Лоран Дойч

Метроном: история Франции, рассказанная под стук колес парижского метро

21 век. 21 станция метро. Провинциал, которому открылись тайны старинного города. Когда Лоран переехал в Париж, единственным путеводителем, на который хватало денег, было метро.

Именно благодаря ему он смог узнать историю не только столицы, но и всей Франции.

Метро превратилось в машину времени. От галльских воинов и Эйфелевой башни до тайны французского собора, который сейчас находится под парковкой.

Присаживайтесь рядом с автором мирового бестселлера Лораном Дойчем и откройте для себя захватывающий мир французского флера.

***

«В этой книге Парижское метро не просто наделено душой, оно рассказывает удивительные истории. Местами грустные, местами пугающие, а местами очень смешные».

Елена Филиппова, основатель проекта про путешествия Perito Burrito

***

При участии Эммануэля Хаймана

Эдди Митчеллу – первому, кто пробудил во мне интерес к истории своим циклом телепрограмм «Dernière Séance».

Моей сестре и моим родителям, ради меня они смирились с еженедельным просмотром передачи…

Введение

ДО ПЕРЕСЕЧЕНИЯ

Деревушка на берегу реки Сарта так далеко от Парижа… Именно здесь я провел свое детство. Оттуда в каникулы мы сбегали в Париж навестить дедушку и бабушку… Добравшись до Парижской окружной дороги, я в восхищении смотрел издалека на огни большого города. Пересекаешь границу Периферик[1] – и ты уже в Париже. Тебя сразу же подхватывает водоворот оживленной толпы, ярких цветов и неоновых огней. Помню зеленые знаки над аптеками и красные «морковки» над табачными лавками. Помню, что сверкание огней слепило меня. Это было Рождество посреди жаркого лета! Я с удовольствием входил в эти каменные джунгли, ведь они одновременно и пугали, и привлекали меня.

В пятнадцать лет я переехал жить в Париж, вооруженный лишь страстью к истории. Париж настолько анонимен, настолько безличен и огромен, что мне казалось, будто я вхожу в открытую книгу.

В этом городе, где я был чужаком и практически никого не знал, моими первыми приятелями стали названия улиц. А улицы я открывал для себя при помощи метро. На самом деле именно метро предоставило такой способ передвижения, который позволил мне, скромному провинциалу, разгадать этот кишащий на глубине муравейник. Я жадно, с прожорливостью нырнул в эту неизвестную вселенную… Я объехал весь Париж, останавливался на каждой станции, задавал себе вопросы… Почему «Энвалид»? Шатле – что это такое? Что за «Републик»? Этьен Марсель – это кто? Мобер – что это? В конечном счете станции метро – это кульминация истории.

План метро представляет собой позвоночник Парижа, по нему можно проследить, как строился город, берущий свое начало на небольшом острове посередине Сены. Более того, каждая станция своим расположением и своим названием связана с кусочком прошлого и станет частью грядущей истории не только Парижа, но и Франции.

От Сите до делового квартала Ля-Дефанс. Метро – это машина времени, возвращающая нас в прошлое. Череда станций проносится мимо, как столетия. Двадцать один век, создавший город. На протяжении всего этого времени Париж сопровождал, а иногда даже предупреждал бурное развитие и преобразование Франции, чтобы в результате стать столицей, которую мы знаем сегодня.

Таким образом я познавал историю Франции и историю Парижа. Параллельно начал играть в театре и затем сниматься в кино. Я понимал, что здесь у меня тоже есть машина для исследования времен. Поочередно я примерял на себя шкуру Лафонтена, Фуко, Моцарта, Сартра. В определенной степени история стала моей профессией, по крайней мере, я могу изучать историю вместе с моим ремеслом.

Ребенком я придумывал захватывающие приключения своим оловянным солдатикам, тем самым следуя за вдохновением изучения французской истории. Теперь ничего не изменилось. История по-прежнему остается движущей силой моей жизни и моих желаний, она стала для меня полевыми раскопками, материалом, к которому я возвращаюсь снова и снова, источником загадок, противоречий, вопросов…

В самом деле, почему «Метроном»?

Моя книга станет в какой-то степени неким инструментом, отмеряющим масштаб и ритм времени. Я предлагаю продвигаться столетие за столетием, следуя станциям метро: одна станция – одно столетие, для того чтобы лучше назвать и обозначить исторические вехи.

Я хотел бы вместе с вами проследовать по линиям метро, как по нити Ариадны. Она проведет нас по станциям, наполненным гамом голосов, говорящих о надеждах, потрясениях и страстях столицы. Занимайте места, осторожно, двери закрываются, направляемся в Лютецию…

Лоран Дойч

Литературный редактор

Югет Мор и Эдуар Вулон-Клюзель

Благодарность Эрику и Софи Дебомо

I век. Сите

Колыбель Цезаря

– Вы выходите на следующей остановке? – робко интересуется хрупкая дама и слегка подталкивает меня к выходу, боясь пропустить свою станцию…

Вагон метро останавливается с металлическим скрипом. На следующей? Почему бы нет? Остров Сите, колыбель Парижа – лучшего места для начала путешествия не придумаешь. Пожалуй, не случайно этот остров действительно имеет форму колыбели… Сущность столицы находится здесь. «Голова, сердце и хребет Парижа», – так писал об острове летописец Ги де Базош в XII веке.

Станция сконструирована как колодец в недрах города: мы с вами находимся на глубине 20 метров ниже уровня Сены. Подобно Жюлю Верну в его «Путешествии к центру Земли», у меня есть ощущение, что можно повернуть время вспять, вернуться к истокам. Но чтобы оказаться под землей, мне не нужно спускаться по кратеру вулкана или опускаться под воду на борту «Наутилуса»… У меня есть метро!

Хрупкая дама следует за мной, а я спешу преодолеть нескончаемую лестницу, перепрыгивая через две ступеньки, и наконец выхожу на свет. Дама отстает. Снаружи я наскакиваю на рахитичный кипарис в кадке, пытаюсь его обойти и оказываюсь напротив оливкового дерева, но без олив… Ага! Вот он, южный след, тонкий отголосок итальянского ландшафта, я приближаюсь к цели.

Цветочный рынок будто вгрызается и наползает на выход из метро. Такое ощущение, что природа и прошлое отчаянно искали способ восстановить каждый свои права. На самом деле видимая победа природы иллюзорна: слева – бесконечный поток машин спускается по бульвару Сен-Мишель (boulevard Saint-Michel), справа – такая же автомобильная масса движется в другом направлении вверх, по улице Сен-Жак (rue Saint-Jacques).

У меня такое ощущение, что я нахожусь в центре перекрестка. Искусственная улица Лютес (rue de Lutèce) агонизирует: она зажата между двумя жизненными артериями города и окружена строгими фасадами особняков XIX века и дорогими административными зданиями барона Османа. Я побыстрее прохожу эту улицу, чтобы за цветочным рынком выйти к спокойным коричневатым водам Сены…

Еще несколько шагов – и я на набережной. Вдали выстроились зеленые ларьки букинистов… Я ныряю туда с пристрастием, но через какое-то время выныриваю из этих старых книг по истории моего любимого города. Париж – это моя жена, в любом случае Париж – это город-женщина! Андре Бретон, основоположник французского сюрреализма, выразил это в своем сочинении «Надя. Женщина, преобразовавшаяся в книгу»: треугольник площади Дофина (la place Dauphine) – это лоно совершенной формы, исконная матрица, из нее родилось всё… Я хочу пережить это рождение вновь.

А что, если нет рокота автомобилей? Если испарились серые фасады зданий? Если берега Сены вновь дикие, заросшие растениями, с топкими болотами, а весь остров покрыт кустарником?

701 год от основания Рима, 52 год до Рождества Христова – на острове Сите еще ничего нет… Никаких упоминаний о Лютеции до Юлия Цезаря, который кратко пишет о городе в «Записках о Галльской войне»: «Лютеция, поселение паризиев, расположено на острове реки Сены». Несомненно, описание это несколько размыто. На самом деле проконсул проводит в этих местах только один день. Он больше озабочен тем, чтобы принять участие в собрании галльских вождей, чем посещать окрестности города. Когда приходит время Цезарю писать свои записки, город паризиев он упоминает понаслышке, основываясь на слухах и плохо составленных военных отчетах. Он повторяет услышанное от своих легионеров, они, в свою очередь, дают неточные и расплывчатые описания.

Действительно, там, где вы ожидаете найти большой город паризиев, ничего не существует. Более того, будущий остров Сите разделен на шесть или семь островков, где можно видеть небольшой храм и несколько округлых лачуг с крышами из камыша, немногочисленные рыбаки не спеша бросают сети в воду… За рекой, по правому берегу, на восток тянутся болота и густые леса. По левому берегу неизменные болота где-то вдалеке заканчиваются скалистыми выступами. В далеком будущем эти скалы назовут горой Сент-Женевьев (montagne Sainte-Geneviève).

Чтобы найти огромное галльское поселение, необходимо следовать по реке… В эту эпоху река – единственный путь сообщения. Надо дождаться римлян, чтобы увидеть прокладку больших дорог на суше. А пока забирайтесь на борт лодки, так полюбившейся галлам: легкий хрупкий ялик из сплетенных веток скользит по волнам.

Лодка – транспортное средство, оставшееся в наследство с доисторических времен. Вполне естественно, что первыми свидетельствами оседлого образа жизни в период неолита (пять тысяч лет до нашей эры) являются пироги, обнаруженные на месте современной деревни Берси (Bercy) – протоколыбели Парижа! Сегодня эти древние лодки представлены в святилище парижской истории – музее Карнавале (musée Carnavalet).

Для того чтобы найти настоящую галльскую Лютецию, необходимо проследовать по руслу Сены пять или шесть лье, около 30 километров. Там река изгибается так, что образует практически замкнутый круг, – какому-то проходящему римлянину это вполне могло показаться островом… И вот в этой-то огромной излучине простирается город со своей суетной жизнью. Самый настоящий город с улицами, кварталами ремесленников, жилыми секторами и портом. Добро пожаловать в Лютецию! Или, если выражаться более точно на галльском языке, добро пожаловать в Лукотекию – это название такое же неясное и размытое, как и место агломерации… Но все решает Цезарь. Он называет город Лютецией, соединив латинское слово lutum – «грязь» с галльским словом luto – «топкое болото». Город, возникший на болоте… Термин идеально подходит к ситуации.

Племя, живущее на берегах, приходит в эти места с севера и процветает благодаря реке. Для них река – это богиня Секвана, способная излечивать больных. Именно она дает имя водам, протекающим вдоль Лютеции. Река – настоящее богатство: это важный путь сообщения, это рыба и вода, которые кормят и поят обитателей и скот, к тому же воду жители активно используют для выращивания пшеницы. Кроме того, местные монеты из золота – самые красивые в Галлии: на лицевой стороне изображен Аполлон, на реверсе – галопирующая лошадь. Немного дальше, за городом, простираются плодородные поля, обеспечивающие процветание паризиев. Среди них есть фермеры, животноводы, кузнецы и лесорубы.

Так где же находилась настоящая Лютеция?

В течение столетий ученые утверждали, что Лютеция находилась на острове Сите… Однако небольшая деталь мешает утверждать это наверняка: сколько бы раскопок не проводилось, никаких следов галльского города найти не могут.

«Ба! – говорят тогда седые головы. – Да это потому, что галлы строили из камыша и соломы… Все исчезло во времена набегов, войн и миграции населения».

Что правда, то правда. Остров настолько часто разрушали, восстанавливали вновь, перестраивали, что все первоначальные следы давно стерлись. А если мы посмотрим на последнюю великую перекройку города бароном Османом в XIX веке, когда он буквально стер с лица земли старый Сите, то поймем, что от прошлого вряд ли что-то могло остаться. Одно можно сказать наверняка: чтобы попасть в сквер Вер-Галан (square du Vert-Galant), вы спускаетесь по ступеням на семь метров и оказываетесь на глубине времен паризиев… Семь метров – высота двух тысяч лет!

Ничего так и не было обнаружено? Не спешите! Для того чтобы наладить автомобильное движение в городе, возникла необходимость построить супердорогу. Вскоре А86 нарисовала большую окружность, огибая столицу… И бинго! В 2003 году во время раскопок, которые велись при строительстве дороги, обнаружили остатки важного и процветающего галльского поселения под городом… Нантер (Nanterre)! Здесь есть всё: дома, улицы, колодцы, порт и даже захоронения.

Среди домов археологи обнаружили открытое пространство, окруженное рвами и заборами. Наличие там вертела для жарки и вилки для вынимания мяса из котла сделало возможным предположить, что это место использовалось для совместных пиршеств. Расположение Лютеции Нантерской в изгибе реки недалеко от города Женвилье (Gennevilliers) – по сравнению с настоящим изгиб был намного более выражен в те времена – отвечает двум требованиям: географическая безопасность обеспечивается рекой и холмом Мон-Валерьен (mont Valérien), а двойной доступ к воде становится источником обогащения и удобной точкой товарного обмена. Придется признать, что наше сердце паризиев страдает от такого расклада: первая Лютеция похоронена под городом Нантер!

