваны, запятнаны или утеряны, я был вынужден догадываться об их содержании. Иногда мистер Рэнсом пользуется пунктуацией собственного изобретения, которую мне пришлось втиснуть в более традиционные рамки. Я не убрал ни одного отступления от темы и исправил лишь некоторые из его ошибок. Растянувшееся на сто двадцать пять слов заглавие, которое мистер Рэнсом намеревался дать своему труду, – страшный сон любого издательства, так что я его сократил.

Это все, что я скажу здесь о мистере Рэнсоме. Не буду судить, плох он или хорош, гений или шарлатан, честный человек или предатель. Он был чудаком, каких можно было встретить в ушедшем веке, в самый разгар Великой войны.

Всем этим я хочу сказать, что мои редакторские обязанности были довольно необременительны. Главная сложность заключалась в поиске страниц рукописи Рэнсома. Но этот поиск отнял у меня полжизни.

* * *

С тех пор как я получил первые двести страниц рукописи, минуло тридцать шесть лет. Рукопись ждала меня во внушительных размеров свертке в почтовом отделении города Колриффи, где я тогда жил у друзей и работал над романом. Рукопись Рэнсома сулила, как вы вскоре увидите, ОБЪЯСНЕНИЕ И В НЕКОТОРОМ РОДЕ ИЗВИНЕНИЕ ЗА НЕДАВНИЕ СОБЫТИЯ ВЕЛИКОЙ ВОЙНЫ. К свертку не прилагалось ничего, что помогло бы мне опознать того, кто его для меня оставил. Не было ни письма, в котором Рэнсом пояснил бы, что мне с ним делать, ни даже записки с приветствием – ничего, кроме двухсот страниц с удивительной биографией Рэнсома.

В то время никто уже много лет не имел вестей от этого джентльмена. Его известность – или, если хотите, дурная слава, постепенно меркла. Я решил, что Рэнсом желает ее возродить, и ему нужна моя помощь. Он говорил о постройке города на неосвоенных землях. Я не желал иметь к этому никакого отношения. Я устал от войны, разговоров о ней и аргументов «за» и «против». В то время я работал над забавным фантастическим романом, который позже опубликовали под названием «Жабий рассказ». Получив рукопись Рэнсома, я совсем не обрадовался – последний раз я видел его в Джаспере, вскоре отошедшем к Линии, в чем, по моему мнению, этот джентльмен был отчасти виновен. Более того, мне хватило нескольких страниц, чтобы понять, что эта рукопись опасна, и если хоть половина написанного Рэнсомом – правда, то шпионы Стволов и Линии будут очень в ней заинтересованы.

На тех двухстах страницах говорилось о жизни Рэнсома от рождения в Восточном Конлане – неказистом шахтерском городишке в восточной части Флиндерсовых гор – до знаменитого происшествия в Уайт-Роке. Мистер Рэнсом повествовал о своих странствиях по Западному краю с многочисленными отступлениями на тему чудесного Процесса Рэнсома, попутно умудрившись присвоить себе все подвиги Лив Альверхайзен и покойного Джона Кридмура, которые стали началом конца Великой войны, и многое другое. Двести страниц, а он обещал прислать еще. Одна часть книги сейчас, еще три позднее. Рэнсом хотел, чтобы я издал его книгу. Он пошел на Запад, чтобы создать новый мир. С собой у него была пишущая машинка, которую он во что бы то ни стало намеревался использовать.

Я прочитал все двести страниц за ночь, сжег их в камине и на следующий же день покинул город. То были темные времена, и я не стыжусь сказать, что мне было страшно.

* * *

Следующие несколько лет были ничем не примечательны. Никаких посылок с рукописями. Возможно, я слишком много путешествовал или их перехватывали цензоры. Возможно, доктор Рэнсом охладел к этой идее, нашел другого редактора или сгинул в овраге посреди Западной пустоши. Где бы он ни был и что бы ни делал, о нем давно перестали говорить. Время от времени я слышал о Рэнсом-сити, городе-утопии, который этот джентльмен со своими с подвижниками будто бы строил за чертой изведанного, хотя никто точно не знал где именно. Я написал еще два или три комических романа, скопил небольшое состояние и собирался уйти на покой.

Осенью 1906 года мои издатели передали мне третью из четырех частей рукописи. Она досталась мне от юной леди, унаследовавшей ее вместе с бумагами покойного отца, бывшего профессора физики в университете Ванситтарта. Страницы не были подписаны, но девушка знала, что они имеют ко мне отношение, так как мистер Рэнсом рассказывал о нашей встрече в Джаспере в 1891 году. Я был удивлен, во-первых, тем, что он продолжил свои записи, а во-вторых тем, что его рассказ о встрече был достаточно точен.

Я не терплю нестыковок и белых пятен; кроме того, жизнь на покое была мне не по душе. Я отправился на поиски оставшихся страниц рукописи, собирая по две-три то там, то здесь. Это отдельная история, ведь рукопись мистера Рэнсома разлетелась по всему миру. В те печальные дни конца Великой войны это было неудивительно. В поисках страниц рукописи Рэнсома я объехал весь Запад и потратил целое состояние, встречался с отставными офицерами Линии и постаревшими агентами Стволов, рисковал жизнью; милостью мистера Рэнсома мне пришлось попотеть, и я считаю, что именно этому я обязан своим долголетием. События, о которых он рассказывал, уходили все дальше в прошлое, и моя опасная охота превратилась в безобидное старческое увлечение. Страница здесь, другая там; воспоминания знавших его людей, прояснявшие некоторые неразборчивые места рукописи. Я доработал ее так, как только мог. Пусть мистер Рэнсом не сумел завершить свой замысел и не сдержал всех обещаний, но, по крайней мере, занял старика делом. А может быть, все и вовсе вышло так, как он задумал.

Автобиография в нескольких частях, написанная на пути отсюда к западному краю, по большей части, вероятно, в бегах, и содержащая нечто вроде объяснения и в некотором роде извинения за недавние события Великой войны,

Уведомление о Рэнсом-сити, «городе будущего», который скоро появится на западе,

Любопытные факты о светоносном аппарате Рэнсома

✧ И «чуде в Уайт-Роке»,

Краткий рассказ об обеде с мистером Элмером Мерриалом Карсоном, бывшим сотрудником «Джаспер-сити Ивнинг Пост»,

И мамонте, ✧

Полный и честный перечень преступлений корпорации «Северный свет» и тайны богачей и сильных мира сего,

Плач по «Дамарис» и мистеру Карверу, жителям Джаспера, Адели и всем остальным, о ком я забыл,

Несколько секретов успеха в делах и полезные сведения о диете и физических упражнениях, а также бесценные советы о том, что делать, если вам встретятся волки.

Часть первая

Край

Глава первая

Кто я такой

Меня зовут Гарри Рэнсом. Друзья зовут меня Хэл, или Гарри, или каким-нибудь из полудюжины прозвищ, которых у меня больше, чем у любого честного человека. Но пусть это не помешает вам доверять мне. Я лишь жертва обстоятельств. Я часто представлялся «профессором Гарри Рэнсомом», и пусть я не получил ничего похожего на формальное образование, думаю, что звание это я заслужил. Последние несколько лет мои подчиненные обращались ко мне «Прошу прощения, мистер Рэнсом», а начальники – просто «Рэнсом». Мне это не слишком нравилось, и теперь я свободен, снова в пути, и у меня остались лишь мое имя, смекалка и… слова.

Возможно, вы знаете меня как изобретателя Светоносного Процесса Рэнсома или верите басням газетчиков о секретном оружии – в таком случае я хочу рассказать вам правду. Я могу быть известен вам как человек, проигравший битву за Джаспер или выигравший ее, в зависимости от ваших политических убеждений. Если вы служитель Линии, перехвативший эту рукопись, вам известно, что я нахожусь в розыске, но надеюсь, что вы крепко подумаете, прежде чем отправиться меня искать.

Если вы читаете это в далеком будущем, то можете знать меня как основателя Рэнсом-сити, который раскинулся в незавершенных землях или раскинется когда-нибудь. Возможно, вы читаете это в новом веке, полном чудес, и Рэнсом-сити превратился в великолепный сверкающий метрополь, где в одном из парков стоит большой бронзовый памятник мне – там обязательно будут парки, если я смогу на это повлиять. Кто знает? Я оптимист. Возможно, однажды эти слова прочтут все дети Запада. Ваш дед посмотрит вам через плечо и скажет: «Помню старика Гарри Рэнсома. Видел его как-то раз у черта на куличках, знатно повеселились, но мерзавец еще должен мне денег».

* * *

Место, из которого я пишу, не имеет значения. Скажу только, что это большой красный сарай, ненамного уступающий в величии тем соборам Старого Света, что иногда встречаются в книжках с картинками, разве что здесь, пожалуй, побольше соломы и навоза. В соборах я не бывал, зато сараев повидал достаточно. На Территории их тысячи. Вокруг поля, а на горизонте – горы, бурые, как старое поношенное пальто. Владелец этого сарая, а также коров, лошадей и всей соломы с навозом – хороший человек, простой, но свободомыслящий от природы, так что, когда мы снова двинемся на запад, он пойдет с нами.

Я печатаю на машинке, которую спас из кабинета старика, когда пал Джаспер. Разумеется, этот аппарат сделан по последнему слову техники. Старик признавал только самое лучшее. На боку у машинки – пробоина от пули, а внутренности немного пострадали от воды. Никто не думал, что я сумею заставить ее работать, но я не добился бы в жизни своего, если бы кое-чего не смыслил, по крайней мере, в вопросах механики. Несмотря на мои усилия, буква «Р» все еще западает каждые раза четыре – изрядное неудобство для того, кто так любит поговорить о себе, как я. С другой стороны, благодаря хитроумной конструкции из слоев копировальной и обычной бумаги машинка печатает сразу в трех экземплярах, так что, когда я набираю «РЭНСОМ», это слово отдается эхом на одном-двух-трех листах бумаги. Старик пользовался этим устройством, чтобы максимально эффективно отдавать приказы. Я же обращаюсь сразу к нескольким людям, так что это сильно экономит время.

* * *

Что ж, мы покинули большой красный сарай. В небе над ним был замечен один из летательных аппаратов Линии. Он кружил над сараем, выписывая в воздухе что-то вроде вопросительного знака из черного дыма. Скорее всего, он прилетел не из-за нас – неподалеку отсюда, на юге, идет сражение, по крайней мере, так говорят, – но мы не намерены рисковать. Ночью мы бежали, взяв курс на Запад. Сейчас я печатаю, сидя в тени большого старого тополя, в долине, заросшей сочной травой и кустами ежевики, замусоренной каким-то металлоломом и кишащей жирными стрекозами. Наши ряды пополнились младшим сыном владельца сарая и двумя его друзьями, а я только что съел один из его первосортных абрикосов, но сам хозяин остался, чтобы продать мебель и уладить дела. Если все сложится, мы встретимся в условленном месте на Западном краю.

Я оставил ему три экземпляра письма, где говорилось о том, кто мы, куда идем и что будем делать, когда достигнем цели, то есть о том, что мы собираемся основать Рэнсом-сити. Мы идем на Запад. Я вдохновенно писал о великолепии свободного города будущего, истинной демократии и Процессе Рэнсома, о парках и небоскребах, которые собираюсь там построить, о многом другом и о том, что за нами могут последовать все желающие. Одно из писем будет доставлено моему другу, знаменитому мистеру Элмеру Мерриалу Карсону, бывшему сотруднику «Джаспер-Сити Ивнинг Пост»[1], другое отправится к редактору «Мелвилл-Сити Газет», и поскольку я не знаю других журналистов, третье письмо попадет к редактору, выбранному многоуважаемым владельцем сарая.

Я думал, что объяснения дадутся мне легко, но это не так. Я намеревался все прояснить, ведь многое из того, что сказано обо мне или мной самим, не вполне правдиво. Рассказать правдивую историю не так-то просто. Я всегда пользовался словами главным образом для того, чтобы что-то продать, а это, как оказалось, совсем не одно и то же.

Мне еще нет тридцати, но я вел странную жизнь, и, прежде чем я уйду, мне многое нужно сказать. В любом случае, выходит, что это моя БИОГРАФИЯ, так что пусть будет ГЛАВА ПЕРВАЯ, а под номером главы заглавие, КТО Я ТАКОЙ, как в настоящей книге.

Глава вторая

Мои скромные истоки

В детстве я читал «Автобиографию» мистера Альфреда Бакстера, делового магната из Джаспера, ныне покойного. Его имя было известно даже в захолустье, где я вырос, и я прочел «Автобиографию» не меньше полудюжины раз. В ней рассказывалось, как, начав с нуля, этот человек восторжествовал над лишениями и стал одним из богатейших, величайших и свободнейших людей в мире. Я читал эту книгу при свечах и учил наизусть, словно Писание. До сих пор иногда ее цитирую.

«В жизни каждого великого человека есть момент, когда он ясно видит историю, когда дух веков встает перед ним, словно женщина, когда он может схватить бразды удачи».

Я не помышляю о том, чтобы назвать себя великим человеком, но вышло так, что несколько раз именно я сумел повлиять на историю, пусть это и происходило случайно или потому, что не нашлось других желающих, либо мне казалось, что я делаю что-то другое.

Еще мистер Бакстер любил говорить, что в делах, как и в истории вообще, все повторяется трижды. Я превзошел старика. По моим подсчетам, история оказывалась в моих руках четырежды и, если она любит меня – говорят, удача любит смелых, – окажется и в пятый раз, когда будет основан Рэнсом-сити.

Сначала я расскажу, как спас жизнь прекрасному доктору Лив Альверхайзен и ужасному Джону Кридмуру, изменив, таким образом, ход Великой войны, хотя тогда это не входило в мои планы.

Но когда мистер Альфред Бакстер решил написать рассказ о своей жизни и о том, как он попал, как говорится, из грязи в князи, он благоразумно начал с того, с чего и следовало начать: с грязи. Нельзя сразу начинать с Истории, Величия и Грядущего, так вы ничего не продадите. Поэтому в первой главе мистер Бакстер рассказывает, что родился в хибаре в трущобах Джаспера, седьмым, а значит, самым голодным из детей в семье, и так далее, и тому подобное. А значит, и я начну так же.

* * *

Я родился в Восточном Конлане чуть больше чем за тридцать лет до начала нового века и был младшим из четырех детей. День моего рождения мне неизвестен. Отец был щепетилен в делах, но не отметил даты, и все мои сестры запомнили ее по-разному. Мне нравится думать, что мама вспомнила бы его, если б выжила. Мне запомнилось, будто, родившись, я увидел красный свет и почувствовал, что меня что-то ужасно сдавило, но когда я рассказываю об этом, мне никто не верит, а я не хочу, чтоб и вы так скоро потеряли ко мне доверие.

Восточный Конлан – шахтерский городок в четырех-пяти днях езды к северу от Джаспера, на северном краю Территории Тригорода, недалеко к югу от земель Линии. Западного Конлана не существует и, насколько я знаю, не существовало никогда. В холмах, на противоположных концах длинной прямой дороги, располагаются две угольные шахты, а в долине между ними простирается Восточный Конлан. В моем детстве одной из шахт управляла «Компания Конлан-Коал», а вторая принадлежала мистеру Грейди. Работники Грейди и ККК устраивали драки посреди города, так что я рос на мифах и сказаниях о том, как Большой Джо из шахты Грейди встретился с братьями Бирс у бара Шэда и всыпал им киркой по первое число за то, что они сказали…

Я всегда был равнодушен к шахтерскому ремеслу. Однажды, когда я едва был взрослому по колено, мне встретился мистер Грейди. Он уже тогда был очень стар, худ и пылен, как уголь. Он пришел к моему отцу, чтобы уладить чьи-то похороны – помнится, будто свои собственные, хотя, возможно, все это лишь плод моего детского воображения. Старик похлопал меня по плечу и спросил, приду ли я когда-нибудь к нему работать. Я сказал, что лучше уж сбегу из города и буду жить дикарем вместе с Племенем, даже если они захотят меня съесть. Мистер Грейди спросил почему, а я ответил, что шахтером работать скука смертная: спускаешься каждый день в темноту, потом поднимаешься обратно, и так день за днем с тех пор, как люди впервые появились на Западе. Я сказал, что грядет новое время и я вижу будущее, в котором люди не будут надрываться, как скот. Мистер Грейди дал мне четвертак и сказал отцу, что язык у меня без костей, но держать его за зубами я не умею, так что, кроме этого четвертака, честных денег мне в жизни не видать.

* * *

Мой отец не был шахтером и ни на кого не работал. Он зарабатывал на жизнь похоронами и погребениями, нужда в которых из-за условий в шахтах не ослабевала никогда. Он не был уроженцем Восточного Конлана и меньше всего был на него похож. В юности он пришел в наш западный край из-за гор, из далекой и жаркой страны Иудеи, которая всегда казалась мне необыкновенно волшебной и очень странной, так что стоит мне встретить какого-нибудь человека из той части света, как я тотчас начинаю засыпать его вопросами до тех пор, пока ему не захочется убежать от меня на край света.

Думаю, мой отец был образованным человеком – возможно, священником, или доктором, или кем-то вроде этого: он никогда не говорил о своем прошлом. Не знаю, что он искал, когда пришел на Запад, но в Восточном Конлане он нашел мою мать.

Отец был великаном в городе коротышек. Невозможно было представить его спускающимся в шахты Грейди – он не склонял головы. Его борода была всегда безупречно подстрижена – слишком безупречно для Восточного Конлана, где мужчины либо сбривали бороду полностью, либо зарастали, как медведи. Вместо занятий спортом отец любил подолгу бродить в одиночестве. Он был невероятно силен – во всяком случае, так мне казалось. Он таскал камни выше меня и легко вырезал на них имена и даты, словно записывал цифры в гроссбухе.

Его настоящее имя было не Рэнсом. Оно звучало немного похоже на «Рэнсом» на языке, который был слишком сложен для простого люда из городков вроде Конлана, так что отец назвался Рэнсомом. Он был скуп на слова, и я запомнил, что макушка его большой черной головы была совершенно лысая, и, даже будучи чуждым религии, он заботился о вдовах и умерших с достоинством священника. Он часто цитировал разнообразные Писания на разных языках, но ни в одно из них не верил. Шахтеры Восточного Конлана тогда тоже не верили в Бога и довольствовались теми простыми обрядами, что мой отец для них совершал.

Мать умерла вскоре после моего рождения. Она была бледной, красивой, с веснушками, и мне жаль, что больше я ничего не могу о ней сказать. Джесс говорила, что глаза у матери были зеленые, но на отцовских фотографиях лицо у нее всегда было расплывчатым и коричневатым, словно она смотрела на нас из-под земли, в которой покоилась. У меня три сестры: Джесс, Сью и Мэй. Два старших брата умерли во младенчестве. Немалая утрата. Мы, выжившие, работали на отца, едва научившись ходить. У меня это получалось из рук вон плохо.

Однажды отец собрал нас в своей мастерской, где кругом была пыль, лежали тяжелые орудия и валялись осколки камня. Высоко на полке, до которой мне было не дотянуться, стояли человеческий череп и пыльные книги на языках Старого Света, которые я не мог прочесть, хотя мне очень хотелось. Еще там были фотографии моей матери и кое-какие забавные сувениры из яшмы и слоновой кости. Отец сел за свой стол, по очереди смерил каждого из нас взглядом и глубоким, гулким голосом объявил, что долго думал о нашем будущем и о том, что случится, когда его не станет. Отец напомнил нам, что ничто на земле не вечно, все рано или поздно нисходит во тьму и он однажды тоже исчезнет. Он сказал, что, когда это случится, Мэй пойдет на попечение церкви, Джесс придется найти работу в Джаспере или Гибсоне, а Сью должна выйти замуж, взять на себя управление семейным делом и вести его как следует. Я почесал свои болячки и спросил, что же делать мне, и отец после долгого молчания ответил, что много месяцев ломал над этим голову, обращаясь к мудрости веков, вспоминая старейшин Древней Иудеи и мудрейших чародеев Племени, но так и не смог понять, какой из меня может выйти толк.

* * *

Вскоре после этого я заболел.

Поразивший меня недуг пришел из шахт Грейди – чрево земли извергло его на поверхность из темных недр. С лихорадкой слегло с десяток шахтеров – сильных мужчин, привыкших к тяжелому труду. Не все из них выжили. В наш дом болезнь, должно быть, занес один из погибших, хотя в том не было его вины. Мэй тяжело проболела неделю, и, возможно, именно поэтому впоследствии не могла иметь детей, из-за чего сделалась чертовски набожной. Не знаю наверняка, но теперь, когда я изложил эти неприятные для сестры размышления на бумаге, мне остается надеяться, что бедняжка Мэй их никогда не прочтет.

Многие считали, что она – болезнь, конечно, а не Мэй – была проклятием Первого Племени. Возможно, где-то в глубинах, куда шахтерам мистера Грейди не стоило соваться, эти люди Первого Племени оставили подарочек для захватчиков. Вырезанное на стене слово. Проклятие, отраву. Кто-то из работников Грейди пытался собрать людей, чтобы прочесать пещеры к югу от города, где, по слухам, все еще свободно жили несколько семей, принадлежащих к Племени. Я знаю, потому что их представители пришли к отцу и звали его с собой. Он велел им идти по домам и не валять дурака, и они пошумели, но послушались.

Я все слышал, лежа в своей постели.

Скорее всего, рано или поздно толпа все равно бы собралась, и дело могло кончиться плачевно, но недели через две болезнь прошла. У всех, кроме меня, но я всегда был странным ребенком, не желавшим походить на других.

