«Мелтон, благослови ее Бог, хватило смелости, решимости и остроумия, чтобы предстать перед читателями без прикрас. Это не идет ни в какое сравнение с Instagram. Ее книга делает наш мир лучше и несет исцеление всем нам». Chicago Tribune

«Вдохновляющая книга! Только постоянное пребывание в состоянии любовной уязвимости позволило Мелтон сделать то, к чему она так страстно стремилась: ей удалось тронуть сердца других и почувствовать их отклик. Нежная мудрость женщины, живущей в состоянии "безумной, неустанной надежды"». Kirkus Reviews

«Свежая, честная и откровенная книга. Писательство, или «жизнь вслух», по меткому выражению Мелтон, стало для автора книги эффективным способом познания смирения, избавления от одиночества и страха на пути осознания далеко не лучших сторон собственной личности». Publishers Weekly

«Эта книга – все равно что посиделки за чашкой кофе с близкой подругой, разговоры, смех и слезы, восклицания "я тоже!" и "думала, что такое происходит только со мной". Прочитав эту книгу, вы вздохнете с облегчением, почувствуете прилив сил и поймете, что не одиноки. Это не та книга, которую можно отложить и сказать: "Да, это было хорошо". Вы отложите эту книгу, а потом пойдете в магазин и купите еще три экземпляра, потому что ощутите потребность поделиться ею с теми, кому она нужна». Examiner.com

«Это та самая книга, которая необходима всем родителям моего прихода. Мелтон – одаренная рассказчица, открытая в лучшем смысле этого слова. Ее откровенность уходит корнями в твердое нежелание поверить в то, что она не может получить прощение Господа и стать Его возлюбленным чадом». Кэтртин Уиллис Перши, помощник пастора Первой Конгрегационной церкви Вестерн-Спрингс, Иллинойс, журнал The Christian Century

Посвящение

Как-то вечером ко мне подошла моя мама, Тиша, и сказала, что ей нужно поговорить со мной. Она явно нервничала. Мы уединились в моей спальне и устроились рядышком на кровати. Неторопливо, с осторожностью мама завела разговор о моем писательстве. Она сказала, что ей очень нравится мое занятие, но читать написанное ей тяжело. Узнав о моей тайной жизни, она ощутила сильнейшую боль. Мама никак не могла понять причины случившегося – ведь в нашей семье всегда все любили друг друга. Мы говорили о том, как страшно делиться сокровенным с людьми, знакомыми и незнакомыми.

Мы и плакали, и смеялись. Но это был смех сквозь слезы.

Проговорили довольно долго, и вскоре разговор стал подходить к концу. Было грустно – хотелось остаться на кровати рядом с мамой навсегда. Замолчав, я задалась вопросом: интересно, о чем думает мама. Она вдруг посмотрела на меня, и губы ее дрогнули. Я чувствовала, что ей очень-очень страшно. И все же она сказала мне:

– Я так горжусь тобой. Ты потрясла меня тем, что сумела сделать – вместе с Богом. Тебе нужно рассказать свою историю всем. Это твое предназначение. Не останавливайся, дорогая!

Точно так же мама повела себя, когда я сообщила о своей беременности. Ей было тоже страшно, но она посмотрела мне в глаза и произнесла:

– Гленнон, ты не должна выходить за него, если не хочешь. Мы сможем воспитать ребенка сами. Мы справимся.

Такой же смелой мама была и в тот момент, когда моя младшая сестра Аманда объявила, что уезжает в Африку, чтобы спасать девочек от эпидемии насилия. Мама была сильно напугана. И все же она нашла в себе силы сказать:

– Это важно для тебя. Поезжай!

Мою маму часто называют ангелом, но я-то знаю: она – воин!

Хотелось бы, чтобы она поняла: эта книга и каждое написанное мной слово – для нее.

«Будь добр, потому что каждый, кого ты встречаешь на своем пути, ведет тяжелый бой». Преподобный Джон Ватсон

«И ты сам тоже». Гленнон

Действующие лица

Мою историю – как, впрочем, и вашу – трудно отнести к какой-то категории. Моя собственная жизнь – это трагедия, комедия, мелодрама, приключение и драма одновременно. Все зависит от десятилетия, времени суток и от того, сколько часов мне удалось поспать. Постоянными в этой истории – в той реке, что течет через нее, – остаются лишь действующие лица.

Мой муж, Крейг, приходит на помощь друзьям раньше, чем они успевают его попросить об этом. Он кружится на кухне, в ванной и супермаркете. Играет в прятки с нашим псом, Тео, когда детям надоедает возиться с собакой. Он всегда спокоен. Каждые два часа поднимается, чтобы проверить температуру у детей, когда они болеют. Умеет хранить молчание, когда это необходимо, и отлично управляется с плачущими младенцами моих подруг. Он – настоящее золото. И несчастный человек – такой же, как и я.

Все изменилось с появлением моего первенца, Чейза. Он сделал это самим фактом своего рождения.

Мои девочки, Тиш и Эмма, обычно меня пугают. Как я могу воспитывать маленьких девочек, если до сих пор не воспитала другую маленькую девочку – саму себя?

Моя сестра, Аманда, – зануда и мое левое легкое. До сих пор не пойму, как дышала без нее три первых года своей жизни. Муж сестры, Джон, – мой надежный сейф. Ему я доверяю хранить и защищать свое величайшее сокровище.

Мой отец, Бубба, как и я, облекает свою любовь и мудрость в слова. А моя мама, Тиша, переводит свою любовь и мудрость в поступки, как Крейг.

И еще я должна добавить в список действующих лиц Бога. Не могу объяснить Ему всего, потому что не понимаю Его промысла. Мне просто известно, что именно Он привел всех этих людей в мою историю. И я благодарна за это.

ДЕРЖИСЬ, ВОИН!

Построение жизни

Это началось несколько лет назад. В церкви со мной стали происходить странные вещи. Я могла непринужденно беседовать с только что встретившейся мне женщиной, и вдруг она произносила удивительные слова: мол, моя семья «идеальна», и это «совершенство» нашего семейства заставляет ее расстраиваться из-за собственной семьи. За две недели подобное случалось раза три-четыре. Однажды моя новая знакомая даже сказала:

– Вы так близки друг другу! И это вызывает во мне чувство неприкаянности.

В тот момент рядом со мной стоял мой муж, Крейг. Я смущенно посмотрела на него и встретила ответный, столь же смущенный взгляд. Мы часто обмениваемся понимающими взглядами. Я кое-как закончила этот разговор, а по пути домой мы с Крейгом обсудили его.

Мы были поражены. Я и Крейг обожаем друг друга, но ни он, ни я никогда не сказали бы, что мы так уж «близки». Точно так же эти женщины могли бы сказать мне: «Мы завидуем вашему росту и кулинарным талантам». Ростом меня явно обделили, а моих познаний в кулинарии хватает лишь на то, чтобы позвонить и заказать обед на дом. Рассуждая на эту тему, мы с Крейгом пришли к выводу: если ты не страдаешь полнотой и часто улыбаешься, люди начинают верить, что тебе известны вселенские секреты и над твоей головой всегда светит солнце. А если на тебе еще и модные джинсы, то их уверенность перерастает в абсолют.

Подобная теория ужасно меня расстраивала. Мне не нравится, что, глядя на меня, другие женщины начинают обесценивать себя. Мне тоже безумно хотелось соответствовать чему-нибудь, и внешне, и внутренне. Но я опасалась, что из-за этого придется быть похожей на Пиг-Пен или Кортни Лав. Понимаете, я – избавившаяся от зависимости алкоголичка. Мне удалось справиться с булимией. Я двадцать лет боролась с едой, спиртным, наркотиками и неудачной любовью. И страдала. А вместе со мной страдала и моя семья.

У меня было почти волшебное детство, что лишь усиливало мои боль и смятение, поскольку я испытывала страшное чувство вины. Гленнон, ну зачем ты все портишь без всякого повода? Думаю, я родилась не такой, как все, и всегда была слишком чувствительной. Взрослея, я начала чувствовать, что мне недостает внутренней защиты, столь необходимой при столкновении с жизненными испытаниями – дружбой, нежной любовью и отказами. Я чувствовала себя неуклюжей, уязвимой и не заслуживающей ничего хорошего. И мне не хотелось с таким осознанием выходить на поле битвы. Во мне не проявлялась способность быть победителем. И тогда я замкнулась в собственном мирке – мирке зависимости. А спрятавшись там, почувствовала себя в безопасности. Там меня никто не мог достать.

Но потом все изменилось. В 2002 году, в День матери, я узнала, что беременна. Я не была замужем и страдала от болезненной зависимости. Глядя то на полоску экспресс-теста в дрожащей руке, то на отражение своих налитых кровью глаз в зеркале, я пыталась хоть как-то соединить в своей голове эти истины: я пьяница, одинокая женщина и я беременна.

Не зная, что мне делать, стала молиться. Я молилась так, как умела: в слезах и стонах, с обвинениями, самооправданиями и безумными обещаниями. Наконец поднялась с холодного пола ванной и решила стать матерью. Я вышла из ванной и поклялась никогда больше не брать в рот спиртного, не прикасаться к сигаретам и наркотикам, не поддаваться пищевой зависимости и не вступать в нездоровые отношения. Сдержать это обещание было нелегко. Все пошло прахом – и вдруг я оказалась замужем за человеком, которого знала всего десять трезвых вечеров. Тем не менее брак с Крейгом стал лучшим решением моей жизни.

Именно в это время я познала свою силу. Это было первое мое истинное открытие. Мне довелось узнать и то, что быть женой, матерью и трезвенницей очень нелегко. Любопытно, а считают ли другие женщины эти обязанности такими же сложными?

А потом на игровой площадке я случайно познакомилась с прихожанкой нашей церкви, Тэсс. Мне показалось, у Тэсс есть какие-то семейные проблемы. Но мы не касались этой темы, поскольку обсуждали более важные вопросы – футбольные тренировки и утренники наших детей. Грустно, мы ведь так и не поговорили о том, что было для нас действительно важным. Просто не нашли в себе решимости заговорить об этом.

Расстроенная и подавленная, я задумалась о времени и усилиях, потраченных на возведение стены между моим разбитым сердцем и рухнувшим миром. И задумалась о причинах, отдаливших меня от других людей – тех, кто мог усугубить мои страдания. Узнав мое истинное «я», люди наверняка испытали бы отвращение, и мне стало бы еще хуже. Страх предстать перед миром без защитной оболочки заставлял меня десятилетиями прятаться в бункере болезненных зависимостей. А когда я наконец выбралась из своего убежища, то мои секреты и страхи послужили мне доспехами, а собственная неуязвимость стала моим оружием. Я всегда считала, что жизнь – это схватка, в которой нужно выстоять. Но на той игровой площадке мне стало ясно: просто выжить недостаточно. Находясь рядом с Тэсс, я осознала, что сижу вовсе не рядом с ней. Нас разделяет множество защитных барьеров – и моих, и ее. Мы не в состоянии прикоснуться друг к другу. Даже если бы захотели, то не смогли бы сблизиться, потому что обрушивали друг на друга истории о своей «идеальной» жизни.

Неожиданно все это показалось мне ужасным. Да, я стала вести трезвый образ жизни. Покинула свой бункер. Но, отрицая свое прошлое и прикрываясь щитом тайн и стыда, я сама себя изолировала от других людей. Мой удел – одиночество и скука. Жизнь без соприкосновения с другими людьми тосклива, как ад. Мне стало очевидно, что в жизненных баталиях лучше обходиться без доспехов и без оружия. И, возможно, тогда жизнь обретет реальность, станет хорошей и интересной – нужно лишь избавиться от стены, возведенной вокруг наших сердец, и выйти на поле битвы обнаженными. «А если я избавлюсь от своего оружия, поступит ли так же Тэсс?» – задумалась я. И решила рискнуть.

Я сложила оружие и выбросила белый флаг. Удивившись собственной смелости, я сказала Тэсс:

– Послушай, я хочу, чтобы ты знала: мне пришлось бороться с алкогольной, наркотической и пищевой зависимостью. Меня арестовывали за мои болезненные пристрастия. От Крейга я забеременела случайно. Мы поженились через год после нашего знакомства. Мы безумно любили друг друга, но в глубине души я постоянно боялась, что проблемы секса и гнева, в конце концов, выйдут наружу и все разрушат. Порой мне бывает грустно. Меня расстраивает, когда что-то хорошее происходит с другими людьми. Я ругаюсь с теми, кто меня обслуживает. И все время ссорюсь с детьми и мужем. В моей душе бушует ярость. А сейчас борюсь с послеродовой депрессией. Большую часть времени мне хочется, чтобы дети просто оставили меня в покое. Как-то утром Чейз принес мне записку: «Надеюсь, у мамочки сегодня все хорошо». Это грустно и страшно, потому что я непрестанно думаю, что произойдет, если эти чувства меня не покинут. Может быть, я просто не научилась быть матерью. Как бы то ни было, мне хочется, чтобы ты это знала.