Племя кваризиев, кельтов-рудокопов, стало в этих местах в третьем веке до нашей эры паризиями, изменив кельтское «к» на галльское «п». До момента поселения в этих местах племя много плавало взад-вперед на лодках, именно поэтому их происхождение путается с историями и легендами других племен. В погоне за сенсацией о своих предках потомки простых рыбаков и скромных каменобойцев облекут свою родословную в самые разнообразные костюмы и маски…

Так паризии становятся потомками Исиды, богини Древнего Египта, или детьми Париса, троянского принца и младшего сына царя Приама… Этот мифический герой увез с собой жену Менелая, что послужило поводом для развязывания страшной войны между греками и Троей. Парис избегает ударов ревнивого мужа только благодаря богине Афродите, которая прячет своего любимца в густом облаке.

Но Троя была разрушена. Елена вернулась к Менелаю, с кем ее в свое время разлучили, а Парис переместился на берега Сены… где и дал начало новому народу. Красивая легенда, ни на чем не основанная, но позволяющая потомкам паризиев на законных основаниях заявлять о своем престижном божественном происхождении.

Людовик IX Святой в XIII веке всячески способствует распространению этого мифа, популярного на протяжении всего правления Капетингов… «Наша цивилизация родилась не из группы странствующих кельтов, мы имеем такую же благородную родословную, как и римляне», – любит повторять король франков. Но на тот момент именно римляне – самые могущественные, это они насаждают свою культуру и язык, это они используют легенды и мифы, чтобы оправдать свои претензии на господство в мире. Нет, римляне – это не остатки какого-то индоевропейского племени, заселившего будущую территорию Италии в VIII веке до нашей эры. «Мы, – уверяют они, – происходим из расы богов и героев».

Ранее подобное утверждение читаем у Гомера в поэмах «Илиада» и «Одиссея», где таким же образом узаконивалось превосходство греков над другими средиземноморскими народами. По той же схеме действовал и Вергилий, написавший «Энеиду» в I веке до нашей эры. Этот эпос – почти полная калька с произведения его прославленного предшественника, за тем лишь исключением, что герои эпоса – не греки, а троянцы, а точнее, один троянец – Эней, сын богини Афродиты. После падения Трои он бежит, чтобы основать Рим. Вместе с ним спасается его сын Юл – не кто иной, как предок Цезаря (Юлий – это фамилия человека более известного нам по своему прозвищу Цезарь). Цезарь, потомок богов, может претендовать на владение миром.

В 52 году до нашей эры римские войска собираются напасть на скромных паризиев и захватить их территории на берегах Сены… Это галльское племя совершает ошибку, решив присоединиться одним из первых к некоему Верцингеторигу, вождю племени арвернов, объединившему галльские народы против захватчиков. Юлий Цезарь, желая усмирить эти окраины империи, посылает на берега Сены своего лучшего полководца Тита Лабиена.

Римский легат выступает во главе четырех легионов и отряда кавалерии. В Лютеции начинается паника! Как противостоять такой грозной силе? Из города Медиоланум Аулеркорум – сегодняшний Эврё (Évreux) – спешно прибывает пожилой вождь паризиев, которого все уважительно называют Камюложен, что значит «сын Камула», кельтского бога войны. С таким боевым именем славный воин уж точно должен обеспечить безопасность города. В любом случае жители единодушно доверяют ему свою судьбу: он придумает, как организовать отпор и оттеснить врага.

Но на что способен этот добрый старик? Он поставлен во главе крошечной, плохо обученной армии, чьи солдаты, хоть и храбрецы, но мало эффективны в бою, они готовы сражаться полуголыми до пояса, но вооружены парой топоров и тяжелыми мечами, выкованными из плохого металла…

Лабиен и его легионеры неумолимо наступают. Камюложен все еще верит в свою счастливую звезду и готовится к обороне. Однако римлян ожидают не в самом городе, а на окраине, в специальных укреплениях, выстроенных посреди топкого болота, окружающего Лютецию.

Уже очень скоро Лабиен стоит напротив импровизированного лагеря галлов. Столкновение неминуемо. Римляне чрезвычайно дисциплинированны, в медных касках и латах, наступают плотными рядами.

Но эти легионеры привыкли сражаться на твердой земле. На этой огромной равнине, где почва уходит из-под ног, привычная тактика боя нарушается. Неожиданное перемещение пластов воды и земли быстро расстраивает армию. Здесь застревают лодки и тонут люди! Кавалерия и вовсе остается вне игры: лошади увязают в грязи.

Что до галлов, то они чувствуют себя на этом поле, как рыбы в воде… Они бросаются на вражеские войска, а гордым воинам Рима трудно защищаться от этой беспорядочной стаи местных жителей. До наступления ночи многих римлян истребляют, а стоячие воды болот окрашиваются в красный цвет. Лабиен понимает, что не в состоянии заставить солдат двигаться вперед. В конце концов звучит долгий жалобный звук горна, сигнализируя отступление.

Лютеция ликует! Город спасен, думают они. Враг отходит, надеются они. Со своей стороны полный ярости Лабиен желает отомстить этим неукротимым галлам и решает двигаться вдоль берегов Сены. Он планирует атаковать Мелтоседум (сейчас этот город называется Мелен – Melun), расположенный в углублении меандра реки.

В городе фактически нет защитников: все мужское население вступило в войско Камюложена в Лютеции… Какая ничтожная победа легионеров! Хорошо обученные солдаты вступают в противоборство с горсткой женщин и стариков, вышедших защищать город практически голыми руками.

То, что происходит, нельзя назвать настоящей битвой. Нет порывистых столкновений и храброй борьбы, есть только реки крови от безудержного побоища – жителям режут горло и протыкают грудь. Римляне идут, накалывая на копья всех, кто пытается сопротивляться новому порядку, грабят запасы пшеницы, опрокидывают алтари божеств, громят дома богатых жителей. Потом они уходят, оставив опустошенный город.

Но Лабиен жаждет реванша. Он не позволит себе предстать перед Цезарем с печатью позора от поражения. Ночью он собирает офицеров в шатре и произносит пафосную речь, достойную римского генерала:

– Нам не от кого ждать помощи и подкрепления, только мы и наши четыре легиона растопчут и уничтожат галлов и захватят Лютецию. Мы победим варваров во имя славы империи, и Рим увенчает вас лавровыми венками…

Тотчас же в римском лагере бьют в набат. Войска растягиваются по правому берегу Сены. Обойдя болотистую трясину, они идут на север, проходят изгиб Сены, в котором располагается Лютеция, сразу же резко поворачивают на юг и оказываются напротив города. В это же время небольшой римской флотилии из пятидесяти судов удается подплыть по реке выше столицы паризиев.

Еще до появления врага выжившие участники резни в Мелтоседуме, растрепанные и перепуганные, являются к Камюложену:

– Римляне повернули назад, они возвращаются в Лютецию…

Чтобы избежать окружения, Камюложен решает сжечь город и мосты, а самим подняться по Сене, по левому берегу.

– Поджигайте ваши дома, сожгите два моста, река богини Секваны защитит нас! – приказывает он.

Ранним утром от Лютеции, покинутой ее жителями, остается только огромная гора пепла. Красивые дома – еще вчера они спокойно возвышались на берегу Сены – лежат в руинах. Уничтожены извилистые улочки, бежавшие вдоль скромных глиняных лачуг. Стерты с лица земли хлебные магазины и винные лавки, поднимавшиеся вверх по холму.

В этот зловещий рассвет подготавливается финальное сражение, чтобы овладеть городом, которого уже больше не существует. Вождь галлов и когорты его воинов поднимаются вверх по Сене, призывая на помощь Камула – бога, вооруженного пикой и щитом, обладающего невероятной силой, мастера войны и насильственной смерти.

Для галлов умереть за родину – это самая прекрасная смерть, и они идут в бой, полные решимости отдать себя в жертву кровавому аппетиту ужасного Камула. Что до римлян, то они стоят на пути галлов. Легионеры взывают к помощи Марса, их бога войны, но у них нет никакого желания пасть сегодня на поле боя. Они хотят сделать все от них зависящее, чтобы одержать победу и получить за нее заслуженную награду.

Римляне догоняют галлов на равнине Гаранелла (plaine de Garanella) на берегу Сены… Гаранелла (несомненно, от слова «garenne» – садок для кроликов) – небольшой участок земли, где в счастливые времена охотились на кроликов, диких кабанов и оленей. Но теперь там начинается совсем другая охота, от нее сотрясаются даже небеса. Тысячи людей сталкиваются в жутком ближнем бою.

Зловещий свист стрел и дротиков, кажется, рассекает воздух. Римские пехотинцы мечут свои жуткие копья, а кавалерия с высоты лошадей выпускает из луков тучи смертоносных стрел, которые впиваются в строй воинов и косят галлов целыми рядами.

Каждая попытка достигает цели. В некоторых воителей вонзается по нескольку стрел, и они валятся на землю, ощетинившись ядовитыми жалами. Процесс идет беспрерывно, плотный поток стрел на несколько мгновений сдерживает паризиев, но затем, вдохновленные смертью, живые снова идут в наступление, безразличные к своей судьбе. Сотни мужчин продолжают падать, как будто на них проливается смертоносный дождь.

Старый Камюложен с мечом в руке подбадривает людей, восклицая, что они должны умереть во имя Камула… В какой-то момент галлам удается прорвать ряды римлян: защищенные большими щитами, они разбивают стройные каре врага. И вот уже римляне дрогнули и отступают.

Но вдруг один римский легион, развернув знамена, появляется из глубины равнины… Четыре тысячи наемников, находящихся в резерве, собираются напасть на галлов с тыла. Отступление невозможно. Шок чудовищен, кровопролитие жуткое. Тяжелые галльские мечи ломаются о римские клинки, более легкие и лучше выкованные. Кровь течет и орошает землю, протяжный стон раненых поднимается над равниной Гаранелла…

С обеих сторон люди бьются с одинаковой решимостью, чтобы умереть за родную землю… или получить жалованье. Поэтому паризии не бегут – что толку в праздном выживании? И когда заходит солнце, равнина сплошь усеяна тысячами сплетенных между собой трупов. Сам Камюложен находит свою смерть в этом решающем бою. За Лютецию, которой уже не существует…

Где же находятся останки галльских воинов?

Равнина Гаранелла стала коммуной Гренель (la commune de Grenelle) и была присоединена к Парижу во время Второй империи. Но римляне, потрясенные доблестью галлов в обороне, назвали это место Марсовым полем (Champ de Mars). Это точное место, где произошло сражение легионеров Лабиена и солдат Камюложена. Марсово поле… поле войны.

Намного позже на том самом месте, где лежат останки вождя галлов и его солдат, построили Эйфелеву башню (la tour Eiffel)… как курган памяти этим воинам. Парижане равнодушно приходят сюда подремать в воскресенье и не подозревают, что они находятся на земле, которая больше двадцати столетий назад поглотила кости паризиев, принесших своему народу великую жертву.

Спустя несколько месяцев после пожара, погубившего первую Лютецию, происходит решающее сражение между войсками Юлия Цезаря и Верцингеторига. В самый разгар лета проконсул со своими шестью легионами идет на север для того, чтобы воссоединиться с победившим Лабиеном. Вождь галлов со своей кавалерией нападает на римлян, но немецкие наемники, пришедшие помочь войскам империи, оттесняют галлов.

Без сомнения, Верцингеториг укрепляется лагерем в Бургундии (Bourgogne), на высотах Алезии (Alésia). С ним располагается внушительная армия, к которой примкнули восемь тысяч воинов-паризиев. Дюжина римских легионов осаждает город, но по численности нападавших меньше, чем осажденных. Таким образом, римлянам приходится на время отступить. Однако это не мешает им осуществить планомерную осаду города, лишив галлов продовольствия, и построить вокруг оппидума двойную линию фортификационных сооружений.

Пока лето клонится к закату, армия галлов пополняется. Под покровом ночи эти новые силы решаются на прорыв осады. Сражение длится до рассвета, но нападавшим не удается прорвать линию вражеских укреплений. В это же время другая галльская армия предпринимает попытку нападения на главный штаб римлян, во время этого штурма Верцингеториг со своими людьми покидает город. Под ожесточенным натиском нападения римляне дрогнули. Цезарь посылает на подмогу новые войска, и в итоге атаку галлов удается подавить. Начинается паника. Те галлы, которым не выпал шанс умереть на поле боя, выбирают бегство. Римские всадники нагоняют их и беспощадно истребляют. Все кончено. Верцингеториг выезжает из лагеря на коне, чтобы сдаться Цезарю… Три года спустя вождя арвернов задушат в подвале римской тюрьмы.

* * *

Так Галлия стала галло-римской, а римляне поспешили восстановить Лютецию. Но почему бы не выбрать другую территорию, а не этот же самый изгиб Сены? Почему бы не поискать место, более удобное для защиты? Реальный остров на реке, например. Действительно, всего в нескольких шагах от Марсова поля, на котором Лабиен одержал победу, находятся несколько небольших островков. На самом большом из них воздвигнут скромный храм галльским богам: Смертиосу – защитнику домашних животных, Эзусу – демиургу лесов… Над этой смиренной постройкой парят сотни чаек. Это кричащее молочное облако иногда пикирует вниз, чтобы схватить несколько крошек из подаяний, оставленных верующими.

Галлы Лютеции, поощряемые победившими римлянами, объединяются около этого храма, места поклонения и веры. Островки, которые очень скоро были связаны между собой мостами, уже рисуют контур нового города… Вот каким образом на этой забытой посреди реки земляной косе появляется Лютеция – галло-римский город, который впоследствии станет островом Сите (Cité).