Прежде я жил в одной комнате с сестрами, отгородившись от них занавеской для приличия, но теперь лежал в карантине. Кладовую отдали под лазарет. Там было холодно и пахло пылью и камнем, а из мебели стояло только два шкафчика из старой сосны. Отец закрыл ставни на окнах по совету доктора Форреста, работавшего в шахтах Грейди и считавшего солнечный свет причиной перенапряжения нервной системы или какой-то подобной чепухи. Свечи тоже были запрещены. Комната располагалась в конце длинного коридора, который из-за своей формы обладал свойствами чего-то вроде камеры-обскуры, так что настоящий свет проникал в комнату лишь изредка, когда были одновременно открыты некоторые из дверей. В остальное время все в ней было серо. Я потел, трясся в ознобе и ничего не ел. Недуг мой был окутан тайной, и, когда доктор Форрест приходил ко мне, не заходя за порог и прикрыв рот тряпицей, в его глазах читалось что-то вроде благоговения. Отец был не в силах на меня смотреть, а сестры навещали, но, не желая показаться неблагодарным, все же признаюсь, что в бреду я не всегда их различал. Доктор Форрест шептал моему отцу в коридоре, что совершенно необъяснимо, почему я до сих пор жив. Не буду лгать, мне было очень страшно, но затем я уверился, словно доказав себе это с математической точностью, что не умру, это исключено, потому что меня ждет нечто большее. Оставалось только дотерпеть. В лазарете было мало развлечений и много неудобств. Я не намерен разжалобить вас – мне кажется, что у многих так проходит вся жизнь, мне же большей частью повезло.

Именно во время моей болезни в город пришла Линия.

* * *

Как я уже говорил, Восточный Конлан находился на южном краю владений Линии. До моего рождения город никому не принадлежал, и местные законы сводились к тому, что скажет мистер Грейди. Минул расцвет и упадок Красной Республики, а Восточный Конлан вежливо отказался от всех предложений федерации и не подписал Хартию, но продавал Республике уголь на нейтральных условиях. Когда я был мальчишкой, кто-то говорил, что мы принадлежим Джасперу, хотя я толком не понимал, что это значит. Я никогда не интересовался политикой. Но земли Линии пролегали недалеко нас, и даже ребенку было ясно, что ее влияния нам не избежать. Если подняться на холм к северу от города и пристроиться где-нибудь повыше среди многочисленных хранилищ, пристроек, кранов, груд хлама и непомеченных стволов шахты Грейди, то в ясный день можно было увидеть на горизонте черное пятно. Возможно, это была Хэрроу-Кросс – старейшая и крупнейшая станция Линии, с ее огромными дымящимися фабриками и укреплениями, которые не описать словами. А иногда, если ветер дул в нужную сторону, до города доносился шум Локомотива, который шел через континент где-то вдали, и кругом наступала напряженная тишина, словно любой, кто подаст голос, мог угодить ему под колеса.

Мистер Грейди был единственным владельцем своего дела, но все знали, что «Конлан-Коал» принадлежит Линии. Это послужило причиной некоторых из упомянутых мной драк, хотя большинство из них начиналось из-за женщин, денег или вообще без причины. Даже Грейди продавал большую часть добытого угля Линии, как бы ему это ни не нравилось. Их фабрикам беспрестанно требовался уголь, и никто в мире не мог столь же щедро за него платить. В остальном линейные в наши дела почти не вмешивались.

Однажды, пока я потел и блевал, сестры хлопотали по хозяйству, доктор Форрест дремал на стуле в коридоре, поставив рядом бутылку, а отец ушел по делам, по дороге, ведущей в самый центр города и служившей прежде в основном для повозок, проехали три большие черные машины. Моторы машин не заглохли после того, как из них показались пассажиры, и тарахтели весь вечер, словно стая саранчи. По крайней мере, так сказала Джесс, слышавшая об этом от моего отца. И все же, когда ночью Джесс тайком выскользнула из дома, чтобы посмотреть на приезжих, они уже легли спать – сестра была разочарована тем, что линейные спали, как обычные люди, – а их машины стояли на дороге в тишине. Джесс сказала, что машины были теплыми на ощупь. Не верю, что она осмелилась их потрогать.

Линейные заняли комнаты в самых просторных домах на главной улице. Сняли, реквизировали или и то и другое. Их было около двенадцати – как я заметил, линейные часто ходят такими группами. Некоторые из них были солдатами – в черной форме, с мертвыми глазами, вооруженные до зубов. Некоторых, за неимением лучшего слова, можно было назвать дельцами. Говорили, что они привезли с собой множество сложных механизмов таинственного вида и предназначения. Возможно, у них имелись скрытые мотивы, низменные, противоестественные и известные только Локомотивам, чей разум не похож на наш, но их явная цель в этом городе была достаточно проста. Им были нужны шахты Грейди.

Шла война. Она была неизменной частью нашей жизни, как погода, и в то время подошла совсем близко к Восточному Конлану. Линия сражалась со Стволами, чьи коварные агенты просочились в ближайшие населенные пункты, втайне подтачивая силы врага. Так говорили линейные – по крайней мере, по словам Джесс. Она пробралась на городское собрание, где обсуждали требования линейных, и все услышала, хотя, возможно, не все поняла.

Я уже говорил, как выглядела Джесс? Я не видел ее уже несколько лет, но тогда она была высокая и очень красивая. Смуглая, зеленоглазая, с пышными волосами. Я только что ее увековечил. Назову это портретом моей сестры. До чего же странно превращать людей из плоти и крови в слова!

Как бы то ни было, соседний округ перешел на сторону врагов Линии, и начались террор и саботаж, которые внесли сумятицу в сети снабжения Линии, огромные и простиравшиеся дальше, чем мог представить Восточный Конлан. Чтобы избежать дальнейших проблем, Линии требовалось установить контроль над местным производством. Цена, которую они предложили Грейди, была разумной – это их слова, если верить Джесс, – а альтернатива – немыслимой.

После недолгих раздумий мистер Грейди встал перед собранием, опершись на трость, и сказал, сотрясаясь от гнева, как древний пророк:

– Пойдите к черту! Пойдите к черту и горите в аду! Твари, которым вы служите, должны были остаться в преисподней. Они могут присвоить весь свет, но им не видать того, что построено моими руками. Уж лучше я сам все сожгу и закопаю пепел. Счастливо оставаться и идите к дьяволу. К дьяволу! Что касается остальных: у половины из вас, провинциальных болванов, в голове ветер свистел, пока я работал на этот город, а теперь, я вижу, вы пытаетесь думать. Подумайте-ка о двух вещах. Во-первых, они не остановятся на мне – вскоре проглотят и вас. И во-вторых, любой, кто не встанет на мою сторону, но вздумает приблизиться к моей собственности, получит пулю. Счастливо оставаться.

Мистер Грейди с шумом удалился через черный ход зала собраний и поднялся на холм, где обосновался с верными ему шахтерами. Они достали ружья, припрятанные, возможно, именно для такого случая, и шахта Грейди превратилась в подобие крепости, по ночам освещавшейся факелами. Счетоводы города пытались понять, сколько именно тонн взрывчатки имелось в распоряжении Грейди, но так ни до чего и не договорились. Честные торговцы принялись обходить Конлан стороной, зато страховые агенты налетели как саранча. Доктор Форрест бежал, не сказав ни слова, и, я слыхал, открыл практику в Суит-Вотер, где оперировал пьяным и погиб, когда его – в полном соответствии с законом и традициями – вызвал на дуэль отец девчонки, испустившей дух на операционном столе. Линейные остались в городе в своих комнатах на главной улице и как будто бездействовали, отчего все еще больше страшились того, что они могут сделать. И никто в Восточном Конлане уже не помнил, что странный мальчишка Рэнсомов все еще хворает – никому, кроме моего отца, не было до этого никакого дела.

* * *

Он отправился в город, к линейным. Должно быть, стояло обычное конланское утро, и небо было серо-черное, как угольная пыль; отец склонил голову, потупил взгляд и взял шляпу в руку, стараясь выглядеть ничтожным и смиренным. В распоряжении Линии были механизмы, которые остальной Запад не мог даже пытаться понять, а в Хэрроу-Кросс изучали науки, которые понимали только сами Локомотивы, и, хотя их знания и мощности в основном служили войне, имелись у них и лекарства. О некоторых из них доктор Форрест наверняка и слыхом не слыхивал.

Мой отец был гордым человеком, и я не сомневаюсь, что линейные заставили его умолять. Они ничего не давали даром.

Разумеется, я ничего не знал об этих переговорах, пока однажды не услышал в коридоре за дверью шаги и резкие чужие голоса, а затем дверь в мою комнату открылась и в нее зашли пятеро мужчин. Одним из них был мой отец – он остался в дверях. Остальные, низкорослые, в черных костюмах, быстро и не спросив разрешения, окружили мою кровать. Они отличались друг от друга только разными комбинациями шляп, очков и перчаток или их отсутствием. Один из тех, что в перчатках, взял меня за подбородок и повернул мою голову из стороны в сторону. Мне не пришло в голову ничего умного. Мужчина отпустил меня, вытер перчатки друг об друга и сказал:

– Он умрет.

– Я в это не верю. – Голос отца звучал глухо и монотонно.

– Неважно, во что выверите, мистер Рэнсом.

– Чем он болен? Что с ним?

– Не знаю. Мы не знаем. Какая-то хворь или яд. Выбраковка. Что-то пошло не так. Мы не заинтересованы в том, чтобы собирать об этом данные. Какая разница?

– Вы наверняка можете ему помочь.

– Если и можем, вам это не по карману, мистер Рэнсом.

– Вы можете послать за помощью в Хэрроу-Кросс.

– Думаете, им там нечем больше заняться? Мы на войне…

– Знаю, знаю. Что вам нужно? Что вам нужно, черт возьми?

– Хотите говорить перед сыном, Рэнсом? Нам не важно, слышит он или нет, но эта вонь…

– Нет. Нет. Благодарю. Вы правы. Пойдемте. Пойдемте, прошу вас.

* * *

Они ушли и долго не возвращались. Я спал, пришла Джесс и долго болтала ни о чем, потом я опять уснул, а когда проснулся, линейные снова были в комнате. Отца с ними не было. Но в этот раз они принесли с собой один из своих механизмов – я едва различал его в темноте, но он был не выше небольшого столика или, может, стоял на нем. В любом случае, его колеса беспрестанно крутились, и в воздухе стоял жуткий запах горелого металла и масла. Две пары сильных рук – одни в перчатках, другие голые и холодные – схватили меня за руки и голову. Я открыл рот, чтобы возмутиться, и в него засунули кожаный ремешок. Точно животное, я инстинктивно прикусил его и замолчал. Линейные подняли мою голову и надели на нее обод из дерева и проводов. Я услышал щелчок, шипение, почувствовал резкий запах, и все залил СВЕТ…

…По сей день я не знаю, был ли он у меня в голове или в самом деле наполнил комнату, но линейные превратились в черные тени, а все остальное потонуло в белом тумане. После света пришла боль, как гром после молнии. Боль пронзила каждый уголок моего тела, каждый мускул содрогался и оживал заново, даже сердце, которое колотилось, как мотор Локомотива, так, что мне казалось, что я умру.

Сейчас развелось немало людей, обещающих излечить сумасшествие или прочие недуги целебным электричеством. Я в этом кое-что смыслю, и, по-моему, все эти люди либо шарлатаны, либо сами безумны. Но тот свет был настоящим. Я никогда больше не слышал ни о чем подобном.

Линейные собрали свой аппарат. Как только они вытащили ремешок из моего рта, я, кажется, спросил: «Что это? Что вы сделали? Что это?» Как бы там ни было, линейные не ответили и молча покинули комнату, один за другим. Когда они уходили, я все еще видел свет, и угас он не скоро.

* * *

У линейных было два требования к моему отцу. Первый долг с него взыскали сразу же. Я уже говорил, что отца в городе уважали. Он был кем-то вроде священника. Посредником с потусторонним миром. Когда отец говорил, все слушали. Город разделился. Кто-то встал на сторону Грейди, ополчившись против чужаков, – пусть и мерзавец, но свой. Кто-то хотел избавиться от него, пока он не навлек на нас беду. Кто-то рассчитывал разбогатеть, договорившись с Линией. Все это время мой отец поддерживал нейтралитет. Как священник, он не вмешивался в политику. Но сейчас он высказался против Грейди и в пользу Линии. И люди к нему прислушались.

Вскоре после этого человек сто из городских, вооружившись кирками и несколькими ружьями, поднялись к шахте Грейди. Они колотили в закрытые двери и окна и кричали «Сдавайся, Грейди». Один из подручных Грейди открыл огонь, и в последовавшей стычке погибли два человека и еще несколько были ранены. Часть взрывчатки подорвалась, и третий ствол шахты Грейди ненадолго превратился во вполне приличный вулкан. И разумеется, у линейных не было выбора, кроме как – для нашего же блага и поддержания порядка – вмешаться и разрешить ситуацию силой, с помощью шумогенераторов и ядовитого газа. Затем, чтобы не останавливать работу шахты Грейди, которая, по их словам, имела решающее значение для военных действий, они были вынуждены захватить ее. Мистера Грейди увезли на суд в Хэрроу-Кросс. Он был стар и умер в пути. С тех пор Восточный Конлан принадлежал Линии, отчасти явно, отчасти неочевидно, так, что не выразишь словами. Люди уже не слушали моего отца, как прежде. Его чужеземное происхождение, раньше считавшееся знаком, свидетельствовавшим о небывалой мудрости, теперь сделало отца недостойным доверия – горячей головой, лишенным здравомыслия бунтарем.

Другой долг был всего лишь денежным, но отец умер, так и не сумев расплатиться, хотя брался за любую работу и трудился, забыв о достоинстве и не разгибая спины. Он продал нашу лучшую мебель, а та, что осталась, была для него слишком мала, и мне кажется, что именно поэтому отец стал сутулиться все сильнее и сильнее. Год за годом он словно усыхал до тех пор, пока от него ничего не осталось, и умер в нищете. Мы всегда мало говорили, и я не знаю, сожалел ли он о договоре с Линией.

Моя сестра Мэй запомнила все иначе и утверждает, что виной всему были неудачные сделки отца, но я знаю то, что знаю.

* * *

Я работал весь день, но не сказал многого из того, что хотел. Я не сказал ничего о том, как впервые заинтересовался математикой. Тогда я еще не вставал с постели – хотя лечение линейных наставило меня на путь выздоровления, это не значило, что я чудесным образом исцелился, вскочил с кровати и пошел как ни в чем не бывало. У отца было несколько старых фолиантов, а позднее я заказал собрание книг, изданных в Джаспере компанией Альфреда Бакстера, несколько энциклопедий, книги о ведении дел и множество разных альманахов. Я продал их с маленькой наценкой немногим грамотным горожанам Конлана, странствующим торговцам и тем джентльменам, которые не умели читать, но думали, что с книгами их дом будет выглядеть так же изысканно, как богатые дома в больших городах. Прежде чем продать, я прочел все эти книги сам. Не хочу хвастаться, но я из тех, кого называют самоучкой. Это значит, что я сам научился почти всему, что знаю, и именно поэтому некоторые мои взгляды отклоняются от общепринятых, а джасперские профессора не отвечают на мои письма. «Автобиография мистера Альфреда Бакстера» прилагалась к собранию бесплатно, и так я перечитал ее множество раз, мечтая о величии, и славе, и свободе, которую они приносят.

Я ничего не сказал о том, как один из кавалеров Джесс научил меня стрелять, пусть и прескверно, или о том, как войска Линии начали прибывать в наш город, или о пареньке, который упал в старую шахту и провел там несколько недель, из-за чего к нам приехали репортеры из Гибсона, а я пытался произвести на них впечатление, чтобы они забрали меня с собой, или о первой любви и всем в таком духе: хотя мне есть что сказать о любви, сейчас я пишу об истории, а между ними довольно мало общего. Я совсем ничего не сказал о том, как я убежал из дому и встретился с Племенем, и думаю, что мне стоит написать об этом подробнее, если я собираюсь говорить правду – и ничего, кроме правды, а я собираюсь, но не сегодня.

Я так и не спустился в шахту, но работа у меня всегда была. Большая часть заработанных денег шла на оплату долгов отца. Он не благодарил меня – думаю, этого и не требовалось. Остальное уходило на книги, а позже – на запчасти: медную проволоку, стекло, магниты, кислоту и пр. В мечтах я постоянно возвращался к свету.

Джесс переехала в Тригород в поисках работы в театре. Сью вышла замуж. Обе присылали домой деньги. Мэй уверовала, присоединилась к странствующим проповедникам и время от времени присылала бодрые вести о Царствии грядущем. Я продавал энциклопедии, подметал, чинил, копал, скреб, бежал, лез, нес, стряпал… вообще, делал все что угодно. По ночам я работал над Процессом Рэнсома. Разумеется, сначала я пытался воссоздать такой же электрический процесс, как тот, что применили ко мне линейные. В грозу я взбирался на вершину заброшенной башни в том месте, которое некоторые стали называть холмом Грейди, с воздушным змеем и горстью гвоздей, хотя добился только трех месяцев тюрьмы в наказание за проникновение на запретную территорию. В энциклопедиях об электричестве почти ничего не говорилось – это была совсем новая тема, секрет, который линейные тщательно охраняли. Невежество пошло мне на пользу. Я не знал о том, что невозможно. Я не знал, как что называется, так что придумал свои названия. Когда мне еще не было четырнадцати, мне чертовски повезло – возможно, я еще напишу об этом, если будет время. За вдохновением всегда стоят упорный труд и удача. В общем, вместо электричества я открыл кое-что поважнее. Тогда я не называл это Процессом Рэнсома. Я никак это не называл, потому что об этом нельзя было говорить в Восточном Конлане. Слишком грандиозная и безумная идея. У меня не было денег, чтобы отдать ей должное. Кроме того, Восточный Конлан был теперь городом Линии, и я не собирался позволить линейным украсть мою идею и обернуть ее во зло. Я мечтал о том, как отправлюсь на запад, где смогу работать и думать свободно, где отыщу вкладчиков, не знающих или не думающих, что осуществить мой план невозможно.

Я стал выше ростом. Каждый день я делал зарядку. Позднее я намереваюсь рассказать вам о Системе Физических Упражнений Рэнсома. По одной из приобретенных книг я выучился рисовать вывески и какое-то время зарабатывал этим, выплачивая долг моего отца, и раскрашивал город в разные цвета, пока Линия не приказала мне прекратить. Я был в чем-то счастлив, а в чем-то нет, как и все люди на свете. Когда мне исполнилось семнадцать, линейные провели в Восточный Конлан электрическое освещение, как на Хэрроу-Кросс, Своде или других станциях Линии. Работники компании под названием корпорация «Северный Свет» установили большие дуговые лампы на крышах и деревянных столбах, основание которых окружалось колючей проволокой, чтобы предотвратить саботаж. Небо над главной улицей города превратилось в клетку из проводов. Птицы исчезли, и на смену им пришли крысы. Электричество повышало эффективность труда и продлевало рабочий день, но стоило баснословных денег, и, когда для каждого дома в городе была установлена плата, она оказалась настолько абсурдной, что сначала все решили, что в расчеты закралась ошибка, и это не говоря о процентах. Линия ничего не делает даром. В этом мире ничего не дается просто так. Я никогда не мог с этим смириться. Электрический свет был холодным и довольно мерзким, и я воспринял его как личное оскорбление. Я знал, что долго его не вынесу.

Мне было девятнадцать, когда отец заболел и умер. В тот же год я построил первый опытный образец Аппарата, о котором со временем обязательно вам расскажу, ведь если я все еще знаменит, то именно благодаря ему. К тому времени Восточный Конлан был уже гораздо крупнее, чем в моем детстве, так что, когда я разместил в газете объявление о поиске механика, ассистента и компаньона, мистер Карвер откликнулся на него довольно быстро. И вскоре мы с двумя лошадьми и шатким опытным образцом Аппарата направились на Запад.

Глава третья

Клементина

Я вижу, что в прошлый раз бросил рукопись, когда мы с мистером Карвером только начали наши странствия. Не самое плохое место. Возможно, не худшее, чтобы остановиться. В любом случае, прошлую главу я закончил почти неделю назад и не терял времени даром. Я снова иду на Запад, так же, как шел пять лет назад с мистером Карвером, но на этот раз мы пойдем гораздо дальше. Теперь со мной больше людей. Все они станут пионерами Рэнсом-сити, и я постоянно занят тем, что мне по душе.

За эту неделю нам, первопроходцам Рэнсом-сити, пришлось пережить множество приключений и передряг, обычно поджидающих путников: столкнуться с беженцами, разбойниками, едва не взорвавшимися оборонительными устройствами Линии, а также пересекать бурные реки. Наши ряды пополнились одним поэтом, одной дамой-ботаником, копателем колодцев, двумя странствующими торговцами, дезертиром из войск Линии да еще четырьмя братьями Бек: Джоном, Эрскином, Джошуа и Диком, – красивыми, улыбчивыми, светловолосыми и добродушными парнями. Можно сказать, что они нанялись к нам телохранителями. Когда мы шли мимо премилого молитвенного дома улыбчивых, я прибил к дверям обращение о Рэнсом-сити под заголовком «ОТКРЫТОЕ ПРИГЛАШЕНИЕ ЛЮДЯМ, ЖЕЛАЮЩИМ ЖИТЬ В МИРЕ БУДУЩЕГО»[2].

Мы оставили позади территорию Тригорода и сейчас пересекаем местность, до начала недавних волнений называвшуюся Территорией Турлоу, в направлении Опаловых гор и Западного края, а там… кто знает?. Идет дождь. Я сижу на камне в палатке и слушаю, как он выстукивает по холсту, словно тоже хочет выговориться. Когда братья Бек спрашивают, чем я занимаюсь, я отвечаю, что думаю.

Я многое могу рассказать о временах, когда мы с мистером Карвером вершили наши дела на Краю. Не знаю, с чего начать.

* * *

Шел 1890 год. Мне было двадцать лет.

Год выдался неплохой. На Свинг-стрит кипела жизнь, актеры ехали к нам из самого Джаспера. Некоторым из них удалось прославиться и разбогатеть, и даже те, кто голодал, делали это как-то романтично. Свободное государство Нода дало право голоса женщинам, и, хотя мнения на этот счет разделились, по мне, это было исключительным благом. Писали, что в жарких и влажных болотистых землях Дельты территории Картика-младшего мирно отделились от владений Картика-старшего. Лаборатории Линии в Хэрроу-Кросс начали массовое производство вакцины от полиомиелита. В северных горах барон Новой Пизани устроил празднества по случаю четырехсотлетия Западного края, со стрелками, укротителями львов, дхарвийскими гимнастками и рыцарями из древних княжеств Дальнего Востока. Зрелище удалось на славу – я знаю, потому что видел фотографии невиданной красоты. В тот год они распространились повсюду, и все решили, что бывали на этом празднестве, или, по крайней мере, хвалились этим. Не буду врать, я там не бывал.