Тэсс пристально смотрела на меня, мне показалось, что она хочет позвать нашего священника или позвонить в службу спасения. А потом по ее щекам потекли слезы. Мы сидели рядом, и она начала рассказывать мне о своей жизни. Ее отношения с мужем были ужасными. Просто кошмарными. Тэсс испытывала одиночество и страх. Но в тот день на игровой площадке она приняла важное решение. Она осознала, что нуждается в любви и помощи. И желание это было гораздо сильнее стремления выглядеть идеальной в моих глазах.

Мы почти не знали друг друга, но обе понимали, что это желание нас объединяет. В последующие несколько месяцев мы обе пережили тяжелые времена. Психотерапия, расставание, гнев, страх, слезы… Но маленькая армия любви сплотилась вокруг Тэсс и ее семьи и не позволила никому вторгнуться в нее или покинуть ее пределы. И со временем все наладилось. Тэсс, ее муж и их прекрасные дети остались вместе. Они преодолели свои проблемы и стали счастливы. И все это происходило на моих глазах. Я лично могла видеть, как истина освободила эту семью.

В тот период моей жизни я буквально умирала от желания быть полезной для других, но никто во мне не нуждался. Когда мы пытаемся созидать, нас отвергают вновь и вновь. Я попыталась стать волонтером в местном доме престарелых. Меня до поры встречали с распростертыми объятиями, а потом узнали о моем прошлом. Мне так и не перезвонили. Возможно, они сочли, что у меня есть скрытые мотивы для уничтожения пожилых людей? Они были готовы принять меня на работу, но на последнем собеседовании спросили: «И последняя формальность, мы должны знать: не подвергались ли вы аресту?» Мне было трудно объяснить, что арестовывали меня всего пять раз. Та женщина из службы персонала мне так и не перезвонила.

Я была подавлена.

А потом возникла ситуация с Тэсс. И я подумала: может, стоит заняться именно этим. Может быть, мое предназначение в том и состоит, чтобы рассказывать людям правду о себе. Неожиданно я поняла, что для этого «служения» мое криминальное прошлое – это плюс. Оно подтверждало мою честность и откровенность. Господь дал мне бесценный дар – дар рассказчика и полную откровенность, лишенную стыда. Мне порой даже становится совестно за то, что я почти не испытываю никакого стыда. Почти, но не совсем.

И поэтому я решила, что Бог ждет от меня именно этого. Он хочет, чтобы я несла людям правду – никаких масок, никаких барьеров, никакого притворства. В этом и заключается моя задача. Показать людям свое истинное лицо, и тогда они станут лучше относиться к самим себе. И быть самой собой. Но свои стильные джинсы я оставила себе. Думаю, они – часть моего истинного «я».

Я заявила Крейгу, что собираюсь стать «волонтером чистой и откровенной правды». Через несколько дней мне позвонил наш священник. Сначала я подумала, что Тэсс меня заложила. Но священник сказал:

– Я знаю, как вам трудно управляться со своими детьми. Возможно, сейчас не самый подходящий момент, но мне хотелось бы, чтобы вы рассказали свою историю нашим прихожанам. Всему приходу. Со сцены.

Крейг был в ужасе. Он мысленно представил себе, как его расстреляют за то, что он женился на бывшей заключенной. А я стала обдумывать костюм для выступления.

А потом начала записывать свою историю, ничего не пропуская и не приукрашивая. Я выступила перед нашим приходом, и все прошло очень хорошо. Люди были потрясены. Шокировать людей – это так забавно. Множество прихожан были готовы плакать вместе со мной. Всем захотелось поделиться своими историями. И тогда я подумала: «Ну хорошо! Бог с ним, с домом престарелых! Я больше не хочу раздавать ваш дурацкий лимонад. И не променяю овации и искренние слезы радости на идиотский лимонад! Ни за что!»

Я нашла свой путь – открытость. На собственном опыте я поняла, насколько приятнее говорить о том, что вселяет в других женщин веру в себя и в Бога, чем россказни или недомолвки, вызывавшие в других людях зависть. И это гораздо проще! Куда проще, чем следить за каждым своим словом.

Спустя несколько месяцев я начала писать, чтобы бесстрашно рассказать о себе окружающим. Прочитав несколько моих очерков, отец позвонил мне и сказал:

– Гленнон, тебе не кажется, что все это следовало унести с собой в могилу?

Я задумалась, а потом ответила:

– Нет, я так не думаю. Это кажется мне ужасным. Ничего не хочу уносить в могилу. Хочу умереть полностью опустошенной. И не хочу брать с собой ничего лишнего. Желаю отправиться в этот путь налегке.

Бросив пить, я словно очнулась и впервые вышла в реальную жизнь. Мне было двадцать шесть лет, я замкнулась в своем укрытии, когда мне было восемь, поэтому смотрела на мир глазами ребенка.

Я была поражена и напугана. Моему сердцу открылась красота и жестокость мира. Я пристально изучала человечество, все его страдания и слабости. И решила простить мир, а вместе с ним и саму себя. Несовершенство – неотъемлемая черта человека, а значит, единственный способ жить спокойно и счастливо – это постоянно прощать окружающих, включая и самого себя. Мне нечего стыдиться. Я сделала все, что было в моих силах, и теперь действую лучше. Как правило, лучше.

Новообретенное состояние прощения и надежды позволило мне всем сердцем довериться другому человеку, и я вышла замуж. До моего сознания дошло, что брак – это трудная, святая работа. Я узнала, что могу справляться со сложными вещами, достойна доверия другого человека и способна жить с ним постоянно. И эта уверенность помогла мне расширить свой круг. У меня появились Чейз, Тиш и Эмма. Я стала активной участницей жизни прихода. И смогла достучаться до Бога. Именно Бог свел всех нас в единый, высший круг. Я поняла: расширяющиеся круги – принятие самой себя, своего партнера, своих детей, своего прихода и своей веры – это единственно необходимая мне защита. Эти круги стали моей жизнью. Я оказалась в центре своего бытия: нагая, честная, трезвая, страдающая и совершенная в своем несовершенстве. Произведение искусства, непрерывное в своем развитии.

И чем больше я распахивала свое сердце людям, тем крепче убеждалась: жизнь в равной мере жестока и прекрасна. Жестока и прекрасна одновременно. Прекрасная жестокость жизни подобна звездам в темном небе. Осознание этой истины помогает нам не чувствовать себя одинокими и напуганными. Правду невозможно замаскировать едой, спиртным, работой и покупками. Прячась от правды, мы причиняем себе особую, ни с чем не сравнимую боль – боль одиночества. Жизнь тяжела не из-за наших неправильных поступков – она просто трудна. И мы можем по этому поводу говорить, писать, творить или рыдать. Это помогает в жизни.

Эта книга – моя история. Надеюсь, и ваша тоже. Это рассказ о том, как я создавала свои круги, как строила жизнь… И о том, каково это было – держаться!..

Пробуждение

Сестры

Мое решение бросить пить было, скорее, капитуляцией, чем бесстрашием накануне битвы. После того, как в тысячный раз я позволила своей жизни разбиться на тысячу кусочков, Бубба и Тиша решили вмешаться – ведь они любили меня. А потом я обнаружила, что беременна Чейзом, и осознала свое намеренное бегство от людей и жизненных возможностей. И тогда трезвость стала для меня путем наименьшего сопротивления.

Я – не тот, кто видит свет.

Мне холодно, и мой голос дрожит.

Я позвонила сестре и сказала:

– Сестра, сделай то, что ты всегда делаешь.

Я хотела, чтобы Аманда помогла мне разобраться с дальнейшими шагами и наставила меня на путь. Через несколько часов Аманда вправила мне мозги, и мы вместе отправились на первую встречу «Анонимных Алкоголиков» (АА).

Сестра крепко держала в своей руке мою потную, дрожащую ладошку и шла впереди, зорко высматривая проблемы и людей, от которых меня следовало оградить. Она всегда так поступала. Аманда взяла со стола буклет АА, чтобы мы могли чем-то заняться до начала встречи. Стулья были расставлены по кругу. Мы с Амандой присели. На первой странице буклета я увидела список тревожных симптомов алкоголизма:

Во время застолья вы выпиваете больше четырех порций спиртного?

Когда-то это было не так.

Вы пьете по утрам?

Только в выходные дни.

Теряли ли вы сознание?

Не могу вспомнить.

Страдали ли вы от негативных последствий пьянства?

То, что я здесь, и есть негативное последствие.

Никто не произносил ни слова. Аманда наклонилась ко мне и прошептала:

– Не знаю, помогут ли тебе АА. Похоже, нам нужно ААА.

После встречи мы приехали домой, уселись на кровать и уставились на кавардак на полу. В годы пьянства я жила по-свински. В моей квартире повсюду были разбросаны туфли, одежда, пустые бутылки, пепельницы с окурками и старые журналы. Я ничего не ценила. Все, что появлялось в моей жизни, было временным: одежда, возможности, люди. В спальне почувствовала, что меня буквально вывернуло на этот пол.

Несколько минут мы сидели молча. Потом Аманда поднялась и начала собирать вещи – одну за другой. Пустые бутылки и окурки отправлялись в мусорное ведро. Одежду она складывала в шкаф или вешала на плечики, журналы собирала в аккуратную стопку. Какое-то время я наблюдала за ней, а потом присоединилась. Мы убрали одежду, вытерли грязь, разыскали все припрятанные бутылки со спиртным. Два часа мы с сестрой молча трудились, плечом к плечу. Затем сели на кровать и взялись за руки. Моя комната преобразилась: перед нами предстала комната, где захотелось бы жить любой девушке. Я подумала: станут ли когда-нибудь мой разум и сердце столь же привлекательными для меня?

Так все начиналось.

Священные пустоты

Жизнь – это квест в поисках невозможного.

И это серьезная проблема. Жизнь сродни цепи обстоятельств. И нам всем нужно нечто такое, чего в ней нет. И, как говорит моя подруга Адриана, это чертовски неприятно.

Анна Ламотт (Санта-Анна) называет эту неистребимую жажду нашей «пустотой без Бога». Верующие полагают: Бог послал нас на Землю и наделил жаждой того, что обрести можно лишь на небесах – единения с Ним. Я принимаю такую точку зрения, но мне она кажется довольно причудливой. Что будет, если я посажу свою малышку Эмму в манеж, а погремушку повешу так, чтобы она не смогла до нее дотянуться? Каков смысл жизни, если мы не можем получить необходимого? Что нам делать с пустотой без Бога, пока мы еще живы и не умерли? Как примириться с огромной, зияющей дырой в наших сердцах?

Поскольку учусь я медленно, то двадцать лет я пыталась заполнить свою пустоту совсем не тем, чем следовало бы.

Когда была совсем юной, то пыталась заполнить эту пустоту едой. Еда была моим утешением, прибежищем и радостью. Еда была моим Богом. Но позднее поняла: моя пустота связана также с потребностью в красоте. По-моему, красота – это стройная фигура и правильно подобранная одежда. Конечно, все это никак не связано с истинной красотой, но я же сказала: тогда я была очень юной.

Я не верила в собственную красоту, и в ту пору мне захотелось спрятаться. Но ребенку негде спрятаться! Приходится ходить туда, куда велят, и при этом выглядеть так, как ты выглядишь, и носить то, что на тебе надето. И каждый день я выходила за дверь, чувствуя себя несовершенной, толстой и противной в глазах каждого встречного. Спросите любую юную девушку или парня, и они скажут вам: выходить на люди таким, как есть, – это ужасное испытание. Я решила, раз этого не избежать, мне нужно сжаться. Но как заполнить свою пустоту стройностью, если ощущаешь потребность заполнять себя едой?

Ответ я нашла в восемь лет, когда увидела по телевизору фильм про булимию. Фильм должен был бы меня предостеречь, но я восприняла его как настоящий подарок. Он открыл мне способ заполнить пустоту, не лишая себя возможности находить утешение и прибежище в еде. Я научилась есть, не испытывая никаких последствий. После просмотра того фильма я впервые объелась, а потом отправилась в туалет и вызвала у себя рвоту.

Булимия стала моим прибежищем, потому что процесс обжорства помогал забыть о дискомфорте и собственной пустоте. Но после рвоты я лежала без сил на полу ванной, и пустота во мне разрасталась. Так всегда бывает, когда наполняешь себя чем-то непотребным. Тратишь массу энергии, а в конце чувствуешь себя еще более опустошенной и несчастной, чем раньше.