Как и прежде, паризии живут здесь на реке и рекой, способствующей их обогащению. Новые жители Лютеции берут пошлину с путешественников, если те хотят перейти через мост или проехать под ним на лодке. Лютеция, таким образом, становится городом-мостом, пунктом, где можно перебраться через Сену. Намного позже девиз Парижа «Fluctuat nec mergitur», что в переводе с латинского означает «Плавает, но не тонет», станет наследием этой изначальной и необходимой связи с рекой.

В I веке нашей эры вокруг небольшого острова обозначаются символы земной и божественной власти: на западе строится укрепленный дворец, штаб-квартира римской власти; на востоке – культовое место паризиев. Храм же Лютеции расширяется, украшается и открывает свои двери для богов римского Пантеона, таким образом две культуры перемешиваются… Именно на Сене построен первый важный памятник города. Братия neates, то есть лодочников-корабельщиков, речных купцов, которые занимаются организацией судоходства, дают обет и в соответствии с ним сооружают особую опору для здания; эта колонна высотой пять метров состоит из четырех кубических блоков с барельефами галльских божеств Кернунноса, Смертиоса, Эзуса, а также двух римских богов – Вулкана и Юпитера… Именно богу богов и императору Тиберию, правящему с 14 до 37 год, написано посвящение на столпе корабельщиков: «Тиберию Цезарю Августу и Юпитеру, самым достойным, самым великим, братия лодочников земель паризиев на деньги коммуны воздвигла сей памятник». Отныне галло-римская цивилизация запечатлена в камне.

Лютеция закрепляется на этом месте навсегда. Наша история Парижа может начаться в тот самый момент, когда человек по имени Иисус подготавливается перезапустить маятник времени как будто для того, чтобы издалека отпраздновать это рождение…

Что стало со столпом корабельщиков?

В 1711 году во время строительных работ по сооружению клироса в кафедральном соборе Парижской Богоматери (cathédrale Notre-Dame de Paris) в кладке двух стен рабочие обнаружили этот древний памятник. После реставрации с 1999 по 2003 год колонна заняла место в экспозиции музея Клюни (musée de Cluny).

Святое место остается святым вне зависимости от верования… Совсем не случайно это произведение зодчества найдено под собором Парижской Богоматери. И вполне закономерно, что собор остается самым важным местом для парижских католиков: в этой самой точке на острове Сите храмы, возведенные галлами для приношений богам, стали сначала галло-римскими, а затем христианскими.

II век. Площадь Италии

Все дороги ведут в Рим…

Площадь Италии всегда казалась мне кривой, еще говорят, что она плохо скроена. Выходишь из метро – и нет тебе никакой гармонии и архитектурного баланса. Мэрия тринадцатого округа, расположенная в здании XIX века, делает вид, что стоит в стороне. Кажется, она напугана бесконечным вращением машин по автомобильному кругу, где они исполняют нелепый беспорядочный танец. Напротив, на крыше ультрасовременного торгового центра, футуристическая скульптура невольно напоминает высотные краны заброшенной стройки. На другом конце проспекта рестораны фаст-фуда срыгивают запахи прогорклой картошки фри у подножия кучи сероватых кубов. Еще дальше бездушные башни домов грустно тянутся ввысь.

Единственное, что я нахожу в тон, это синяя табличка, обрамленная зеленой эмалью с надписью: «Площадь Италии». Италия, между прочим, совсем не здесь! Во II веке, когда по воле римских захватчиков Лютеция расположилась на острове Сите, через эту площадь проходила дорога, ведущая в Рим… В Галлии наступает эпоха римского мира. Новый город паризиев развивается на юг от Сены. По направлению к Риму строятся мощные коммуникации, с тем чтобы связать все части огромной империи между собой. Площадь Италии естественным образом находится на этой via romana – дороге, ведущей из Лиона в Рим.

В принципе, можно переименовать это место в «площадь Рима», чтобы помнить, что Париж, который мы знаем и любим, обязан своим появлением тем, кто пришел завоевывать Галлию две тысячи лет назад.

Правда, они уничтожили большую часть Парижа, существовавшего тогда. Невозможно не оценить как катаклизм пожар в Лютеции и падение Алезии. Это была смерть культуры, исчезновение языка. Весь образ жизни с его легендами, историей, божествами, поклонениями, загадочностью потонул в ночи забвения… Незавершенная книга закрылась… Некоторые черты удалось, однако, сохранить – они переданы нам римлянами. Приятно, что последние очень хотели посредством письменных свидетельств оставить нам память о варварах, покоренных их могуществом. Но эта же самая власть уничтожила идентичность галлов. И сделала она это так хорошо, что длительное время историки смотрели на эту древнюю нацию с определенным презрением, ну, или, по крайней мере, с пренебрежительной снисходительностью. Что мы читаем в этих литературных произведениях по истории? Мы видим там буйных людей с длинными усами, одетых в разноцветные штаны и употребляющих в пищу диких кабанов. Еще и счастливых от того, что Юлий Цезарь пришел насадить среди грубиянов цивилизацию. Так думал сам Цезарь. Но современные историки пересмотрели эти взгляды. Действительно, галлы не оставили нам шедевров литературного творчества и не построили выдающихся памятников архитектуры, которыми туристы восхищались бы во втором тысячелетии. Но их нельзя назвать дремучими провинциалами! Они имели свою цивилизацию с ее собственными обрядами, богами, легендами и героями.

Давайте поразмыслим, а что стало бы с паризиями и их городом, если бы римляне не пришли к ним воевать. Сохранили бы люди Сены свою независимость и самобытность? Однозначно нет. На тропе войны была Германия. На севере уже начались другие завоевания. И без Юлия Цезаря паризии превратились бы в немцев! Вот какая альтернатива имелась у них: латинизация или германизация. История и военная сила Цезаря все решили. Галлы оставили место для галлоримлян.

Соответственно, построенный город стал не исключительно паризийским, его отшлифовала римская гениальность. Вот почему, без сомнения, площадь Италии занимает важное место в моем воображении, хотя, казалось бы, здравый смысл мог рассудить иначе…

Для меня ясно, что дорога начиналась именно в этой точке. И какая дорога! Та самая, связавшая галлов с новым истоком. Да, можно сожалеть еще и еще о той катастрофе, которую представляет победа римлян для галльской памяти. Но вместо того чтобы оплакивать прошлое, я хочу посмотреть на латинизацию галлов как на удачу, схваченную за хвост. Из этого полного поражения, из этой проглоченной обиды и унижения появились новая культура и новая нация.

Галлы по-прежнему наши предки?

Конечно нет! При Старом режиме история Франции началась в 481 году с коронования Хлодвига, христианского короля франков. Чистота истоков его религии и неоспоримое монархическое происхождение полностью удовлетворяли требования к суверену как носителю божественного права. Все поменялось в XIX в. Наполеон III стремился закрепить свое право на империю, опираясь на хроники, менее всего отмеченные печатью королевского происхождения. Нужен был разрыв. Галлы сыграли ему на руку. Наполеон обожал этих гипотетических предков, он сделал о них исследование в нескольких томах, скромно назвав его «История Юлия Цезаря». Но этот труд императора Франции выходит далеко за рамки простого анализа личности римского диктатора.

На самом деле Наполеон III вернул галлов на их точное место в истории. В 1861 году он отдал распоряжение о проведении археологических раскопок там, где предположительно находилась Алезия, – в Бургундии. Исследователи, в свою очередь, получив на это деньги, сделали все возможное, чтобы его удовлетворить. Император хотел удостовериться, хранит ли земля свидетельства той грандиозной битвы, которая внезапно приобрела статус одного из главных событий в истории Франции. Действительно, ученые искали и ученые нашли… Ровно пять галльских монет, два бронзовых предмета с печатью Верцингеторига, сто сорок четыре римские монеты, канавы, заборы и одну стелу, где, кажется, написано «ALISIIA»… Замечательный урожай. Слишком хороший, по мнению некоторых. Недовольные представляли, что археологи Наполеона III каким-то секретным образом договорились с реальностью… Чтобы удовлетворить императора.

В любом случае это он, император Франции, правит сейчас Алезией… В 1865 году на поле битвы, ставшем полем археологических раскопок, установили огромную статую Верцингеторига. Скульптор Эме Милле придал вождю арвернов черты Наполеона III.

В Лютеции происходившие изменения нашли отражение в камне. Начавшийся век окажется мирным веком спокойствия и созидания. Для того чтобы стать частью декора берегов Сены, Лютеции нужен покой. Время суеты стихает, рождается новый город. Судьба, кажется, ревниво следит за колыбелью Парижа для будущего. Стихли раздоры между людьми, прекратились стычки и сражения во имя славной смерти на поле боя. Паризии и римляне сложили оружие, они занимаются строительством. Благословенная эпоха – никогда уже больше не будет на этой земле такого долгого периода спокойной жизни.

Я иду по той самой дороге, по которой римские жители приходили в Лютецию. Они проходили там, где сейчас «итальянские ворота» города[2], следовали по проспекту Итали и (аvenue d’Italie), пересекали будущую площадь Италии (place d’Italie), затем шли по современному проспекту Гобелен (avenue des Gobelins) до площади Сен-Медар (place Saint-Médard), потом по улице Муффетар (rue Mouffetard) поднимались на холм Сен-Женевьев (Sainte-Geneviève)…

Римская Лютеция не позволяет себе следовать за капризами реки: особой римской части города было бы неудобно в зыбучих трясинах и болотах. Она, в видении Рима, должна размещаться на заметной скале. Вот почему необходимо подняться по улице Муффетар – этому живому напоминанию о старинном названии горы Сен-Женевьев. Римляне дали холму имя Mons Cetarius – «гора рыбных торговцев»… Вот что значит иметь рядом реку!

Римский мир, установившийся в эту эпоху, сделал Лютецию открытым городом без крепостных стен. Путник, поднявшись на вершину холма, видел перед собой потрясающий вид сверкающего города.

Во II веке Лютеция – это место для любых удовольствий. Здесь веселятся и отвлекаются от повседневных забот. Кроме того, взгляд путешественника сразу же привлекает гигантское строительство – амфитеатр. Его воздвигают между холмом и рекой, чуть в стороне от города; трибуны на 15 тысяч мест образуют дугу по окружности. Расположение здания выбрано из-за особой топографии местности: архитекторы строят конструкцию таким образом, чтобы выгодно использовать освещение восходящего солнца. Ко всему прочему, зрители наслаждаются прекрасным видом на реку Бьевр (Bièvre), несущую свои воды на фоне двух лесистых холмов, которые станут затем станциями «Менильмонтан» («Ménilmontant») и «Бельвиль» («Belleville»). Место просто роскошное.

Этот амфитеатр, самый красивый и самый богатый во всей Галлии, может похвастаться каменными барельефами, мозаичными колоннами, статуями богов для поклонения. Не забыта ни одна техническая деталь: ниши, выдолбленные в глубине сцены, обеспечивают великолепную акустику. Что касается комфорта, то он выше всяких похвал: тканевое полотно натягивается сверху над рядами с целью оградить зрителей от жаркого солнца или досадного дождя.

Галлы и римляне перемешались между собой и куда-то бегут, последуем и мы за ними. Давайте спустимся с холма по лестнице на улицу Роллен (rue Rollin)…

Когда вы подходите к амфитеатру, кажется, что вся мощь Рима собралась и представлена в этом импозантном фасаде и элегантных арках. Пройти через стену можно через два больших входа, поддерживаемых кариатидами, чьи каменные взгляды бесстрашно, но с нежностью наблюдают за человеческой суетой.

Приобщение к римской моде происходит в Лютеции в радости вакханалий, однако жители испытывают равное удовольствие и от спектаклей трагических актеров. Колонизаторы и колонизированные разделяют одинаковое чувство поклонения перед древними авторами. Когда они хотят смеяться, они смотрят комедию Плавта. Его пьеса «Золотой горшок» – гарантированный успех у публики. Любому зрителю нравится следить за приключениями старого скряги, нашедшего горшок, полный золота. Но такая удачная находка становится для старика источником мучений: навязчивая идея, что какой-нибудь вор украдет его сокровище, до смерти тревожит его.

Вне всякого сомнения, в Лютеции играют и трагедию «Вакханки» самого известного греческого поэта Эврипида. Зрители замирают и, затаив дыхание, внимают хору, расположившемуся внизу арены. Он начинает исполнять жалобную оду, печальные звуки ее плавно поднимаются по трибунам.

Иногда на арене цирка в Лютеции брызжет кровь. Римские игрища не всегда такие тихие и невинные, как комедии Плавта и трагедии Эврипида. В клетки посажены дикие животные, следующим же вечером они выйдут потрошить гладиаторов… Бешеные тигры и львы внезапно появляются на песке. Порой ни шлема, ни меча, ни сетки не хватает гладиатору, чтобы победить зверя, и тогда толпа поднимается и с трепетом наблюдает за тем, как мощные когти и клыки разрывают бойца в клочья.

В честной борьбе, которая предположительно дает всем урок храбрости, гладиаторы предлагают зрителям сверхжестокий спектакль насилия – он ценится в Лютеции так же высоко, как и по всей империи.