Вот кое-что из хорошего. Плохое? Муниципальный банк Джунипера лопнул, разнеся по всему миру, словно пепел, облако долгов и судебных исков. В Крее случилась эпидемия, не помню чего, но выглядело паршиво[3]. Для пострадавших собирали пожертвования, но в тот год я был еще молод, и лишних денег у меня не водилось.

Землепроходцы привезли в зоопарк Гибсона чудовище с далекого несотворенного Запада; железные прутья не сдержали его и несколько неудачливых посетителей погибли, прежде чем чудище удалось убить.

На Краю Света продолжала свирепствовать Великая война между Стволами и Линией. На Краю она всегда бушевала сильнее, чем дома, на Территории и в ее окрестностях. Самая жестокая битва разгорелась на северо-западе, вокруг города Гринбэнка… или того, что от него осталось. Гринбэнк был стерт с лица земли в течение нескольких недель. Кто-то винил в этом агентов Стволов, кто-то – войска Линии. Сам я не знаю, кто виноват. Я попал в перестрелку между линейными и агентом в местечке под названием Клоан; хотя агентов могло быть и с полдюжины, я старался не высовываться и лишнего не видел. Это случилось в начале битвы. Потом Линия окопалась в развалинах, возвела там окруженный железной стеной Передовой Лагерь и проложила пути, по которым забегали Локомотивы, все лето и весну свозившие войска, пока в этом жарком краю не осталось места, где можно спокойно выпить: повсюду носились облаченные в черное линейные, записывающие каждое твое движение. Стволы же привезли в холмы своих агентов и наемных убийц и вербовали беженцев, обещая отмщение. Битва тянулась до лета. Локомотив Драйден пустили под откос. Банда, состоящая из агентов Стволов спалила апельсиновые рощи в Торо-тауне, чтобы они не достались Линии, для верности перебив и всех рабов. Когда прибыли репортеры, эти разбойники – Джим Дарк, Реннер Гремучий Змей и остальные, чьих имен я уже не припомню, – принялись, улыбаясь, позировать перед камерами. Перекрытые мосты не давали проехать беженцам и разоряли предприятия. Смертоносный ядовитый газ, изготовленный линейными, просочился через лепной потолок ресторана отеля на главной улице Мелвилля и отравил семнадцать самых зажиточных горожан и нескольких официантов. Вашего покорного слугу едва пронесло. Позднее это происшествие объявили несчастным случаем – газовый снаряд промахнулся на несколько миль. Линия списала все на саботаж, но, скорее всего, какой-нибудь мелкий служака на сигнальной станции Хэрроу-Кросс просто не спал двое суток и получил семь, сложив два и два. Или вроде того. Говорят, что отелю позже выплатили небольшую компенсацию. Но не мне.

* * *

В Мелвилле я был по делам, как и везде в тот год. Возможно, в это трудно поверить, но было время, когда люди сомневались в эффективности Процесса Рэнсома, его величии и даже существовании и я пребывал в постоянном поиске покровителей. Когда ударил снаряд, я сидел за большим круглым столом, уставленном приборами, соусницами размером с крейсер и веерами салфеток в золотых кольцах. Я надеялся, что если буду говорить достаточно быстро, то смогу забыть, как голоден, а собравшиеся в зале достопочтенные граждане Мелвилля не забудут меня прогнать. Во время своей речи я жестикулировал левой рукой, а правой делал набросок на салфетке.

– Спросите себя, – сказал я, – что может прославить ваш город? Этот город совсем молод, господа, это первопроходец, стоящий на краю света и, полагаю, на краю величия.

Мелвилль был одним из старейших городов в той части Западного края, немногим младше меня.

– Подумайте о Джаспере на востоке – что приходит вам в голову? В Джаспере есть Свинг-стрит, Университет Ванситтарта, скотобойни, Медный Бык и все прочее. В Гибсоне – гвардейцы, футбол и та здоровая статуя женщины с фонарем. Джунипер? В Джунипере есть банки…

– Уже нет, – буркнул хмурый банкир.

– Кризис – время открывшихся возможностей, сэр, – ответил я, – не мне говорить это такому деловому человеку, как вы.

Жена банкира откашлялась. Эта изящная женщина была, как я узнал из подслушанных разговоров за соседним столиком, президентом Клуба шести тысяч, целью которого было увеличить число жителей Мелвилля до этой отметки к концу тысячелетия. Я считал, что мы с ней должны быть союзниками, так как оба хотели сделать что-то из ничего, но пока женщина была настроена скептически.

– Как вы сказали вас зовут, мистер?.. – спросила она.

– Рэнсом, мэм, – улыбнулся ей я. – Профессор, если вы не против.

– И, говоря о возможностях, сэр, вы попали в яблочко. Но какие именно возможности? Что сделает Мелвилль богаче, вот в чем…

– Медь, – вмешался невысокий делец с пучками волос в ушах, сидевший слева от изящной президентки. – Мы контролируем крупнейшие месторождения меди в Северо-Западном краю, а моя плавильня простаивает. Вы каких наук профессор будете, уважаемый?

– Медь! Медь – это хорошо. Но она рано или поздно заканчивается. Ее добыча стоит денег и труда, а из земли она выходит нечистой. Я же говорю о свете, господа. Я говорю об энергии. Я говорю о Процессе Рэнсома. – Я показал присутствующим салфетку, но они не разобрали мои чертежи и не оценили идею.

– Профессор Рэнсом, всего неделю назад в городе был представитель корпорации «Северный свет», и…

– Члены корпорации «Северный свет» – мошенники и негодяи. Они на крючке у Линии, которая высосет из вас всю кровь. Надеюсь, вы изгнали старого мерзавца из города, как вампира. Или прихлопнули, как комара. Запомните мои слова, а если здесь есть репортеры, запишите еще и это: я говорю о Мелвилльской осветительной компании Гарри Рэнсома. Я предлагаю свободный свет…

Владелец плавильни отшатнулся, услышав слово «свободный». При разговоре с богачами нужно быть осторожным. Слишком часто повторите «красота», «освобождение» или «конец тяжкому труду», и они с подозрением нахохлятся. Нужно уметь говорить с ними на одном языке.

– Я говорю о возможности, которая выпадает только раз в жизни. Возможности увековечить свое имя в истории. Я говорю о будущем…

Три вещи случились одновременно. Я встал для пущего эффекта и начал расхаживать по залу, банкир недоверчиво фыркнул, а будущее Мелвилля обрушилось на нас вместе с потолком, острым носом вперед. Сверху с оглушительным грохотом сыпались куски кирпича и штукатурки.

На место, где я недавно сидел, рухнули обломки канделябра. Некоторые мои сотрапезники бросились на пол, а другие, наоборот, вскочили, закричав от ужаса. Я, кажется, выругался, но в остальном не потерял спокойствия.

Мне удалось хорошо рассмотреть падающий снаряд – казалось, он летел вниз целую вечность. Кто бы и где бы ты ни был, любезный читатель, надеюсь, ты живешь во времена, когда не знают об оружии линейных. Скажу лишь, что это была ракета, похожая на сверло из черного железа, пластин и заклепок, размером примерно с осла. Пробив потолок, она рухнула на бок на стол с закусками, словно непрошеный гость на свадьбе, пьяный, злой и неуклюжий, разбрызгавший содержимое серебряных супниц и бутылок с шампанским и сломавший шею большому хрустальному лебедю. Официанты с криками роняли подносы.

Ракета стонала и содрогалась, словно просыпаясь от кошмарного сна, а затем начала раскручиваться. Из ее глубин заструился плотный белый газ, быстро наполнивший зал. Свечи погасли, и дамы, закашлявшись, схватились за шеи в жемчугах. Мои товарищи по несчастью один за другим, побагровев, осели на пол. Толпа гостей и официантов хлынула к выходу, спотыкаясь друг об друга, и с ужасающей неизбежностью перекрыла выход. Схватив со стола бутылку, я смочил салфетку вином и прижал к лицу. Не знаю, насколько хорошо это заменило мне противогаз – повторить это я бы не решился, – но это было лучше, чем ничего, раз я остался на ногах, когда все вокруг меня повалились на пол, и поднять их на ноги я не мог, как ни пытался.

Не помню, как я решил бежать, но в какой-то момент я обнаружил, что ноги несут меня к выходу, и лучше не думать о том, на что они наступали – хрустнувшее крыло хрустального лебедя, женское ожерелье, вытянутую мужскую руку… и кто знает, что еще. Придерживая за локоть какую-то женщину, я миновал кухню и оказался на улице, где нас ждала толпа, разразившаяся радостными криками, когда мы со спутницей рухнули на булыжную мостовую. Позже оказалось, что это была президентка Клуба шести тысяч. Я рад, что женщина выжила, но с сожалением сообщаю, что, согласно статистике линейных, население Мелвилля до сих пор не превысило пяти тысяч человек[4].

Вдохнув полной грудью, я встал и бросился обратно в здание, но кто-то схватил меня и силой уложил на землю. Я моргал, лежа на спине. Даже в лучшие времена мой левый глаз видел неважно, хотя при взгляде на меня этого не скажешь. Другой же глаз так пострадал от газа, что сначала я едва различал лицо моего верного ассистента, мистера Карвера. Он выглядел обеспокоенным за мою жизнь и здоровье, что и неудивительно, ведь я не платил ему уже несколько недель.

Нас окружила толпа горожан. Рядом с Карвером сел на корточки мужчина в вересково-зеленом костюме, на потрепанном воротнике которого красовалась золотая булавка. Он положил руку мне на колено и сказал:

– Все кончено, сынок. Не стоит рисковать жизнью, ты их уже не спасешь – их никто не спасет.

Позже оказалось, что это был репортер «Мелвилль Бустер».

Сначала я не понял, о чем он: от газа и вина у меня кружилась голова. Я чуть не спросил: «Спасет кого?» На самом деле я хотел вернуться за салфеткой с чертежами Процесса Рэнсома, боясь, что они попадут не в те руки. Вместо этого я промолчал, а вскоре потерял сознание.

* * *

Мои горячность и отвага заслужили всеобщее восхищение. Художник «Бустера» нарисовал мой портрет для статьи и был так любезен, что подбородок у меня на портрете казался более твердым и уши не так топорщились. К концу дня покровители могли бы занимать ко мне очередь. Но мне это казалось неправильным. В тот же день Карвер собрал нашу поклажу, и мы уехали из города.

Эта история не о моем героизме. Просто она случилась в тот год. Не знаю, зачем я решил ее рассказать.

* * *

Говорят, что трудности воспитывают смекалку. Тот год был богат на идеи, изобретения и замыслы, способные изменить мир. В наших странствиях нам с мистером Карвером встречались джентльмены и даже дамы, предлагавшие швейные машинки, электрические дверные звонки, метод гипноза с помощью магнитов, а также способы призыва дождя, облаков и повышения урожая. И конечно же Процесс Рэнсома был не последним среди этих великих идей. В разные времена в разных заявках на патенты и афишах цирковых представлений он назывался Бесконечной Эскалацией Рэнсома, Перводвигателем Рэнсома, Процессом Свободной Энергии Рэнсома, Светоносным механизмом Рэнсома и так далее. Мы с мистером Карвером ездили из города в город на самом краю света, демонстрируя свои достижения и разыскивая инвесторов. Можно сказать, что нам не везло, но мы никогда не теряли надежды. По крайней мере, я – не могу говорить за мистера Карвера.

Мы путешествовали бок о бок с изобретателями способов добычи золота из свинца, серебра и экскрементов (собачьих, жучиных и человечьих) и лечения рака при помощи цветов, кристаллов, физических упражнений, урана и магнитов. Магниты в тот год были в моде. Мы пили и спорили с изобретателями нескольких на первый взгляд пристойных замен золотому стандарту, двух или трех новых религий и чего-то вроде сельской утопии под названием «земельноналожный дистрибутизм». Как и мы, все эти люди приехали в Западный край в поисках мест, где будущее все еще не было определено, а законы не установлены – даже законы природы, которые, как всем известно, на Краю совсем иные.

Они пили. Я – нет. Я предпочитаю воздерживаться от спиртного – оно затуманивает разум. Кофе – моя единственная слабость, не считая любопытства и гордости.

В неказистом палаточном лагере с видом на золотистую долину мы перекусывали хлебом и сыром за беседой с человеком по имени Томас, который приехал в эти места торговать заводившимся от руки аппаратом такого замысловатого вида, словно с его помощью можно было предсказывать будущее или курс акций на бирже либо хотя бы искать простые числа. Но на самом деле этот чудо-аппарат всего лишь чистил яблоки, притом не слишком хорошо, как можно было догадаться по забинтованным пальцам Томаса. Тем не менее он считал свой автомат прекрасным, и я пожелал ему удачи. В Хиллсдейле мы встретили человека, утверждавшего, что он тайно ведет дела с великим чародеем Первого Племени и вместе они могут раскрыть волшебные секреты этого народа и выставить на продажу секреты семимильных шагов, призыва грозы и бессмертия.

Мистер Карвер сплюнул на покрытый опилками пол и сказал:

– Брехня. Полная брехня.

Я вынужден был согласиться.

* * *

Так что мы приехали в Мелвилль, а потом спешно его покинули, двинувшись на юг, в Карлтон, где нас чуть не забрали в народное ополчение. Это отдельная история. Мы бежали из Карлтона в Торо, а оттуда в лагеря старателей в Секки и дальше на юг и на юго-запад. Весь Западный край был охвачен безумием. Во всех сторонах света собирались войска. Локомотивы суматошно сигналили друг другу из одного конца равнины в другой, а Стволы строили планы в своей Ложе. Казалось, что в какой бар ты ни войди – наткнешься на чьего-нибудь шпиона. Скрывавшиеся в лесах агенты Стволов иногда появлялись в городе с оружием на виду, ничуть не таясь, и выглядели точь-в-точь как в книжках с картинками. Чтобы соблюдать нейтралитет, приходилось вертеться. В банках и биржах восточных городов вовсю бурлили пересуды о том, кто переживет эту войну. Если вы неплохо соображали, но ума не хватило, чтобы убраться из этих богом забытых краев после резни в Клоане, а то и раньше, можно было неплохо заработать, рассылая биржевым дельцам из Джаспера Крея или даже из Хэрроу-Кросса письма с наблюдениями за происходящим. Мне удалось расплатиться кое по каким долгам и уладить несколько исков, касавшихся моего процесса, а также приобрести белый костюм и новый безупречно белый просторный фургон, в котором мы вместе с потоком беженцев двинулись на юг, прочь от ширившегося театра военных действий.

Кругом постоянно ходили слухи. Говорили, что Стволы и Линия пришли в этот край, преследуя общую цель. Говорили, что война скоро закончится. Что исход очередного сражения будет решающим. Что где-то существует оружие, способное положить войне конец. В тот год мне исполнилось двадцать, и всю свою жизнь я слышал о том, что Великая война вот-вот закончится, что мы в двух шагах от свободы. Мне же казалось, что у враждующих войск никакой цели не было вовсе – битвы были целью сами по себе. Стороны сводили счеты, и каждую неделю то одна, то другая из них терпела поражение. Соперники не могли ни вернуться, ни отступить, ни продолжать бой и давно забыли, за что сражаются. Моя родня по матери ведет себя так же.

В общем, когда мы дошли до Клементины, давно стояло лето.

* * *

Клементина – небольшой городок, лежащий среди бескрайних полей, через которые к ближайшему городу тянулась немощеная дорога, уходящая за горизонт. Не помню, как назывался тот город, да это и не важно. Беспорядочно разбросанные поля напомнили мне о путнике который давно не брился. Мы устроили демонстрацию Процесса в высоком сарае, принадлежавшем фермеру по имени мистер Корби, и сборы от этого представления пошли на оплату ужина и ночлега в сарае для нас и наших лошадей.

– Когда-нибудь, – сказал я, окинув взглядом наше пристанище, – придет и наше время, мистер Карвер.

Мистер Карвер, насколько я помню, задумчиво почесал бороду, улегся на солому и уснул мертвым сном. Но мне не спалось – сон ко мне всегда легко не шел. При мягком свете Процесса я копался во внутренностях Аппарата до тех пор, пока оттуда не полетели искры, так что мне пришлось остановить Процесс и обратить внимание на небольшой, но быстро растущий огонь в соломе. Чертыхаясь, я топтал его и накрывал своим отменным белым костюмом до тех пор, пока не унял.

– Надеюсь, вы повеселились, мистер Карвер, – сказал я. Мой спутник не ответил, и должен признаться, что нервы у меня были на пределе.

В сарае было темно, а я никогда не любил темноты. Снаружи сияла желтая луна, и я отправился на прогулку через ровные поля по направлению к городу.

Всего в Клементине было десятка три зданий, включая сараи и пристройки. Они стояли в беспорядке, как деревянные ящики у дороги или мусор, выброшенный из заднего окна проходящего Локомотива. Из всех окон свет горел только в одном.

Черные птицы сидели на черной вывеске чьей-то лавки. Ночь была теплой и безветренной. Если не считать звука моих шагов, редкого жужжания насекомых и стрекота чьей-то пишущей машинки в освещенном окне, не унимавшейся, несмотря на поздний час, стояла сонная провинциальная тишина.

Я привычно подумал о том, как бы выглядел этот унылый городишко, будь здесь освещение. Как мягко сияющие лампы Процесса Рэнсома смотрелись бы под крышами, где гнездились птицы, и что думали бы путники, пришедшие по темной дороге с запада или востока, завидев сияющее созвездие Клементины.

Пишущая машинка и освещенная электрическим светом комната над бакалейной лавкой, в которой она находилась, принадлежали трем офицерам Линии. В звуке машинки слышалась знакомая угроза – надеюсь, что, читая это в далеком будущем, вы уже забыли, как звучали машины Линии, и не поймете, о чем я. Вечером эти трое линейных были на нашем представлении и хмуро что-то записывали, а сейчас наверняка печатали отчет. Зная, как работают линейные, могу утверждать, что они наверняка не заплатили за комнату, реквизировав ее именем абсолютной власти, на которую притязали их хозяева. В том году весь Край кишел офицерами Линии, которые за всем наблюдали, писали отчеты и искали что-то, известное им одним. Мне, насколько я знал, скрывать было нечего, но стрекот машинки мне не нравился, поэтому я направился к окраине города.

На западном краю Клементины стояла хибара, в которой, если верить вывеске, имелись ЕДА, ПИТЬЕ И МУЗЫКА, а возле нее – скамейка. На скамейке спала собака. Я сел рядом, и она не стала возражать.

На скамейке было удобно сидеть, смотреть на дорогу и думать. В те дни Процесс Рэнсома был далек от совершенства, и подумать мне всегда было о чем.

Не знаю, долго ли я так сидел, прежде чем увидел, что по дороге к городу кто-то идет.

Дорога представляла собой широкую ровную полосу земли. Ночь была ясной, луна светила ярко, и было видно далеко на запад. Когда я только заметил идущих, они казались лишь точкой вдали. Точнее, сначала я увидел едва заметное движение в темноте, никак не оформившееся. Движение, похожее на всполох или рябь в эфире, хотя профессора в больших городах скажут вам, что темнота – это спокойное состояние эфира, а свет – эфир в движении. Я немного поразмышлял над этим, а также над тем, что было бы, если бы законы природы были другими и тьма была бы движением, а свет – его отсутствием. Я подумал, что, если зайти достаточно далеко на запад, возможно, все так и встанет с ног на голову. Но в таком случае называли бы мы тьму тьмой, а свет светом или же слова изменились бы вместе с тем, что они обозначают? Я подумал, что «эфир» – лишь слово для того, что мы не можем описать. Возможно, «движение» – тоже всего лишь слово.

Когда я наконец оставил эти размышления и снова обратил внимание на дорогу, силуэты уже приблизились. Теперь я разглядел, что путников было двое и они шли пешком.

Собака лениво повернула голову, чтобы на них взглянуть. Я не в первый раз пожалел, что не имел оружия – как знать, кто ходит по дорогам среди ночи? Я мог незаметно убраться оттуда, но, увидев, что один силуэт был женским, посчитал это знаком того, что бредущие к городу люди не представляют угрозы. Еще несколько минут спустя я увидел, что мужчина, шедший с ней рядом, был стар и опирался на посох. У женщины были светлые волосы, и, когда путники остановились со мной рядом, даже в темноте я смог различить ее усталость и бледный вид. Я улыбнулся:

– Добро пожаловать в Клементину!

Старик сообщил:

– Мы здесь проходом.

– Гарри Рэнсом, – сказал я и протянул мужчине руку.

Он пожал ее, хотя и неохотно, но я не обиделся: люди тогда были подозрительны.

– Это ваш магазин? – спросил старик.

– Нет. И собака не моя.

– Тогда кто вы?

– Профессор Гарри Рэнсом, когда я занят. Изобретатель, деловой человек и даритель света. Нынче я занят почти всегда. Поведайте же, как обстоят дела на Западе, откуда вы пришли – я слышал, что Клементина находится на краю света.

– Не на самом краю, – вздохнула женщина. – Но близко.

– Как там обстоят дела?

– Мы не дельцы.

Женщина говорила с акцентом, который я не мог определить, хотя для своих лет много где побывал. Ее лицо огрубело от долгих странствий, но не потеряло привлекательности.

– Беженцы?

– Да. – Женщина немного подумала, прежде чем ответить: – В каком-то смысле.

Судя по тому, как тяжело старик опирался на палку, ему не следовало идти пешком всю ночь напролет.

Я встал. Собака взглянула на меня с мимолетным интересом, а затем снова уронила голову между лап.

Я указал в направлении города:

– Мистер Корби позволил нам с ассистентом переночевать в его сарае. Обычно мы спим в фургоне, так что сарай для нас все равно, что гостиница. Можете переночевать с нами. Не думаю, что мистер Корби будет против.

Путники переглянулись, затем заговорили одновременно.

– Не лезьте не в свое дело, профессор, – буркнул старик.

– Нам нечем вам заплатить, – вздохнула женщина.

– Не беспокойтесь об этом, – улыбнулся я. – В тесноте, да не в обиде. Мистер Карвер, мой ассистент, довольно неразговорчив. Отличный механик и в беде всегда выручит, но разговоры не его конек.

Судя по выражению лица старика, я был ему не слишком по душе.

– Как ваше… – попытался спросить я.

– Харпер, – сказала женщина. – Мисс Харпер.

– Это ваш отец?

Старик кивнул, помедлив чуть дольше, чем следовало бы.