Булимия вовсе не подарок, но все же она проще реальной жизни. В своем маленьком, полном драматизма пищевом мирке я чувствовала себя в безопасности. И я отключилась от жизни и погрузилась в булимию. Почти двадцать лет по нескольку раз в день объедалась, чтобы потом вызвать у себя рвоту. Заполнить пустоту – опорожнить пустоту. До двадцати шести лет у меня не было сил вернуться к жизни. Но жизнь продолжалась – как это всегда и бывает.

Как-то раз, в седьмом классе, я ночевала у своей подруги Сьюзи. Мы собирались отправиться на вечеринку для старшеклассников. Я впервые в жизни попробовала пиво и выпила так много, что полностью отключилась. Вообще ничего не помню, но потом мне рассказывали, что кто-то из старшеклассников попытался засунуть мои руки в микроволновку. После вечеринки я ночевала у Сьюзи. Меня рвало всю ночь. На следующий день позвонила маме, сказала, что простудилась, и попросила забрать меня домой. Мама меня пожалела. И я попалась! Пиво – вот еще один способ отключиться от жизни, спрятаться и жить спокойно. Я быстро стала алкоголичкой, этому способствовала дурная наследственность и тот факт, что ненужного никогда не бывает достаточно.

В выпускном классе попала в психушку. Девять лет страдала булимией, и психотерапия не помогала: на сеансах я рассуждала о том, как мне хорошо и какая чудесная стоит погода. Однажды в среду я слишком много съела за обедом, и мне показалось, что вот-вот умру. Сытость для меня была равносильна смерти. Но поблизости не оказалось места, где можно вызвать рвоту. И тогда посреди школьного коридора я почувствовала, что со мной что-то не так, пришла к школьному психологу и сказала:

– Позвоните моим родителям. Мне нужно в больницу. Сама я больше не справляюсь. Кто-то должен мне помочь.

Я возглавляла совет школы, где училась почти тысяча детей. Была спортсменкой. Довольно симпатичная и умная. Казалась уверенной в себе. Мой девиз: «Встань во главе и веди за собой». Мне поручали ответственные мероприятия, и я успешно проводила их независимо от количества участников. Люди, которым нужна помощь, порой выглядят так, словно они ни в чьей помощи не нуждаются.

Школьный психолог позвонила моим родителям. Они сразу же приехали. Им удалось найти место, где мне могли помочь. Я часто думаю о том, как они пережили тот день. Наверняка им хотелось сказать: «Нет, нет! Все будет хорошо! Только не психушка! Мы – твои родители! Мы справимся с этим!». Но они этого не сделали. В тот момент, когда я набралась смелости признаться, как нуждаюсь в помощи, они поверили мне и, несмотря на шок, боль и позор, оказали мне ту самую помощь, о которой я просила.

В те времена клиник, где лечили пищевые расстройства, было немного, поэтому мне пришлось отправиться в настоящую психиатрическую больницу. В отделении оказалась лишь одна девочка с такими же проблемами. Все остальные были шизофреничками, наркоманками, страдали депрессией или пытались совершить самоубийство. Многие из них были склонны к насилию. Не помню, чтобы кого-то боялась. Зато отлично помню, как боялась своих одноклассников, да и остальных ребят из своей школы.

Мы занимались искусством, танцами, с нами проводили сеансы групповой терапии. Все это казалось мне правильным. Все, что говорили другие пациентки, тоже казалось правильным, хотя их слова ничем не напоминали разговоры моих сверстников в реальной жизни. У нас существовали правила: мы знали, как нужно правильно слушать и правильно отвечать. Нас учили сочувствовать и собираться с духом, чтобы говорить самим. Эти уроки нравились мне гораздо больше, чем обычные школьные. Они казались мне важными. Мы учились заботиться о себе и окружающих.

День выписки страшно пугал меня. Я знала, что не готова вернуться в реальный мир, но мне пришлось это сделать, потому что эта готовность никогда не появилась бы. Жизнь в больнице была намного проще, безопаснее и стабильнее, чем вне больничных стен. Здесь я обрела смысл жизни. А в реальном мире каждый предоставлен самому себе.

И все же я выписалась. Нам всем пришлось через это пройти.

Я окончила школу и поступила в колледж, где нашла новый способ заполнения пустоты. Столь же неправильный и пагубный. Мы с друзьями сидели, курили травку, хихикали, жевали что-то и РАССЛАБЛЯЛИСЬ. Меня сразу же охватывала паника. Я начинала судорожно озираться по сторонам. Каждые сорок секунд выбегала за дверь – мне казалось, что там стоят полицейские или мои родители. Все хохотали и спрашивали: «Да что с тобой творится?» Я плакала, потому что все смеялись надо мной и не понимала почему.

Обжорство, пьянство и наркотики должны были помочь мне перестать мыслить, а под действием травки я только и делала, что думала. Общество других людей мучительно для параноика от природы – а я была именно такой: постоянно следила за собой. Для меня было очень важно действовать правильно. Мне хотелось нравиться людям, и я превратилась в танцующую обезьянку, которая была помешана на одной мысли: как окружающие к ней относятся. Но когда надо мной смеялись, не могла вспомнить, как нужно вести себя. Возможно, следовало быть выше этого – перестать притворяться и просто наслаждаться жизнью, но для меня это было невозможно. Я с ума сходила, не зная, что должна делать, как изменить свое поведение. При этом заставляла друзей постоянно держать меня в поле зрения и поправлять мои действия, если я вела себя неправильно.

«Потяни себя за мочку, если я буду говорить слишком громко. Каждые десять минут смотри, не намочила ли я брюки. Нужно ли мне поздороваться с этим человеком? Что нужно сделать? Нужно встать? Пожать руку? Обняться? Или продолжать сидеть? Этот человек мне нравится? А я ему? От этих кренделей мне хочется пить!»

Но и травка не заполнила пустоту. Она увеличилась, а вместе с ней возросла и неуверенность. Настало время переключиться на галлюциногены. Добро пожаловать в мир волшебных грибов!

Травка превратила меня в параноика. Теперь же я окончательно свихнулась. Как-то вечером я сидела дома, баловалась грибами и весь вечер общалась с Кармен Электрой. Она сошла ко мне прямо с постера, который висел на стене, и уселась рядом со мной. Мы были такие клевые в обтягивающих брючках! Нас обеих беспокоила собственная жизнь, обе были уверены в том, что выглядим классно, и мы стали настоящими подружками. Клевая девчонка эта Кармен! И хотя в тот вечер я действительно любила ее и искренне ею восхищалась, мне стало ясно (на следующий день), что она – не Бог.

А потом в моей жизни появился злой принц на белом коне – кокаин. Именно его я ждала всю свою не-жизнь. Кокаин был Мечтой. Он почти заполнил мою пустоту. На несколько часов он полностью избавлял меня от чувства неуверенности и делал меня веселой, очаровательной и обаятельной, придавал сил. Он открывал мой секрет. Когда мы могли достать кокаин – а могли всегда! – собирались в какой-нибудь комнате и устраивали вечеринку, балуясь дорожками ночь напролет. Мы могли бы развлечься где-нибудь еще, но, пока кокаин не заканчивался, никто не покидал комнаты. А потом мы с моим приятелем уединялись в его комнате, толкли прописанные ему антидепрессанты и нюхали их. Не знаю, какой эффект они оказывали, но оба мы точно понимали, насколько дурацкую и бессмысленную ведем жизнь, и осознавали собственную невероятную глупость.

Изо всех сил я стремилась держаться на плаву: стоило мне погрузиться, как сразу же пустота напоминала о себе и чудовищно разрасталась. Мои судорожные попытки заполнить ее всем доступным: спиртным, наркотиками, парнями, – не помогали, рассвет все равно наступал. Как я ненавидела эти чертовы рассветы! Каждое утро Господь останавливался и сиял над миром. Он проливал свет и на мою жизнь, а мне это было совершенно не нужно. Я наглухо задергивала все шторы и старалась проспать до обеда. И падала в постель, а мое сердце отчаянно колотилось, и голова кружилась от спиртного. Смотрела в потолок и думала. О том, как мои родители просыпаются и идут на работу, чтобы заплатить за лекции, которых я не посещала. О своих потерянных друзьях. О своей сестре, с которой не могла даже поговорить, потому что не знала, как ответить на простейший вопрос: «Ну, как дела?». О том, что у меня нет денег, нет планов на будущее. О своем разрушающемся теле, разуме и душе. Мозг изматывал меня часами, пока солнце поднималось и мир принимался за свои дела. Чужие дела. Дня для меня не существовало. В моем распоряжении была лишь ночь. Рассветы едва ли не самые тяжелые моменты моей жизни, которые я встречала в постели своего приятеля.

Однажды утром я сидела на кровати в одиночестве и смотрела на неопрятную, темную комнату. Я жила со своим приятелем, все мои подруги уже окончили колледж, начали работать и жить самостоятельно. Их жизнь была наполнена светом, а я по-прежнему влачила свое существование в темном подвале. Тем утром я серьезно подумывала о самоубийстве. Суицидальные мысли – это сигнал тревоги, признак того, что ты пытаешься заполнить свою пустоту не тем, чем следует.

Мне нравится сравнивать любовь Бога с рассветом. Солнце встает каждое утро – и не важно, насколько плохим был у тебя предыдущий вечер. Солнце сияет всем без исключения и никого не лишает своего света. Оно согревает грешников, святых, наркоманов, чирлидеров. И не делает различий между праведниками и грешниками. Можно спрятаться от солнца, но оно не обидится. Оно никогда не станет наказывать тебя за то, что ты прячешься. Можно оставаться во мраке годами и десятилетиями, но когда, наконец, выйдешь на свет, оно встретит тебя. Солнце всегда здесь, светит всем и всех согревает. Оно неизменно сияет, теплое и яркое, словно ждет, когда ты заметишь его и выйдешь к нему, чтобы согреться. Все эти годы я думала о солнце, свете и Боге. Считала, что они лишь для избранных и праведных. Но это не так. Рассвет был моим ежедневным приглашением от Бога. Солнце было готово вернуться в мою жизнь. Но я оказалась не готова. Бог и солнце продолжали свое бдение, а я почти десять лет по-прежнему запихивала в себя еду, спиртное и наркотики. Наконец окончила колледж. К своей альма-матер относилась одновременно и с благодарностью, и с подозрением. Теперь стала учителем. Любовь к ученикам заполняла меня восемь часов в день. За свою работу получала премии и похвалу. Если можно так выразиться, превратилась в «высокоэффективного зависимого человека». Повторюсь еще раз: порой люди, которые нуждаются в помощи, внешне ничем себя не выдают. Вам даже не придет в голову, что им необходима ваша помощь. А вне школы по-прежнему шла по пути саморазрушения. Я опустошала свою кредитку, пытаясь заполнить пустоту походами по торговым центрам. Путала секс с любовью. А потом забеременела, и вскоре оказалась в полном одиночестве в своей квартире после безумного дня, проведенного в клинике абортов. Пустота становилась все больше и больше, и я растворялась в ней. Познакомилась с Крейгом. Прошло несколько месяцев, и я начала думать, что мы лишь мучаем друг друга. Мы оба пили и принимали наркотики.

Однажды, после того как мы вместе прожили несколько месяцев, я проснулась утром в отвратном самочувствии. Это был День матери 2002 года. Мне было двадцать пять. Я поплелась в аптеку и купила тест на беременность. Вернувшись домой, пописала на полоску. Три долгих минуты держала полоску в дрожащих руках и думала: «Ничего!» Я рассчитывала, что там ничего не будет.

Но потом посмотрела на тест и увидела положительную реакцию. Я была беременна. Безнадежная алкоголичка и наркоманка, страдающая булимией, собиралась стать матерью. И стала молиться. Даже не знаю, о чем именно. Просто сидела на полу ванной и молилась: «Помоги мне, Боже! Боже, помоги мне!»

Моя пустота становилась необъятной, и вот Бог заполнил ее. Он вошел в мою пустоту.

Когда ты весь сама пустота, в тебя входит Бог.

В тот день я бросила курить, пить, объедаться и принимать наркотики. Я очнулась. Вышла замуж за Крейга. У меня родился ребенок, потом второй, затем третий. Вернулась к обучению дошкольников. Начала писать. Стала хорошей сестрой, дочерью и подругой. Без переедания и рвоты вернулась к своему нормальному весу, и мое самочувствие улучшилось. Столько времени было потрачено без толку! Столько зубов испорчено! Я стала глубоко верующим человеком. И хотя моя вера была наполнена сомнениями и путаницей, все равно это была вера.