Но все же самое любимое зрелище – смелый бой гладиаторов на смерть. Все бегут посмотреть на знаменитостей – людей, олицетворяющих собой мужскую мощь и красоту. В честной борьбе, которая предположительно дает всем урок храбрости, гладиаторы предлагают зрителям сверхжестокий спектакль насилия – он ценится в Лютеции так же высоко, как и по всей империи. Они борются на крайнем пределе своих сил, они избивают друг друга до полусмерти, они истекают кровью… Через какое-то время трезубец противника пронзает тело, и соперник валится с ног. Земля арены окрашивается кровью, побежденного уносят через ворота Либитины, богини смерти. И толпа сходит с ума, толпа вскакивает с мест. Завтра на том же самом месте старый скряга Плавта будет смешить эту же толпу. Вот как все происходило на арене Лютеции…

Когда же на аренах Лютеции начали играть в петанг?

В 280 году, во время нашествия варваров, арену разрушили. Амфитеатр стал сначала кладбищем, а затем его и вовсе засыпали, когда возводили крепостную стену Филиппа Августа в XIII веке. Потом забвение…

Надо было дождаться XIX века с его слепым увлечением археологией. Во время прокладки улицы Монж (rue Monge) начиная с 1860 года на уровне дома № 49 рабочие, когда рыли землю, наткнулись на очень странные остатки… Старая каменная кладка увидела свет, а затем исследователи расширили свои поиски на соседний участок, который приобрела Главная омнибусная компания для строительства депо… Арены Лютеции вновь появились на поверхности! Но муниципалитет мало волновало это экстраординарное открытие! Намного важнее проложить прямую и большую улицу! В этом безумии строительства и реконструкции античность имела очень слабый голос. Часть арен разрушители уничтожили беспощадными кирками. Более того, арены могли быть уничтожены полностью…

В этот момент в историю вмешался Виктор Гюго. В 1883 году автор «Собора Парижской Богоматери» написал письмо городскому совету столицы: «Невозможно представить себе, что Париж, город будущего, отрекается от живого доказательства того, что он является и городом прошлого. Прошлое ведет в будущее. Арены – это античные свидетельства великого города. Они представляют собой уникальный памятник. Совет, который их уничтожает, в какой-то степени уничтожает самих себя. Сохраните арены Лютеции. Сохраните их любой ценой. Вы совершите полезное дело, а что еще лучше, дадите тем самым прекрасный пример». Слово мэтра услышали. Городской совет утвердил необходимые ассигнования на обустройство площади в аренах. Эта прогулочная зона открылась для публики в 1896 году.

Эти же самые арены, такие огромные и красивые, говорят о важности Лютеции в римской Галлии. Из практически несуществующей точки на карте за какой-то век она превращается в хорошо обустроенный и густо населенный город. Во время этого золотого века на одном только острове Сите проживает около десяти тысяч человек, а город разрастается дальше по левому берегу реки.

На правом берегу, наоборот, нет практически ничего интересного. Вдали, на холме, выделенном для поклонения, – это, кстати, будущий Монмартр – выстроен небольшой храм, а при нем несколько скромных домиков, где люди живут под охраной богов. Однако этот берег преимущественно является источником строительных материалов и продовольственных запасов. В карьерах добывают суглинок для изготовления черепицы, на полях выращивают пшеницу и разводят крупный рогатый скот… Здесь мы находимся за кулисами, это организационная сторона жизни, чулан, который дает возможность жить элегантно и утонченно жизнью на другом берегу реки.

В этом новом городе галлы, взяв пример с римлян, не строят глиняных хижин с соломенными крышами, как в древней Лютеции. Здесь возводят прочные конструкции, иногда даже богатые. Город на высоте и город в низине начинают походить друг на друга.

Таким образом, есть Верхняя Лютеция – на берегах, где в основном живут римляне, и Нижняя Лютеция – на острове, где обустраиваются галлы. Шаг за шагом нижнюю часть стали называть Civitas Parisiorum, город паризиев. Вот недалеко и до «Парижа»…

Кем же они были, лютецианцы нижнего города? Как я упоминал ранее, они живут в основном за счет реки. Большая часть хозяйственной деятельности так или иначе связана с водой. Жители разгружают и загружают лодки, есть те, кто перевозят дальше тюки с товарами, спущенными по течению реки, и, конечно же, рыбаки, продавцы рыбы, кузнецы и торговцы.

Очевидно, что дальше острова город разрастись не в состоянии. Но есть левый берег реки, где можно отхватить земли. И римские архитекторы строят там город. Левобережная Лютеция никогда не являлась галльским городом. Кроме того, по римской традиции она обильно снабжается водой. Вот это новинка. Закончились времена, когда галлы живут непосредственно на Сене!

Бассейн, построенный где-то в двадцати километрах южнее, обеспечивает подачу воды посредством пологого акведука. В городе вода поступает в сеть канализационных труб, сделанных из глины или свинца, которые подведены к фонтанам и снабжают их водой, а главное – термы. Ах, термы! Для римлян и уже для паризиев они являются квинтэссенцией комфорта и роскоши. Ничто великое не может обойтись без общественных бань. В Лютеции их три. Две сравнительно небольшие: одна на юге, другая на востоке, на месте нынешнего Коллеж де Франс, и продолжается под улицей Лано (rue de Lanneau)…

Где расположены старинные термы?

Погреб ресторана «Ле Куп-шу» (Le Coupe-Chou) – трогательный остаток тех самых терм II века, это старейший погреб Парижа! Во время строительных работ там обнаружили ценные свидетельства: в частности, водопровод для горячей воды и галло-римский бассейн.

Но наиболее важное банное место, датируемое концом II века, – это термы Клюни (thermes de Cluny), мы о них знаем. Возможно, надо было сохранить их оригинальное название: Северные термы.

Открытые для всех бесплатно, эти бани стали местом релаксации и отдыха, местом встреч и заботы о гигиене. Здесь все сделано для блага жителей города: мозаика, мрамор и фрески украшают стены, представляя красочные сцены морской тематики… После нескольких упражнений посетитель попадает в теплый зал, тепидарий, а затем в самое горячее помещение, кальдарий, далее в холодный зал, фригидариум, и в итоге – в зал отдыха, где встречается с друзьями, чтобы в доброжелательной обстановке немного поболтать.

Кто построил термы Клюни?

Эти термы явно выстроены под римским влиянием. Но было бы неправильно утверждать, что это чистое насаждение римской традиции. Паризии приняли деятельное участие в строительстве здания, которое бросает вызов времени. Стены фригидариума декорированы изображениями лодок, нагруженных оружием и товарами… Такая своеобразная манера подписи указывает на то, что возведение терм не обошлось без участия влиятельной гильдии лодочников-корабельщиков. Эти люди контролировали торговлю на реке и даже имели небольшое управление в городском совете. Они не хотели, чтобы римлянам досталась вся выгода от строительства такого важного и престижного архитектурного ансамбля. Паризии осознали необходимость брать судьбу в свои руки и участвовать в том числе в строительстве и управлении городом. Вне всякого сомнения, благодаря именно этой жизненной силе Лютеция должна была стать Парижем.

Однако, несмотря на вовлеченность галлов, городская архитектура остается типично римской. Прямолинейные улицы пересекаются под прямым углом и определяют пространство для вилл патрициев и общественных мест. Кардо максимус (cardo maximus) – основной путь этой римской Лютеции. Он рассекает весь верхний город и проходит через небольшой мост к нижней части. Это основной нерв агломерации, артерия, которая питает и дает городу жизненные силы. Все, кто пребывают в Лютецию, проходят по кардо. Этот путь учит Лютецию, как правильно строить город. И урок не проходит даром, он понадобится позже, когда появится необходимость расстроить город вширь.

Вдоль этой улицы находятся две гончарные мастерские, обеспечивающие Лютецию необходимой кухонной утварью. Удобно расположенные между городом и деревней, на проходном пути, эти мастерские могут снабжать и богатые магазины, и крестьянские хозяйства в окрестности, а иногда помогать и заблудившемуся путнику.

Если пойти по кардо максимус, то поднимешься на гору Сен-Женевьев и окажешься в главном месте города – форуме. Он представляет собой огромное открытое пространство, окруженное портиком с колоннами. Здесь живут, говорят и вступают в словесные баталии, которые иногда, едва закончившись, начинаются снова. Колоннада с двух сторон ограничивается крытой галереей, где располагаются магазины. Жители Лютеции, которые совсем не изменились, приходят сюда «пройтись по магазинам»: отыскать нежные кремы, оливковое масло или красивую фибулу-застежку более тонкой и яркой работы, чем у соседа.

Ради этого драгоценного сердца Лютеции строители не идут ни на какие компромиссы: они выравнивают холм до тех пор, пока он не приобретает мягкие, более изящные формы. Великие строители, римляне никогда не задумываются о сохранении природы в угоду хорошо продуманным потребностям урбанистической архитектуры. Можно только представить себе изумление паризиев, когда они наблюдают за этими работами. Наверняка они кажутся им необыкновенными по своему масштабу, даже несколько таинственными. Те, кто так долго жили послушными природе, в хрупких и скромных городах, в городах, вмиг разлетавшихся как карточный домик при малейшем усилии, смотрят сейчас полными изумления глазами на римлян, которые строят на века. Паризии пока не знают, что их город воздвигается для вечности.

Где расположены кардо максимус и форум?

Кардо – это сегодняшняя улица Сен-Жак. Она переходит в улицу Сен-Мартен (rue Saint-Martin) на правом берегу. Говорят, эту дорогу протоптали мамонты, когда спускались с холма на водопой к Сене. Вне всякого сомнения, легенда красивая, но дорога проходила здесь задолго до римлян и до Лютеции. Этот путь вел из Испании и выводил прямо к Северному морю.

Римская плитка, которой была вымощена улица Сен-Жак, давно исчезла. Но перед церковью Сен-Жюльен-ле-Повр (Saint-Julien-le-Pauvre), на перекрестке между римским путем в Италию и осевой кардо Сен-Жак, прямо за старым колодцем перед краем, предваряющим вход, помещена античная плитка. Вот вам и остатки самой старой дороги Парижа!

К тому же сразу за углом, на площади Вивиани (square Viviani), вы найдете старейшее дерево столицы. Это – робиния, родом из Северной Америки. Ее посадил в 1602 году ботаник Жан Робин, таким образом, собственно, она и получила свое имя. Это дерево кажется вечнозеленым, но не доверяйте этому впечатлению: первый уровень листьев принадлежит плющу, который ползет по странной бетонной конструкции, поддерживающей это почтенное дерево.

Дальше, на старой кардо, в доме № 254 по улице Сен-Жак, сохранилась гончарная печь – удивительным образом дошедшее до нас свидетельство производства, – которая установлена на границе великого пути, античной версии индустриальной зоны.

Кроме того, на площади Сорбонны (place de la Sorbonne) круглая ниша нарушает симметрию фонтана: это остатки колодца для снабжения водой двух инсул (многоэтажных римских домов).

Что же касается форума, то он, увы, не выдержал испытания временем и человеческой деятельностью. Единственная оставшаяся о нем память находится по адресу бульвар Сен-Мишель, 61 – на выходе из парковки Винчи сохранен кусок стены форума… Слабое утешение.

III век. Нотр-Дам-де-Шам

Мученичество святого Дионисия

Нотр-Дам-де-Шам. Эскалатор метро извергает своих пассажиров прямо посередине бульвара Распай (boulevard Raspail), и пешеходам ничего не остается делать, как переходить через проезжую часть, чтобы добраться до спокойного тротуара. Я приехал сюда в надежде найти следы античной Лютеции, но ничто вокруг пока не напоминает о тех временах. Напротив, на маленькой рахитичной площади, стоит статуя капитана Дрейфуса. Этого офицера, еврея по происхождению, в конце XIX века обвинили в шпионаже. Немного дальше церковь Нотр-Дам-де-Шам (l’église Notre-Dame-des-Champs) в районе Монпарнаса (Montparnasse) задрапирована фасадом в стиле рококо конца века – свидетельство веры буржуазии Второй империи.

Несколько вдали от места зарождения города мы вступаем в зону, подернутую дымкой легенды и мистики. Здесь все скрыто, завуалировано от глаз того, кто ищет следы и требует гарантий: нужно проникнуться легким дыханием веры и доверчивости.

В середине III столетия Лютеция становится городом настолько значительным, что христианская церковь считает важным озаботиться евангелизацией населения. Здесь люди обожают Тутатиса и Юпитера, бога галлов и бога римлян, – они дружно сосуществуют на алтаре.

Тем временем в Италии энергичный епископ, некий Дионисиус – тот, кого впоследствии назвали святым Дионисием Парижским, – горит неутолимым пылом совершить что-то ради Христа. Он хочет рассказать всем о правильной вере, хочет, чтобы о Боге, распятом на кресте, узнало как можно больше людей, и спасти души тех, кто потерялся в язычестве. Смиренно падает он к ногам папы римского, преемника святого Петра, и умоляет позволить ему начать проповедовать… Но у прелата другие заботы: он прежде всего озадачен тем, как уберечь от гонений местных христиан. Распространение благой вести христианства отложено до лучших времен. Чтобы как-то отвязаться от навязчивого епископа, он посылает его с миссией обратить в христианство галлов… и тот с этим прекрасно справляется! Хотя хорошо известно, что живущие там люди невероятно строптиво относятся ко всему новому и упрямо цепляются за старых идолов. Эта ужасная репутация нисколько не пугает Дионисия, он готов преодолеть любые трудности, свернуть любые горы для победы Христа-царя.