– В городе есть линейные, – сказал я, указав на освещенное окно, мерцавшее вдалеке.

Путники выглядели так, словно их кто-то преследовал, так что я счел нужным их предупредить.

– Не подумайте ничего дурного, – добавил я. – Я лишь решил предостеречь вас.

Старик Харпер снова кивнул:

– Нам пора, мистер Рэнсом.

– Спасибо, – сказала мисс Харпер.

Я решил, что они, скорее всего, были мошенниками, скрывающимися от закона, или беглыми слугами, а может, и шпионами. Это было любопытно. В то время шпионов на дорогах хватало, но любопытство – моя вечная слабость. Одна из слабостей. Кроме того, как верно писал мистер Бакстер, жизнь дает нам шанс, когда меньше всего этого ждешь.

– На восточной дороге тоже полно линейных, – сообщил я. – Они проверяют документы и задают вопросы… Понятия не имею, что они ищут. Кто знает, что на уме у их хозяев! Не то чтобы я думал, что вам есть что скрывать, но в допросах приятного мало…

Кивнув, я сделал вид, что удаляюсь, затем обернулся и добавил:

– Послушайте. Если вас не смущает теснота, мы с мистером Карвером уезжаем до рассвета. Может быть, по мне не скажешь, но документы, насколько мне известно, у нас в полном порядке, а помощь на дорогах нам бы не помешала.

– Благодарю вас, но нет, мистер Рэнсом, – ответил старик. Одновременно с ним женщина спросила:

– Куда вы направляетесь?

Я махнул в темноту:

– Куда придется. Куда дела приведут.

– Что ж, мистер Рэнсом, мы идем на Восток, – сказала женщина.

– Куда именно? – поинтересовался я.

– По семейным делам, – буркнул старик.

– Что ж… – Я усмехнулся. – Вышло так, что и меня дела ведут на восток в направлении Джаспера.

– Вы далеко от Джаспера, – пробурчал старик. – Дальше некуда. Странный у вас маршрут, если так вы думаете добраться до этого города.

Я отмахнулся от его возражений:

– У меня здесь дела. – И улыбнулся мисс Харпер: – С самим мистером Альфредом Бакстером.

Это было наполовину правдой. В то время я считал, что у меня есть дела с мистером Бакстером, знает ли он о том или нет. Кроме того, я подумал, что это имя произведет на женщину впечатление. Я ошибался. Что-то в ее облике говорило о том, что у бедняжки есть тайна, которую она хочет раскрыть и рано или поздно раскроет – это было ясно как день.

С измученным видом женщина пожала плечами, поддавшись искушению:

– Разве что ненадолго.

Я улыбнулся.

Собака спокойно и без интереса разглядывала нас одним глазом. Не стоит верить рассказам о том, что у собак есть шестое чувство.

Тем временем человек, назвавшийся отцом мисс Харпер, смерил меня взглядом, словно выбирая лучший способ меня прикончить, и, быстро приняв решение, бросил взгляд вдаль, на восток, как будто строя какие-то планы.

– Но я попрошу кое-что взамен, – сказал я. – Все в мире имеет цену. Мэм, вы готовите? Сэр, вы умеете стрелять?

* * *

Как оказалось позднее, стряпуха из мисс Харпер была никудышная, зато старик действительно умел стрелять. Мистер Карвер был не слишком рад проснуться затемно, собрать пожитки и бежать, словно воры, тем более что в кои-то веки мы никому не задолжали. Новые спутники ему, кажется, тоже не очень-то нравились, но мой помощник держал свое мнение при себе.

К восходу солнца мы были уже в паре миль от Клементины. Послышался рокот, почувствовался дурной запах, и позади фургона показался черный автомобиль, принадлежащий Линии. Он замедлил ход, когда проезжал мимо, и, хотя стекло автомобиля тоже было черным, мне казалось, что я различил серое лицо линейного и его острый изучающий взгляд. Харперы надежно укрылись в задней части фургона вместе с Аппаратом, и он увидел только меня и мистера Карвера с лошадьми. Я кивнул, но не махнул линейному, и его лицо утонуло во мраке, а автомобиль набрал скорость и исчез вдали, напугав лошадей и подняв в воздух с полей стаю черных птиц. Взлетая в бескрайнее розовеющее небо, они напомнили девушку, подбирающую кружевной подол. Мистер Карвер выругался и тряхнул головой, не сказав больше ни слова.

Глава четвертая

В дороге

Я не брал рукопись в руки уже несколько дней. Моя пишущая машинка стала гнездом для красных муравьев. У меня не хватает духу их выгнать. К счастью, они, похоже, не возражают против стука клавиш. Наверное, это приграничные муравьи, которым не привыкать к суровым условиям.

Мы разбили лагерь, в котором живем уже несколько дней, пока братья Бек выторговывают продовольствие у фермеров. Здешние (да и все остальные) фермеры принимают нас за заблудившийся полк или безработных наемников и приносят нам подношения в надежде, что мы уберемся подальше. Я борюсь с искушением и настаиваю на том, чтобы ничего не брать даром. В Рэнсом-сити каждый получит то, что ему причитается[5].

Красные муравьи обосновались и в Аппарате, где я рад им уже меньше. Аппарат очень хрупкий. Я изгнал их из укрытий, словно ангел возмездия.

Путешествовать с Аппаратом непросто. Особенно когда нам встречаются реки, или дождь, или муравьи. Но какой смысл в Рэнсом-сити, если его улицы не будет освещать Процесс Рэнсома?

Братья Бек постоянно просят показать Аппарат в действии. Рано, заявляю я. Нам нужно как можно быстрее прийти на место, пусть ночи холодные и темные. Аппарат – вещь серьезная. Возможно, мне стоит попытаться объяснить, в чем состоит Процесс Рэнсома. Надеюсь, в будущем, когда вы это читаете, это проходят в школе, но, возможно, в вашем образовании есть пробелы.

* * *

– Так что же представляет собой Процесс Рэнсома?

Этот вопрос задала мне, ненадолго оторвавшись от работы, мисс Элизабет Харпер, с улыбкой смахнув с раскрасневшегося, покрытого испариной лица несколько золотистых прядей.

– Увидите сегодня вечером, – ответил я.

– А вы лукавы, мистер Рэнсом. – Женщина улыбнулась.

– Я благоразумен, – засмеялся я. – И зовите меня Гарри.

Мы проезжали Нью-Сидней или Хоумлэнд – не помню, как назывался город. Он лежит в паре дней езды на восток от Клементины. Помню, что там были виноградники и банк, а сам город расположился у подножия желтого склона долины. Я договорился с местным пастором дать представление тем же вечером в его молитвенном доме.

Пастор принадлежал к вере улыбчивых, настоящее название которых – «Братья Новой Мысли». Не помню, как его звали, – сказать по правде, все улыбчивые для меня на одно лицо. Пастор был молодой и симпатичный, светловолосый и голубоглазый. Его работа состояла в том, чтобы помогать своим подопечным улыбаться вопреки невзгодам, работать над душой и не предаваться унынию, отчего на его лице появились первые морщины.

– Испытания, – сказал пастор, – закаляют душу. – Он выдавил из себя слабую улыбку. – Но всему есть предел. Война, профессор, война и слухи о ней – все это непросто для них… для нас… дурно влияет на дела, да и на нервы тоже.

Я заметил, что пастор вначале сказал «для них», и поинтересовался, давно ли он здесь.

– Неужели заметно? Что ж… в этом нет ничего страшного, верно? Да. Я обучался во Внутреннем круге Джаспера. Это мое первое назначение. Испытания закаляют нас, не так ли?

– Так вы из большого города! Готов поспорить, вы специально просили, чтобы вас отправили в такое отдаленное место. Вы наверняка выбрали Западный край, чтобы бросить себе вызов. Я поступил похожим образом. Скажу больше, мне кажется, между нами много общего. Но, возможно, я пробыл здесь дольше вашего и знаю местный народ. Они проще жителей больших городов. У них мало развлечений. Зимой они сидят по домам, надумывают всякое и начинают всего бояться. Им нужно отвлечься на что-то, кроме войны, слухов о войне и всего, что им уже известно… на что-то новенькое. И в этом я могу вам помочь.

Пастор нервно улыбнулся:

– Мы должны заботиться об истинности веры.

– Истинность веры превыше всего.

– Месяц назад, – сказал святой отец, – к нам приходил человек с автоматом, играющим в шашки. Он выиграл несколько пари. Но оказалось, что у него под столом прятался карлик.

– В самом деле? Никогда не встречал карликов. Но готов поспорить, что развлек он вас на славу.

* * *

Вместе с мистером Карвером и мисс Харпер я перенес хрупкие детали Аппарата в молитвенный зал, и мистер Карвер собрал наше детище на сцене. Пастор нервно наблюдал за нами. Не знаю, чего он боялся больше – святотатства, обмана или пожара. Старик Харпер, похоже, не признавал физического труда, но вносил свою лепту в общее дело другими способами. В подобных этому маленьких городках я привык видеть вокруг Аппарата ватагу мальчишек, пытающихся стащить мелкие блестящие детали. Хмурый старик Харпер отлично избавлял от подобных неудобств.

– Гарри, вы ученый или пророк? – спросила мисс Харпер.

– Я не признаю подобных делений, – отрезал я довольно резко.

– Или циркач?

– Ярлыки – для узколобых.

– Вы так думаете?

– Не хотел вас обидеть. Лучше дождитесь темноты, тогда свет будет лучше видно.

В круглом обветшалом зале было бы уютно, если бы не духота. Здесь было подозрительно чисто и сильно пахло натертым полом. Сквозь широкие окна лился солнечный свет. На скамьях и стенах были вырезаны строки из Писания улыбчивых: «УЛЫБАЙТЕСЬ НЕВЗГОДАМ ВОПРЕКИ», «ЧИСТОТА – ЛУЧШЕЕ ЛЕКАРСТВО», «БОЙТЕСЬ ЛИШЬ СТРАХА», «КТО РАНО ВСТАЕТ, ТОТ РАНО ЛОЖИТСЯ» и т. п. Вы знаете, о чем я. Среди этих лозунгов висел плакат, призывавший сообщать о подозрительных путниках ближайшему служителю Линии, что мне не слишком понравилось. Теперь к нему добавился сине-золотисто-красно-белый плакат моего авторства: «ПРИХОДИТЕ ВЗГЛЯНУТЬ НА БУДУЩЕЕ ЗАПАДА – ПРОЦЕСС РЭНСОМА», который мне, с позволения сказать, очень нравился.

Помощь мисс Харпер, благодаря ее высокому росту и тому, что она ловко управлялась с молотком, пришлась весьма кстати, когда пришло время развешивать на стропилах стеклянные лампы. Я в это время был почти целиком занят увещеваниями святого отца, у которого Аппарат вызывал все большее беспокойство, ведь он мог взорваться, воспламениться или разгневать незнамо какое божество. (Понимаю, что в том, как Аппарат смотрелся на сцене, действительно было что-то богопротивное.) И все-таки мы с мисс Харпер нашли время для разговора. Я рассказал ей про Восточный Конлан, возможно немного приукрасив, о сестрах и том, куда они разъехались, об их мужьях, о работе в Джаспере и редких письмах с напоминаниями, что я должен им денег. Я рассказал ей о своих грандиозных мечтах и планах. Рассказал о происшествии в Мелвилле, возможно представив себя бóльшим героем, чем на самом деле, и о других своих приключениях в таких живописных местах, как Клоан, Раздрай и им подобные городишки. Я уже год жил на Краю заселенного мира, и мне было о чем поведать.

– Удача и слава, – улыбнулась мисс Харпер, – всегда на горизонте. И путь всегда преграждает очередная пропасть.

– Отличное описание, – согласился я. – И моей жизни, и мира вообще.

Стоя у окна, из которого дул слабый ветерок, мисс Харпер отхлебнула воды.

Мы поговорили о войне. По-видимому, эта тема интересовала женщину, но она давно не читала газет и мало с кем разговаривала, так что многого не знала, хотя хотела узнать. Я рассказал мисс Харпер то немногое, что знал, и вскоре она перестала задавать вопросы. Вместо этого женщина спросила, зачем я пришел на Край света, где кругом подстерегают опасности, а я объяснил, что искал спонсоров и партнеров для своего дела, а к тому же, если хочешь сделать что-то новое и необычное, здесь для этого самое место.

Всем известно, что с продвижением дальше на Запад не только люди и земля, но и сама природа дичает, становится более грубой и необузданной. Многое из того, в чем мы уверены, живя в центре мира, на его Краю вызывает вопросы. Было отмечено, что часы здесь идут быстрее, за исключением тех случаев, когда они идут медленнее или не идут вообще. Температура кипения воды тоже разная от места к месту. Я слышал, что, если в каком-то месте сбросить с крыши камень, он может упасть быстрее или медленнее, чем где-то еще, хотя самому мне такого видеть не доводилось.

По традиции, если кто-то хочет основать новое поселение или город будущего, ему прямая дорога на Запад, как и тому, кто бежит подальше от закона и мест, где его соблюдают. И уж если вы не в ладах с тем, что в более цивилизованных и предсказуемых местах называют законами природы… Я спросил мисс Харпер, как далеко на Западе она была и что видела на Краю света, подумав, что, когда мы встретились, она пришла оттуда. Ее ответы были уклончивыми.

Я пожал плечами и натянул пиджак от белого костюма.

Мисс Харпер спросила:

– Куда вы, Гарри?

Я ответил, что сейчас у меня нет никакой конкретной цели, разве что выйти к двери и стоять там в белом костюме, привлекая внимание прохожих. Что же до того, куда я собирался завтра, то это зависело от направления дороги. Я сказал, что просто блуждаю, странствую из одного места в другое, так же как и она.

– Вы же, кажется, говорили, что едете в Джаспер на встречу с мистером Бейкером, – усмехнулась мисс Харпер.

– Бакстером, – поправил я.

– Ну, Бакстером.

– Я в самом деле так сказал. Не думал, что вы меня слушали.

– Разумеется, я слушала, Гарри. Этот человек – делец?

– Вы в самом деле о нем не слышали? Не думал, что кому-то на Западе незнакомо это имя. Короче говоря, – сказал я, теплея к теме разговора, – он величайший и самый известный делец в Джаспере и на всем Западе и, кроме того, автор книги, которая сильно на меня повлияла в юношестве. Что еще важнее, он известен тем, что вкладывает деньги в многообещающих молодых людей. Известно, что благодаря ему сколотили состояние изобретатели складного охотничьего ножа и посудомоечной машины с ручным приводом. Однажды, когда я усовершенствую мой Процесс, я нанесу ему визит… вместе с мистером Карвером, да, мистер Карвер?

Мистер Карвер, сидевший верхом на Аппарате, склонил голову в полусне, словно готовясь к предстоящим трудам.

– Если придется, я готов сутками сидеть у этого человека на крыльце, – продолжал я, – до тех пор, пока его дворецкому не придется меня впустить. Или запрыгнуть к нему в экипаж, когда он будет проезжать мимо театров на Свинг-стрит, и заговорить с ним, прежде чем кучер успеет меня вышвырнуть. Думаю, если я смогу заговорить, меня уже не остановят…

Мисс Харпер рассмеялась.

– А может, я прожду Бакстера всю ночь в библиотеке, попивая его бренди. Он не будет возражать – вычтет позже из наших совместных доходов. О, я обдумал все возможные способы нашей встречи…

Я рассказал мисс Харпер почти все о своих мечтах, а она взамен лишь накормила меня сказками: сказала, что была школьной учительницей в городке рядом с Гибсоном, что они со стариком приехали на Запад навестить лежавшую при смерти тетку, и наплела много других небылиц, на которые я не собираюсь тратить чернила. Не хочу сказать, что Элизабет не умела врать – это не так, но я не поверил ни одному ее слову.

Розовый свет заходящего солнца пробился сквозь окна, осветив мистера Карвера, восседавшего на Аппарате, и придав ему зловещий вид. Сам Аппарат был, как всегда, великолепен. Начищенные детали сияли в вечернем свете, стеклянные купола и трубки были так прозрачны, что в них можно было прочитать отражения лозунгов, украшавших стены в зале. В магнитных цилиндрах чувствовалась тяжеловесное изящество, присущее молитвенным барабанам аборигенов Нового Света. Аппарат загудел. Старик Харпер, задремавший на одной из скамеек в задней части зала с палкой на коленях, храпел не в такт непредсказуемым колебаниям Аппарата.

Я стоял у дверей, когда горожане начали собираться к вечерней молитве. Святой отец пожимал кому-то руки, я тоже пожимал руки кому-то еще, словно между нами шел счет на души. Помню, что почти все мужчины в этом городе носили высокие шляпы, а женщины были одеты просто, в одежду серых и черных тонов.

* * *

Тот город назывался Кенаук. Теперь я вспомнил. Это словечко из языка Племени. Значение неизвестно – по крайней мере, мне[6].

* * *

Если вы когда-нибудь были на собрании улыбчивых, вы знаете, как там все происходит. Они везде одинаковы, потому что один из догматов Новой Мысли гласит, что все люди одинаковы. Горожане уселись в круг вокруг сцены и после приветствия пастора натянуто улыбнулись до ушей и с притворной радостью пожали руки соседей. Затем под руководством пастора они начали декламировать ежедневные Утверждения. Когда дело дошло до слов о богатстве, успехе и удаче, я едва слышно начал повторять за ними, хотя никогда не выносил ритуалов. Карвер с отвращением покачал головой и что-то пробормотал. Я жестом велел ему молчать.

Потом заговорил пастор. Прихожане сидели, держа шляпы на коленях и то и дело прихлопывая комаров, залетавших в зал без приглашения. Пастор, казалось, нервничал под их пристальными взглядами. Аппарат занимал почти всю сцену, поэтому пастору приходилось слегка отклоняться, чтобы его было видно, и всякий раз, резко поворачиваясь в сторону, он рисковал высадить себе глаз огромной ручкой Аппарата. Темой проповеди была война. Точно не помню, о чем в ней говорилось, но в то время я слышал таких проповедей немало.

Первым делом пастор признал, что наступили темные времена и беда, которая делает нас сильнее и ведет к успеху, иногда может казаться непреодолимой. Иногда трудно улыбаться. Иногда нелегко разглядеть хорошее. Пастор предположил, что все читали газеты и знают, что случилось на севере, в Мелвилле и Гринбэнке, где кипела битва между Стволами и Линией, и о том, что случилось в городке неподалеку, который Линия захватила и превратила в свое укрепление, и в других городах, которые, по словам проповедника, оккупировали торговцы Стволов, превратив их в рассадники мерзости, порока, дурмана и постоянных пьяных драк. Затем пастор помолчал и произнес громко и отчетливо, словно по подсказке свыше, что он и улыбчивые в этом великом и нескончаемом конфликте сохраняют нейтралитет. Он сказал, что улыбчивым нет дела до политики и их волнует лишь одно: силен ли ты, счастлив ли и усерден ли в делах? Он бросил взгляд на окна, словно за ним следили. Едва ли, но кто знает…

Рослый мужчина в заднем ряду вскочил и крикнул:

– Что им здесь надо? Что им надо здесь, черт возьми?

Он добавил, что они лишь простые люди из Западного края и у них нет ничего, что пригодилось бы Великим Силам, и продолжил сетовать на перебои в делах и падение прибыли из-за войны. Некоторые из собравшихся присоединились к крикуну. Одна толстая женщина заявила, что ей приходится держать своего, как она выразилась, сына-балбеса взаперти, чтобы он не сбежал на фронт к Стволам на верную смерть, ведь кто же тогда будет работать в лавке, да и вообще когда же этому придет конец? Пастору нечего было на это ответить, и люди начали во весь голос обмениваться слухами, пока за окном постепенно темнело. Секретное оружие! Клад холмовиков! Нефть! Дезертиры, беглые служки Линии и агенты Стволов, которым известны ужасающие слабости их хозяев, скрываются среди нас!

Я тщетно пытался различить выражение лица Элизабет Харпер. Сидевшая впереди нее женщина вскочила, загородив Элизабет от меня, и до жути спокойно и буднично сказала, что Великая война подходит к концу, а с ней придет конец и всему свету. Другая женщина заявила, что война и правда скоро закончится, что ее муж говорит, что Великие Силы скоро сотрут друг друга в порошок, и установится мир. В конце концов пастор топнул ногой, чтобы привлечь внимание. Делать это с улыбкой на лице, даже такой безжизненной, как у него, было непросто, и я восхитился твердости его духа.

– Слухи, – сказал пастор, – это дети отчаяния. Это уродливые отпрыски тревоги и слабости. Трудности всегда с нами. Не ищите спасение вне себя – вы не спасетесь. Сила в вас самих. Вы создадите и приумножите свое богатство собственным трудом, если только…

Обычные речи улыбчивых. Мужчина, державший в руках поношенную, заляпанную грязью шляпу так, словно собирался запустить ею в пастора, встал и, заикаясь, затянул: «Я, я, я…» – до тех пор, пока пастор не замолчал. Затем этот мужчина сообщил, что недавно был в каком-то городишке, где ему рассказали слухи о человеке, странствовавшем по западным дорогам от города к городу, спасаясь от армий Великих Сил. У него было оружие, странное, удивительное, хранившее в себе древнюю магию Племени – оружие, которое могло уничтожить Великие Силы, если только он решится привести его в действие – возможно, он это сделает, а возможно, и нет. Может быть, он снизойдет до нас, когда мы докажем, что стоим того, а может, ждет предложения получше. Говоря все это, мужчина вертел шляпу в руках до тех пор, пока не перевернул ее, и теперь он выглядел не угрожающе, а жалко, словно просил милостыню. А кое-кто начал коситься на меня и Аппарат, из-за чего я начал беспокоиться, что меня приняли за кого-то другого.

– Что ж, дамы и господа Кенаука, – сказал я, положив пастору руку на плечо, и осторожно увел его в сторону, где он с облегчением принялся разглядывать собственные ботинки. – Я здесь лишь для увеселения, но пастор был так любезен, что дал мне слово. Возможно, я смогу ответить на некоторые ваши вопросы.

Я почувствовал, как Карвер в нужный момент появился у меня за спиной – на него всегда можно было положиться – и налег на педали Аппарата.