Во мне и сейчас живет пустота без Бога.

Сейчас я заполняю ее не такими вредоносными вещами, однако они столь же неэффективны. Слишком много трачу на покупки. Папа называет это «булимией покупок». Мучаюсь и ощущаю дискомфорт, но, вместо того чтобы спокойно проанализировать свои чувства и направить их на развитие, устремляюсь в торговый центр и испытываю наслаждение от безумных покупок, которые повышают адреналин в крови. А потом терзаюсь чувством вины и возвращаюсь в торговый центр, чтобы вернуть купленное. К концу дня ощущаю себя вконец обессиленной и подавленной из-за никчемной траты энергии и полнейшей неудовлетворенности.

Я часто переезжаю. Когда подступает пустота и беспокойство, почему-то забываю о том, что жизнь бывает некомфортной и пустой в любом месте. Мне кажется, что порой достаточно просто купить новый дом, переехать в другой город или штат. Но это не так. Куда бы ты ни отправился, везде остаешься собой. Пустота не отпускает тебя. И это сводит с ума!

Покупки и переезды больше не помогают, но я сумела найти по-настоящему полезные занятия: писательство, чтение, плавание, прогулки, умение постоянно прощать себя, простая йога, глубокое дыхание и занятия с домашними собаками. Все это не избавляет от ощущения пустоты, но напоминает мне о том, что заполнять свой вакуум должна вовсе не я. Моя задача – заметить эту пустоту и найти такой образ жизни, который позволит мне спокойно жить с осознанием собственного несовершенства. И, возможно, мне стоит помочь и самой себе, и другим людям почувствовать себя немного лучше. Кто-то из верующих клянется, что их пустота исчезла, когда они обрели Бога, Иисуса, и они пришли к медитации или чему-то еще. Я верю им, но это не мой случай. И твердо знаю: жизнь трудна – даже с Богом. Она тяжела, потому что жить с пустотой очень непросто. А мы все должны жить с этим.

В пустоте нет ничего хорошего. Она такая, какая есть: ничем не заполнимая пустота, вытесняющая веру в Бога, которая соединяет людей. Я никогда не обрела бы друзей, если бы показывала лишь сильные стороны характера. Но, обнажив свою слабость и пустоту, я нашла бесчисленное множество друзей. Достаточно было просто рассказать о своей безуспешной гонке за недостижимым.

Пустоты помогают находить друзей, а друзья – это лучший заполнитель пустоты, какой мне известен. Возможно, другие люди оказываются ближе всего к нам в наших поисках Бога. И когда мы совместно ищем Бога друг в друге, наша пустота отступает.

О писательстве и танцах

Подруга недавно сказала мне, что ей хотелось бы начать писать, но она не делает этого, потому что не видит в себе ничего хорошего. И у меня появились мысли по этому поводу.

Когда я бросила пить, то начала опасаться свадеб. Я настолько их боялась, что, получив приглашение, начинала судорожно рыдать. На тех свадьбах, где мне довелось побывать, сидела на отведенном месте и притворно улыбалась танцующим, а в глубине души молилась, чтобы никому не пришла мысль пригласить меня на танец. Я старалась казаться сосредоточенной – жевала резинку, поправляла блеск на губах и постоянно бегала в дамскую комнату. В трезвом состоянии боялась танцпола как огня. Раньше я выходила на площадку первой и уходила последней. После тринадцати бокалов шардоне девушка не становится увереннее и сексуальнее, но спиртное заставляет ее считать себя уверенной и сексуальной. На трезвую голову я слишком хорошо осознавала собственные недостатки, чтобы осмелиться выйти потанцевать. Танцы на свадьбе – все равно что прогулка по улице обнаженной. Это тест на уверенность. Люди танцуют группками, поэтому танцы – еще и тест на принадлежность. И, кроме того, надо признать, это тест на умение танцевать. Никогда я не чувствовала себя уверенной, никогда не испытывала какой-либо принадлежности и никогда не умела хорошо танцевать. Наблюдая за тем, как другие пары переступают через запреты и просто отдаются танцу, я ощущала глубокую жалость к себе и Крейгу. Мне казалось, что мы упускаем что-то очень важное – не можем быть настоящей парой и искренне радоваться. И чувствовала себя лузером. Находясь в собственной шкуре, испытывала острую клаустрофобию.

Несколько лет назад вышла замуж моя кузина Наталия. Я в одиночестве сидела за столиком, с улыбкой наблюдая за тем, как люди флиртуют и вытаскивают друг друга на танцпол. Мне было грустно. Поймала себя на мысли, что мне недостает выпивки. А потом заставила себя задуматься более серьезно. Стало очевидно: мне не хватает вовсе не выпивки. Я скучала по танцам, но танцевать-то мне никто не мешал. И тогда я поднялась и присоединилась к сестре и мужу и ко всем моим двоюродным братьям и сестрам, танцующим на площадке.

В тот вечер я танцевала, как никогда прежде. Безумно, неистово, невероятно, без устали. Сестра и муж понимали, что этот танец для меня – важнейший духовный прорыв, и старались держаться рядом со мной. Они очень поддержали меня в тот день. Я танцевала три часа кряду. Моя прическа превратилась в крысиное гнездо, на платье проступили пятна пота, и дважды я чуть не сломала щиколотку, потому что отказалась снять туфли на шпильках. Несмотря на все старания сестры, неловкости избежать не удалось: несколько раз я оказывалась в одиночестве, потому что круги танцующих смыкались без меня. И я неловко пыталась вернуться в круг или просто закрывала глаза и покачивалась, словно погружалась в музыку, не обращая внимания на окружающих. И делала вид, что хотела остаться одна, потому что в моей жизни наступил момент. Иногда нам всем это нужно. И продолжала танцевать – это был мой подарок себе самой.

Я танцевала вовсе не потому, что у меня это хорошо получалось. Мне просто хотелось. Да и никто другой не мог станцевать за меня, будь он даже виртуозом. Если есть желание танцевать – значит, надо танцевать. И неважно, как я танцую, уверена ли в себе, принадлежу ли к группке танцующих. Убеждена: никто не чувствует себя уверенно и никто не считает себя безраздельно принадлежащим группе. Подобная неуверенность – это часть человеческой сущности. Но есть люди, которые танцуют, и им от этого становится весело и хорошо. Даже на смертном одре не буду сожалеть о том, что не умею танцевать так, как Джей Ло. Просто погрущу о том, что танцевала слишком мало.

Тот вечер, когда я впервые танцевала, оставаясь трезвой, стал одним из самых важных в моей жизни. «Трезвый танец» – именно это я пытаюсь исполнить каждый день. «Трезвый танец» – это мое писательство. Простая попытка быть самой собой – неуклюжей, неловкой, слабой. «Трезвый танец» – это честная, страстная жизнь.

Если в своей душе вы ощущаете желание писать, пожалуйста, пишите! Писательство – это подарок себе и другим. У каждого есть история, которой можно поделиться. Сочинительство – это вовсе не умение создавать аккуратные, изящные, элегантные абзацы из «правильных» слов. Это способность понять самое себя, постичь жизнь – и поделиться своим пониманием. Когда пишете о своей истине, вы дарите миру любовь, потому что ваша история помогает другим стать смелее и забыть о своем одиночестве. А если вы плохой, по-настоящему плохой писатель, то писать для вас еще важнее. Ваше сочинительство поможет освобождению других людей. Плохие писатели обязательно должны писать. Так, понаблюдав за неловкими движениями сестры на танцполе, я наконец-то поднялась со своего места во время свадьбы кузины. В тот момент я подумала: «Если уж она танцует, то меня никто не удержит!».

Если вы испытываете острое желание танцевать, писать, рисовать или петь, гоните прочь свои сомнения. Не думайте о том, насколько хорошо у вас это получается. Просто делайте это! Будьте щедры. Предложите миру подарок, которого не может ему преподнести никто другой. Подарите миру себя.

День первый

Моей подруге в ее первое утро трезвости

Я была на твоем месте. И уже пережила этот день. День, когда ты проснулась в ужасе. Ты открыла глаза и поняла: всему конец. Ты лежишь в постели, парализованная ужасом, и дрожишь от жуткого осознания того, что известная тебе жизнь кончена. А потом думаешь, что все в порядке, потому что в известной тебе жизни не было ничего хорошего. Но все равно не можешь подняться с постели – просто не знаешь как. Не знаешь, как жить, как взаимодействовать с миром, как справляться, как существовать без выпивки – или хотя бы без надежды на предстоящую пьянку. Тебя этому никогда не учили. Ты пропустила все эти уроки. Кто же теперь научит тебя жить?

Послушай меня. Ты дрожишь от лишений, страха и паники, потому что не можешь ясно представить себе картину во всей полноте. Ты считаешь, что это – худший день твоей жизни, но это заблуждение. Это лучший день твоей жизни, подруга! Теперь все будет очень-очень хорошо – лучше, чем когда-либо прежде. Твои ангелы танцуют от радости: только что ты обрела свободу, вырвавшись из заключения тайны. Тебе вручили дар кризиса.

Как напоминает нам Кэтлин Норрис, слово «кризис» происходит от греческого слова «просеивать». Кризис помогает стряхнуть все ненужное и оставить только то, что действительно важно. Для этого и нужны кризисы. Они переворачивают нашу жизнь, пока мы не оставляем себе сущностное. Все прочее исчезает. А сейчас самое важное – твоя трезвость; тебе не стоит беспокоиться о том, достаточно ли ты смела, умна, весела, красива и ответственна. Тебе нужно лишь одно – оставаться трезвой. Ты ничего не должна миру – совершенно ничего, кроме своей трезвости. Если ты трезва, этого достаточно. Даже если дрожишь, ругаешься, страдаешь и мучаешься. Этого вполне достаточно.

Тем не менее быть трезвой и настоящей – это трудно и больно. Так часто происходит с хорошими вещами.

Трезвость – это все равно что оттаять после заморозки.

Оттаивание – чудовищно болезненный процесс. Долгое время ты ничего не испытывала. Когда чувства начинают возвращаться к тебе, возникает покалывание, неприятное и странное ощущение. Потом это покалывание усиливается. Теперь тебя колют уже не иглами – в тебя вонзают кинжалы. Печаль, утрата, страх, гнев, тревога (алкоголь заглушал все эти чувства) приходят к тебе, словно впервые. И поначалу это состояние воспринимается как нечто ужасное. Истина повергает в страх. Но надо принять эту боль и не бежать от нее. Это единственный путь к выздоровлению. Его невозможно обогнуть, его невозможно миновать – его нужно пройти самой. Других вариантов нет – только ампутация. Если ты запустила процесс оттаивания, но веришь в то, что он необходим и готова терпеть боль, то однажды вернешь свою душу. Если ты способна чувствовать – значит, ампутация не потребуется. Если чувствуешь – значит, не все потеряно.

Подруга, ты нужна нам! Мир страдал, пока ты скрывалась в своем убежище. Тебя уже простили. Тебя любят. И осталось лишь впустить эти чувства в свою жизнь. Что, черт побери, все это значит?..

Именно это и значит. Тебе необходимо сделать определенные шаги. Все очень просто. Встань с постели. Не лежи и не раздумывай. Мысли для нас как поцелуй смерти. Двигайся. Прими душ, а заодно и спой. Заставь себя петь! Чем глупее себя почувствуешь, тем лучше. Смейся над собой, пока ты в одиночестве. Порадуйся за себя, пока ты в одиночестве. Это лучше всего. Удиви себя. Сделай макияж. Уложи волосы феном. Надень что-нибудь красивое, чтобы почувствовать себя настоящей женщиной. Если у тебя нет ничего подходящего, пойди и купи. Сегодня не тот день, когда нужно думать о деньгах. Потраться на хороший кофе – с кофеином или без. (После одиннадцати вечера лучше выбрать кофе без кофеина.) Прочитай дочери сказку. Когда будешь читать, не думай ни о чем другом – сосредоточься на словах. А потом заплети дочке косички. Вымой раковину. Держи хорошие книги под рукой. Начни со «Странствующего милосердия» Энн Ламотт. Попробуй почитать Дэвида Седариса. Если у тебя нет хороших книг, сходи в библиотеку. Если нет читательского билета, получи его. Это покажется стрессом: ты опасаешься, что библиотекарь уловит твое состояние и откажет тебе. Поверь мне: они ничего не узнают и им нет до этого дела. Они дали мне читательский билет, а моя история еще похлеще твоей. Возвращаясь в общество, которое может тебя отвергнуть, начать с библиотеки – хорошая идея. Здесь нет завышенных ожиданий. Я люблю библиотеку. И церковь. Обе готовы принять тебя.