Вместе с двумя другими служителями, пресвитером Рустиком и дьяконом Елефрением, в 250 году Дионисий входит в Лютецию. Пока три мужа идут по кардо максимусу до форума, они пугаются того, что видят перед собой: народ предан удовольствиям и фальшивым богам! Здесь все потрясает взор строгого христианина: магазины открыты, чтобы тешить тщеславие женщин, а каменным статуям приносят жертвы. Они, мечтающие о Боге добра и справедливости, чей нежный взгляд смотрит с заботой на безысходность человеческой души, не могут понять, как горожане живут с такими вульгарными суевериями.

Итак, они перебираются в город и теряются где-то вдалеке, в виноградниках, где и начинают практиковать и разъяснять культ, о котором пока никто ничего не знает. Благочестие Дионисия привлекает к нему небольшие группы последователей, они добровольно обращаются в другую веру. Но их подстерегает опасность, так как на христиан здесь тоже ведутся гонения. Поэтому, чтобы защитить себя, Дионисий уходит в подполье. Он продолжает проповедовать, но делает это тайно. В одном из коридоров заброшенного карьера, где раньше добывали камень для строительства Лютеции, христиане прячутся с намерением совершать свои обряды.

Первая тайная месса исполняется в подземном святилище. Традиция дала ему имя Нотр-Дам-де-Шам (Notre-Dame-des-Champs – храм Богородицы в полях), но точнее его надо бы назвать храм Богородицы в глубинах – Notre-Dame-des-Profondeurs. В этом невероятном месте укрепляется вера первых обращенных. Под темными сводами пещеры, ставшей собором, возникает новая формация, на основе нее выстроится христианство.

Вокруг Дионисия собираются галльские и римские семьи. Им страшно, но они решаются на крещение, несмотря на опасности. В темноте видны только мерцающие масляные лампы, Дионисий говорит… Переодевшись в белые одежды, с горящими глазами, которые, кажется, пронзают ночь, он взывает к памяти трепещущие слова «Иерусалим» и «Голгофа». Огромный крест из темного дерева, еле видимый в сумерках подземелья, добавляет сказанному истину – драматичную и ощутимую.

Как появился первый кафедральный собор Парижа?

Поскольку святой Дионисий стал первым епископом Парижа, тайная церковь, где он проповедовал, может считаться первым собором. Чтобы ее отыскать, после выхода из метро поднимитесь по улице Нотр-Дам-де-Шам (rue Notre-Dame-des-Champs). Ключ к разгадке находится в конце… После того как пересечете бульвар Сен-Мишель, вы окажетесь на улице Пьер-Николь (rue Pierre-Nicole) – небольшой прямой дороге, которая, кажется, задержалась в своем провинциальном прошлом. Прижатое к каменным стенам коллежа, тянется вверх жилое здание, отделанное деревом и плиткой, яркий представитель архитектуры модерна 1960-х годов.

Бесстрашный консьерж здания не хочет пускать туда какого-то плутающего историка. Это частная собственность, входить нельзя! Чтобы проникнуть в здание и найти памятные свидетельства Дионисия, необходимо быть немного настойчивее. Или воспользоваться случаем. Благодаря сочувствующему жителю дома мне удается попасть в подвал…

Лифт, затем парковка, где между нарисованных белых линий аккуратно запаркованы машины, и неожиданно – неброская дверь… Преодолев и это препятствие, я отправляюсь в прошлое. Черная лестница спускается вниз, в глубину античного карьера. Двигаясь по ступенькам, представляю, что я спускаюсь по шкале времени. Все своды укрепили и отреставрировали в XIX веке. Но чуть дальше появляются знаки более древних времен. Под одной из погребальных плит покоится святой Реджинальд, умерший в 1220 году; говорят, что появление Пресвятой Девы Марии определило его призвание священнослужителя. Длинный неф тянется до алтаря, увенчанного статуей святого Дионисия. Таким необычным образом уже много веков чтят память того, кто когда-то здесь проповедовал.

Туристические гиды столетней давности еще упоминают об этой крипте. Потом ее сделали частью подвала, а наверху построили здание. Так вот и получилось, что первый парижский собор спрятан под обычной парковкой. Он является частью общей собственности жильцов, и они несут ответственность за ее содержание. Но увидеть это сокровище могут лишь избранные. Абсурдная ситуация: уникальное свидетельство первых христиан Парижа сохраняется силами доброй воли нескольких парижских собственников жилья! Но история этого места не заканчивается…

В VII веке потайной собор заменен на часовню, век спустя – на церковь, а потом в XII веке вокруг построили монастырь. В итоге в начале XVII века здесь обосновался орден кармелиток Нотр-Дам-де-Шам. Ярость революции не пощадила монастырь, но крипта, хорошо спрятанная в глубине подвала, избежала разрушения. В 1802 году сестры выкупают землю, находящуюся над криптой, приводят ее в порядок и строят новый монастырский комплекс. Все эти здания разрушили, когда в 1908 году монастырь окончательно закрылся.

От всей этой истории осталось несколько разбросанных разрозненных частей:

– сохранилась каменная частичка колонны при входе в монастырь, она вставлена в нишу в стене магазина на первом этаже современного жилого дома по адресу улица Сен-Жак, д. 6, 284;

– небольшая часовня, скрытая в частных садах на улице Пьер-Николь (rue Pierre-Nicole), 37;

– и конечно же крипта, расположенная под парковкой дома № 14 бис на улице Пьер-Николь. Там же можно увидеть несколько фрагментов стены монастыря, извлеченных на поверхность во время нового строительства.

Чтобы почувствовать дух первых христиан Парижа, лучше спуститься в катакомбы. Вход в них расположен на площади Данфер-Рошро (place Denfert-Rochereau). Здесь вы оказываетесь в глубине самого большого некрополя Парижа, точно так же, как некогда это сделал святой Дионисий.

Во время жизни святого некрополь занимал часть заброшенных старых карьеров под кардо максимус… Это место, бывшее прибежищем умерших, идеально подходило святому Дионисию и другим христианам, для кого смерть являлась лишь переходом в божье царство до воскрешения. Таким образом тело отдыхает в царстве теней: не происходит ли слово «катакомбы» от латинского сumbere, что значит «отдых». Это место еще называют «вотчиной могил», надпись FDT (fief des tombes) на доме № 163 бис на улице Сен-Жак напоминает нам об этом.

Некрополь в наши дни открыт для посещения, его создали в 1785 году по соображениям гигиены. Место находилось на периферии города и должно было собрать скелеты из всех церквей столицы. Сюда перевезли останки шести миллионов людей, и экскурсия впечатляет. Фуке, Робеспьер, Мансар, Марат, Рабле, Люлли, Перро, Дантон, Паскаль, Монтескье и многие другие…

Но давайте вернемся назад. Дорожка, которая привела нас к входу в оссуарий, не что иное, как дно античного римского акведука, снабжавшего столицу водой из города Аркей (Arcueil). Этот путь предлагает нам вновь вернуться в римскую эпоху, в то время, когда святой Дионисий молился в темноте подполья…

Однажды в 257 году легионеры врываются в небольшой подземный собор. Они пришли арестовать тех, кто возвещает воскрешение Христа: Дионисия, Рустика и Елевферия. Эти агитаторы должны прекратить вносить смуту. Все время повторяя, что каменные идолы – это не настоящие силы вселенной, они подорвали и пошатнули дух даже самых сильных их поборников. Если оставить этих провокаторов и дальше говорить, то появляется риск нарушения установленного общественного порядка… Эти три человека немедленно представлены перед префектом Сиссинием Фесценинусом, поверенным в Лютеции императора Валериана. Префект, как и его повелитель в Риме, не поддерживает беспорядки, вызванные деятельностью христиан.

В языческие времена император – это объект поклонения, а христиане, которые не практикуют культа поклонения императорской личности, преследуются. Для них надо отдать кесарю кесарево, а Богу Божие. Христиан не волнует мирская, светская сторона, они озабочены небесной жизнью. Поэтому для императора они – дрянные люди с сомнительной благонадежностью, к тому же еще и подрывающие общественный строй, так как отрицают официальную религию и признают Христа Сыном Божьим.

Префект Фесценинус готов расправиться с нарушителями со всей строгостью, но в то же время он хотел бы проявить великодушие к раскаявшимся: смерть или подчинение императору.

– Ничто не может заставить меня подчиниться императору, так как правит Христос, – восклицает Дионисий.

Фесценинус не понимает ничего в такой неясной речи. Он должен прекратить бред этого сумасшедшего. И чтобы тот научился мыслить более правильно, префект отдает распоряжение отрубить ему голову.

В тюрьме в ожидании казни Дионисий и его ученики продолжают свою службу. Они по-прежнему проповедуют великую тайну искупления человечества и вместе служат последнюю мессу за решетками темницы.

Без всякой задержки виновных вытаскивают из тюремной клетки и тащат на самый высокий холм, возвышающийся над Лютецией. Казнь осужденных должна быть видна издалека! Устанавливается распятие, к нему привязывают Дионисия и рубят ему голову. Но появляется Спаситель, и безжизненное тело преображается, оно оживает, освобождается от пут и начинает шагать… Дионисий берет свою голову в руки, моет ее в источнике и спускается с холма мученичества. Он идет два с половиной лье (больше восьми километров) и наконец вверяет свою голову доброй римской женщине Катулле. И только тогда тело падает. С уважением Катулла хоронит благочестивого епископа на том месте, где он рухнул. Вскоре как следующее чудо там вырастает необычайно светлая пшеница.

Что же стало с длинным путем, по которому шел святой Дионисий?

Холм, где святому Дионисию отрубили голову, по вполне понятным причинам назвали горой Мучеников (Mont-des-Martyrs), он то и стал Монмартром. Этот холм долгое время считался священным. Храм, посвященный Меркурию, несомненно, возвели римляне. В 1133 году Людовик VI выкупил территорию Монмартра и основал там бенедиктинский монастырь. Во время революции монастырь разграбили, а его последнюю мать-настоятельницу, пожилую, слепую и глухую, обвинили в «слепом и глухом заговоре против революции».

Сегодня только белая кондитерская и базилика Сакре-Кер (basilique du Sacré-Cur) напоминают о религиозном предназначении Монмартра. Первый камень заложили в 1875 году, и сказано, что базилика построена «во искупление преступлений Парижской коммуны». Ошибочка! Уже при Наполеоне III приняли решение вернуть Монмартру его религиозное призвание.

Что же касается святого Дионисия, то он спустился с холма по улице Мон-Сени (rue du Mont-Cenis). Ему надо было сделать крюк по улице л’Абревуар (rue de l’Abreuvoir), чтобы омыть свою голову в фонтане на площади Жирардон (square Girardon), сейчас об этом событии напоминает статуя. Затем он, должно быть, вернулся на улицу Мон-Сени, где у дома № 63, на пересечении с улицей Маркаде (rue Marcadet), обратите внимание на небольшую башенку. Она является частью дома, построенного в XV веке, – это самый старый дом на Монмартре. Башня намного более аутентична, чем несчастная площадь Тертр (place du Tertre). Последнюю уже давно надо переместить в Диснейленд.

Так святой Дионисий со своей головой в руках прошел несколько километров. Там, где он рухнул на землю, сейчас высится базилика Сен-Дени (basilique Saint-Denis).

Вокруг его усыпальницы построили мавзолей, которым также можно полюбоваться в крипте собора. В VII веке король Дагоберт решил основать на этом месте монастырь и сделать мавзолей мученика местом усыпальницы для себя и своей семьи. Таким образом, Сен-Дени стал некрополем королей Франции.

Где же отыскать эхо мученика Дионисия в Лютеции? По правде говоря, это событие, вне всякого сомнения, прошло незамеченным. В те времена головы часто летели с плеч, и никого не волновало такое банальное событие.

У жителей Лютеции много других хлопот. Их город, который на протяжении более столетия уютно дремал в спокойствии и благополучии, переживает ужасные потрясения.

В имперском Риме все идет наперекосяк. И уже довольно долгое время. Императоры сменяют друг друга, бывшие сторонники свергают их, и власть переходит из рук в руки по капризу случайной победы, компрометирования, заговоров и предательства. Император Валериан, отправившись воевать в Месопотамию, терпит поражение и попадает в плен к персам. Его грустная судьба никого не беспокоит. Ни один человек в Риме не желает возвращения побежденного императора, никто не хочет договариваться с врагом. Бывшего императора оставляют гнить в персидской темнице, где он в результате и заканчивает свои дни от истощения к огромному облегчению всех. Прекрасный шанс для его сына Галлиена – он остается единственным законным императором…

В одно мгновение Рим перестает быть Римом! Император уже не тот человек, который стоит выше других, которого все обожают и страшатся. Он превращается в предмет заговоров, центр коррупции и главное лицо мелких переговоров. Такая деградация политических нравов и менталитета власти является катастрофой для огромной империи. Как никогда, именно сейчас нужна стабильность, чтобы империя могла себя поддерживать. Такие беспорядки неминуемо ведут к хаосу. Империя распадается на куски, со всех сторон наступают варварские племена. Они знают, они чувствуют: римляне дрогнули, значит, время наступать. Германские племена переходят Рейн, и Галлия становится для них местом грабежа. Враг громит деревни и возвращается с богатыми трофеями.

Около 260 года на арену политической борьбы выходит Марк Кассианий Латиний Постум, блестящий римский генерал галльского происхождения. Поскольку германские племена нападают на римскую Галлию, Галлиен и Постум решают дать им отпор. Каждый берет на себя разных врагов. Император спешит на восток бороться с алеманнами, а Постум отправляется на север отбиваться от франков.