– Никто не знает, когда закончится война, сэр. Великие Силы ничего нам не говорят. Мэм, если ваш сын вас не слушает и болтает вздор о том, чтобы стать агентом Стволов, познакомьте его с девушками. А вы, мэм… До сих пор конца света не наблюдалось, и никто не знает, будет ли, но спорить о таком не дело. Вы, сэр! Великие Силы не уничтожить, вы сами знаете, с тем же успехом можно целиться в мрачную мысль или пинать дурное настроение – у них совершенно иная природа. Если кто-то убеждает вас в обратном, значит, он хочет вам что-нибудь продать, а я намерен поберечь ваш кошелек, пока сам до него не доберусь, понимаете?

Кто-то засмеялся. В это время мисс Харпер по моему сигналу по очереди задула масляные лампы в разных концах зала, пока в нем не стало совсем темно, и собравшиеся, казалось, затаили дыхание. Мистер Карвер, налегавший на педали Аппарата, изредка крякал от усилий и пыхтел так, будто пилил дрова. Хлипкая сцена под ним ходила ходуном, и мне стало казаться, что я плыву в лодке по ночному озеру.

– Я отвечу на вопрос, который никто не задал, – продолжал я. – Вопрос, о котором вы даже не подозревали. Вопрос – это тьма, а ответ – это свет. Как видите, моего ассистента, мистера Карвера, уже прошиб пот – возможно, вы это чуете, прошу прощения, но без этого никак. Из ничего не выйдет ничего. Слышали такое? Это из какого-то стиха. Я ученый, а не поэт, но я знаю кое-что о красоте, дамы и господа, вот увидите, только подождите! Мистер Карвер крутит педали, чтобы высечь первую искру, которая вызовет энергию, даст всему ход, смажет колеса, а теперь остановитесь!

Карвер остановился.

Наступила тишина, которую нарушало лишь шуршание трущихся друг об друга магнитных цилиндров. В недрах Аппарата сплетения проволоки подергивались и сотрясались от воздействия противоположных силовых полей, напоминая символы древних магических заклятий. Раздался звон, будто кто-то дотронулся до струн арфы, а потом щелчок лопнувшего провода. Я улыбнулся. Послышался нарастающий гул, становившийся все более пронзительным по мере того, как увеличивался магнитный заряд Аппарата. Невидимая сила потянула меня за часы и пряжку ремня. Я всегда принимал это за знак дружеского расположения.

– Возможно, некоторые из вас, – сказал я, – бывали на станциях Линии и видели их электрическое освещение. Может, вы даже видели издалека лобовые огни их Локомотивов. Мерзкий свет, холодный, как из ночного кошмара, и к тому же невероятно дорогой. Я знаю о городах, которые пытались приобрести источники света и погрязли в долгах и нищете. Я мог бы предостеречь вас от корпорации «Северный свет»… Но нет. Не сейчас! То, что вы сейчас увидите, мое собственное изобретение. Единение моих длительных исследований глубинных законов природы, искусства Первого Племени и принадлежащих ему тайн.

Я нащупал в темноте выключатель, щелкнул им, и Аппарат разрядил свою мощь в эфир, заставив каждый атом в воздухе крутиться, подталкивая соседей, чтобы сообщить им радостную весть.

Атомами профессора в Джаспере называют крохотные частицы, из которых состоит мир, невидимые невооруженным глазом, потому что их слишком много, как букв в книге или песчинок в пустыне. Они всегда находятся в движении, как люди в городе или слова в разговоре. На Западе они движутся быстрее, чем на Востоке, хотя их плотность меньше.

Как бы то ни было, через несколько мгновений в стеклянных лампах запульсировал мягкий свет, похожий на утренний. Металлическая спираль внутри каждой лампы вибрировала в резонанс с Аппаратом. Подобное притягивалось подобным. С помощью ламп Процесс фокусировался, иначе он действовал бы везде, а значит, нигде. Свет расцветал внутри каждой лампы, мерцая и наполняя их, так что казалось, что стекло его не удержит.

Я мог разглядеть каждое лицо в зале, и все собравшиеся в этот момент были прекрасны. Мне показалось, что в людях было что-то детское.

– Никаких проводов, – заметил я.

Мисс Харпер открыла ставни на окнах зала, смотревших на юг. Мы повесили лампу под крышей местной кузницы. Сейчас она тоже горела яркой точкой посреди тьмы.

– Процесс существует повсюду, – сказал я. – Как гравитация или время. Он протекает всюду одновременно, без проводов, без потерь энергии… да, даже в самых дальних полях и лачугах Кенаука. И даже дальше. Только представьте, я могу нажать сейчас на рычаг и зажечь свет в Джаспере. Поверьте мне на слово.

Мистер Карвер устроился поудобнее и зажег сигарету – на курение улыбчивые смотрели косо, но сейчас никто не сказал ни слова.

Кто-то прошептал «электричество», и я набросился на него, словно услышал кощунственное заявление.

– Нет, – сказал я, – не электричество. Названия имеют значение, сэр. Но я вас прощаю – это частая ошибка. Перед вами нечто новое. Новое для всего мира. Принцип работы Аппарата заключается в синтезе равных и противоположных сил, этот свет на ваших глазах борется с тьмой, а возможное – с невозможным, и, представьте себе, у этого явления до сих пор нет иного названия, кроме Процесса Рэнсома, вашего покорного слуги. А если кому-то из вас не кажется, что этот свет прекрасен, как восход солнца, то этот человек может уйти сию же минуту, я бы даже вернул вам деньги, если бы брал их за вход.

Свет становился все сильнее, меняясь в оттенках – огненный, карамельный, цвет морской волны. Тогда я не мог на это повлиять – это побочный эффект колебаний в Процессе, нарушения равновесия энергий, из которых он состоял. К счастью, выглядело это красиво, и я делал вид, что это особенно эффектная часть представления. Бросив взгляд на стоявшую у окна мисс Харпер, я был рад увидеть, что зрелище пришлось ей по душе. У старика Харпера вид был недоверчивый.

– Как видите, – сказал я, – мистер Карвер больше не крутит педали. Пусть любой доброволец – например, вы или вы, святой отец, – подойдет и убедится, что в Аппарате нет ни масляного двигателя, ни угля, ни даже ослиной тяги, уж поверьте, мистер Карвер не прячет осла под седлом. – Карвер ухмыльнулся и поклонился публике. – Более того, в данный момент Аппарат получает энергию у самого себя.

Обычно после этого я еще немного рассказывал, как работает Процесс Рэнсома и чем он примечателен, а именно о том, что после первой же искры Аппарат может работать вечно, черпая энергию в самом себе, словно сплетня, религиозная традиция или чудесная идея. Я отмечал, что Аппарат создает не только свет, но и тепло, а с теплом чего только не сделаешь. Я не давал исчерпывающих объяснений принципу его работы. Во-первых, не хотел, чтобы кто-то украл мою идею. Когда-нибудь я собирался передать Процесс во всеобщее пользование, но сначала был намерен получить за него определенную плату – известность. Во-вторых, я сам не до конца понимал принципа его работы, и, в-третьих, он работал по-разному в зависимости от места и времени и почти всегда останавливался, если мистер Карвер не возвращался к педалям. С тех пор я значительно усовершенствовал Аппарат и собирался улучшить еще, когда мы достигнем Рэнсом-сити.

Помимо этого я обычно говорил о деньгах, которые сможет заработать на Процессе смекалистый вкладчик. Но в тот вечер мне пришла в голову неудачная идея.

– Вы говорили о войне, а я сказал, что у меня нет ответов, – развел я руками. – Но возможно, это не так. Возможно, они у меня есть. Возможно, у нас есть гораздо больше ответов, чем мы думаем, если покорпеть над вопросами. Благодаря вам я взглянул на это с другой стороны.

Мистер Карвер, судя по всему, поперхнулся сигаретой и закашлялся.

– Возможно, война началась потому, что люди считают, что ничто не дается даром, все хорошее можно получить только ценой чужих страданий… и если кто-то богат, то кто-то должен обеднеть… Если не ошибаюсь, подобные утверждения джасперские профессора называют логическими ошибками. Я думаю, что это одна из них, и могу это доказать. В мире, где никто ни в чем не нуждается, Линия была бы бессильна, а агентам Стволов было бы нечего красть. И возможно…

Толпа внимала мне с равной степенью настороженности и радостного возбуждения. И тут что-то пошло не так. Равновесие Процесса было нарушено, Аппарат взбрыкнул и выпустил часть энергии в эфир, взволновав атомы так, что все лампы полопались, проделав в моем кармане значительную дыру. На секунду зал потонул в ослепительном свете, словно сам Град Серебряный. В окно была видна далекая вспышка бело-голубого пламени – это взорвалась лампа на крыше кузницы, одновременно, без всяких проводов и энергетических потерь. Я умолк на полуслове и бросился к аварийному рычагу, обращавшему Процесс вспять. Рычаг двинулся с трудом, словно Процесс не желал угасать. Лицо у меня горело, будто от яркого солнца. Я навалился на рычаг всем телом, оторвав ноги от пола, но он не поддавался. Возможно, дело было не столько в рычаге, сколько в моем весе. То есть, возможно, я терял вес с каждой секундой – когда Процесс выходит из-под контроля, с гравитацией происходят странные вещи. Иногда начинает казаться, что от вас осталась только тень, что вы истончились, как бумага. К сожалению, я так и не смог должным образом изучить этот феномен, так как он проявляется явным образом исключительно в крайне опасных ситуациях. Я считаю, что это доказывает, что все природные силы взаимосвязаны, как я и пытался объяснить жителям Кенаука, и все в этом мире едино – прекрасная мысль, хотя я предпочел бы проиллюстрировать ее иначе. Еще в такие моменты время как будто растягивается до бесконечности. Не знаю, виноват ли в этом Процесс или старый добрый ужас. Знаю только, что мистер Карвер пришел мне на подмогу, и рычаг со скрежетом сдвинулся сначала на одно деление, а потом еще на одно. В мистере Карвере было что-то монолитное. Он был словно скала, благослови его Господь, – тогда мне даже показалось, что он раздвоился, – и рычаг опустился еще на деление, и еще, а потом мы услышали милое моему сердцу клацанье и гудение – это приводящие детали меняли ход, замедляясь и разгоняясь в обратном направлении, а затем рычаг быстро преодолел оставшиеся деления, опустившись до низшей точки, свет погас, а мы с Карвером оказались на полу друг на дружке. Молитвенный зал тотчас погрузился в кромешную тьму. Именно так я представлял себе преисподнюю – полной воплей, стонов и бессмысленного насилия.

* * *

Должно быть, любезный читатель, ты слышал об опасностях Процесса, если только не жил последнее время в глухом лесу. Но жители Кенаука о них не слышали – по крайней мере, в то время. Не думаю, что они поняли, какой опасности избежали. В те дни я и сам лишь смутно догадывался об опасностях Процесса. Думаю, горожане переполошились, потому что тьма, опустившаяся на них сразу после моих слов, показалась им делом рук самих Великих Сил, словно гнев Локомотивов с рокотом ворвался в зал из самого Хэрроу-Кросса или Стволы наслали какую-то дьявольскую порчу из своей Ложи. Или дело было в том, что я обнадежил местных жителей, а затем растоптал их надежды. Зал и прежде был полон, но теперь он казался забитым до стропил безликими особями, которые вопили и брыкались. Короче говоря, мне наставили пару синяков, да и мистеру Карверу тоже. Казалось, толпа вот-вот стащит меня со сцены и разорвет на части. В меня вцепилось несколько рук, тянувших за одежду. Люди наперебой что-то спрашивали, и я не знал, что ответить.

Чья-то рука схватила меня и оттащила от края, и, обернувшись, я с радостью и удивлением увидел, что она принадлежала мисс Харпер. Я сказал, что подумал было, что она сбежала и оставила меня на произвол судьбы, в чем я бы ее не винил, и она ответила:

– Так и было. Но потом я передумала… бог знает почему.

Когда мы, спотыкаясь, пробивались к двери, кто-то попытался схватить мисс Харпер, но старик Харпер словно вырос из-под земли и отходил того нахала своей окованной железом палкой пониже спины. Удары были выверенными, точными и сокрушительными. От этого зрелища мне стало дурно, но уверен, что тому несчастному пришлось еще хуже. Мы выбрались наружу, я оступился, и мисс Харпер выпустила мою руку, а когда я поднялся на ноги, она исчезла. Как и ее спутник.

* * *

К моему удивлению, толпа пощадила Аппарат. Его почти не тронули, словно он устрашал горожан. Мы с мистером Карвером подождали, пока горожане не разойдутся, и прокрались обратно, чтобы хоть что-то спасти. Аппарат был немного помят, а молитвенный зал был в полном беспорядке – скамейки перевернуты, аналой повален. Кто-то во внезапном приступе нигилистического отчаяния вырезал на стенах «К ЧЕРТУ» в ответ на каждый из лозунгов улыбчивых. Пастор сидел на краю сцены с трагическим выражением на лице. Несомненно, он размышлял о том, во сколько обойдется все это починить, и, когда он поднял на меня взгляд, в нем читался вопрос о том, возможно ли привлечь меня к ответу.

Мне было жаль пастора, но я знал, что должен быть твердым. Я сел с ним рядом и после некоторых раздумий похлопал его по спине:

– Вы, должно быть, расстроены.

– Профессор Рэнсом…

– Я не буду говорить, что испытания закаляют дух, а в каждой беде есть возможность, и все в этом духе, святой отец. Скажу только…

– Вы говорили – развлечение…

– ….следующее. Мой Аппарат тоже пострадал, и хотя вам, может быть, сложно в это поверить, он стоит больше, чем ваш молитвенный зал или даже весь Кенаук. – Это была ложь лишь отчасти, так как, по моему мнению, Аппарат был бесценен. – Разумеется, я не законник, но признаюсь, что имел дело с законом. Меня привлекали к ответственности за действия моих лошадей, и мне пришлось отвечать, когда мой ассистент, мистер Карвер, оскорбил чью-то жену. Мне кажется, что вы – глава вашего прихода, так что ответственность лежит целиком на вас.

– Никто не властен над другим, – процитировал пастор Писание.

– Закон может с вами не согласиться, – усмехнулся я. – Как знать? Суды так непредсказуемы.

– Нас не учили законам, мистер Рэнсом. Только тому, что подобает делать.

– Подобающее и закон не всегда идут в ногу.

– Несомненно.

– В таком случае, как вы смотрите на то, что мы оба воздержимся от исков и забудем друг о друге навсегда, а я уберусь подобру-поздорову?

Мы пожали друг другу руки. Пастор выдавил улыбку. Неплохую, но должен признаться, что я видел и получше.

Глава пятая

Черная расселина

Сегодня я чинил Аппарат. Он набрал воды во время перехода через реку, а один из добровольцев, юноша по имени Томас, оказался предателем и набросился на Аппарат с молотком, прежде чем братьям Бек удалось уложить его на лопатки. Саботажник! Наверное, держал на меня зуб за что-то, что я сделал – вправду или по слухам – во время войны. Но даже если бы всего этого не произошло, Аппарату требовалась бы тщательная и постоянная калибровка.

Я работаю один и никому не позволяю к себе приближаться. Отличное время для записей.

Думаю, сегодня я напишу о мистере Карвере.

* * *

После происшествия в Кенауке мы с мистером Карвером переночевали в фургоне на окраине города. Утром мы отправились в город, и одна женщина выстирала и заштопала мой белый костюм. Кажется, вчера вечером она была среди толпы – помню, как она кричала. Она избегала моего взгляда. Мы купили у нее помидоров, которые она поджарила, а мы с Карвером съели, сидя на скамье с видом на виноградник. Я указал Карверу на то, что подобная растительность требовала ирригационных подвигов, и это говорило о силе человеческого духа, но он был мрачен из-за синяков, да и у меня настроение было паршивое.

Я был расстроен повреждениями Аппарата, потерянным временем и очередным обнаруженным изъяном в нестабильном Процессе Рэнсома. Но хуже всего было то, что Элизабет и старик Харпер оставили нас и, возможно, унесли с собой свои секреты. Они пробудили во мне нечто большее, чем мое обычное любопытство, – гораздо большее. Но я понимал, что, если они не хотели привлекать внимания, мои вчерашние выходки могли их спугнуть. Не привлекать внимание у меня всегда получалось плохо. Это не мое.

– Знаете, – сказал я Карверу, подбирая куском хлеба остатки томатного сока. – Больше всего мне сейчас обидно за…

– Пора, – сказал Карвер, облизав пальцы, и встал. – Едем дальше.

Мы молча вернулись к фургону и поехали дальше.

Портрет мистера Карвера

Как я уже говорил, я нанял мистера Карвера еще в Восточном Конлане, разместив в газете объявление о поиске механика и ассистента. Приветствуется опыт работы с электричеством и лошадьми, написал я, необходимо желание странствовать и бороться с опасностями. Линейным и судимым не беспокоить. В течение недели меня посетило несколько самых разных людей – любопытные мальчишки, древний старик, едва державшийся на ногах, мужчина, выглядевший так, будто собирался ограбить меня и перерезать мне горло, едва мы выйдем за город, линейный, сообщивший мне, что долги отца все еще не выплачены и мне запрещено покидать город, и, наконец, мистер Карвер, появившийся в дверях на закате – его тень тянулась по выложенному белой плиткой полу до самой плиты.

Вначале мистер Карвер не произвел на меня впечатления. Высокий, худой, сутулый и диковатого вида. На нем было нечто бурое, что уже нельзя было назвать костюмом, и он не носил ремня. Его брюки держались на одной кособокой подтяжке, словно всеобщие правила симметрии были ему чужды или он пытался нарядиться клоуном. Шляпы у него не было, а длинные волосы были густо-черного цвета. Лицо его было бледным, словно он давно не спал, костлявым и болезненным, с тяжелыми, угловатыми чертами, похожими на своды сказочного замка, где на мрачном троне сидит хмурый король, а в подземелье томится принцесса.

– Садитесь, мистер Карвер, – предложил я, но он не сел, а сказал:

– Вы едете. Так в газете написано. Куда?

Я сказал:

– На запад, к Краю, возможно, в сторону Мелвилля. Видите ли, здесь дел не провернешь: нет ни денег, ни возможностей, ни места, ни…

– Я знаю те места. Покажите машину.

Мистер Карвер не болтал попусту.

Я подошел к окну и указал на брезентовый навес, под которым был привязан Аппарат. Я объяснил, что это за машина и что она делает или будет делать, как я надеюсь: тогда он работал из рук вон плохо.

Мистер Карвер присвистнул. Затем сказал:

– Да.

Я спросил:

– Что «да»?

Мистер Карвер вышел на улицу, перемахнул через забор, подошел к Аппарату и, несмотря на мои протесты, дотронулся до него. Он рывком раскрыл футляр, запустил туда руки и начал что-то делать. В частности, вытащил моток проводов и долго разглядывал его, словно шаман, читающий по внутренностям.

– Ага, – проговорил мистер Карвер, словно подтверждая свои подозрения.

Я сообщил:

– Я его собрал. Он не имеет отношения к корпорации «Северный свет» и кому бы то ни было еще, что бы ни говорили.

– Вот как?

– Да.

Мистер Карвер пробежал пальцами по промасленному механизму:

– Я-то думал не про Линию. Знаете что? Я пойду с вами, мистер Рэнсом.

– Неужели, мистер Карвер? – улыбнулся я. – Пожалуй, я не против.

Мистер Карвер пожал плечами и снова повернулся к Аппарату.

Он не торговался и не объяснял своих действий.

– Что ж! – сказал я. – Что ж!

Мы составили контракт на газетных полях. Он подписался под ним: «К.», а я написал ниже: «Карвер».

Мы отправились в путь рано утром, когда все еще спали. Год мы странствовали вместе и допоздна работали в сараях, отелях, на лесных опушках, холмах и в лощинах на протяжении всей тысячи миль Западного края. Я болтал о науке и грандиозных планах, а мистер Карвер почти всегда помалкивал. Кое-чего он никогда не делал – не готовил, не мылся, не собирал долги, – но все, что делал, делал хорошо. Мистер Карвер прекрасно ориентировался на местности и имел чувство юмора, которое я не понимал до конца, но считал незаурядным. У него был глубокий, хриплый голос с акцентом неизвестного происхождения. Бранился он часто и с чувством, не думая об обстоятельствах и приличиях. Курил вонючие сигареты, которые мог сворачивать длинными пальцами одной руки, пока другая работала. Ловко управлялся с силками и мог освежевать кролика с такой скоростью, что сам кролик был бы горд. Мистер Карвер спасал мне жизнь столько раз, что я потерял счет. Он редко менял одежду, но дурно от него не пахло, если не считать сигарет. Два раза в него стреляли – как и в меня, – но до случая в Уайт-Рок ему удавалось уклоняться от пуль. У него не было ни политических убеждений, ни, по-видимому, родни. Я даже не знал наверняка, сколько ему лет.

Однажды ночью, в очередном сарае в городе под названием Гарланд, я составил новый контракт, по которому мистеру Карверу полагалась половина прибыли от Процесса Рэнсома в случае, если мы доберемся до Джаспера и разбогатеем, хотя Процесс по-прежнему носил бы мое имя. Мой благородный жест, казалось, скорее развеселил моего помощника, чем польстил ему. Он снова подписался инициалом «К.», а я расшифровал: «Карвер». Думаю, что, поскольку это имя едва ли было настоящим, контракт не имел силы, хотя сейчас это уже не важно.

* * *

Короче говоря, мы направились прочь из Кенаука по восточной дороге. В тысяче миль отсюда нас ждали Джаспер, мистер Альфред Бакстер и его Трест, но пока на горизонте виднелось лишь несколько ферм. Некоторое время спустя дорога внезапно резко свернула влево, ни я, ни мистер Карвер не могли этого объяснить, и мы углубилась в густые заросли карликовых дубов и тополей.

Дорога была никудышная, так что мы шли пешком, ведя тяжело ступавших лошадей и мирно беседуя. Лошадей звали Мариэтта и Гольда. Я отметил, что лес отражает устройство мира – золотистые, воздушные и недоступные нам вершины и дрянная дорога внизу, по которой мы вынуждены пробираться, отбиваясь от комаров. Мистер Карвер кивнул и сказал: «Черт-те что».

Через некоторое время, когда его синяки перестали ныть, он разговорился, словно с уходом Харперов сбросил с плеч какую-то ношу. Ближе к вечеру он начал называть все деревья, мимо которых мы проходили, – так я узнал, что это были карликовые дубы и тополя. Сам бы я этого не понял, да мне было и не важно. Я спросил своего помощника, откуда у него такие обширные знания. Он пожал плечами и ответил, что вынес их из дальних странствий.