Как советует Анна Ламотт, ограничься тремя молитвами. Мои молитвы: «Пожалуйста!», «Спасибо!» и «ЧТО-О-О-О?!». И тебе поначалу вполне достаточно такой духовности. Посещай встречи. Каждая встреча принесет пользу. Не волнуйся, если окажется, что другие зависимые «точно такие же, как и ты». Смирись с этим: мы все одинаковы. Смирись!

Выходи из дома. Если тебе некуда идти, просто прогуляйся. Не отказывайся от прогулки из-за прохладной погоды. Оденься потеплее. Небо напомнит тебе, насколько велик Бог. А если ты не в ладах с Богом, то тебе поможет кислород. Примерно то же самое. Каждый день звони кому-нибудь из друзей. Не начинай разговора с рассказа о себе. Спроси, как дела у подруги. Выслушай ее ответ, предложи свою любовь. Пойми, что ты помогаешь другу, просто выслушивая его. Это открытие напомнит тебе, что ты – человек сильный и достойна любви.

Найди видеоурок йоги и купи себе красивый коврик. Когда дочка заснет, позанимайся йогой. Вечера – время опасное, поэтому тебе нужен план. Йога – хорошее решение, ведь она учит правильному дыханию и умению ценить драгоценный дар одиночества. Учись ценить собственное общество.

Если накатывают чувства, действуй. Когда возникнет страх из-за нехватки денег, найди того, кто нуждается больше тебя, и дай ему немного денег. Когда начнет пугать отсутствие любви, найди того, кому можно предложить любовь. Чувствуешь себя неоцененной и ненужной – оцени кого-нибудь по достоинству и на деле прояви свою любовь. Чувствуешь себя несчастной – заставь себя отыскать в своей жизни что-то хорошее. А потом найди реальный способ сделать день счастливым для кого-то еще. Такая стратегия помогает мне справляться с каждым новым днем моей жизни.

Не волнуйся, придется ли тебе это по душе. Ты долгое время ненавидела все вокруг. Прими неоспоримый факт: ты даже не знаешь, что тебе нравится, а что нет. Просто действуй, не заостряя внимания на самом процессе. Именно из таких мелочей, повторяемых снова и снова, и состоит наша жизнь. Хорошая жизнь!

Подруга, сегодня я трезва. Слава Тебе, Господи! Сегодня я трезва, и я с тобой, подруга. Вчера моему сыну исполнилось десять, а это означает, что я не брала в рот спиртного десять лет и восемь месяцев. За эти десять лет и восемь месяцев со мной произошло немало прекрасного и много ужасного. И я справлялась с жизнью день за днем – без спиртного. БОЖЕ, Я СПРАВИЛАСЬ!

Теперь я – жена, мать, дочь, подруга, писатель, мечтатель, сестра для своей сестры и «сестра» для тысяч моих читателей. А ведь была никем, пока пьянствовала.

И мне безумно нравится быть бросившим пить алкоголиком. Своим «выздоровлением» я горжусь больше всего на свете. А что будет с тобой? Какой ты станешь, когда снова обретешь себя?

Иисус, увидев его лежащего и узнав, что он лежит уже долгое время, говорит ему: хочешь ли быть здоров? Больной отвечал Ему: так, Господи; но не имею человека, который опустил бы меня в купальню, когда возмутится вода; когда же я прихожу, другой уже сходит прежде меня. Иисус говорит ему: встань, возьми постель твою и ходи. Ин. 5:6–8

Горки и лесенки

Вам знакома дурацкая детская игра «Горки и лесенки»?

Недавно мне показалось, что я приземлилась на здоровенную лесенку.

Я забрала детей из школы. Мы ехали домой, и тут зазвонил мой мобильник. Звонил мой врач. Она сказала, что мой анализ крови выявил болезнь Лайма[1] и признаки волчанки. Болезнь Лайма – точно, волчанка – возможно.

Я решила сдать анализы, потому что несколько недель чувствовала себя очень плохо. Быстро уставала, появилась раздражительность, а на теле выступила какая-то сыпь. Все это указывало на признаки аутоиммунного заболевания. Впрочем, это же могло быть симптомами материнства, так что мы особо не волновались. Читая мои очерки, вы можете подумать, что я – очень здоровый человек. За клавиатурой и во внешнем мире так оно и есть. Но дома мне хочется расслабиться. Очень трудно вести себя идеально постоянно. Поэтому мы решили, что мне, наверное, нужно больше спать – или пить больше кофе. А потом позвонил врач.

Одной рукой я держала телефон, а другой вытаскивала детей из машины. Мы добрались до входной двери, я передала детей Крейгу, указала на телефон и прошептала: «Это доктор!». Крейг отвлек детей, и я смогла выйти на улицу, немного успокоиться и внимательно выслушать врача. Она сказала, что поскольку болезнь Лайма обнаружена на ранней стадии, с ней легко будет справиться, но нужно немедленно начать прием антибиотика, который наверняка скажется на самочувствии. По поводу волчанки нужно обратиться к другому специалисту. Это очень серьезное, неизлечимое заболевание, а мои анализы крови показались доктору весьма подозрительными.

«Как странно!» – думала я. Изо всех сил пыталась внимательно слушать врача, но ее голос то затихал, то становился громче, а я пристально рассматривала металлическую фигурку оленя на нашем дворе. И мысленно начала грезить о выступлении в шоу Опры Уинфри – меня пригласят в качестве необычного писателя, который сумел найти средство от своей неизлечимой болезни. Даже задумалась о том, что надену на программу. Что-нибудь элегантное, но броское. А потом мои мечты прервала доктор. Она начала перечислять пугающие симптомы, и я почувствовала, что качусь с высокой горки, – вам наверняка это знакомо: стоит лишь подумать, что вы сорвали джекпот, как оказывается, что все нужно начинать сначала. Я беспомощно скользила вниз.

Но потом пришла в себя. И вот что произошло после получения известий о болезни Лайма и, возможно, волчанке.

Мы с Крейгом принарядились и отправились в Вашингтон на благотворительный ужин организации «Международная миссия правосудия» (моя сестра Аманда работала в отделении этой организации в Африке). На ужине я многое узнала о рабстве и торговле людьми и о героях, которые самоотверженно борются с этим злом. Изумленно смотрела на свою младшую сестру, сидевшую напротив меня. Она была одним из этих героев. И я вспомнила о плакате, который моя подруга Джози повесила на стене своего класса: «Мы можем решать трудные задачи». А еще подумала о той замечательной и мощной смелости и вере, которые объединили всех этих прекрасных людей. Возможно, и я сама тоже могу обрести смелость и веру – по-своему. А потом я вернулась домой и крепко заснула.

На следующее утро позвонила родителям, чтобы сообщить им новости. Они сразу же отменили все свои планы, чтобы приехать и побыть с нами. Именно этого мне от них и было нужно. Люблю, когда приезжают мои родители. Открою вам секрет: хоть я и выгляжу как взрослая женщина (ну примерно), на самом деле остаюсь маленькой, требующей заботы девочкой, которой нужно приносить конфеты и поправлять одеяло. В тот день папа прислал мне такое сообщение:

«Держи хвост пистолетом. Не трать времени и сил на негативные мысли. Всего через несколько недель все они будут в прошлом.

Мы все преодолеем вместе.

Ридвилл тебе поможет.

Мы тебя любим.

Мама и папа».

Сообщив известие родителям, я взяла девочек и отправилась к моей подруге Лейе. У Лейи была хроническая болезнь Лайма, и это вносило хаос в ее жизнь и жизнь ее семьи. Я приехала к ней, мы отправили девочек играть, а сами уселись на диван и стали разговаривать. И я записывала все, что Лейя рассказывала мне о болезни Лайма. Она была очень рада тому, что ее страдания не напрасны и теперь ее знания могут быть мне полезны. Я люблю Лейю. Мне всегда было как-то неловко за то, что могла лишь посочувствовать, когда она говорила о своей болезни и боли, но я не понимала ее по-настоящему. Нас всегда разделяла некая дистанция. На сей раз я ощутила странное удовлетворение от того, что мы оказались в одном клубе. Возможно, вступить в такой клуб никто и не захочет, и все же это был особый клуб. Маленький клуб Лаймов. В тот день мы с Лейей ощутили неподдельное родство, и мне стало очень уютно в ее доме.

Попрощавшись с Лейей, мы с девочками отправились за покупками. До того как я узнала о болезни Лайма, мне не хотелось покупать новые рождественские украшения. Мы пытались все упростить, потому что считали себя глубокими людьми, которые не опускаются до низкой материальности. И денег у нас было немного (надо признать, что это была главная причина!). Я считала, что нам действительно ничего не нужно, ведь Рождество не требует особых украшений. Но узнав о своей болезни, я решила, что Рождеству НУЖНЫ яркие украшения, и мы с девочками накупили всякой мишуры.

Когда мы вернулись домой, я предложила девочкам поиграть внизу, попросила их не драться, а сама села писать письмо Кристи. Мы с Кристи знакомы двадцать лет. Она всегда была на моей стороне: когда я пила, когда бросила пить, когда вышла замуж и родила Чейза. Она – мое прекрасное, мудрое, веселое, теплое одеяльце. Я написала ей о диагнозе, поставленном доктором, и о своих чувствах. Кристи была потрясена, напугана и встревожена – именно то, что от нее и ожидалось. В первом ответе, где было множество прописных букв, курсива и стенаний, она написала, что собиралась пойти вечером в ночной клуб и теперь закажет там маргариту с лаймом и «волчий коктейль» – в мою честь.

Тем же вечером я начала принимать лекарство, от которого мое самочувствие должно было ухудшиться. Это было сильнодействующее средство. После приема таблеток нужно было двадцать минут стоять, потому что, если прилечь, они могут застрять в горле и повредить пищевод. Необходимость двадцать минут стоять, не садясь и не ложась, была для меня тяжким бременем. Но потом мы с Крейгом устраивались в постель с ноутбуком и смотрели кино. Каждые несколько минут Крейг спрашивал, как я себя чувствую, и мне это очень нравилось. Примерно на середине фильма мне захотелось пить, я сказала, что чувствую себя неважно. Крейг вскочил с постели и побежал на кухню, чтобы принести мне имбирный эль. В действительности чувствовала я себя нормально, мне было тепло и уютно и не хотелось двигаться. Но пусть это будет моя маленькая тайна. Кроме того, мне было приятно видеть, как Крейг заботится обо мне! Ради этого я была готова терпеть любые болячки.

На следующее утро Крейг не стал меня будить. Когда я наконец выползла в гостиную, в камине уже горел огонь, повсюду сверкали рождественские украшения, звучала рождественская музыка, и все четверо Мелтонов в своих пижамах нежились на диване. Я присоединилась к ним. Несколько часов мы играли, а потом мне пришло в голову: нам следует сделать что-нибудь полезное, например отправиться за покупками к Рождеству… А потом проскользнула мысль: «Да разве Я МОГУ ХОТЬ ЧТО-ТО ДЕЛАТЬ? У меня БОЛЕЗНЬ ЛАЙМА, на минуточку!». И мы остались сидеть перед камином, в пижамах. Читали книги, хохотали и весь день жевали что-то непотребное.

Вечером мы отправились к Джине и волшебно провели вечер в обществе старых друзей – с вкусной едой и визитом Санты. Мы обнимались, хохотали до слез, а потом удивлялись, как группа студенток сумела так быстро превратиться в общество взрослых женщин с мужьями и детьми. Мы помогли друг другу повзрослеть, а теперь наблюдали за тем, как взрослеют наши дети. Быть вместе – это так здорово! Непросто, но замечательно.

И вот чему меня научило известие о болезни Лайма: очень трудно отличить горку от лесенки. Дни, последовавшие за диагнозом болезни, были наполнены маленькими чудесами. Наверное, все мои дни были наполнены такими сюрпризами, но я была слишком занята тем, что казалось мне моей жизнью, чтобы заметить их. Иногда дурные вести – это именно то, что позволяет быстро и ясно осознать все хорошее. Скверные новости пробуждают нас ото сна. Как струя холодной воды в лицо. Мы предпочитаем просыпаться более спокойно, но найдется немного желающих оспорить действенность пробуждения холодной водой. И мы готовы пойти на это испытание, поскольку такое пробуждение позволит в полной мере насладиться вечеринкой, а не дремать где-то в уголке.

В экстренном случае

Чтобы излучать свет, нужно пережить боль горения. Виктор Ф. Франкл

Когда я звонила сестре, она иногда приветствовала меня: «Ну, привет, В-Экстренном-Случае!» – именно такие слова высвечивались на дисплее ее телефона во время моего звонка. Давным-давно мы услышали о том, что некоторые номера в списке контактов нужно пометить как ICE (In Case of Emergency (ICE) – В экстренном случае. – Ред.). Если случится что-то ужасное, человек, в руки которого попадет телефон, будет знать, к кому обратиться. Поэтому сестра называла меня «В-Экстренном-Случае», а я ее – «Сестрой». Смысл был один и тот же.