Постум сражается мужественно, не щадя захватчиков. Его доблестное поведение в боях заслуживает ему огромный авторитет среди войск вплоть до того, что легионеры готовы признать его своим императором! Император – это хорошо, но император чего? Рима? Галлии? Галлиен чувствует, что династия в опасности. Он в спешке наделяет своего сына званием Август: отныне только он может наследовать трон и больше никто. Таким образом он думал, что усмирит амбиции своего галльского генерала.

Но для сына императора наступают сложные времена… Постум, не поддерживающий идею когда-либо увидеть римскую власть в руках слабого Салонина, атакует Кельн, захватывает новоявленного Августа в плен и казнит его. Ему ничего не остается делать, как надеть на себя имперские знаки отличия: солдаты провозглашают его императором Галлии! Его лицо становится всеми узнаваемым, его добродушный образ, с бородой и золотой короной на голове, чеканится на монетах для поддержания экономики области.

Конечно, в глазах Рима Постум не кто иной, как узурпатор, но узурпатор, чьи амбиции, к счастью, ограничены. Он не желает свергать императора Рима, он не хочет переходить Рубикон и не просит сенат легализовать его, он не подвергает сомнению свою принадлежность к римской культуре.

Но тем не менее он хочет править, даже если подчеркнуто избегает называть себя верховным титулом, а предпочитает более скромное звание – «освободитель галлов». Однако, объединяя Галлию под своей властью, он тем самым разрывает связь галлов и римлян. Впервые за очень долгое время два народа разделены политически и не подчиняются одной верховной власти.

Что до Галлиена, это неподчинение его, конечно, раздражает, но он слишком занят разборками с алеманнами, предпринимающими очередные попытки вторжения, и вынужден заниматься вопросами охраны границ. Таким образом, между императором Рима и освободителем Галлии устанавливается молчаливое соглашение, выгодное обеим сторонам: Постум берет на себя обязанности по защите Рейна и, в свою очередь, получает право контролировать Британию, Испанию и большую часть Галлии.

В итоге судьба первого верховного вождя галлов печальна – того, кто преодолел так много испытаний, убивают свои же собственные бравые солдаты! В 268 году город Майнц (Mayence) восстает против власти. Постум осаждает мятежный город, берет в плен предводителей бунтовщиков и затем их казнит. Такое быстрое восстановление справедливости не устраивает галльские войска, они намерены воспользоваться всеми преимуществами войны – хотят разграбить город! Что толку вести войну, если после похода нельзя как-нибудь нажиться и положить в карман несколько звенящих монет и драгоценностей?

Постум наотрез отказывается. Он даже подумать не может, чтобы грабить город собственной империи, а тем более разрушать такую великолепную крепость, как Майнц, столь ценный при защите берегов Рейна. Солдаты остаются глухи к этим доводам: они хотят разбогатеть, все остальное не имеет никакого значения. И поскольку освободитель галлов стоит у них на пути, это значит, что его надо уничтожить. Сказано – сделано: Постума, его сына и личную охрану жестоко убивают. Так исчезает человек, который десять лет стоял во главе Галлии, которому удалось справиться с захватчиками и прогнать их из региона, установив там стабильное экономическое благоденствие.

Эти события, имевшие отголоски повсюду – от островной Британии до Испании, глубоко потрясают Лютецию. На берегах Сены драма просто осязаема. Орды германских варваров в шлемах, вооруженные топорами, врываются в деревни, уничтожают урожай и грабят жителей. Однако они благоразумно не входят в сам город. И все же часть Лютеции, расположенная на левом берегу, остается богатой, но беззащитной окраиной… Именно эту Лютецию, роскошно красивую и беззащитную, захватывают варвары! Дикие волны быстро накатывают и так же стремительно исчезают.

Когда отступают германские племена, надо думать о багодах (от кельтского слова bagad – «сборище, скопище людей»). Эти разнородные банды состоят из разбойников, солдат-дезертиров, сбежавших рабов и безземельных крестьян. Они не нападают на войска, стараются не заходить в города, но терроризируют фермы и поля.

Таким образом, на холмах сейчас находят прибежище не только дикие звери и химеры, но и люди в лохмотьях – все они прячутся на склонах в густой траве и кустарнике. Обитая на окраинах империи, эти бандиты нападают на одинокие деревни и жилища, режут горло их обитателям, все разрушают и уносят с собой любую хоть сколько-то ценную вещь. Именно поэтому на отдаленных дорогах иногда можно наблюдать странные когорты грубых мужчин с поклажей из золотых кубков, разнообразного оружия, тяжелых кувшинов превосходного вина; они гонят перед собой овец и тучных коров; как животных, они тащат женщин со связанными руками, несчастные в ужасе сдерживают слезы, чтобы не вызывать ярости новых хозяев.

Под угрозой объединения варварских племен и багодов римская аристократия покидает Лютецию ближе к 270 году, и все сразу же меняется. Элегантный город, простиравшийся на левом берегу, уже наполовину разгромленный, выглядит заброшенным. Кардо максимус – дорога, по которой приезжали красавцы римляне, вскоре зарастет бурьяном, дома, построенные вдоль нее, опустеют и превратятся в руины. От форума, где еще вчера приносили жертвы богам, от форума, где торговцы продавали дорогие украшения и душистые мази, останется один пустой каркас.

Против всех ожиданий Галльская империя не рушится после смерти «освободителя». Появляется последователь, он заменяет убитого властителя и обеспечивает преемственность: Тетрик, римский сенатор из галльской аристократии, большой приверженец Рима, берет бразды правления в свои руки. В отличие от предшественника он не военный, он – политик. Он знает, что настанет день и его территория вновь окажется под единым владычеством Рима. С ним империя галлов обречена на возвращение в лоно Римской империи. Его роль в конечном счете ограничивается тем, чтобы сохранить Галлию на настоящий момент, во времена, когда от многочисленных набегов политический режим на берегах Тибра трещит по швам.

Однако в 273 году император Аврелиан начинает отвоевывать потерянные провинции. В битве при городе Шалон-ан-Шампань (Châlons-en-Champagne) войска Тетрика сдаются без особого сопротивления. По возвращении в Рим Аврелиан с пышностью празднует свой триумф. Империя наконец-то воссоединилась! Роскошные колесницы, пленные из разных варварских племен выставляются на обозрение на улицах. Тетрика также проводят по всему городу… Все галлы представлены в нем одном как в живом символе мощи Аврелиана, ставшего «реставратором римской империи».

После своего безоблачного триумфа победоносный император спешит помиловать Тетрика. К бывшему властителю Галлии не относятся как к побежденному врагу: его назначают губернатором Лукании на юге Италии, таким образом галлы вновь обретают свое место в сенате.

Но варвары по-прежнему угрожают Лютеции, сжавшейся в комок на острове Сите. Жители решают, что защиты реки недостаточно, хорошо бы еще возвести вокруг города крепостную стену. Для строительства прочной стены вокруг Лютеции сгодится любой материал. Дома, памятники, могильные камни, избавленные от надписей, становятся строительными блоками для внушительной цитадели. Она кольцом окружает город, захватывает порт и вгрызается в берега.

Отныне на всех высоких точках Сите стоят на посту часовые и следят за рекой. Малейшее подозрительное движение – и объявляется тревога. Лютеция готова себя защищать! Она кажется даже неприступной… Во-первых, она способна выдержать долгую осаду – в городе всегда достаточно воды, есть леса и поля. Во-вторых, армии, которые пополняют население города, и флотилии, заходящие в порт, свидетельствуют о том, что город становится важнейшим элементом системы защиты Северной Галлии.

С ее небольшим размером агломерация превосходно изолирована и защищена. Лютеция становится сильным городом, но, лишившись своего левого берега, она не может соперничать с крупными населенными пунктами империи. Население уменьшается, а самые красивые здания разрушаются. По сравнению с Пуатье, например, город паризиев выглядит весьма бледно.

Лютеция, еще в недавнем времени галло-римский город, становится просто галльским, и его отныне можно называть Парижем по имени его жителей Civitas Parisiorum. Они способны выжить без посторонней помощи, спрятавшись за крепостной стеной. Но Парижем, увы, не по милости Лютеции. Он уже не то крошечное селение, расположившееся на острове посреди реки и дрожащее в ожидании новых набегов германских племен с севера и востока.

IV век. Сен-Мартен

Париж – имперская резиденция

«Сен-Мартен» – это станция метро? Не совсем так. В любом случае во время моей парижской прогулки я спускаться туда не буду. И этому есть причина: станция закрыта с 1939 года! Находящиеся под управлением Армии спасения платформы станции сегодня – главное прибежище обездоленных и бездомных. В случае холодной зимы в столице люди без определенного места жительства могут провести здесь ночь, найти приют и немного тепла. Благодаря этой неиспользуемой станции бездомные, похоже, находятся под защитой святого Мартина, епископа галлов, щедрого человека, посвятившего бедным всю свою жизнь…

Во время зимы 338–339 годов тогда еще молодой солдат римской армии Мартин встречает вблизи Амьена человека в лохмотьях, который умоляет его о милостыне… К тому времени деньги бравый всадник все раздал. Не долго думая, он вынимает шпагу, разрезает свой плащ и отдает половину бедняку. Этой же ночью к Мартину является Христос и склоняется перед ним, протягивает ему половину плаща, отданную бедняку, и произносит несколько слов:

– Мартин новообращенный дал мне эту одежду.

Я хорошо понимаю, что в наши дни защита святого предоставлена самым бедным парижанам благодаря одной особенности в устройстве сети метрополитена, но я отнюдь не бездушен к этой связи между Мартином Милостивым и беспомощными, длящейся на протяжении веков.

Наряду с этим я нахожу завораживающим контраст между святым Дионисием, гонимым и вынужденным прятаться, и святым Мартином, епископом-триумфатором, наставником многочисленных учеников. Между тем сменился век. Первый зажег искру, второй превратил ее в пламя! Церковь больше не прячется, прошло время проповедей в зловещей темноте подвалов. Отныне она создается в открытую, строится на будущие века. Император Константин порвал с прошлыми практиками. Христиане уже не представляют меньшинство для гонений…

* * *

С конца III века варварские набеги заставляют императора Константина создать фронт на всем протяжении границ. Это, в свою очередь, вынуждает его делегировать часть полномочий цезарям, младшим императорам определенных территорий. Империя медленно разделяется, начинают вырисовываться западная и восточная части… Константин, прежде всего заинтересованный в сохранении единства империи, вынужден сначала разбираться с римскими диссидентами, а уже потом браться за грозных варваров.

И точно, некий Максенций утверждает, что он – единственный истинный властитель империи. Константин, стремясь поскорее устранить бунтаря, вступает в бой с мятежником и его армией у Мильвийского моста, недалеко от Рима.

В 312 году, столкнувшись с войсками Максенция, император видит в небе огромный крест как раз над местом, где идет кровавая рукопашная схватка. И видение оживает, и от видения слышатся слова: «In hoc signo vinces!» («Под этим знаком ты победишь!»).

Действительно, Константин одерживает сокрушительную победу, а Максенций погибает, утонув в водах Тибра. Сделавшись бесспорным императором, Константин учреждает новую столицу в городе Византий, который, естественно, переименовывают в Константинополь. Новый имперский город становится сердцем восточной части Римской империи.

Константин считает, что его защищает и к нему благоволит Христос, поэтому самое малое, что он в силах сделать, – это прекратить антихристианские преследования своих предшественников; для объединения империи он опирается только на одну новую религию.

Год спустя после военного триумфа у Мельвийского моста в Милане он пишет «Миланский эдикт», провозглашающий религиозную терпимость, что привлекает к нему христиан: «Мы вменили себе в обязанность прежде всего заняться тем, что относится к служению богам. Вследствие сего дозволяем Христианам и всякого рода людям последовать той религии, какую иметь пожелают, дабы председящее на небесах Божество всегда благоприятствовало нам и нашим подданным…»[3]. Благоразумная и правильная стратегия: христианство становится главной религией империи.

После тридцати одного года правления Константин испускает дух 22 мая 337 года. В этот день он умоляет епископа Никомедийского:

– Существует ли искупление, способное отпустить все мои преступные грехи?

– Только крещение в христианскую веру, – отвечает ему прелат.

Тиран следует этому повелению и принимает крещение, надеясь искупить свои грехи и войти в рай, обещанный Сыном Божьим. Он принимает христианство на смертном одре, но это обращение в последнюю минуту не может стать единогласным для всех и, безусловно, не устанавливает новую веру в один момент. В течение долгого времени язычество и христианство конкурируют друг с другом.

Двадцать лет спустя племянник Константина, будущий император Юлиан, выбирает противоположный духовный путь… Рожденный и воспитанный в христианстве, но увлеченный философией, он убеждается в том, что мудрость Платона намного превосходит уроки библейского единобожия. С того времени он возвращается к божествам, населяющим Пантеон, и пишет труд «Против галилеян», где яростно нападает на христианскую «секту»: «Я позволю себе изложить перед всеми людьми те доводы, которые убедили меня, что секта галилеян не что иное, как вымысел людей, к тому же злостно придуманный. Он не заключает в себе ничего божественного, а только соблазняет неразумную часть души, злоупотребляет привязанностью людей к басням, придает выдумкам видимость истины, убеждая их в величайших небылицах…» Его аргументация бойко опирается на символизм античных мифов: «Считаем, согласно Платону, что должно быть соглашение между сном и явью. Этот философ называет богами то, что мы можем видеть, – солнце, луну, небо, звезды, но все вещи – подобия невидимых. Видимое нашими глазами солнце – подобие умопостигаемого и невидимого; опять-таки, являющиеся нашим глазам луна и каждое из светил – подобия умопостигаемых. Вот этих-то умопостигаемых, невидимых богов, находящихся в них и с ними и рожденных самим творцом и от него происшедших, Платон знает. Правильно поэтому творец у него говорит: “боги, то есть невидимые, богов”, – очевидно, видимых. Общий творец их – тот, кто устроил небо, землю, море и звезды и породил их прообразы в умопостигаемом мире»[4].