– Я тоже странствую, мистер Карвер. Спросите любого. Я видел вещи, которые жителям Восточного Конлана и не снились. Но в деревьях не разбираюсь, хоть убейте.

– Мало ли кто в чем не разбирается, профессор.

– Это верно.

Приятного вида дубы с тополями уступили другим место деревьям, кривым и узловатым. Карвер не сказал, как они назывались, потому что мы заговорили о другом. В ветвях деревьев белела паутина, густая, как хлопок или волосы в старческих ушах. Затем исчезли и они. И дорога вывела нас к краю долины, откуда открывался вид на залитый солнцем горизонт. Казалось, будто можно окинуть взглядом весь мир – такие неожиданные панорамы иногда встречаются в Западном краю.

– Знаете, – сказал я, – тот, кто придумает, как запечатлеть и продать этот вид на Востоке, выручит вдвое больше, чем мистер Альфред Бакстер в лучшие дни.

– Возможно, – согласился мистер Карвер.

Посреди этого интереснейшего разговора он неожиданно замер и выругался. Остановив Гольду рывком под уздцы, а Мариэтту – словом, он приблизился к краю дороги и, убрав длинные темные волосы с лица, оглядел долину.

Я спросил мистера Карвера, что он видит, но он мне не ответил.

Он отошел к фургону и снял с крючка топор. Обычно он рубил им дрова или расчищал дорогу, а тупой стороной мы стучали по Аппарату, когда в нем что-нибудь заедало. Но сейчас от того, как мистер Карвер его держал, мне стало не по себе.

– Что там? – спросил я.

Скинув пиджак и галстук, мой помощник повесил их на большой рычаг в задней части Аппарата и сказал:

– Стойте здесь.

Непонятно было, обращается ли он ко мне или к лошадям. Я слегка оскорбился, услышав подобные слова от своего помощника, хотя я так давно платил ему в последний раз, что его уже едва ли можно было так назвать.

Мистер Карвер развернулся и направился вниз по склону шаткой походкой, которой обычно идут под откос. Так ходят плохие актеры, изображая пьяниц.

Сначала за склоном исчезли его плечи, а потом и голова.

Это было непохоже на мистера Карвера, обычно уравновешенного, спокойного, молчаливого и надежного как скала. Он был себе на уме, и мне не разрешалось открывать его чемоданы, но не в его характере было так внезапно исчезать.

Я подошел к краю и тоже оглядел долину. Мистер Карвер превратился в маленькую точку, быстро двигавшуюся прочь от меня. Местность перед ним казалась самой обычной: деревья, камни, черные кусты. Я не увидел ничего, что могло бы привлечь внимание моего помощника.

– Вы стойте здесь, – сказал я, потрепав Мариэтту по боку. – Сторожите Аппарат. Когда вернусь, повышу вам жалованье.

И отправился вслед за мистером Карвером.

Он шел очень быстро, и я сразу же пожалел о времени, которое потратил на разговоры с лошадьми, потому что чуть не потерял его из виду.

* * *

Холмы то возникали перед моим взором, то исчезали. Я увидел впереди черный силуэт мистера Карвера, взбиравшегося на холм. Он согнулся, касаясь земли левой рукой, а в правой держа топор.

Я лез за ним следом. Казалось, что мы идем уже долгое время, и я начал беспокоиться об Аппарате и подумывать о том, чтобы вернуться, но не знал дороги назад. Я и представить не мог, что мистер Карвер услышал, учуял или почувствовал с такого расстояния. Я долго напрягал слух и принюхивался, но слышал и чувствовал лишь жару, пыль и порывы ветра, пока наконец не почуял слабый запах гари.

Когда я догнал мистера Карвера, он стоял на краю обширной и гладкой скалистой равнины. На ее дальнем краю камни складывались в нечто, похожее на рябь на воде, а за ними виднелись темные и узкие отверстия пещер. Перед пещерами лежали наваленные в кучу обугленные деревья.

Мистер Карвер не двигался, держа топор в правой руке. Он не повернулся в мою сторону, но я хорошо его знал и понимал, что он уверен, что я здесь.

Посмотрев под ноги, я заметил на одном из камней сложный узор Племени и сообразил, что стою на каком-то из их оккультных символов. Ногу пронзила внезапная боль, словно я наступил на змею, хотя, может быть, мне это лишь почудилось.

– Мистер Карвер, – позвал я помощника.

Он не обратил на меня внимания, шагая по каменной равнине так уверенно, словно был ее хозяином.

Я, кажется, говорил, что в моем детстве к югу от Восточного Конлана жили холмовики. Иногда они ненароком встречались в лесу местным жителям. Между теми и другими не было регулярной торговли, но и насилие было редким делом, до тех пор, пока обе стороны относились к правам друг друга уважительно и осторожно. Наши миры пересекались, и это соседство было неуютным – мы не заходили на территорию холмовиков без повода. Конечно, я слышал что холмовики ловят и пытают путников в отместку за то, что те нарушили установленные ими правила, или из чистой злобы, но не думаю, что это правда. Еще поговаривали о проклятиях и сглазах Племени, а Джесс рассказывала, что до моего рождения одна девочка из Восточного Конлана зашла без спросу в лес и ее превратили в зайца.

– Мистер Карвер, – повторил я.

Он опустился на колени у входа в пещеру, рядом с кучей обугленных деревьев. Но там были не только деревья. Когда любопытство во мне наконец возобладало над ужасом и я приблизился к Карверу, то увидел, что то, что я принял за головешки, на самом деле было обугленными телами.

Это были тела холмовиков – семерых! Их можно было бы опознать по длинным рукам и ногам и добавочной фаланге – должно быть, удобной, – но у нескольких тел были отрублены ступни и кисти рук – возможно, они стали чьим-то трофеем. Повсюду валялись камни, из которых холмовики строили дома, а из деревьев развели костер. Над телами надругались и иными способами, причем непонятно, до или после сожжения. Не буду описывать какими, скажу только, что сделало это настоящее чудовище.

Я не знал подходящих молитв, так что просто стоял и молчал.

– Говорят, – сказал я, – что холмовики не умирают так, как умрем когда-нибудь мы. Это первое, что о них рассказывают детям. Что их сделали из другого теста, когда мир был иным, и что смерть для них не конец, они возвращаются в этот мир снова и снова, как однажды сказал наш пастор, воплотивших в новом обличье.

– Может быть, – сказал Карвер безжизненным голосом. Он положил топор на землю рядом с собой.

– Думаете, это правда? Откуда нам знать? Большинство людей все равно их не различает. Не знаю, так говорят, но сколько чепухи говорят так, будто это правда. Например, что, если зевать, не прикрыв рот рукой, в него залетит злой дух. Или что если сжечь белого тельца, то все стадо не будет болеть. И все в таком духе.

Мистер Карвер ничего не ответил. На мертвых холмовиков не садились мухи, но никаких признаков перевоплощения заметно не было. На земле виднелось что-то, похожее на следы, но мне они ни о чем не говорили. На камнях были вырезаны ритуальные знаки, и я с любопытством их разглядывал, но не мог в них ничего разобрать.

– Может, это все-таки правда, – сказал я. – Мир огромен, и нам известна лишь малая его часть.

Избитая, но правда.

Карвер встал и почесал бороду.

Я добавил:

– Я много думал о том, каково это. В детстве. Ночами не спал. Думал о возвращении. Во тьму и из тьмы в свет, снова и снова. Так, говорят, происходит с Великими Силами. И звездами. Это круговорот. Я даже думал, может быть, только для людей смерть – это конец, может, это какой-то изъян, допущенный при нашем создании. Как будто смерть – всего лишь слово, которое само по себе ничего не значит. Не знаю. Я часто говорил, что это вдохновило меня на создание Процесса Рэнсома. Вы слышали. Я говорил об этом в Кенауке.

– Да.

Мне стало стыдно, что я опять говорю о себе, но я делал это, только чтобы заполнить безмолвие камней и бескрайнего синего неба над нами.

– У вас есть вопросы, – сказал Карвер. – Ну, спрашивайте.

– Откуда вы знали… – начал я.

– Увидел дым.

– Неужели? Я ни черта не видел, мистер Карвер. Надо бы повысить вам жалованье.

Он хмыкнул, огляделся и провел пальцем по бороздам одного из вырезанных в камне знаков. Заглянул в одно из отверстий в скале, но входить туда не стал. Как и я. Если жизнь дорога, никогда не полезешь в тайные укрытия Племени.

– Вы как будто знали, что здесь, – ухмыльнулся я.

– Думаете? – Мой помощник оглянулся.

– Думаю, да, мистер Карвер. Думаю, да.

– Я же говорил, что много странствовал мальчишкой. Вы сказали, что ищете опытных путешественников. Я же был прав?

– Похоже, что да. Значит, вы часто бывали у холмовиков?

– Можно и так сказать.

Повисла длинная пауза.

– Знаете, – сказал я, – я однажды был в одном из их жилищ.

– Знаю.

Ответ мистера Карвера меня удивил, и я не нашелся что ответить. Я говорил о том, что случилось в Восточном Конлане, когда я был мальчишкой. Я еще об этом здесь не писал – и, может быть, не напишу. Я никогда не говорил об этом с мистером Карвером и не знал, хочу ли говорить об этом вообще, так что вместо этого спросил:

– Кто это сделал?

– Они охотились. Задавали вопросы. Хотели выведать их тайны. – Мистер Карвер со значением взглянул на меня, затем огляделся и, должно быть, что-то увидел, потому что добавил: – Волки.

– Это сделали волки?

– Здесь были волки – их привели люди. Охотники. Безумцы. Не из линейных, другие. Проклятие!

– Что им было нужно?

– Как знать?

Я вспомнил, что в Кенауке ходили слухи о том, что на дорогах Края можно встретить магические символы холмовиков. Я не придал им значения, но кто-то, видимо, думал иначе.

– Черт! – сказал мистер Карвер. – Мы здесь ничем не поможем. Надо двигаться дальше.

* * *

Возможно, вы посчитаете меня черствым, но я довольно быстро забыл о том происшествии. Моя голова так устроена, что я могу думать о проблеме, только когда у нее есть решение.

Вернувшись к фургону, мы увидели, что внутрь пытаются заглянуть мужчина и женщина в грязных лохмотьях – скорее всего, они прикидывали, как стащить Аппарат и что с ним потом делать, – и у нас случилась короткая стычка, завершившаяся нашей победой. Топор мы забыли в камнях, и я сказал мистеру Карверу, что в другой день вычел бы стоимость топора из его жалованья, но сейчас был так доволен нашей победой над незадачливыми воришками, что готов об этом забыть. Мы купили новый топор в ближайшем городе вместе с кое-какими деталями для Аппарата, чтобы подлатать нанесенный в Кенауке урон, и целым арсеналом стеклянных аптекарских банок. Я торговался, а Карвер чинил. Он бранился, много плевался и был снова похож на себя.

Мы пообедали в салуне, где я объяснил владельцам, что я вегетарианец, и растолковал, что это значит. Когда они отсмеялись, то довольно неплохо меня накормили. Я смотрел на других посетителей, поглощавших блюда из свинины и говядины, и почти не думал о обгоревших телах. Разговорившись с человеком, который оказался адвокатом, занимавшимся завещаниями, я чуть не упомянул о происшествии с Племенем к западу от города, но мой собеседник оказался человеком не слишком толерантных политических взглядов, и я подозревал, что он скажет: «Тем лучше». С тех пор я не вспоминал о погибших холмовиках до сегодняшнего дня. Вместо этого мы говорили о предстоящем пути, и я узнал, что Джеймс-ривер – река полноводная и пересечь ее можно только по мосту, ближайший из которых был уничтожен во время сражения. Путникам приходилось делать крюк на северо-восток к мосту Черной расселины, теряя день или два. Так мы и сделали.

Мост Черной расселины держался над водой на трех высоких железных арках, которые было видно за милю с болотистой равнины вокруг. На земле, по которой мы подъехали к нему, остались глубокие, заполненные водой, борозды от колес и линейных автомобилей – мне всегда казалось, что отпечаток у них чешуйчатый, похожий на след огромной змеи. Вокруг было полно лошадиного навоза. Под арками располагались палатки, несколько автомобилей и огромный танк с повернутой на дорогу пушкой. Среди палаток виднелись люди в черной форме, они ходили взад-вперед, кричали друг на друга, да и просто стояли день напролет с пустыми глазами по щиколотку в грязи. Иначе говоря, мост заняли войска Линии. Перед нами была толпа путешественников, ждавших своей очереди, чтобы проехать на ту сторону. Кого-то из них допрашивали, других обыскивали, и среди них я увидел мисс Элизабет Харпер и старика Харпера.

Их окружили и допрашивали с полдюжины линейных, и дело, похоже, шло не слишком хорошо. Линейные еще не достали оружие, но было ясно, что это лишь вопрос времени. Мне казалось, что в моих силах уладить происшествие, и я принялся за дело.

– Остановите их! – закричал я, проталкиваясь через толпу. – Остановите их! – повторял я до тех пор, пока не добрался до места, где допрашивали Харперов. Я поднял руку, предупреждая выстрелы линейных, а другой рукой схватил мисс Харпер за локоть: – Думала, что уйдешь от меня, да?

Признаюсь, что с удовольствием взглянул женщине в глаза и в кои-то веки понял, что, в отличие от нее, знаю, что происходит.

Я повернулся к ближайшему линейному. Они всегда были для меня на одно лицо, и я не различаю их рангов.

Я сказал:

– Спасибо, что остановили этих людей, сэр. Я Гарри Рэнсом, изобретатель и делец, вот мои документы.

Я принялся показывать линейным всевозможные лицензии, паспорта и разрешения, которые мне пришлось купить за последние месяцы, чтобы заниматься делами в той части света, где линейные установили свои правила. Харперы интересовали линейных больше, чем я, но никакой линейный не устоит перед соблазном изучить документы.

– Я честный делец и плачу налоги, а это, сэр, мои слуги. Женщину я подобрал в Мелвилле, где ее арестовали за мошенничество, а старика – в Гуснеке, где он жил на улице, а потом они сбежали от меня в Кенауке, где я повздорил с местными из-за денег. Они забрали свои документы и наверняка успели их сжечь. Как они вам представились? Наврали с три короба? Сэр, это мои люди. Она у меня уже с год, а старик года два. Хотел бы отблагодарить вас за то, что остановили их, но…

* * *

Поговорить мне пришлось побольше, чем я написал здесь, но вы, думаю, поняли в общих чертах. Харперы отлично мне подыграли. Сначала они все отрицали, а затем стали обвинять меня в том, что я их плохо кормил и дурно с ними обращался. Я заметил в руке линейного фотографию мужчины, который немного напоминал старика Харпера, хотя был моложе, красивее и улыбчивее или, по крайней мере, не таким изможденным, но фотография была размытой, словно мужчина на ней неожиданно повернулся, чтобы застрелить фотографа. Глаза линейного медленно стекленели, пока он терял и без того слабый интерес ко мне и гораздо более сильный – к Харперам. Он убрал фотографию, что-то пробурчав и покачав головой, и Харперов наконец передали мне. Я был так доволен своей отвагой и хитростью, что даже не возмутился, когда военный нашел изъян в моих лицензиях и выписал мне штраф. Не думал я и о том, от чего бегут Харперы и не придется ли теперь бежать от этого и мне.

* * *

После этого мы еще некоторое время путешествовали вместе – всю позднюю осень и раннюю зиму. Сначала у Харперов не было выбора – линейные могли за ними наблюдать, – а потом они, должно быть, решили, что мое прикрытие не хуже любого другого. Старик и Элизабет не говорили о том, что я для них сделал, и я тоже об этом молчал. Иногда я пытался их раскусить, а иногда мы были чересчур уставшими и голодными или нам было слишком жарко или холодно, чтобы думать о всяких тайнах. Мы просто странствовали вместе.

Глава шестая

Еще немного портретов

I. Западный край

Мир состоит из бесконечного числа слов, но количество бумаги и чернил в нем ограничено. Я не могу описать каждый встреченный нами городок и каждого прохожего. Но я хотел бы составить хронику того, как все было, для грядущих поколений Рэнсом-сити.

Стоит рассказать им о городе под названием Мамонт, где в большом красном сарае хранился целый скелет давно почившего животного, которое, как говорили, проживало здесь до появления людей и даже до Племени, когда мир еще был создан не до конца. Мисс Харпер подозревала, что он составлен из костей бизона, но я все равно был очарован. Я устроил демонстрацию Аппарата под сводом его грудной клетки, и костистый хребет животного бросал на потолок странные тени.

В городе Изаре на главной улице было больше зубных врачей, чем нужно для успешного ведения дел и благополучия горожан. Нью-Делакорте стоял на краю долины, затопленной изумрудно-синей, но совершенно безжизненной водой, вонявшей солью, серой и мертвой рыбой, и никто не желал объяснить мне, как она такой стала. На улицах Колдуэлла разлеглись курители опиума, похожие на ящериц, гревшихся в лучах летнего солнца. В Каттагане спор об аренде могилы чуть не окончился потасовкой. В Гамлине был магазин, в котором продавались только конфеты! Женщина с волосатыми пальцами, стоявшая на главной улице перед этим рогом изобилия, сунула мне под нос двух живых гремучих змей, когда я мирно сосал мятную карамельку, наблюдая за тем, как Карвер поит Мариэтту и Гольду. Одним щелчком ножниц женщина отхватила змеям головы и предложила прочитать мое будущее по их конвульсиям. Я не просил об этой услуге и был раздосадован тем, что пришлось за нее заплатить.

Самый толстый человек, которого я когда-либо видел, занимал пост мэра в Форде. Плоть свисала с его тела складками, похожими на горный рельеф, а его нос, если он вообще существовал, был неотличим от других мясистых припухлостей на его лице. Я бы с удовольствием купил билеты, чтобы поглазеть не только на мамонта, но и на мэра.

В той части света было по крайней мере три Глендейла и один Новый Глендейл. Ни один из них ничем мне не запомнился, но четверо братьев Бек – Дик, Эрскин, Джошуа и Джон, – присоединившихся к нам, как вы, возможно, помните, когда мы шли на Запад, говорят, что выросли в одном из Глендейлов и просят меня написать, что это был чудесный городок. Тем не менее подробностей они тоже не помнят.

В холмах над Марчоуном деревья меняли цвет с зеленого на красный и на золотистый, совсем как свет Процесса, когда он выходит из-под контроля. Мне это показалось восхитительным, о чем я заявил вслух. Но внимание мисс Харпер привлекли два огромных танка Линии на главной улице Марчоуна – экипаж исчез в неизвестном направлении, а пушки были не заряжены. Горожане смирились с присутствием этих неповоротливых машин и делали все в обход – разумеется, никто не осмелился сдвинуть их с места. Я немного задержался в Марчоуне, ухаживая за одной красоткой – хозяйкой бакалейной лавки.

Главная улица Скьюболда представляла собой один длинный рынок рабов, где у каждого крыльца с молчаливым укором стояли прикованные преступники, должники и пойманные холмовики, и мы проехали через город, остановившись, лишь чтобы перековать Мариэтту. Местный кузнец ковал главным образом цепи и стрекала, и можно было бы предположить, что на его лице будут заметны следы бессонных ночей и проблем с пищеварением, но в действительности это был добродушный и статный парень. Когда мы вышли из кузни, я заметил, что в мире нет справедливости, а старик Харпер ответил, что я поздновато об этом узнал.

В той части Западного края холмовики еще жили свободно, но многие были в цепях. Я не встречал огромных толп в оковах, которые, как говорят, есть в Дельтах, но часто можно было видеть, как семьи холмовиков, если они так называются, работают в поле или выполняют самую грязную работу в городе. Об этом почти не говорили. У освободителей здесь было мало слушателей. Так было в Форде, Гамлине, Изаре и других местах. В Форде также обитал похожий на шаровую молнию дух, летавший по главной улице в сумерках и вызывавший странные настроения у женщин. Сам я его не видел, но слышал о нем и не считаю нужным сомневаться в слухах, так как видел и не такое.

Мы остановились на ферме некоего мистера Боба Болтона на вершине Голубого холма. Он был слишком беден, чтобы иметь рабов, зато у него были козы, слуховой рожок и три красавицы дочери. Похоже на начало непристойной шутки, но на этом все заканчивается. Были у него и сыновья, но все они ушли воевать за ту или другую сторону и погибли. У подножия холма, в Шолле, находилось здание почты, и я до вечера просидел на заборе возле бурого поля, составляя письма для Мэй, Джесс и Сью, а также для мистера Бакстера, хотя это письмо я не отправил. Мисс Элизабет Харпер многое объяснила мне о запятых и правописании.

В следующем городе я едва не подрался на дуэли с человеком, заявившим, что я украл у него чертежи Аппарата. Я был слишком горд, чтобы отказаться, хотя стрелок из меня так себе, и не в последнюю очередь потому, что, как я, кажется, уже говорил, почти не вижу левым глазом. К счастью, он был так пьян, что, услышав сигнал к дуэли, развернулся и отсчитал десять шагов под углом, приведшим его прямиком к столкновению с деревом, от чего он заработал сотрясение мозга.

В следующем городе три дельца корпорации «Северный свет» напали на меня в темноте и били с минуту или две.


II. Корпорация «Северный свет»

Нью-Дрейфус был шахтерским городком. Вроде Восточного Конлана, только меньше, моложе. Более дикий и перенаселенный, он жил за счет производства свинца и цинка, а не за счет добычи угля, а в шахтах, в отличие от Восточного Конлана, работали рабы. Вся Свинцовая улица была усеяна лавками и салунами. Этот город разбогател внезапно и теперь не знал, что с этим делать. Я зашел в один из салунов, трехэтажный, на этаж больше, чем у соседей, и девушки, махавшие прохожим с его балкона, были самыми красивыми и нарядными во всем городе. Я недолго поиграл, потеряв деньги, но приобретя друзей, как обычно, в новом городе, затем я принялся расхваливать Процесс Рэнсома всем, кто желал слушать.

Владелец салуна откинулся в кресле, положив ноги на стол и с самодовольным видом просунув большие пальцы за лацканы пиджака, и сказал:

– Странно, что вы не слышали, профессор, хотя говорите, что хорошо знаете Нью-Дрейфус, этот чудесный городок, и вы приехали в наши края специально, чтобы нас посетить. У нас есть столько электричества, сколько душе угодно, и по ночам здесь больше не темно.