Семь лет назад с сестрой случилось нечто ужасное. Тремя годами раньше она вышла замуж за человека, которого любила всем своим огромным сердцем. Ну это мы думали, что она любила его всем сердцем, но не понимали истинных масштабов этой любви. И больше не верим, что она сможет кого-то полюбить всем сердцем – разве что его осколками. Сейчас нам известно, что во имя истинной, подлинной, глубокой любви нужно разбить свое сердце. Теперь мы научены опытом: разбитое сердце – это не конец мира, а всего лишь начало. И все же по-прежнему пытаемся избежать разбитых сердец. Мы все еще не прониклись словами Джоанны Мэйси, которая говорила, что «разбитое сердце может вместить в себя всю вселенную».

После нескольких мучительных, невыносимых недель муж сообщил сестре, что решил уйти из семьи, и тогда ее сердце разбилось. Поскольку большую часть времени он проводил за границей, Аманда узнала о разрыве по электронной почте. Всего несколько месяцев назад мы купили дома, расположенные в миле один от другого, мечтая вместе воспитывать наших детей. Но, как это обычно бывает, все мечты рухнули в одночасье. Я сидела на деревянном полу возле кресла-качалки сестры, укачивала Тиш, целовала ее в лобик и вдыхала чудесный детский запах. Сестра просматривала свою электронную почту. Я взяла Тиш за крохотную ручку и посмотрела на Аманду. Лицо сестры мрачнело на глазах. А потом она соскользнула со своей качалки и упала на пол рядом с нами. Аманда свернулась в клубочек, закрыла голову руками и отвернулась – от меня, от мира, от неба. Она стонала и скулила. Глядя на нее, я видела перед собой умирающее животное. Я погладила свою младшую сестру по вздрагивающим плечам, посмотрела в потолок и крикнула: «Черт побери! Черт ПОБЕРИ! ЧЕРТ ПОБЕРИ!». Мне хотелось, чтобы Бог тотчас понял, что в страданиях сестры я виню именно Его. И вытащила огромный плакат с молитвой и от имени сестры развернула его в сторону небес.

Много месяцев я молила Бога спасти ее брак. Просила Его помочь сестре, ведь она одно из лучших Его творений: женщина, которая ценит честь, верность, истину и преданность больше, чем любой из тех, кого я знала в своей жизни. Эта женщина каждую минуту своей жизни отдает полезным и достойным делам. Она с рождения заслужила высшую награду. В школе она была и самой общительной девочкой, и самой доброй. Умела включить в свою орбиту всех – особенно тех, кто страдал от одиночества. Она окончила престижный университет, причем с отличием. А все свои выходные проводила, работая волонтером в женской тюрьме строгого режима, где изучала проблему домашнего насилия и находила себе друзей. После первого курса колледжа Аманда отправилась в Ирландию, чтобы разузнать о наших предках и нашей истории. Окончив колледж, она полетела на Гавайи – несколько месяцев ухаживала за бабушкой подруги, разносила пиццу и училась серфингу. Потом отправилась в Мексику, чтобы строить дома для бездомных. А вернувшись домой, поступила на юридический факультет, чтобы в будущем помогать слабым и беспомощным людям. И все это время она заботилась о нашей семье и друзьях. Все знакомые считали ее примером для подражания. Она была хорошей, по-настоящему хорошей – и заслуживала хорошего мужчину. Брак и семья были для нее самым важным делом жизни.

Я – блудная дочь, Аманда – дочь праведная. И что же? У меня муж и двое детей. А она разбита и уничтожена. Я не сделала в своей жизни ничего хорошего, кроме того, что бросила пить и родила детей. У меня все валилось из рук. Аманда делала только добрые дела. Она всегда шла вперед правильной дорогой. До этого дня я усвоила о благодати лишь одно: иногда, как в моем случае, благодать нисходит сама по себе, без всякой причины. Ты получаешь нечто замечательное, чего вовсе не заслуживаешь. Но в тот день мне стало ясно, что справедливо и обратное: иногда без всякой причины получаешь по мозгам. С тобой случается нечто ужасное, чего ты не заслужил. Невозможно заслужить легкую – и даже справедливую – жизнь.

Вскоре после Дня-Когда-Все-Рухнуло сестра переехала к нам. Блестящая, красивая, образованная женщина ютилась в крохотной холодной комнатке в нашем подвале. Она не пропустила ни одного рабочего дня. Работала Аманда напряженно – часто по пятнадцать часов в сутки. Возвращалась поздно, а ночами плакала. Я сидела рядом с ней и тоже плакала. Аманда ела немного, но Крейг старался приготовить ей что-то вкусненькое, а я пыталась уговорить ее съесть еще несколько кусочков. Вечером я приносила ей воду, а утром – кофе. Что бы я ни сказала, собственные слова казались мне абсурдными или сентиментальными, в духе Поллианны[2]. Я ничем не могла помочь сестре избавиться от боли. Она ночевала в нашем доме и плакала ночи напролет. Иногда я подходила к ее спальне и сердито молилась или просто сидела молча, привалившись спиной к двери. Сторожила ее комнату, чтобы никакая печаль больше не вторглась внутрь. Такой была моя тщетная попытка защитить Аманду.

В тот год я была буквально привязана к телефону. Я постоянно находилась на связи. Слушала, как сестра плачет или пытается не плакать (что было еще хуже). За Днем-Когда-Все-Рухнуло медленно потянулись мучительные дни. Аманда получала обрывки информации, которыми делилась со мной, и их было достаточно, чтобы сделать каждый наш день еще более тяжелым, чем минувший. Время было безжалостным и мучительным. Казалось, мы бредем по жизни с неподъемными рюкзаками. Трудно дышать, тяжко чувствовать что-либо еще, кроме ужасной тяжести, жалости к себе и гнева. Мы часами говорили с сестрой по телефону, но я не могла дать ей ничего – только жуткое, беспомощное молчание и искреннее, но бесполезное сочувствие: «Господи, мне так жаль… Я так тебя люблю…». Каждый день мне приходилось звонить родителям и давать им полный отчет – рассказывать о психическом и эмоциональном состоянии сестры в течение дня. Это стало моей обязанностью – сестра не могла звонить им, потому что ей было слишком больно. К тому же, у нее было много работы. Ей нужно было поддерживать свою репутацию в юридической фирме. И мы с ней знали, что наши родители страдают больше всех.

Аманда была их любимой младшей дочерью, и этот удар оказался для них нокаутом. Отец злился, как никогда в своей жизни. С Амандой он был очень нежен, но все мы чувствовали, что в его душе кипит гнев. Он был ее отцом и видел свою роль в том, чтобы всю жизнь защищать своих малюток от всех невзгод. Но вот страдания обрушились на голову второй его дочери. Ему никогда не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. Он не хотел для нас такой участи. Ему было безумно трудно пережить подобное, поэтому Аманда считала своим долгом облегчить его гнев и его боль. Но у нее просто не было сил, чтобы вести кого-то сквозь мрак.

Мама тоже была разбита – ей было настолько тяжело, что она просто не могла представить, как жизнь может быть такой ужасной. В ней жила надежда. Она обязана надеяться, потому что сама мысль, что от боли, обрушившейся на ее девочку, нет исцеления, казалась невыносимой. Она не могла признать, что надежды больше нет. И поэтому слова мамы заставляли сестру думать, будто мама слишком быстро и легко пережила ее горе.

Эти катастрофы преподали мне важный урок. В подобных ситуациях можно сделать только одно: мы должны говорить нашим близким, что их горе реально. И если это горе будет длиться вечно, то будем вечно горевать вместе с ними.

За эти два года я поняла, что ничего другого говорить не стоит. Никогда не бывает все в порядке. Все происходящее с нами редко имеет вескую причину. Я была связным сестры «в экстренном случае», но не могла освободить ее от этого экстренного случая. И ничего не могла поделать – только кормить ее, обнимать, когда она плакала, молиться, продолжать действовать и надеяться на то, что мой дом и мое присутствие помогут ей исцелиться.

Я узнала также, что близким тоже нужна серьезная помощь. Однажды я позвонила родителям и сказала:

– Вы должны приехать. СЕГОДНЯ. Мне нужна помощь. Я этого просто не выдержу. Рухну, если не вдохну немного воздуха. Мне нужно хотя бы одну ночь не слышать ее плача. Мое сердце не выдержит этого.

Мама волновалась и за меня тоже.

– Дорогая, – ответила она, – может быть, это слишком тяжело для твоей семьи? Ты должна быть с мужем и детьми. Может быть, нам нужно принять другое решение?

Ее слова подействовали на меня как холодный душ.

– Нет, – сказала я. – НЕТ! Мама, пожалуйста, приезжай и помоги мне сегодня. Но, ради всего святого, никогда, никогда даже не заикайся в присутствии Аманды о том, как это тяжело для меня. Ни слова, ни взгляда, ни звука… Она не должна почувствовать себя тяжким бременем. Она не бремя. Она подарок. Поддержать ее в такой момент – это честь для меня. Это самое важное дело в моей жизни. Мне просто нужна передышка. Приезжай сегодня, а потом возвращайся домой, а я продолжу свою работу.

Мама приехала. Она всегда приезжает. Мои родители ВСЕГДА приходят на помощь.

Время тянулось медленно. Не могу сказать, что мы достигли какого-то прогресса. Все шло по кругу, по какому-то замкнутому кругу. Днем мы могли смеяться, но к вечеру все снова возвращалось на круги своя. Время не вело нас прямой дорогой к надежде. Мы просто выжидали, словно оказались в ядерном бункере и ждали, когда можно будет снова выйти наружу (если это вообще когда-нибудь будет возможно). Забавно, но эта ситуация кажется мне самым тяжелым испытанием, выпавшим на долю нашей маленькой семьи. Я почти не уделяла внимания детям и Крейгу. Мое сердце и мысли всегда принадлежали только сестре. Как-то я спросила у Крейга, что он запомнил из того времени, и тот ответил:

– Это было весело, правда? Когда она жила с нами…

Он запомнил только это. Ему нравилось ее общество. Неудивительно, что в нашем доме она оттаяла.

Через год сестра снова начала с кем-то встречаться. Это было ужасно. Встречи с мужчинами после развода были для нее очень тяжелыми. Она говорила мне об этом. Развод стал для нее тяжелым отравлением чизбургерами, а теперь ей приходилось поедать один бургер за другим, хотя ее начинало тошнить уже от первого. Моя сестра – красивая, умная, жизнерадостная женщина. Мне казалось, что каждый мужчина, с которым она встречалась, должен был влюбиться в нее. Она была вынуждена разбивать одно сердце за другим, и это было мучительно для нее тоже. Каждый разрыв возвращал ее к исходной боли. Она словно снова и снова срывала повязку с открытой раны.

В конце концов настал день, когда Аманда решила переехать. Я была в ужасе. Умоляла ее не делать этого. Мне казалось, что она еще не готова. Но она напомнила мне: я никогда не сочту ее готовой, потому что не готова к этому сама. Я больше не могла доверить ее миру. Однако она все равно отправилась в мир. В день отъезда у нее было свидание с парнем. Все знали, что он – не ТОТ парень, но он был милым и добрым. Он держал ее за руку, когда она шла от моего дома к грузовику, увозившему ее вещи из моего дома. И помог ей справиться с физическим и эмоциональным грузом переезда. Никогда не забуду, как они шли от моего дома, держась за руки. В моей жизни это случалось всего три раза. Но когда я закрыла за ней дверь, то рухнула на колени и начала с нежностью и добротой молиться Богу – впервые за этот год. Я благодарила Бога за то, что появилась надежда, сестра сохранила силы, у нее появился сильный, хороший мужчина, который поможет ей сделать следующий шаг. Жизнь невероятно, невыносимо тяжела, и прожить ее без партнера, способного принять на себя часть груза, очень сложно.

Сестра переехала к друзьям. Она рассталась с Хорошим-Но-Не-Тем-Парнем. Жизнь оставалась тяжелой. Она получала невнятную информацию о своем бывшем муже. Ее друзья начали покупать дома и заводить детей.

Однажды мне позвонила моя подруга, Джоанна. Она хотела познакомить Аманду с нашим общим приятелем, Джоном. Я испугалась и ответила:

– Нет, нет, ни за что! Ни за что!

Джоанна продолжала настаивать. Через три месяца я сдалась. Джон попросил фотографию Аманды. Я отправила ему ту, на которой Аманда с Тиш, держась за руки, переходят улицу. Джон написал, что сестра кажется ему слишком юной, но сопровождающее лицо – просто класс. Я посмеялась и забыла.