Действительно, догмат о едином Боге, который проповедовали те, кого Юлиан называет галилеянами, бескомпромиссно приводит к «проклинанию других богов»… Именно то, что молодой философ делать отказывается! Он, быть может, еще согласился бы рассмотреть Отца, Сына и Святого Духа как варианты божественных форм, но при условии, что они займут место среди других бесчисленных языческих богов. Для него монотеизм, присущий христианам, иудеям, приводит к нетерпимости, но Юлиан не понимает ее и не хочет принимать. Чтобы продемонстрировать свою позицию, он разрывает с религией, в которой воспитан, обращается к древней вере греков и уезжает в Афины. На этой древней земле, взрастившей философию, он надеется получше разобраться со своими размышлениями и поднять свой дух до уровня тех, кто его вдохновляет.

Увы, мыслителю скоро приходится отказаться от любимых изысканий: император Константин, предпочитающий заниматься восточной частью империи, назначает Юлиана вице-императором и приказывает отправляться в Галлию для управления этой страной и усмирения племен варваров. Для Юлиана такой прекрасный шаг в карьере кажется катастрофой! Как?! Ему надо вернуться в реальную жизнь, отложить в сторону размышления о позиции богов на небесах, оставить изучение трудов диалектиков прошлого?! Ему надо натягивать доспехи, садитьсяна лошадь и командовать легионами? Юлиан поднимается на Пантеон и молит богиню Афину вмешаться и изменить ход земных событий… Но в своем храме богиня остается глухой к мольбам молодого человека, поэтому ему ничего не остается делать, как уйти и в печали занять пост второго императора.

Странная судьба ожидает философа, волею судеб ставшего военным: в шкуре того, другого, кого он ненавидит, он показывает себя энергичным правителем, блестящим и эффективным полководцем. Вопреки всем ожиданиям этот теоретик, витающий в облаках, превращается в сокрушительную молнию войны! Он осмеливается проникнуть в самое сердце германских лесов, туда, куда не ступала нога римского легионера на протяжении трех столетий и никогда больше не рискнет ступить после него. Он громит алеманнов в битве при Аргенторате (Страсбурге), отбрасывает врагов на другой берег Рейна – на этом набеги мародеров благополучно заканчиваются. Волна восторга катится по всей империи: этот молодой человек, которого все считали принцем грез, затерявшимся в мире созерцания идей, спас большую римскую территорию! Солдаты превозносят его триумф, и пусть их растерзают только по одному его слову.

Между битвами и экспедициями Юлиан решает обосноваться в Лютеции – уединенной столице, куда он перебирается в январе 358 г. Он переезжает пока один: его жена Елена остается в Риме до родов. Очевидно, что Юлиан не в состоянии все время находиться в городе – он вынужден постоянно ездить туда-сюда по военным делам, но, как только предоставляется возможность передохнуть, Юлиан возвращается на берега Сены…

В самом дальнем конце острова Сите возвышается, подобно бастиону, римская вилла, кусочек Италии в самом сердце Галлии. Стены цвета охры и черные колонны обрамляют квадратный двор, где на краю бассейна с журчащей чистой водой высажены фиговые деревья. В центре этой роскошной резиденции находится банкетный зал, украшенный золотыми орлами и фресками, изображающими Бахуса. Здесь устраиваются совместные трапезы – агапы, богатый римлянин не может ими пренебрегать. Здесь собирается цвет патрициев, все они одеты в длинные тоги с множеством складок. В этой резиденции Лютеции знают, как принимать знатных гостей: каждый прием пищи состоит из трех блюд. Первыми подают яйца и маслины с хлебом и вином, затем – различные сорта мяса, и завершается трапеза фруктами…

Этот центр власти сосредоточен в нескольких соединенных между собой зданиях, где кипит административная деятельность. Юлиан окружает себя группой советников и исполнителей, составляющих крепкую иерархическую структуру, на которую опирается авторитет военачальника. Префект претория, квестор, великий камергер, полководцы, мастер-секретари – все они трудятся не покладая рук, чтобы командовать Галлией, от Британии на севере до Испании на юге. Юлиан признан здесь абсолютным властителем.

Ради сохранения своего авторитета вице-император должен прежде всего оставаться воином. Он регулярно участвует в учениях легионеров. Однажды во время тренировки ближнего боя удар кинжала разбивает его щит, и император остается с одной рукояткой в руке… Казалось бы, какая ерунда, но не для суеверных римлян! Солдаты ошеломлены, они видят в этом зловещее предзнаменование. Однако одно слово Юлиана меняет все. Он поворачивается к своим людям и говорит твердым голосом:

– Будьте уверены, я его не отпустил!

Эти несколько слов устраняют сомнения и страхи. Юлиан – бретер, он знает, как обращаться с людьми, философ начинает осознавать и ценить власть. Но больше всего на свете ему все равно нравится просто гулять по городу, который он упрямо продолжает называть Лютецией, по римской традиции, тогда как сами жители давно называют его городом паризиев, или Парижем…

Так когда же Париж стал Парижем?

Париж всегда останется Парижем, это абсолютная убежденность. Но с какого же времени Париж стал Парижем? В конце III века большая часть римского населения покинула город, и он стал почти полностью галльским. С этого момента можно с уверенностью сказать, что название Лютеция используется все меньше и меньше. Первое свидетельство этому, которым мы располагаем, – мильный камень, датируемый 307 годом, обнаруженный в 1877 году. На нем не обозначена Лютеция, но написано Civitas Parisiorum, город паризиев… Именно в эту эпоху Париж проявляется из Лютеции. Этот камень в эпоху меровингов повторно использовался для саркофага и сейчас представлен в музее Карнавале.

Этот город паризиев, в III веке в основном располагавшийся на острове Сите, окружен крепостной стеной. Часть этой стены, чудом сохранившейся, мы можем увидеть в Археологическом музее крипты паперти Нотр-Дам (crypte archе ologique du parvis de Notre-Dame). Кроме того, очертания ее в проеме дома № 6 по улице Коломб (rue de la Colombe) свидетельствуют о ее толщине.

Таким образом, Юлиана можно назвать первым любителем прогулок по Парижу, первым, кто любит город не за его тактическое военное значение или его важность для потребностей имперской власти. Он любит Париж за его остров, одновременно такой близкий и такой далекий, доступный и окруженный стеной. Он любит Париж, когда вода в реке спокойно течет, он любит Париж, когда река внезапно вздувается бурунами и волны лижут подножия стен домов, расположенных на берегах. Он любит Париж, когда просто гуляет, как обычный легионер, пробираясь по грязным переулкам, когда из широко открытых лавок наружу выпирают гроздья вяленого мяса, колбас, свиных голов, когда рыбаки только что наловили свежей рыбы, а молочные прилавки ломятся от разнообразных сыров, когда в воздухе чувствуется запах перебродившего ячменя, перемешанный с мятой, – он знает, этот запах распространяется из пивной лавки, где варят la cervesia – кельтское пиво, страстно полюбившееся паризиям. Он любит Париж, когда радостно приветствует купца:

– Эй, хозяин, нет ли у тебя вина, сдобренного перцем?

– Конечно есть.

– Не наполнишь ли мою флягу?

К тому же солдат, ставший Юлианом, не равнодушен к военной флотилии – она дрейфует перед островом Сите, а также к войскам, размещенным на правой стороне Сены. Это военная мощь неизменно успокаивает вице-императора: он чувствует себя защищенным от блеска и славы мира, аккуратно спрятанным в своем небольшом царстве, которое он сам же и построил. Эта его малая родина находится в центре пересечения речных и наземных дорог империи, месте пульсирующем и очаровательном.

Юлиан не только первый влюбленный в Париж, но и первый его певчий. Он проводит ночи без сна и пишет, пишет, пишет о своей страсти к Лютеции: «Этот небольшой по площади остров расположен посередине реки и весь окружен крепостной стеной; в него можно попасть с любого берега по деревянным мостам». Что касается Сены, то он видит в ней источник жизни и чистоты: «Вода в реке очень красивая и очень чистая, на нее можно смотреть или пить, кому как нравится. На самом деле, когда живешь на острове, воду надо брать преимущественно в реке».

Юлиану все нравится в Лютеции, за исключением «грубости галлов и суровой зимы». Действительно, галлов сложно назвать примером для культурного подражания. Они преимущественно говорят на своем языке, соблюдают обычаи и поклоняются богам, неизвестным римскому аристократу… Варварское в них может искоренить только великая цивилизация.

Однако что касается холодного сезона, то Юлиан остерегается его не напрасно. Вторая зима его пребывания в Лютеции выдается особенно лютой, и Юлиан рисует нам апокалиптическую картину: «Река несет, будто мраморные плиты… эти огромные замерзшие ледяные блоки сталкиваются между собой, но сейчас же снова продолжают свое движение, настоящая дорога в течении…»

Необходимо отапливать резиденцию на острове. Зажигают все жаровни, Юлиан требует большего, так как он коченеет в этом омерзительном климате. Наконец приходит долгожданный сон… Неожиданно он просыпается от приступа сильного кашля, он задыхается, вся комната в дыму, глаза слезятся, а горло пересохло, он не может дышать, так как каждый вздох, кажется, разъедает его внутренности… Он кричит, зовет на помощь, но затем туман застилает глаза, и он погружается в тяжелую дремоту… Но его вопли услышаны. Рабы бросаются в комнату и выносят безжизненное тело во двор. Свежий воздух возвращает Юлиана к жизни. Тлеющие угли чуть было не прервали неудержимый взлет. Что стало бы с Парижем, если бы ночью эта выдающаяся личность задохнулась в дыму? Он превратился бы еще в один небольшой город, который боится суеверных римлян? Стал бы скромной галльской крепостью с отвратительной репутацией?

Но нет, Юлиан уцелел. Когда наконец-то весна растапливает лед, он отправляется в сторону Рейна, восстанавливает крепости, договаривается с мелкими королями варварских племен, переходит границу между алеманнами и бургундами и к концу осени возвращается в Лютецию. Поговаривали, что этот деятельный генерал не намерен больше покидать свою резиденцию. К нему приезжает жена Елена. Вне всякого сомнения, его жизнь на берегах Сены была бы безмятежна, если бы не политика. Последняя подбрасывает очередную неприятность…

Поскольку Юлиан обеспечил стабильность в Галлии, его солдат затребовали для похода на восток, на войну с Персией. Оставить милую Лютецию? Изнурять себя в пустынях Месопотамии? Да ни за что в жизни! В феврале 360 года легионеры восстают. Они проходят через весь город, бранясь и сквернословя, крича, что никогда не оставят Юлиана. Манифестации на улицах Парижа… Такого здесь еще не видели!

Тогда вице-император задействует свой авторитет. Он обращается к галльским солдатам: он услышал и понял их и сделает все возможное, чтобы они не отправились на восток.

– Я умоляю, пусть гнев ваш успокоится на время. Того, что вы требуете, легко добиться без бунта и революционных козней. Поскольку тяга к родной земле сдерживает вас и вы опасаетесь неизведанных стран – я понимаю, как они непривычны вам, – то в настоящий момент возвращайтесь по домам. Вы не увидите ничего за пределами Альп, поскольку вы этого не хотите. Я лично принесу извинения императору Константину и приведу ему веские оправдания вашим действиям. Будучи дальновидным государем, он способен услышать здравые доводы.

Эти прекрасные слова, как и должно случиться, немного успокаивают солдат, но весной недовольство вспыхивает с новой силой, и легионеры, римские и галльские, решают активно брать судьбу в свои руки.

– Юлиан Август!

Этим дружным криком они признают Юлиана своим императором. Они больше не будут бояться интриг далекого императора – его никто никогда не видел, но он умудряется постоянно держать всех в страхе.

Солдаты заполняют резиденцию и требуют, чтобы император надел на себя венец. Венец? Какой еще венец? Все равно, что это будет, но на голову молодого человека просто необходимо надеть нечто напоминающее корону для того, чтобы провозгласить его императором вместо другого императора. Кто-то предлагает колье его жены Елены. Юлиан отказывается. Никто не вправе посягать на драгоценности государыни. А что если взять круглую золотую бляшку, которая украшает сбрую лошади? Юлиан морщится: украшение какой-то клячи, пусть даже из золота, ему кажется не достойным его величия. Ситуация выглядит безвыходной…

Тогда один из центурионов по имени Мавр снимает с себя витое ожерелье и кладет его на лоб Юлиана, наделяя его властью. Дело сделано. Этот простой жест, который поддерживает вся армия Галлии, делает Юлиана императором.

– Я обещаю всем по пять золотых монет и фунту серебра! – бросает в толпу новый суверен.

Неудивительно, что после этих слов сильные руки подхватывают его и поднимают на большом щите пехотинца. Вновь провозглашенного императора несут четыре человека. Именно так Юлиан предстает перед толпой жителей города, и те на всякий случай выдавливают из себя несколько радостных криков приветствия новому владыке. А что с императором Константином? Пал, все просто и ясно.