У меня сжалось сердце, но я не перестал улыбаться.

Владелец салуна подмигнул, поднялся из-за стола и поманил меня наверх. Он сообщил сидевшим за столом лейтенантам, что мы скоро вернемся, и я согласился, добавив, что после моего возвращения мы продолжим беседу. Мужчина провел меня на балкон и, прогнав красоток, спросил:

– Видите?

Я видел. Пока я прохлаждался в салуне, переходя от столика к столику и болтая о себе, наступил вечер. Кто-то повернул выключатель – и это не просто фигура речи. Стало видно, что по всей Свинцовой улице на крышах гнездятся дуговые лампы. В спешке я не заметил их днем. Их белый холодный свет казался мне отвратительным.

– Корпорация «Северный свет» полностью обеспечила нас полгода назад, – сказал владелец салуна. – Дрейфус теперь никогда не спит. В свете этих ламп люди внизу мне и правда виделись какими-то маниакальными, бессонными и дергаными.

– Я знаю о корпорации «Северный свет», – сказал я. – И знаю, что они делают. Продажнее их не найти в целом свете. Они высосут из вас всю кровь и разорят. Сколько они с вас взяли? Они говорят, что работают в Тригороде, но имейте в виду, это ложь – они лишь прикрытие для Линии, со всеми вытекающими последствиями. То, что предлагаю я, сэр, не имеет с этим ничего общего. Во-первых…

Мужчина окинул взглядом город и пожал плечами:

– Я не слишком разбираюсь в политике, профессор. Но я вижу, когда что-то работает.

И он ушел, оставив меня в одиночестве. Внизу, на улице, я увидел мистера Карвера, который скручивал сигарету, облокотившись на фонарный столб. Наши глаза встретились, и мы оба пожали плечами.

То же самое случилось в Тэтчере и Форде. В Тэтчере мои обвинения в адрес корпорации «Северный свет» были подслушаны, и со мной на улицу вышли несколько мужчин. Вечер еще не наступил, но, когда мы приехали в Тэтчер, год подходил к концу, и, когда дуговая лампа над салуном неожиданно мигнула и погасла, мы оказались в темноте. Один из мужчин выхватил у меня из рук шляпу, а другой толкнул меня, сжал руку и сказал, что если я буду и дальше сеять слухи, то пожалею об этом. Возможно, я ответил менее вежливо, чем следовало бы, и завязалась потасовка. Мне разбили нос и поставили меня на колени, и, по правде сказать, я уже начинал жалеть о своей инициативе.

Мои обидчики испарились, стоило зажечься свету. Несколько минут спустя по пути в салун мимо прошел старик Харпер и увидел, как я чищу шляпу от грязи.

– У меня больше врагов, чем я того заслуживаю, – вздохнул я. – Я сражаюсь с миром один на один и часто проигрываю. На кону грядущий век. Времени почти не осталось, а мой оптимизм терпит серьезные потери.

– Да? – Старик хмыкнул. – Я тоже когда-то был молод. – И оттолкнув меня, он вошел в салун.


III. Политика и религия

Я стараюсь ни с кем не говорить о политике и религии. Это золотое правило человека, который путешествует в чужой стране, ведет дела с незнакомцами или едет в гости к родственникам. Литтл-Уотер был городом Линии, Мансель – Стволов, а Слейт – поделен поровну, и один лишь завтрак в том или ином заведении влек за собой последствия, которые я был не в силах постичь. Лагеря противников располагались по всей длине Золотой реки и в тени Опаловых гор, а над головой, словно ястребы, пролетали их винтолеты. В Стоун-Хилле поднимались палатки для собраний улыбчивых, в Далтоне – для верующих в Серебряный Град, в Хонноте – для тех, кто почитал Мирового Змея. К югу от Далтона мы, должно быть, слишком приблизились к поселению Племени или как-то еще нарушили их законы. Кто-то обстреливал нас камнями с одного из скалистых холмов до тех пор, пока мы не убрались оттуда так быстро, как только позволяли лошади.

В Мэттистауне мы обедали в гостинице, владельцы которой оказались суровыми стариками, бывшими солдатами Республики Красной Долины – это можно было понять по реликвиям этого злосчастного движения, которыми были увешаны стены: рваным флагам, потертым медалям и по всему прочему в том же духе. Я не знал, куда смотреть и как выражать свое почтение, чтобы никого не оскорбить. В Кукри один и тот же агент Стволов, лихой разбойник Джим Дарк, семь раз грабил один и тот же банк. Он грабил его каждый раз, как бывал в городе по делам, как странствующий торговец, навещающий одну и ту же женщину, и в конце концов начал позировать перед фотографами. Кукри теперь делал больше денег на сувенирах, чем на банковских операциях. Все вокруг, не переставая, говорили о Джиме Дарке, и старик Харпер, страшно перепугавшись, заставил нас ехать дальше.

В Руре, Талле и Карнапе жители со смешанными чувствами упоминали слухи о том, что кто-то вырезал ближайшие свободные поселения холмовиков. Свидетельства очевидцев не слишком отличались от увиденного нами рядом с Кенауком. Никто не знал, чьих рук это дело, но в Карнапе я слышал о появившемся в городе человеке в дурно пахнущей медвежьей шкуре, накинутой поверх серого солдатского мундира и грязных бриджей. У него были неопрятная дикарская борода и ремень, в который были вплетены клоки сухих черных волос и больше дюжины костяшек пальцев холмовиков. За спиной у него висело первоклассное ружье, которое в руках такого человека могло значить только одно. Ростом он был почти девять футов, с ним были две гончие, неотличимые от волков. Сидя за стойкой, он проглотил столько сосисок и выпил столько кофе, что могло бы хватить на десять человек, а затем удалился, не заплатив и не произнеся ни единого слова, кроме «Кнолл» – возможно, так его звали, а может быть, нет.

Эта история невероятно напугала старика Харпера. Она напугала и меня, хотя я не мог сказать почему. Я не любил агентов Стволов, но, кажется, ничем их не разозлил.

Я часто упоминаю Стволов и Линию. Возможно, в грядущем веке вы уже о них забудете. Что ж, я оптимист. Рэнсом-сити будет от них свободен, если я смогу на это повлиять. Мы возведем новый город, где ничто не будет напоминать о прошлом.

Я мог бы рассказать вам, что знаю о Локомотивах Линии и их ледяной алчности и легионах людей и машин, что им прислуживают. Я знаю не слишком много, но больше, чем основное население. Я мог бы рассказать вам кое-что о Стволах. У них не так много людей, как у Линии, но их избранные – агенты – больше чем просто люди. Такие, как Бох Кровавый Гром, Джим Дарк, Франт Фэншоу и другие колоритные леди и джентльмены из баллад, сказаний и сводок охранников порядка. В свое время я встретил таких немало в Уайт-Роке и Джаспере, и большая часть того, что вы о них слышали, правда. Они сильны, как медведи, и проворны, как змеи. Убить их можно, но чертовски непросто.

В детстве я много раз слышал, что Локомотивы и демоны Стволов бессмертны. Хотя в сражении их тела из дерева и металла могут разлететься вдребезги, дух их неизбежно вернется после непродолжительного отдыха, через одно-два человеческих поколения, словно семейное безумие. Ничто не могло их убить. Если это было правдой, это означало, что войне не будет конца. Лучше было об этом не думать.

В общем, когда мы добрались до Гарланда, там ходили от дома к дому линейные, стуча в двери – они производили допрос, – а когда заканчивали с очередным домом, обматывали его черной лентой и колючей проволокой, и после никто не подходил к нему, словно он исчез. Линейные допросили и нас, и мы разыграли привычный спектакль о хозяевах и слугах и не стали там ночевать.

Когда мы добрались до Нью-Бойлана, городок уже исчез – здания сровняли с землей линейные снаряды, а жителей эвакуировали бог знает куда, – и все потому, что, как нам сказали, в городе скрывались агенты Стволов. А в Сандалвуде, так близко от Нью-Бойлана, что видно, как там трубы дымят, ко мне подошел человек – я как раз готовил Аппарат – и сказал:

– Я знаю, кто вы.

– Надеюсь, что знаете – я же развесил плакаты по всему городу, – ответил я.

Нервный худощавый мужчина не улыбнулся и не пожал протянутую руку, лишь поправил очки и потеребил галстук.

– Мой зять видел вас в Кенауке и написал мне, – сообщил он.

– Я уже запамятовал, что было в Кенауке, – усмехнулся я. – Не передадите молоток?

– Сам я из Бойлана. Был из Бойлана. У меня была там лавка.

– Мне жаль. Правда, очень вам сочувствую. И как вашему шурину мое представление?

– Зятю.

– Прошу прощения.

– Он сказал, что вы говорили, будто у вас есть машина, которая может окончить войну. Нам не пришлось бы… Он сказал, что вы можете. Что это тайное оружие, о котором вы узнали у Племени. Что если вы… То есть… Силы, вы знаете, о чем я… вы бы смогли их… ну, вы понимаете.

– Нет, – резко сказал я.

Мужчина снял очки и уставился на свои ботинки. Я боялся, что он набросится на меня или расплачется, и не знал, что было бы хуже. К счастью, мисс Харпер наблюдала за нашим разговором, пока полировала Аппарат. Она подошла к нам, дотронулась до руки мужчины и спросила, что продавалось в его лавке, и скоро бедняга заговорил об этом, к моему великому облегчению. Когда у меня спрашивали о политике, обычно я отвечал, что являюсь сторонником свободной торговли или что простому человеку стоит дать шанс, а если мне казалось, что это может кого-то оскорбить, то я отвечал, что верю в свет.


IV. Элизабет Харпер

Она была высокая и голубоглазая, а длинные светлые волосы собирала в хвост. Возможно, когда-то она была красива, но после долгих изнурительных странствий ее лицо огрубело. Холода она не боялась, но в жару ей было тяжело дышать. Бывало, что мы питались хорошо, бывало, что не очень, но эта женщина всегда была худой, и ее худоба скрывала достойные уважения силу и выносливость. Единственной роскошью, которую Элизабет себе позволяла, был дорогой зубной порошок. Если она на что-то и жаловалась, то гордость не позволяла ей делать это в моем присутствии.

В рассказах Элизабет о себе не было ни слова правды, и какое-то время спустя она даже перестала следить за деталями. Это было похоже на игру. На людях женщина притворялась моей служанкой и большей частью молчала. В другое время она была беженкой, ботаником, богатой наследницей, бегущей от нежеланного замужества, репортером «Гибсон-сити Газетт», миссионером, приехавшим обращать в истинную веру диких холмовиков, инспектором джасперовского банка под прикрытием, женой известного преступника в бегах или внучкой покойного генерала Орлана Энвера из ныне исчезнувшей Республики Красной Долины, скрывавшейся от врагов. Мне кажется, Элизабет нравилось выдавать себя за других – это давало ей некую свободу. Было ясно, что ее что-то тяготит.

Элизабет никогда не удавалось скрыть свой акцент. Я предполагал, что она была родом с Востока, издалека, из-за гор, из одного из холодных северных княжеств, вроде Кенигсвальда, Мэссена или Киса. Для меня это делало Элизабет сказочным персонажем, вроде эльфа или тролля, которого очень трудно увидеть, и, если бы она притворилась принцессой, я бы мог ей поверить. Я также думал, что она – ученый, не из-за того, что она говорила, но от того, как она это делала, и еще потому, что она никогда не говорила глупостей, на которые другие обычно не скупятся.

Элизабет почти не разговаривала с Карвером, не считая обычных любезностей, а Карвер, возможно, и вовсе не сказал ей ни слова. Со стариком Харпером она общалась многозначительными взглядами и кивками. Ездок верхом из нее был никудышный. С другой стороны, она всегда сохраняла спокойствие, когда нас допрашивали на пропускных пунктах, что случалось довольно часто. Во время моих представлений она обходила публику со шляпой, собирая пожертвования, и, как оказалось, имела к этому талант, особенно в общении с женщинами.

Элизабет очень интересовалась Процессом Рэнсома и часто меня о нем расспрашивала. Я заявил, что не объясню ей принцип его работы, пока она не расскажет о себе, и этим дело и кончилось. Также по моему совету Элизабет опробовала на себе вегетарианскую диету Рэнсома и мой комплекс утренней гимнастики – упражнения Рэнсома.

Бывало, что женщина разглядывала Аппарат с полуулыбкой, словно шутку, которую не могла понять, а иногда, проснувшись рано утром, изучала его дно, лежа на спине в грязи. Она возмутилась, обнаружив, что я не вел регулярные записи о работе Аппарата. Иногда он исправно работал по нескольку часов, а иногда вообще не запускался, и я сказал, что, по мне, работа с ним – это искусство, как способность обуздать своенравную лошадь. Элизабет смерила меня взглядом, и я почувствовал, что снова оказался в школе на экзамене, который вот-вот провалю. После этого она взяла запись наблюдений на себя. Думаю, что ей, как и мне, нравились проблемы, которые она могла решить. Карверу, кажется, это вмешательство пришлось совсем не по нраву, но он промолчал. Вскоре Элизабет сообщила, что, несмотря на некоторые неурядицы, Аппарат стал работать все лучше и лучше.

– Я и сам вижу это, – улыбнулся я. – Но бесконечно рад слышать это от кого-то другого.

– Что ж, – усмехнулась Элизабет. – Погодите, пока мы доедем до Джаспера.

Всякий раз, когда мы подъезжали к перекрестку, женщина просила повернуть на восток, в направлении Джаспера. Я все еще сомневался, но она сказала, что я уже могу попытать счастья у мистера Альфреда Бакстера и меня останавливает только страх. Я сказал – может, через год, а она заметила, что через год корпорация «Северный свет» опередит меня и обоснуется в каждом захолустье Запада и действовать нужно сейчас или никогда. Я знал, что у нее на Востоке свои дела, но все равно был рад это слышать. Не хочу показаться непочтительным – к тому же мисс Харпер, скорее всего, была ненамного старше меня, – но она чем-то напоминала мне мою мать, какой, как я думал, она была бы, если бы не умерла вскоре после моего рождения. Дело было не в том, что Элизабет готовила, убирала или латала одежду – она делала это только в случаях, когда должна была притвориться моей служанкой. Думаю, дело было в том, что в детстве, когда мать являлась ко мне во сне, она словно хранила какую-то тайну, не знаю – чудесную или страшную, и не могла рассказать ее мне: у нее не было слов. Такой была Элизабет Харпер. Я хотел произвести на нее впечатление. Я хвастался даже больше обычного. Ее секреты, все, что я еще не понимал в Процессе, и наша общая настойчивость начали смешиваться у меня в голове. Иногда я лежал ночью без сна, представляя, как одна проблема может решить другую, глядя на звезды и слушая, как старик Харпер, бормоча, мочится под деревом или выстругивает из дерева уродливые бесформенные предметы, следя за дорогой. Однажды я подумал, что почти разгадал тайну Элизабет, но старик Харпер принялся палить по какой-то твари, выскочившей из леса, и всех нас переполошил. Только мистер Карвер спал как ни в чем не бывало. Он мог заснуть когда угодно.


V. Система упражнений Рэнсома

Если меня и запомнят, это случится благодаря Процессу или основанию Рэнсом-сити, а система упражнений будет лишь ничтожным дополнением к этим заслугам. Но я справедливо ею горжусь.

Как и Процесс Рэнсома, система упражнений Рэнсома работает главным образом благодаря созданию и противопоставлению сил. И как и Процесс, она работает везде, без проводов и прочего оборудования.

Вот как вам следует выполнять эти упражнения. Сначала вытянитесь вверх, словно ребенок, который хочет что-то стащить с верхней полки. Затем наклонитесь, словно вас невероятно заинтересовала грязь под ногами. Можете делать это в сарае, под одиноким деревом на западных равнинах при свете луны, в тюрьме Линии, в уединении вашей детской комнаты во время болезни или в тесной чердачной комнатушке в Джаспере. Можете заняться этим даже в присутствии посторонних, если вас не слишком заботит чужое мнение. Можете попытаться выдать упражнения за религиозный обряд – это не избавит вас от смешков, но, возможно, их станет меньше. Упражнения следует делать, ежедневно увеличивая число повторов. Они способствуют расслаблению мускулов и связок, которые иначе застаиваются. Затем возьмите ступни в руки, к этому моменту вы должны лежать на спине (чертовски трудно объяснить словами!), напрягите мускулы, сначала на одной стороне тела, а затем на другой. Встаньте, сцепите руки, словно собираетесь уложить невидимого противника на лопатки (важно найти правильный угол), и что есть сил надавите одной рукой на другую. Повторите несколько раз. Так постепенно вы сможете стать сильным. Хотя по моему виду и не скажешь, я умею стоять на голове и почти никогда не устаю, а также часто выигрываю пари, подтягиваясь на спор на косяке таверны.

Я делаю эти упражнения практически ежедневно с четырнадцати лет, с перерывами только в чрезвычайных случаях и еще во время травм, и часто совершенствую систему. Мальчишкой я пытался за деньги обучать системе шахтеров Восточного Конлана, чтобы потом пустить заработанные средства на более масштабные предприятия, но они отнеслись к ней с безосновательной настороженностью и презрением. Мистер Карвер тоже отказался ей пользоваться. В Хайнберге из-за этих упражнений меня обвинили в колдовстве – там подумали, что это насылающий проклятия танец холмовиков. Мисс Харпер, как я сказал, испытала систему. Старик Харпер наблюдал за мной с презрительной ухмылкой, но однажды я застал его за тем, что он пытался выполнить упражнения сам, раскрасневшись и кипя от ярости. Случилось это на следующий день после того, как мы услышали о великане Кнолле с его волками, медвежьей шкурой, ружьем и прочим, и думаю, что Харпер все еще был напуган. В любом случае, он все делал неправильно. Я ничего не сказал.


VI. Мариэтта и Гольда

Мариэтта – это наша лошадь. Мне ничего не известно о ее родословной, а свои политические взгляды она держала при себе. Гольда – тоже лошадь, обладавшая невероятным упрямством, заставлявшим меня думать, что она связалась бы со сторонниками профсоюзов, покажи я ей большой город. Мариэтта была бурой масти. Я купил ее в Мелвилле у кривозубого торговца. Гольда была пегой, я купил ее на ферме к югу от Раздрая после того, как предыдущую лошадь застрелили. Обе были неплохими лошадьми. Ни одна не пережила Уайт-Рок. Насколько я знаю, они были обычными лошадьми, и у них не было секретов. Хотя кто знает, что важно для лошади?


VII. Старик Харпер

Не люблю говорить о других дурно, но старик Харпер был порядочным мерзавцем. Это был человек среднего роста, крепкий, широкоплечий, и еще он мог, если придется, отвесить удар. Он носил грязно-бурый плащ, под которым виднелись серая рубашка, клок седых волос на груди и могучая шея с парой белых шрамов. Лицо у него было бледное или в красных пятнах – иногда и то и другое сразу, – а нос слегка свернут набок. В еще густые волосы он втирал масло. Иногда ходил с палкой, а иногда без. Часто казалось, что он преувеличивает свою дряхлость и хромоту, то ли чтобы сбить с толку врагов, то ли из-за дурного характера. Мне всегда казалось, что я где-то видел Харпера раньше, но не мог вспомнить где.

Было заметно, что в молодости Харпер был красив. Этим, однако, нельзя было объяснить его невероятную желчность. Старик вел себя словно человек, пожертвовавший слишком многим и ожидавший получить взамен весь мир, но оставшийся ни с чем. Сначала я предположил, что он прогоревший делец, но, когда узнал его получше, не мог даже представить, что он когда-либо зарабатывал честным трудом. Мистеру Карверу не нравился старик Харпер, а старику Харперу не нравился мистер Карвер. Большую часть времени у старика ни для кого не находилось доброго слова. Из его уст слово «профессор» могло прозвучать, как худшее оскорбление. Но бывали и редкие дни, когда старик был само добродушие, звал меня покурить и подолгу шел рядом, сыпля шутками и рассказывая о сражениях, случившихся еще до моего рождения, и вел себя так обаятельно, что можно было забыть все прошлые оскорбления и угрозы. Не знаю, чем были вызваны такие перемены, и подозреваю, что не знал этого и Харпер.

Он скупал все газеты, что видел, и первым делом прочитывал новости о преступлениях, затем о чудесах, потом деловые и, наконец, словно все это время собирался с силами, читал сводки с фронта. У него были достаточно категоричные взгляды на большинство политических проблем – он считал, что все политики либо воры, либо болваны, если только речь не шла о том, что касалось войны между Стволами и Линией: тут он лишь качал головой и говорил, что это слишком сложный вопрос. Детей старик пугал, но был с ними щедр. Его взгляд был способен устрашить мужчин вдвое крупнее и вдвое моложе, чем он, и в сто раз пьянее. Я сам это видел. Харпер говорил с собаками так, словно ожидал от них послушания, и иногда его добивался, а иногда нет. Воровал он бездумно и часто. Всегда носил с собой оружие, часто не на виду, а охотился искусно и беспощадно.

Харпер всегда был начеку и редко спал. Как я уже говорил, иногда по ночам он со всех ног убегал в лес, испугавшись совы, грызуна, шумевшего в деревьях ветра, луны или бог знает чего еще. Он видел угрозу в следах животных, а в городе ему всякий раз казалось, что люди постоянно наблюдают за ним и делают какие-то записи. Старика завораживали знаки присутствия Племени, и иногда, когда он думал, что холмовики где-то поблизости, то уходил в чащу или поднимался на холм и оставался стоять там в нетерпении, словно ожидая ответа на тревожившие его вопросы. Когда ничего не происходило, старик возвращался хмурый, полный ярости. Иногда я не видел Харпера день или два, словно он решал идти своей дорогой, но затем старик находил нас снова, точнее, находил мисс Харпер, а я был довеском к ней.

– Почему вы всегда возвращаетесь? – спросил я его однажды. Вопрос был продиктован лишь любезностью, и я не ожидал получить ответ, но, похоже, у старика было благостное настроение.

Он покачал головой и ответил:

– Кто-то должен не давать мне сойти с истинного пути. Я слишком слаб для того, чтобы держать себя в руках. Я плохой человек, Рэнсом. Если бы не проклятое нытье этой бабы…

– Что вы имеете в виду?