Их первое свидание состоялось в ирландском пабе. Позже Джон говорил мне, что, когда сестра вошла, он впервые в жизни лишился дара речи. Ему с трудом удалось познакомиться. Она заказала «Гиннесс». Он решил, что уже умер и оказался в ирландском раю.

Они просидели за столиком несколько часов. Их буквально выставили, когда паб закрывался. Джон проводил Аманду до машины, они уселись в нее и проболтали до самого утра. Расстались только потому, что пришлось уступить дорогу уборщику улиц. В тот день я позвонила сестре и услышала в ее голосе нечто такое, что заставило меня подумать: «Боже! Это оказался Тот-Самый!».

Я ЗНАЛА это. Он был Тем-Самым. А вскоре об этом узнали все.

Но сестра не была готова признать это. Ей предстояло еще много работы.

Хотя мы все пытались ее остановить, она взяла на год отпуск в своей юридической фирме и подала документы на работу в организации «Международная миссия правосудия».

Ее отправили в Руанду. Она провела там целый год. Ко времени отъезда они с Джоном встречались уже полгода, и он полностью ее поддержал.

– Поезжай, – сказал он. – Поезжай и делай то, что считаешь нужным. Я буду ждать тебя.

Мы все это говорили. Но произнести это было очень-очень трудно.

Аманда целый год разыскивала и спасала детей – жертв насилия. Она делала все возможное, чтобы наказать преступников. Иногда она звонила мне. Сквозь помехи я слышала ее рассказы о том, как она бродила по джунглям, чтобы вернуть ребенка родителям, и как работала в сиротском приюте с больными детьми.

Я отвечала:

– Послушай, не хочу об этом слышать. Сегодня я два часа провела в кошмарном местном супермаркете!

– Ты победила! – отвечала сестра.

Родители весь год провели в чудовищном страхе, но их страх смешивался с неукротимой гордостью. В телефонных разговорах сестра стала упоминать о том, что, возможно, ей не стоит снова выходить замуж. Может быть, Бог создал ее для жизни, полной приключений и высокого служения. Может, ей стоит остаться в Африке и продолжать спасать детей от зла.

Я поддерживала ее благородную идею, но не совсем. Внушала сестре, что она просто боится новых серьезных отношений. И твердила: жизнь, посвященная спасению человечества, кажется ей безопаснее риска новой любви. Мы говорили о том, как тяжело по-настоящему любить одного человека, и пришли к выводу, что это – самое тяжелое дело на земле.

Аманда вернулась домой. Она вернулась домой к нам, но на самом деле к Джону. Вскоре Джон сделал ей предложение. Папа сказал ему:

– Если ты ее обидишь, тебе придется перебраться в далекую, очень далекую страну, где я не смогу тебя найти. Потому что я буду тебя искать. И всю жизнь положу, чтобы найти тебя.

– Я не собираюсь ее обижать, – ответил Джон.

Джон – хороший, честный человек, и мы все знали, что для Аманды он – Тот-Самый. И все же смертельно боялись перемен. Никто из нас, переживших ту боль, не знал, что лучше: любить и потерять или не любить вовсе. Когда сестра приняла предложение Джона, я подарила ей ожерелье и сказала:

– Мне не страшно. Я была рождена для этого.

Считается, что эти слова Жанна д’Арк произнесла перед битвой. Я знала, что новый брак потребовал от сестры всей ее смелости.

В день свадьбы я произнесла тост. Поскольку я была главным контактом сестры «в экстренных случаях», то понимала свою огромную ответственность – ответственность лучшей подруги такого замечательного человека. Джону, родителям, Крейгу, друзьям, родственникам и сестре я сказала следующее:

– Сестра. Это шедевр. Люди чувствуют это с первого взгляда. Они понимают это, даже просто проходя мимо нее. На прошлой неделе мы отправились за покупками, и по дороге нас остановили трое разных мужчин среднего возраста, чтобы сказать сестре, насколько она хороша. Она улыбалась и благодарила, но их слова ее не удивляли, потому что такое случается с ней постоянно.

В мире есть красивые люди, а есть особая красота, как у моей сестры. Ее красота проистекает из непоколебимой, сверхчеловеческой цельности. Из интеллекта в сочетании с мудростью. Из сочувствия, замешанного на смелости. Из готовности быть женщиной, которой можно доверять. Все, кому посчастливилось знать мою сестру, понимают эту красоту. Мы все знаем, что она – произведение искусства. Но никто не знает, что сделал художник, чтобы создать ее.

А я знаю. Всю свою жизнь наблюдала за своей сестрой. Все, чему она научилась, чего боялась, о чем мечтала и чему удивлялась, было важно для меня, и я запоминала все. Помню, что она надевала каждый день, начиная с детского сада. Знаю, что многие эти наряды все еще у нее. И помню каждое слово ее выступления, когда ее избрали президентом начальной школы. Слово в слово помню ее речь на выпускном вечере старшеклассников. Помню имя ее первого ребенка в капусте и имена наших, то есть ее, будущих детей. Я знаю, о чем она сейчас думает, знаю, каким станет выражение ее лица после моего тоста, знаю, в какой цвет она покрасит свой первый дом. Я – биография моей сестры. И песня, которую нужно написать о ней. Я буду стихом, игрой и молитвой. Все это у меня есть. Право быть свидетелем этой удивительной жизни – огромная честь для меня.

Быть сестрой моей Сестры – это словно быть музейным смотрителем, задача которого и охранять, и показывать бесценное произведение искусства. Когда кто-то подходит поближе, чтобы посмотреть, я должна сделать так, чтобы он увидел. Должна сделать так, чтобы он обратил должное внимание. Чтобы понял ценность этого шедевра. Чтобы подошел с подобающим любопытством и почтением. Чтобы пришел в должное ВОСХИЩЕНИЕ.

Но когда я объяснила все это Крейгу, он заметил, что не музейные смотрители рассказывают нам об искусстве. Они нас раздражают.

Он сказал: «Джон все знает. Он знает ее. Готов принять ее. И он в восхищении».

«Я знаю», – ответила я.

Наслаждайся же своим шедевром, Джон. Ты заслуживаешь ее. Я по собственному опыту знаю, что с ней твоя жизнь будет наполнена радостью и волшебством. И множеством туфель!

Если вам посчастливилось быть чьим-то контактом «в экстренном случае» и вам позвонили, будьте тем, кем были всегда. Делайте то, что делали всегда. Именно поэтому подруга выбрала вас для этой роли. Ничего не бойтесь. Продолжайте действовать. Доверьтесь своим инстинктам. Поезжайте к ней. Не звоните, потому что она сама не знает, что ей нужно. Она узнает, когда вы приедете и сядете рядом. Не спрашивайте, что нужно сделать. Она не знает. Просто сделайте что-нибудь. Захватите с собой фильм – вдруг она не захочет разговаривать. А если она заговорит, не произносите ничего такого, что принизило бы или отвергло ее боль. Не говорите: «У всего есть своя причина», «Время лечит», «Господь посылает нам лишь то, с чем мы можем справиться». Все это говорят в тех случаях, когда не знают, что сказать. Даже если это правда, лучше такого не говорить, потому что осознать смысл этих слов можно лишь гораздо позже. Когда боль свежа, дайте человеку пережить ее. Не пытайтесь отвергнуть эту боль. Простите себя за то, что вам не дана такая сила. Горе и боль подобны радости и покою, это не то, чего мы должны лишать друг друга. Это священные чувства. Они – часть жизненного пути каждого человека. Мы можем лишь оградить человека от страха одиночества. Это единственный страх, который вы можете облегчить. Предложите близкому человеку свое внимание, свою любовь, себя саму. И тогда этот человек поймет: каким бы непроглядным ни казался мрак, он не одинок. И этого будет достаточно.

Горе невозможно исправить. Его нужно пережить – пережить сообща. И когда придет время, из этого горя что-то возродится. Испытав настоящее горе, мы становимся более глубокими, способными сочувствовать и сопереживать боли других людей. Мы знаем это. И через горе наших друзей мы лелеем в своих сердцах надежду, что в конце концов все будет хорошо. Но не говорим об этом нашим друзьям. Мы даем им возможность самим прийти к этой мысли. Надежда – это дверь, которую каждый должен открыть сам.

Сегодня мы с сестрой страдаем каждая по-своему. Она помогла исцелиться мне, как я помогла ей. Мы поддерживаем друг друга снова и снова, каждый день. Нам посчастливилось быть ранеными целителями. И это хорошо.

У сестры и Джона только что родился первенец. Он пришел в этот прекрасный мир.

Любовь всегда побеждает.

Вдох, выдох

Чтение – это мой вдох, а сочинительство – мой выдох. Если я не буду читать и писать, то начну задыхаться и могу, как дикая кошка, наброситься на ближних, вцепиться человеку в глаза и вскарабкаться на голову, чтобы сделать хоть глоток воздуха. Вот почему муж поддерживает мою писательскую деятельность – ведь близкий человек именно он. Мы с Крейгом считаем, что у девушки должно быть место для вдоха и выдоха. Место, где можно спокойно и уверенно сказать правду.

В повседневной жизни нам не часто позволительно говорить правду. Существует определенный набор слов, реакций и милых глупостей, которые приемлемы для людей: «У меня все хорошо, а у вас?». Но у нас не принято говорить нечто большее – особенно о том, что на самом деле с нами происходит. Мы рано усваиваем, что голая правда создает людям неудобство. Истинные леди так себя не ведут. Правда лишает нас популярности. И мы учимся искусству милой лжи, чтобы нас можно было любить. А когда мы вырываемся из этой системы, то живем в состоянии раздвоения личности. В нас существует личность публичная, которая всегда говорит правильные вещи, чтобы удерживаться в своем окружении, и личность тайная, которая думает совсем иное.

В какой-то момент меня так достал собственный бред, который мое публичное «я» выплескивает на другую женщину, рассказывая о моем благополучии, что я решила его убить. Откровенно говоря, со мной очень редко все бывает в порядке. Обыкновенно я вовсе не в порядке – до такой степени, что порядок могу рассмотреть только в бинокль. А порой со мной все бывает настолько в порядке, что жду, когда птицы заметят мою сверхчеловеческую радость и заговорят со мной. Эксперимент с Тэсс прошел успешно. И я сказала Крейгу, что собираюсь раскрыть свое тайное «я» другим матерям на игровой площадке и в торговом центре. Знакомство могло происходить примерно так: «Привет, я – Гленнон. Я пытаюсь все исправить. Совсем недавно мне пришлось пережить чувство одиночества, и я была не в состоянии поддерживать близость со своим мужем. Довольно часто без всякой причины я злюсь на собственных детей. Меня это мучает. Спасает только йога. И еще дыхательная гимнастика и ванны. А как ваши дела?».

Если женщина ответит честно, прекрасно – у меня появится новый друг! И если она убежит, это тоже хорошо! По крайней мере, мы будем точно знать, что не подходим друг другу. Я находила свой план блестящим и очень толковым.

Но сестра сказала:

– Пожалуйста, дорогая, пообещай мне, что ты этого не сделаешь. Ради блага твоих детей – и окружающих.

Она уверяла, что такими вещами не принято делиться на игровой площадке, даже если это правда. Посторонние люди, которые помогают детям преодолеть полосу препятствий, вовсе не хотят знать о моей тревоге, восторгах и смятении. Сестра сказала, что временами полезно фильтровать собственные мысли, чтобы оградить себя и родных от ненужных унижений. Только так общество может жить спокойно. Я спросила, не означает ли подобный «фильтр» обычную ложь, и она ответила, что это именно так.

Конечно, сестра была права. Это понятно. Но все равно я считаю, что девушке необходимо делиться с кем-то своим истинным, тайным «я». Чтобы не попасть в неловкое положение, ей нужно иметь место, где можно высказать все, что она на самом деле думает, когда либо толкует про правильные вещи, либо отмалчивается из-за политики фильтров/лжи.

Это крайне важно также для ребенка, потому что разрыв между тайным «я» и «я» публичным возникает в раннем возрасте и тяжело переживается детьми. Каждой маленькой девочке когда-нибудь скажут, что мир не желает видеть ее уродливое, напуганное, тайное «я». Иногда она узнает это из рекламы, порой – от близких, а случается, и от собственных демонов.

И поэтому кто-то, кому она доверяет, должен объяснить ей, что прятаться одновременно и не нужно и необходимо.