– Не лезьте не в свое дело, профессор.

Возможно, вы помните рассказ о девятифутовом гиганте в медвежьей шкуре, появившемся в Карнапе с трофеями из костей холмовиков на поясе и двумя похожими на волков собаками у ног и не заплатившем за завтрак. Я в жизни не видел, чтобы взрослый человек так пугался чего-то, как старик Харпер того рассказа. У него появился интерес к предсказаниям, он скупал обереги и иконы во всех городах, где они продавались, ловил кроликов и пытался гадать по их внутренностям о передвижении своих врагов. Я спросил, что это за враги, а старик ответил, что главная тайна Вселенной заключается в том, что все, кто ее населяет, и есть враги. «Можете записать эту мысль, профессор, и назвать ее своей, если хотите». В Манселе совершенно безумный хиромант сказал Харперу, что он должен остерегаться путешествий по рекам и зеркал, и все оставшееся путешествие старик опускал шляпу на глаза всякий раз, как проходил мимо зеркала. Впоследствии его состояние усугубилось, и он начал проделывать то же самое возле окон, водоемов и даже рядом с людьми в очках.

Заметив впереди дым автомобиля Линии, Харпер мог вынудить нас сделать крюк в несколько миль. Однажды он услышал, как двое мальчишек с жаром обсуждали сплетни о тайном агенте Стволов, которого будто бы видели неподалеку, и немедленно заставил нас покинуть город. Женщина, назвавшаяся ведьмой, продала Харперу высушенный собачий член на веревочке, который должен был отводить от него врагов. Насколько я знаю, он не подействовал.

Аппарат старика совершенно не интересовал. Харпер был словно дикий зверь – все, что он не мог использовать и с чем не мог справиться, его пугало. Имя Альфреда Бакстера вызывало у него презрительную ухмылку.

– Я сам мог сделаться дельцом, – заявил он однажды. – Если бы захотел. В юности у меня было много великих идей.

– Неужели? Каких, например? – поинтересовался я.

Поразмыслив с секунду, Харпер пожал плечами:

– Покупай дешево и продавай дорого. Афера проще простого.

Я не задавал старику лишних вопросов, пытаясь раскусить его с помощью пристальных наблюдений.

Я все еще был уверен, что видел этого человека раньше и в конце концов совершенно случайно узнал где именно.

Мы остановились в Дурхэме. Начиналась зима, дул холодный и влажный ветер, и мы заплатили за право сесть у камина в пивной, чтобы отогреться и выпутать из волос куски льда. Рядом с камином мы нашли старые газеты и полку с еще более старыми книгами, которые можно было почитать, заплатив несколько монет. В основном это были непристойные истории, два-три рассказа о нашумевших преступлениях и один экземпляр Хартии Республики Красной Долины, замерший на полке, словно миссионер в борделе. Мисс Харпер заинтересовалась Хартией. Старик Харпер читал газеты. Я разговорился о книгах с работавшим в пивной мальчишкой и сказал, что, если у него есть амбиции, ему будет интересна «Автобиография» мистера Альфреда Бакстера или добротная энциклопедия естественных наук. Мальчуган ответил, что это, может, и неплохо, но его амбиции простираются дальше, и указал мне на любимую книгу его хозяина. Она называлась «Лихие разбойники: их славная жизнь и бесславный конец». Эта напечатанная на твердой желтой бумаге книга повествовала о деяниях десятка агентов Стволов с праведным негодованием и извращенным удовольствием. Я прочитал историю Долли Кинжал, спалившей целый город только за то, что один из жителей ее оскорбил. Затем о Бохе Кровавом Громе, прославившемся тем, что он принимал любой вызов и однажды погиб, встав перед несущимся навстречу Локомотивом и сбив пулей его головной прожектор. Я прочитал об элегантном Франте Фэншоу, о котором говорили, что он получал долю от каждой партии дури на Западе, о Прокопио Морзе по кличке Динамит, о Льве Аббане, сразившемся на дуэли с сотней человек и понимавшем язык змей, а затем перевернул страницу и прочитал о Джоне Кридмуре, обаятельном негодяе, похитившем наследника «Транспортного треста Тириаса», пять лет возглавлявшем мафию Гибсона, саботировавшем работу фабрик Линии на Хребте Дьявола, и…

Я уставился на одну фотографию внизу страницы.

Авторы книги предполагали, что этот человек мертв, ведь уже несколько лет не было новостей о его злодеяниях и свершениях, а это могло значить только одно. Джон Кридмур не мог уйти в отставку – этого не позволили бы ни его гордый, беспокойный нрав, ни его хозяева. Служение Стволам могло закончиться только петлей или пулей.

Я опустил книгу и увидел, что старик Харпер за мной наблюдает. Наши глаза встретились, но он ничего не сказал.

В ужасе я не знал, что сказать. Я вырос на границе владений Линии. Наш город не был ни богатым, ни стратегически важным, и красть или разорять в нем было нечего. Если не считать книг и песен, я никогда не имел дела ни с одним агентом Стволов. По крайней мере, в то время. Но я знал, что агенты сделали с Торо, и видел, как одного из них повесили в Секки. В городе Клоане я прятался за бочкой во время перестрелки агента с линейными, и это до сих пор снится мне в кошмарах.

В ту ночь Харпер пришел ко мне в комнату. Я лежал без сна, но не заметил, что старик стоит возле моей кровати, пока луна не вышла из-за облака и не осветила его силуэт. Он поднял палку и прижал ее к моему подбородку, словно закрывая мне рот. Было больно. Затылком я был прижат к изголовью кровати, так что моя голова оказалась зажата в нечто вроде тисков, словно я был на приеме у дантиста.

– Моя слава меня выдала, – ухмыльнулся Харпер.

Мне было непросто открыть рот для ответа, так что я и не пытался.

Какое-то время мы молчали. Сначала мне было страшно, затем я разозлился. Какое-то время я злился и боялся одновременно. Потом мне стало стыдно, словно я каким-то образом подвел старика, тайком узнав о его прошлом. Взгляд у него был уже не такой угрожающий – теперь Харпер выглядел усталым.

– Это было давно, – сказал он. – Я это бросил. Я другой человек. Мои кости ноют в холод, руки трясутся, и я плохо сплю. Я не тот гигант, каким был раньше. Но не думай, что я еще не могу поквитаться с такими, как ты.

Харпер развернулся и ушел, не дождавшись вопросов.

Как я уже сказал, это было в начале зимы, всего за несколько дней до того, как мы пришли в Уайт-Рок.

Глава седьмая

Волки

Ни одна история о приключениях на краю света не может обойтись без волков. Если бы я дочитал книгу до этого места, а волки бы все еще не появились, я потребовал бы вернуть мне деньги.

К примеру, в «Автобиографии» мистера Альфреда Бакстера волки появляются уже во второй главе. В юности мистер Бакстер отправился на Запад, чтобы сколотить состояние, а при первых раскатах военного грома исполнил свой гражданский долг и записался в ряды бойцов против Республики Красной Долины, которую считал серьезной угрозой частной собственности и порядку. Мистера Бакстера поставили командовать взводом отважных бойцов, но они не дошли до поля битвы в долине Блэк-Кэп, заблудившись из-за плохой погоды, а может быть, козней холмовиков, сражавшихся на стороне Республики Красной Долины. Спасшись от бойни в долине, солдаты бежали от голодных волков по замерзшим равнинам, пока не встали в круг, плечом к плечу, и не дали отпор клыкастым тварям. В юности меня очень увлекала эта история, хотя даже тогда я понимал, что она была лишь метафорой, иллюстрирующей мысль о том, что чтобы достичь победы, нужно преодолеть трудности.

* * *

Стояла ранняя зима. Ожидался скорый снег. По мере движения назад на Восток дорога неумолимо шла вверх, туда, где скоро должны были появиться горы. Земля под ногами превратилась в грязь из-за растаявшего снега; голые деревья блестели на солнце. Над головой низко висели темные облака, грозные, словно полицейские. На мне был плащ с капюшоном желчно-зеленого цвета, который я приобрел в Дурхэме, и сейчас молча облачался в него, натянув капюшон на голову. В моей душе царила легкая паника, не покидавшая меня с прошлой ночи, когда, сидя у камина в дурхэмской гостинице, я узнал о Джоне Кридмуре.

Я чувствовал себя обманутым и разочарованным. Я странствовал бок о бок с Харперами много недель, пытаясь разгадать их секреты. Мне казалось, что эти люди утаивают что-то важное. Если они скрывались от закона, то из-за чудовищной несправедливости или потому, что крали у богатых и отдавали все бедным. Если за ними охотились линейные, то это делало им честь, а если они были шпионами, то страдали за правое дело. Меня обманули. Я был пособником в зловещем деле. Харперы были агентами Стволов. Не только старик, но и Элизабет тоже. Я был глупцом, а мир оказался хуже, чем я мог себе представить. Ужасная несправедливость! Я хотел творить добрые, великие дела, и моя судьба должна была быть иной.

Все мужчины Запада, даже ханжи, в юности мечтали о том, чтобы убежать из дома и стать агентом Стволов. Уверяю вас, что я не исключение. Когда ты маленький, слабый и бедный, это не кажется такой уж большой платой за то, чтобы быть большим, знаменитым и свободным. Но одно дело – мечтать, а другое – на самом деле оказаться замешанным в планы Стволов. Одно дело смотреть на льва в цирке, а другое – залезть к нему в клетку.

Скольких несчастных эти люди убили и скольких еще убьют? Я был уверен, что стану их следующей жертвой. Узнав тайну Харперов, я стал для них опасен, и со мной должны были поступить соответствующе. В газетах так и напишут: «ПЕЧАЛЬНО ИЗВЕСТНЫЙ ДЖОН КРИДМУР СНОВА НАНОСИТ УДАР. ЕЩЕ ОДНА ЖЕРТВА, И ПОДЕЛОМ ТАКОМУ БОЛВАНУ». Харперы играли со мной. Элизабет весь день была со мной подчеркнуто вежлива, но она всегда себя так вела, это была ее маленькая игра. Стоит нам отъехать от города, и женщина кивнет или тихо засмеется в своей обычной манере, и Джон Кридмур с улыбкой повернется ко мне, перережет горло и сбросит в канаву, так, что я не успею вымолвить последние слова или даже вскрикнуть. А потом этот бандит убьет Карвера и лошадей.

Мистер Карвер шел со мной рядом, по другую сторону от лошадей. Я не мог придумать, как предупредить его об опасности так, чтобы не навлечь ее на себя. Кридмур должен быть сильнее и быстрее, чем я могу представить, и хозяева наверняка одарили его другими зловещими способностями. Нельзя исключить, что старик мог прочитать мои мысли. Я слышал, что у некоторых агентов был такой дар. Я вел себя как глупец, и Карвер пострадает по моей вине. А может, он уже все знает. Я размышлял над каждым словом, что Карвер сказал мне с тех пор, как мы встретили Харперов, – их было немного, как и всегда, и каждое казалось мне предупреждением. Верный Карвер! Мне пришло в голову, что я мог бы сдать Кридмура и мисс Харпер властям за вознаграждение, которое бы послужило неплохим началом моему состоянию. При этой мысли я остановился как вкопанный и, взглянув на Джона Кридмура, увидел, что он задумчиво за мной наблюдает. Мысли о наживе тут же вылетели у меня из головы. Я знал, что мне повезет, если я просто выживу.

Я подумал о мисс Харпер. Это было не ее настоящее имя. Настоящее женщина хранила в строжайшей тайне. Кроме того, у нее наверняка есть прозвище, вроде Черной Каски, Долли Кинжал или Алой Мэри, какое-нибудь вызывающее и отвратительное. Элизабет наверняка прячет где-нибудь оружие. Я немного знал об агентах, но всякому школьнику известно, что у каждого из них есть Ствол, в котором хранится дух хозяина. Я никогда не видел женщину вооруженной и теперь спрашивал себя, где она все это время его скрывала.

Позже, днем, мне пришло в голову, что, возможно, Элизабет невиновна. Меня облапошили – возможно, облапошили и ее. Я начал думать о том, как ее спасти. Это прибавляло мне смелости.

Когда мы шли по мерзлой дороге, Элизабет спросила меня, почему я так молчалив и задумчив, и я не знал, что ей ответить. Я сказал, что не спал всю ночь, беспокоясь об Аппарате и том, что он еще далек от совершенства. Сказал, что лежал без сна, думая, что скажет мистер Альфред Бакстер, если я появлюсь на его пороге в Джаспере, словно подкидыш. Элизабет ответила, что мне стоит бояться лишь страха.

– Страха, – повторил я. Ничего умного не шло мне в голову.

– Еще неделя, и горы станут непроходимыми, – усмехнулась женщина. – Нужно идти прямо сейчас или ждать весны. У всех нас есть куда идти.

– Она права, – добавил Кридмур. – Пора!

Я ничего не ответил.

И задумался о том, что снег – отличное место, чтобы спрятать тело, и Харперы запросто могут столкнуть меня со скалы и представить все как несчастный случай, и я кубарем покачусь вниз, как птица, не умеющая летать, и последним, что я услышу, перед тем как все звуки скроет воющий ветер, будет их зловещий смех.

Об этом я и думал, когда Кридмур повернулся ко мне и, прищурившись, достал пистолет.

* * *

Я постарался отважно встретить свою смерть. Я сглотнул и выпрямился, глядя старику в глаза, и попытался придумать достойное последнее слово, на случай, если Процесс Рэнсома после моей смерти каким-то образом станет известен и обо мне напишут книги.

– Ложись, болван! – крикнул старик.

Я обернулся. Из леса выскочил большой серый зверь. Затем я услышал звук выстрела и зверь, заскулив, споткнулся и упал рядом с колесами повозки. Это был волк.

Кридмур его застрелил.

Он опустился рядом с телом животного, поморщившись, когда сгибал колени, и долго изучал его. Пуля попала зверю прямо в череп, и в глазах волка едва теплилась жизнь. Кридмур ткнул пистолетом в облезлые ребра.

– Чего уставились, Рэнсом, черт вас возьми? – спросил он.

Лошади совсем потеряли голову, и Карвер пытался их усмирить. В руке у него снова был топор.

Кридмур и его спутница какое-то время о чем-то шептались. Я не знал, что с собой делать. В лесу что-то двигалось. Выстрел долго отдавался эхом у меня в ушах, за ним я слышал звук удалявшихся шагов, а может, мне только казалось.

* * *

Их было по меньшей мере двенадцать. Они окружили нас.

Двое волков покрупнее прыгнули на нас из чащи, один спереди повозки, а другой сзади, где стоял я. Джон Кридмур три раза разрядил пистолет, и я ликовал, совершенно забыв, кто он. Один из выстрелов настиг ближайшего ко мне зверя. Вторая пуля попала в него же, хотя это уже было ни к чему. Третья пуля выбила искры из колеса повозки, и Кридмур торопливо принялся перезаряжать пистолет.

Это показалось мне странным. Всем известно, что агенты Стволов не промахиваются и у них никогда не кончаются патроны.

Зверь перед повозкой припал к земле, когда Гольда встала на дыбы, а затем с придушенным рычанием прыгнул на нее, стоило ей опуститься, и мистер Карвер с жутким глухим звуком всадил топор волку под ребра.

Наступившая тишина, казалось, продлилась несколько часов. Затем Джон Кридмур уронил патроны в грязь и выругался.

В тот момент рядом оказался третий волк. Значительно меньше предыдущих, он все же хотел заявить о себе. Он прыгал из стороны в сторону, рыча и скалясь. На его косматой морде виднелись три длинных рваных шрама. По холодной дорожной грязи волк бросился в сторону мисс Элизабет Харпер, и я тоже бросился к ней, забыв о страхе – мы с волком прыгнули одновременно, словно спортсмены, – и я увлек женщину за собой на землю. В тот же миг волк оказался у меня на спине, когти до крови оцарапали мне ногу и грудь, но удача мне не изменила, и зубы волка клацнули в пустоте. Потом он вцепился в мой пиджак, терзая его яростно, но без особого успеха. Вскоре мистер Карвер всадил топор зверю в спину. Первый удар не остановил волка, зато второй сделал свое дело. Наступив зверю на спину, Карвер вытащил топор и снова ударил волка – на всякий случай. Мисс Харпер впервые вскрикнула, когда на нас обоих полилась теплая кровь.

Перепуганные лошади загнали повозку в канаву, так что она остановилась, покосившись набок, а мои скудные пожитки оказались на дороге. Лошади спотыкались, пытаясь подняться на ноги, – возможно, они охромели.

Послышались клацанье и ругань – Кридмур перезарядил пистолет.

Уцелевшие волки какое-то время наблюдали за нами из-за деревьев, а затем неслышно вернулись в чащу.

Мисс Харпер, выбравшись из-под меня, села в грязь, закрыв лицо руками и тяжело дыша. Мистер Карвер рукавом вытер кровь с бороды, размазав ее по всему лицу, чем придал себе безумный вид. У Джона Кридмура тряслись руки. Он уронил еще одни патрон и ожесточенно выругался. В конце концов, старик оставил пистолет на земле, словно разочаровавшись в нем, и направился к задней части повозки, где я позволил ему хранить завернутое в одеяло ружье. Вскочив на ноги, я перепрыгнул через мертвого волка, схватил пистолет Джона Кридмура и наставил его на него, на мисс Харпер и снова на Джона Кридмура.

– Не валяйте дурака, – сказал Кридмур, продолжая разворачивать одеяло.

Я сделал предупредительный выстрел навскидку. Пуля попала в землю, всплеснув грязь. Кридмур с руганью отскочил в сторону и поднял руки.

Пистолет дернулся сильнее, чем я ожидал, а пуля попала совсем не туда, куда я рассчитывал, но я постарался не подать виду.

– Мистер Карвер, – сказал я. – Подойдите ко мне.

Мистер Карвер неторопливо подошел, скребя бороду одной рукой и не выпуская из другой топор, и встал рядом со мной.

– Все кончено, – сказал я. – Я знаю, кто вы. Джон Кридмур! Я читал, что вы сделали в… не помню названия…

– Хотите, чтобы я перечислил свои преступления, профессор?

– Нет, мистер Кридмур, не хочу. Я хочу, чтобы вы пошли своей дорогой, а я своей.

– Ха! С превеликим удовольствием.

– Я не желаю участвовать в ваших планах и никому ничего не скажу. Уходите, и все.

Мисс Элизабет Харпер встала и вытерла лицо платком. Я наставил на нее пистолет.

– Оба, – сказал я. – Кто вы, мисс Харпер? Не говорите. Я не желаю знать. Идите.

– Волки, – сказала Элизабет, обращаясь к Кридмуру, а не ко мне.

Старик кивнул.

– Это не случайность, не обычное нападение, – понял я. – Значит, они нас нашли.

– Да, – согласился старик. – Разумеется. Вы, профессор, стреляйте, если хотите, а если нет, позвольте мне вооружиться.

Вернувшись к одеялу, Кридмур достал ружье.

Я не мешал ему.

Презрительно на меня взглянув, старик всмотрелся в чащу, держа ружье наготове:

– Если бы я в самом деле был тем, кем вы меня считаете, Рэнсом, вы были бы уже мертвы. Я уже говорил вам, что все это в прошлом.

– Хотите сказать, что бросили свое занятие? Вы об этом? Что, взяли и…

– Я ничего вам не скажу, профессор. Вы умный человек, вот и додумайтесь сами.

– Джон, – обратилась к старику мисс Харпер. – Кто это?

Тот пожал плечами:

– Стволы. Их агенты. Они нас учуяли.

– Да, – кивнула женщина. – Но кто? Ты не знаешь?

– Нет. Откуда мне знать? Кто-то, кто знает волчий язык. Избитый прием, и довольно частый. Я тебе не энциклопедия.

Спроси профессора Рэнсома, он у нас книжки читает. Я как-то знавал агента-женщину, называвшую себя Ведьмой Нью-Рошеля, она понимала волков, но ей сейчас было бы лет сто десять, будь она жива. Или сто двадцать. К Алой Джен собаки просто липнут, как и все остальное с членом, но она не выходит за пределы Джаспера, я слышал, что она почти все время проводит в «Парящем мире». Записываете, мистер Рэнсом? Лев Аббан мнил себя братом всех хищников, но Линия настигла его в прошлом году в Гринбэнке. К тому же мы были скорее противниками, чем друзьями, даже до того, как я стал предателем, и он не стал бы оказывать мне особую честь, так что какая разница? Мы приходим и уходим, да и умираем молодыми. Может, это кто-то из новых. Следопыт. Может, он не один, неважно. Одного достаточно. Может, это тот детина, что устроил спектакль в Карнапе, тот, что мучает холмовиков. Не знаю. Я был одним из великих. А он кто такой? Ничтожество. В старое время я бы унюхал его раньше, чем он меня. Навострил бы уши и узнал, кто он. Важно ли это сейчас? Нет. Они напали на наш след. Мы покойники. – Это была самая длинная речь, что я когда-либо слышал от этого человека.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Разумеется, «Джаспер-Сити Ивнинг Пост» никогда не существовало. Я работал в «Ивнинг Ньюс». Память подвела мистера Рэнсома не в первый и не в последний раз. – Здесь и далее примеч. авт.

2

Не знаю, помог ли этот документ мистеру Рэнсому найти добровольцев, но в моей коллекции он сохранился. Интереснейший экземпляр! Содержащиеся в нем обещания о Рэнсом-сити вогнали бы в краску даже священника, воспевающего блага Царствия Небесного. Я приобрел обращение у пожилого главы молитвенного дома, двадцать лет назад вложившего в него свои средства. Он предчувствовал, что такую странную вещицу рано или поздно удастся кому-то продать, и я подтвердил его правоту.

3

Болезни Рамуссена.

4

Отметка в шесть тысяч была пройдена только в середине нового века, долгое время спустя после того, как мистер Рэнсом исчез в неизвестном направлении.

5

В судебных архивах Глендейла, округ Невисон, имена четырех братьев Бек встречаются довольно часто – драк и нарушений общественного порядка с их участием хватило бы на еще одну книгу. Эрскина Бека в конце концов осудили за конокрадство, после чего все упоминания о братьях пропали из архивов – надо полагать, они убрались из города. По-видимому, братья Бек относились к жизни не столь щепетильно, как надеялся мистер Рэнсом.

6

И мне тоже.