Девочку нужно подготовить к тому, что в ее жизни появятся люди, которые захотят узнать ее тайное «я». Это будет им необходимо как воздух: знакомство с ее правдой позволит им меньше бояться собственных тайных «я». Девочке нужно сказать, что, говоря правду, она и сама перестанет бояться собственного тайного «я». Возможно, это тайное «я» – ее личный пророк.

Но девочку также нужно предупредить, что ее правда обязательно кого-то разозлит или напугает, поэтому делиться правдой следует с осторожностью. Может быть, через искусство, которое Бог сделал безопасным способом выражения радости и безумия. И ей понадобится надежный человек, который поможет ей найти индивидуальное средство, чтобы она не ощущала необходимость прятаться и задерживать дыхание. Когда она выдохнет, то поймет, что тем самым создала пространство для нового вдоха. И она будет жить!

Этот урок очень важен. Именно поэтому я стала учителем.

Но я не говорю всего этого своим ученикам, потому что многим из них всего по три года. Но иногда, когда вижу, как кто-то из них по-настоящему зол или одинок, то подзываю его к своему столу и пишу слова «ЗЛОСТЬ» и «ОДИНОЧЕСТВО» большими красными буквами. И громко, с выражением проговариваю эти слова. Иногда добавляю разряды молний или нахмуренную рожицу. И глаза ребенка загораются, потому что он понимает: у меня тоже есть свое злое, тайное «я», которое извергает молнии и хмурится точно так же, как и его «я». И ребенок улыбается.

Малыш расслабляется и начинает рассказывать, как его собака напи́сала на ковер в гостиной прошлым вечером. А я отвечаю: «Ну надо же! Хочешь написáть об этом?».

Вонючий-чихающий-парень

Вот за что я полюбила йогу и почему она мне нужна. Все дело в Вонючем-Чихающем-Парне.

Я легко расстраиваюсь. Каждый день мне приходится потрудиться, чтобы напомнить себе, что все в порядке – в том числе и я сама. Йога – одно из тех занятий, которые помогают мне сохранять спокойствие и вспоминать. Йога подобна дню отдохновения. Во время занятия я доказываю себе, что не обязана все контролировать и если на час исчезну с лица земли, чтобы просто подышать, мир продолжит вращаться и без моего участия. К тому же, как выяснилось, вовсе не я привожу его в движение.

Я постоянно в движении. Йога необходима мне, чтобы обрести тишину, мир и покой и доказать себе: все это существует. Занятия йогой помогают научиться не обращать внимания на то, что не поддается моему контролю. Так мне хочется жить. Людям следует заняться йогой, если у них еще есть надежда жить по-своему.

Йогой я занимаюсь в местном спортивном зале. Когда не пишу и не разыскиваю по всему дому детские чашки, то занимаюсь в спортивном зале. Я вовсе не фанатка фитнеса. Просто наш спортивный зал – это отличное место, где собирается много людей, готовых заняться моими детьми, чтобы я могла уделить время себе самой. Если бы на почте было полно людей, которым можно было бы поручить моих детей, то я писала бы гораздо больше писем. В спортивном зале я встречаю Адрианну. Иногда мы с ней просто садимся на велотренажеры и болтаем. Даже ногами не работаем. А закончив наше ничегонеделание, я отправляюсь на йогу. Она со мной не идет – считает йогу глупостью.

Я прощаюсь с Адрианной и направляюсь в темную, тихую комнату для занятий йогой. Достаю свой коврик и усаживаюсь на него в углу. Бутылка с водой и спортивные туфли обозначают границу, тонко намекая, что ко мне лучше не приближаться. Я улыбаюсь инструктору, принимаю позу лотоса, закрываю глаза и начинаю глубоко дышать носом. А-а-а-аххх…

И тут… В комнату входит Вонючий-Чихающий-Парень. Точно знаю, что это он, потому что слышу его и чувствую его запах. Вонючий-Чихающий-Парень воняет и чихает. И все. Каждый раз, когда он входит в помещение, я впадаю в панику и начинаю судорожно молиться про себя: «Пожалуйста, нет, пожалуйста, нет, пожалуйста, не садись рядом со мной, не садись рядом со мной!..».

И каждый раз он стелет свой коврик рядом со мной. Каждый раз. Иногда он даже передвигает мою бутылку, чтобы устроиться поближе ко мне. И от него воняет. И он чихает на всю комнату. Воняет и чихает так упорно и долго, что, когда инструктор просит нас сделать глубокий вдох, я начинаю сомневаться, стоит ли мне это делать.

Первые полчаса занятия я мысленно проклинаю Вонючего-Чихающего-Парня. Складываю руки в молитвенном жесте, склоняю свою маленькую голову и опускаю веки. И пропускаю мимо ушей призывы инструктора сосредоточиться на моменте. Каждый раз, когда Вонючий-Чихающий-Парень чихает, я поглядываю на него. Инструктор часто ловит мои взгляды и с улыбкой посматривает на нас. И это заставляет меня переглядываться с ним. Но продолжаю я твердить своему несчастному «я»: «Ну почему? Почему я? Почему, почему, почему? Я целый день провожу дома с тремя постоянно вопящими детьми. Неужели у меня нет права хотя бы на час тишины и покоя?».

Я повторяю это каждый раз. Про себя.

Но Вонючий-Чихающий-Парень и мой терпеливый и добродушный инструктор йоги преподали мне важный урок: похоже, у меня неверное представление о покое.

Я молюсь, молюсь и молюсь, чтобы Бог послал мне тишины и покоя в разгар моего материнства. Не хочу чувствовать себя спящим вулканом, готовым в любой момент взорваться и заживо испепелить всю мою семью. И Бог отвечает мне: «Что ж, Гленнон, я помогу тебе. Покой – это не отсутствие отвлекающих занятий, раздражающих факторов или боли. Это обретение Меня. Ты можешь обрести тишину и покой в разгар своих занятий, раздражений и страданий».

И Он посылает мне Вонючего-Чихающего-Парня, делает его моим учителем, чтобы тот помог мне обрести покой в непроницаемой тишине этой комнаты.

Вонючий-Чихающий-Парень – это часть ответа на мои молитвы. Он помогает мне.

Каждый день я учусь чему-то новому.

В прошлые выходные мы всей семьей собирались на день рождения. Когда, наконец, разобрались со всей обувью, сели в автомобиль, погрузив все подарки и бутылочки с водой, дверь гаража не открылась. Мы сидели в машине, дети визжали, боясь пропустить вечеринку, и все мерзли. Так продолжалось минут десять. Крейг никак не мог починить дверь. Это было плохо.

«Но я же не стала плакать, – сказала я себе. – Осталась невозмутимой, понимая, что и это пройдет».

Это был большой прогресс для меня, друзья. А может быть, это все пустое. Но Крейг назвал это чудом.

Мир – это не отсутствие конфликтов, а способность справляться с ними. Роберт Фулгем

Обязательства

Дни рождения

Давайте на минутку вернемся в утро 20 марта 2003 года, хорошо?

Мы с Крейгом женаты уже полгода. Нашему первенцу Чейзу исполнилось два месяца. Забудьте про арифметику и вернитесь ко мне. Так вот, я находилась в декретном отпуске и сидела дома, переходя от восторга к отчаянию – такое состояние знакомо всем, у кого есть маленькие дети. И немного вымоталась.

Но двадцатого марта я проснулась бодрой, энергичной, полной сил – и с радостным чувством предвосхищения. Стоило мне открыть глаза, как тотчас вспомнила: сегодня мой день рождения. МОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ! Я лежала в постели и ждала сюрпризов, праздников и поздравлений!

Ждала. Потом еще ждала… Посмотрела на Крейга, который даже не собирался просыпаться, и подумала: «О, наверное, будет что-то грандиозное!». Он еще спит. Наверное, всю ночь готовился к моему празднику. Дождаться не могу!

И подождала еще. Взглянула на Крейга.

Он открыл глаза, повернулся ко мне и улыбнулся:

– С днем рождения, дорогая!

Я прикрыла глаза и улыбнулась в ответ.

Крейг встал и отправился в душ.

Я лежала в постели. И ждала. Терпеливо ждала.

Через двадцать минут он появился и спросил:

– Приготовить тебе кофе?

– Кофе? Да…

Я вылезла из постели, пригладила волосы, чуть-чуть подкрасилась, чтобы хорошо выглядеть на фотографиях. Крейг же наверняка захочет сфотографировать меня, когда я выйду из спальни и увижу все эти воздушные шарики, цветы – а может быть, и струнный квартет, который будет играть, пока я буду элегантно вкушать приготовленный им завтрак.

Я сделала глубокий вдох и открыла дверь спальни в предвкушении праздника. И приготовилась сделать самое удивленное лицо.

Оказалось, что можно было и не готовиться. Я действительно удивилась. Потому что не было никаких шариков. Никакого струнного квартета. Ничего. Только Крейг. Он улыбнулся и обнял меня:

– С днем рождения, дорогая! Мне нужно бежать. Увидимся за ужином!

Крейг ушел, а я села на пол в нашей крохотной кухне и стала раздумывать, уж не шутка ли это? Я даже несколько раз открыла входную дверь, чтобы проверить, что он не спрятался там со всеми моими друзьями, которые должны выскочить мне навстречу с криком: «СЮРПРИЗ!». Никаких друзей. Никого. Ничего.

Я сидела на диване, оглушенная и потрясенная. В полном недоумении. Меня не любят. Я никому не нужна.

В детстве дни рождения были очень важны. Мама с папой заставляли весь мир встать с ног на голову ради моего дня рождения. Я никогда не знала, что меня ждет, но была уверена, что грядет нечто замечательное. Мама приносила мне завтрак в постель – с цветами и подарками. И весь день происходило что-то удивительное. В выпускном классе папа прислал мне букет роз прямо в класс – с карточкой «От тайного поклонника». Никому не позволяли приносить цветы в класс, но папа умел ладить с людьми. Он отлично знал, что эти цветы сделают меня центром внимания в школе на весь день. Так и случилось. Когда меня спрашивали, от кого цветы, я просто пожимала плечами и украдкой поглядывала на капитана футбольной команды, который даже имени моего не знал. В мой день рождения было возможно все.

Вы понимаете, что 20 марта 2003 года я вовсе не чувствовала себя самой яркой девочкой в школе. Не было ощущения, что случиться может все что угодно. Напротив, я чувствовала, что не случится ничего. В подавленном состоянии я села на диван и включила телевизор. Заплакал ребенок. В новостях сообщили, что Америка официально объявила кому-то войну.

– Что??? – закричала я на телевизор. – В мой день рождения???

Я вышла из себя и позвонила Крейгу на работу. Он не ответил. Я положила трубку и тотчас перезвонила (это был наш сигнал экстренной связи). Крейг взял трубку после первого же гудка.

– Привет. Что случилось? Все в порядке? Снова пожар?

На прошлой неделе я дважды устраивала пожар в нашей квартире. Дважды! И оба раза приезжали пожарные – с сиренами, огромными шлангами, в масках и защитных костюмах… Это выглядело слишком драматично. Пожары вовсе не были такими уж большими. Но Крейг слегка психовал. Впрочем, дело не в этом. Ради всего святого, попробуй сосредоточиться на МОЕМ ДНЕ РОЖДЕНИЯ.

Я: Нет, муж. Не пожар. Гораздо хуже. Ты должен знать, что я отменила свой день рождения. Сегодня не мой день рождения.

Крейг: Что? Почему?

Я: Потому что уже обед, а со мной еще не произошло ничего необыкновенного. Кроме какой-то войны. Я ненавижу этот день. И это не мой день рождения. Отмени его мысленно. Мой день рождения будет завтра.

Крейг: Ну хорошо. Хо-ро-шо-о-о. Мне отменить бронь в ресторане и вызов няни на вечер?

Я: Нет. Нет, не надо, дорогой! Мы обязательно поужинаем вечером. Но это будет обычный рабочий ужин. Возьми с собой карандаш и бумагу, потому что вечером я проведу для тебя семинар на тему «Чего я жду от собственного дня рождения». Ожиданий у меня много, и все они совершенно конкретные, так что тебе придется как следует задуматься. И закажи столик и няню на завтрашний вечер тоже. Завтра вечером будет мой день рождения. Да, мой день рождения завтра. Считай, у тебя появился второй шанс. Подумай об этом. Увидимся вечером, любимый. На семинаре.

Вечером мы пошли в ресторан, и я объяснила Крейгу, как мои родители демонстрировали мне свою любовь, празднуя особые дни. Рассказала, как они очень внимательно наблюдали за мной, чтобы понять, чего мне действительно хочется. Они делали замечательные подарки и закладывали важные для семьи традиции. Объяснила, что воспринимаю любовь именно так. И когда он все нарушил, впала в панику и почувствовала себя нелюбимой – глубоко в душе открылась рана.

Сноски