Юлиан собирается сделать Лютецию столицей своей империи? В ближайшее время у него есть более насущная задача: ему непременно надо отрастить бороду, он считает ее обязательным атрибутом мужественности при столь высоком положении!

Сделав такое важное дело, в начале лета он оставляет Лютецию и начинает новую кампанию, пятую по счету, недалеко от Рейна. Юлиан еще не знает, что на берега Сены он больше никогда не вернется…

Где находятся остатки имперской резиденции Юлиана?

От самой резиденции Юлиана ничего не осталось, однако на этом самом месте уже несколько веков находится дворец. Теперь это Дворец правосудия Парижа (Palais de justice de Paris). Как и большинство домов, что находятся на острове, здание претерпело значительные изменения во второй половине XIX века согласно замыслам барона Османа. Неоготический южный фасад датируется не далее как началом следующего столетия, но и он уже отмечен историей – на нем оставили след многочисленные пули во время освобождения в августе 1944 года.

До этого, во времена франков, дворец стал королевской резиденцией, и по средневековой традиции король проводил в своей комнате торжественное заседание парламента – Ложе справедливости. Трон появился там во времена Людовика Святого. Последний добавил к ансамблю часовню-реликварий Сен-Шапель (Sainte-Chapelle), самое древнее строение на территории.

Все четыре башни вдоль Сены имеют названия. Первая квадратная – Часовая башня, получила такое имя благодаря первым вмонтированным туда общественным часам, подарку Карла V жителям Парижа в 1371 году. Но свой нынешний вид башня имеет с 1585 года. На вершине этой постройки есть небольшая комната со сводчатым потолком, откуда Карл V любил созерцать свой город, и колокольня, на которой звонили подряд три ночи и три дня в случае рождения или смерти короля. Далее мы видим башню Цезаря (это современное название только лишь для напоминания, что дворец когда-то был римским), Серебряную башню (намек на богатства короля) и Бонбек (bonbec – «хороший клюв»). Последняя, самая старая из всех, появилась при Людовике Святом… Здесь находилась камера пыток, чтобы заставить «добрых говорунов» запеть!

Лютеция, имперский город, в этом же 360 году станет городом церковным. Галльский епископ решает созвать в Париже важный собор. Его главная цель – объединение паствы для борьбы с христианской ересью, в особенности последователями арианства. Приверженцы этого культа не признают ни божественности Христа, ни авторитета папы. Париж, таким образом, в мгновение ока становится местом, где римский католицизм проявляется наиболее догматично.

В это время Юлиан ведет свои войска в бой. Его провозгласили императором, но, по правде говоря, что же изменилось? Он по-прежнему продолжает бороться против франков, алеманнов и аттюаиров.

Со своей стороны Константин не доволен этими успешными военными экспедициями и по-прежнему пребывает в ярости в отношении узурпатора. Этот философ-замухрышка, чтобы добиться такого высокого положения, не колеблясь, предал его ради какой-то горстки легионеров! Император не собирается оставлять это посягательство на его власть без внимания, он готов перегрызть горло выскочке. Его императорская армия выходит навстречу императорской армии Юлиана… Император против императора! Но противостояния не случается: по дороге Константин своевременно отдает свою душу и свой скипетр Небесному Отцу.

Став полноправным императором всех земель, бесспорным и почитаемым, Юлиан издает «Эдикт о терпимости». Документ нравится далеко не всем… На свет опять появляется старая философия: император разрешает все религии и отменяет все меры, предпринятые против язычников, иудеев и христианских диссидентов. Тем не менее довольно быстро он заявляет о своей приверженности язычеству. На самом деле он абсолютно не доверяет христианам: более того, чтобы их унизить, он запрещает им изучать классическую поэзию под предлогом того, что она восхваляет богов, которых они отвергают. Однако преследовать адептов Христа он отказывается.

– Я хочу, чтобы христиане сами увидели свои ошибки, я не хочу их к этому принуждать.

В итоге император переезжает в Антиохию (Antioche, современная Антакья) для подготовки экспедиции в Персию. Весной 363 года он возглавляет огромное войско. С ним он победно доходит до столицы Персии города Ктесифона (Ctésiphon). Но довольно быстро войска вынуждены повернуть назад. Во время отступления, 26 июня, Юлиан получает смертельное ранение. Вскоре он умирает в возрасте тридцати одного года так далеко от любимой Лютеции.

В Галлии со сменой императора проблемы никуда не исчезают. Алеманны угрожают еще с большей силой. Валентиниан вместе со своим соправителем, братом Валентом, вскоре почувствовал себя в шкуре Юлиана. В то время как Валент играл роль императора в Константинополе, Валентиниан в 365 году едет устраиваться в городе паризиев и располагается в резиденции Лютеции. Место ему прекрасно знакомо: он служил под командованием Юлиана и довольно часто его посещал. Таким образом, он выглядит преемником погибшего императора. Поэтому Лютеция все еще претендует на звание столицы западной империи. В течение двух лет Валентиниан размещает в городе свой главный штаб, однако наведывается туда эпизодически, так как его присутствие постоянно требуется в других местах…

Будучи «усыновленным» парижанином, он не подает поводов для беспокойства. Из своей резиденции на острове Сите он издает императорские указы, где всегда упоминается Лютеция. И затем на улицах города он с помпой встречает генерала Иовиана (Flavius Valerius Jovinus), наголову разбившего германские племена. Облаченный в красную тогу, на белом коне Валентиниан направляется навстречу офицеру-победителю, въехавшему в Париж верхом. Мужчины спешиваются и обнимаются. Кто мог хоть на мгновение усомниться в эту торжественную минуту, что Париж стал центром мира?

Валентиниан думает, что сделал достаточно, чтобы сымитировать Юлиана. Но с точки зрения паризиев, соимператор – лишь бледная копия их бывшего правителя. Он подражает поведению и пристрастиям своего предшественника, но не выказывает ни тонкости чувств, ни подъема мысли, а еще меньше он в состоянии показать искреннюю привязанность к городу…

Правда и то, что он уезжает из города так часто, как только позволительно властителю. Он живет некоторое время в Реймсе, там требуется подавить восстание, затем возвращается в Лютецию, но через несколько месяцев опять едет в Реймс, затем снова в Лютецию, через короткое время он отправляется в Амьен, где, по сведениям, орудуют саксонские пираты. Он, безусловно, вновь возвращается в Лютецию, но сразу же заболевает, а едва поправившись, намерен перебраться в город Трир на берегу Мозеля. Этот большой город, без сомнения, намного проще превратить в столицу.

* * *

Именно в тот момент, когда император приезжает в Трир, Мартин останавливается в Париже. На дворе начало зимы 385 года… Мартин уже не тот молодой солдат, который разрезал свой плащ на подступах к Амьену, но умудренный годами и опытом человек: он стал епископом в Туре и живет в им же основанном монастыре Мармутье, где приняты строгие правила послушания, умерщвление плоти, пребывание в бедности и постоянной молитве.

В принявшей христианство Галлии Мартин, друг бедных, становится значительной личностью. Он входит в Париж в окружении большой толпы, которая превозносит его, поэтому кажется, что вера Христова сама по себе проникает в город.

Епископ идет по римской дороге на север, и верующие стекаются со всего города, чтобы прикоснуться к его робе. Но прелат не видит толпы, его взгляд прикован к несчастному прокаженному, прислонившемуся к стене у северных ворот города, лицо его обезображено, руки изрезаны, а ноги дрожат… Толпа, затаив дыхание, наблюдает за тем, как Мартин подходит к больному. Он склоняется над ним, по-братски целует в желтоватую щеку, накладывает руки на голову несчастного и благословляет… На следующее утро прокаженный входит в церковь, и каждый может увидеть сотворенное чудо: его лицо, еще вчера ужасно изуродованное, сегодня гладкое и чистое. Теперь все знают, что Мартин способен исцелять. Пока он идет по улице, он разрывает полы своей одежды, чтобы сделать из нее бинты и повязки для компрессов, чувствуя в себе силы дать отпор демонам и болезням, и каждый в этом уверен.

Мартин больше не вернется в Париж, но ради признания чудесного исцеления на месте, где это произошло, будет построен небольшой храм. Исполненное по обету невысокое здание не было затронуто пожаром, уничтожившим практически весь город в 585 году… Паризии моментально признали этот факт очередным чудом, а то, что храм сделан из камня, никого особо не волновало! Святого Мартина почитали на протяжении нескольких веков. География современного города хранит воспоминания о святом… Римская дорога на север, где он исцелил прокаженного, теперь носит его имя – улица Сен-Мартен (rue Saint-Martin).

V век. Лувр – Риволи

Париж – столица франков

Станция «Лувр – Риволи» нарядилась и чувствует себя важной: она изображает из себя дворец. Однако делает она это не посредством древней крепости и уж тем более не посредством роскошной королевской резиденции, а благодаря музею, который представляет здесь живописные и каменные красоты, созданные человеком на протяжении веков. В 1968 году Андре Мальро, министр культуры в правительстве генерала де Голля, выступил с весьма экстравагантной идеей – спустить искусство и историю в кулуары метрополитена. Пока наверху летали булыжники, под землей стены Первой линии выкладывали бургундским камнем и выкраивали в них ниши для размещения там копий шедевров. Оригиналы выставлены в музее наверху. Ассирийские барельефы, египетские фараоны, нимфы эпохи Ренессанса дружно встречают радостных и ошеломленных посетителей метро. Изумление их еще более оправдано сегодня, так как в настоящее время это не самая удобная станция для выхода, если вы настроились посетить музей!

За сорок лет все изменилось. Стеклянная пирамида, возникшая по желанию Франсуа Миттерана, изменила вход в Лувр (Louvre). Сейчас, чтобы попасть в музейную очередь и купить билет, лучше выходить на станции «Пале-Рояль» («Palais-Royal»)…

Следуя по моему маршруту, я бы мог выйти на любой из этих станций, не важно на какой! Потому что ищу я отнюдь не сегодняшний сверкающий музей. На самом деле я хочу побродить по этим краям и помечтать о том, чего уже не существует – ни одного следа, только несколько воспоминаний…

Вот мы наконец на правом берегу. На станции «Лувр» мы покидаем римский мир для того, чтобы войти в эру франков. Придя с юга, римляне колонизировали юг Парижа, так называемый левый берег реки. Франки пришли с севера, поэтому вполне закономерно расширяли северную часть города, правый берег реки.

В конце V века на месте дворца расположен укрепленный лагерь франков, пришедших осаждать Париж. Лувр появился из этой самой крепости, на языке франков она называется loewer.

Современный Лувр, самое большое здание в Париже, естественно, не имеет ничего общего с той военной постройкой захватчиков-франков… Замок пришел на смену крепости, дворец заменил замок, а теперь во дворце основан музей. Но первоначальная сущность этого места обнаруживается еще в его недрах. Некоторые свидетельства все же дошли до нас. Правда, они касаются не Хлодвига, а Филиппа II Августа, или Филиппа Кривого, короля Франции в конце XII века. Если спуститься на цокольный этаж, то, проходя вдоль заграждения, можно увидеть остатки донжона и других башен старинной крепости.

При Филиппе II Августе эта крепость была еще военным объектом и в какой-то момент даже тюрьмой. О королевской резиденции говорят со времен Карла V Мудрого, он добавил зданию многочисленные детали декора (макет также представлен на цокольном этаже).

Затем Столетняя война отдалила королей Франции от Парижа. Лувр опять становится дворцом и начинает принимать в своих стенах новых суверенов только со времен Франциска Первого.

* * *

Агрессия франков и то, что они выстроили укрепление вблизи Парижа, – следствие медленного распада Римской империи, агонии, которую можно наблюдать с начала V века. Империя окончательно разделяется. По мою левую руку находится западная часть. Она не выдерживает натиска вестготов, пришедших безнаказанно грабить и разорять Рим в 410 году. По мою правую руку – Восточная империя, мощная, но такая далекая. Франки превратились во вспомогательные подразделения римской армии. Меровей, их король, основатель династии Меровингов, является генералом имперской милиции в прямом подчинении Рима.

Во всей этой путанице Галлия ощущает себя несколько заброшенной, а про Лютецию забывают вовсе. Валентиниан III, император Западной империи, практически полностью теряет интерес к северным землям. В 425 году он назначает Флавия Аэция, глубоко уважаемого начальника кавалерии, регентом Галлии с позволением устраивать там все по его усмотрению. Фактически же новому правителю снова и снова надо как-то сдерживать орды варваров за Рейном, и все свое мастерство Аэций направляет на то, чтобы как-то отбиваться от захватчиков для предотвращения глобальной катастрофы: форсирования Сены, что открыло бы двери в Галлию. Аэций опять посылает франков в германские земли, сокрушает бургундов, разбивает банды, пришедшие из Арморики…

В Париже идет христианизация, и епископ Марсель играет роль катализатора. Чтобы найти след почтенного прелата, достаточно обратиться к перекрестку улицы Гобелен (rue des Gobelins) с бульваром Сен-Марсель (boulevard Saint-Marcel). В ту давнюю эпоху на этих землях за крепостными стенами болота кишели различными существами, более или менее симпатичными. Кто знает, претерпела ли одна из рептилий эволюцию? В иле мутных берегов реки Бьевр обитает некий ящер, внешним видом которого потрясены местные жители, их воображение рисует его злым и ужасным. Этот большой змей вроде бы сожрал тело некой дамы благородных кровей, у которой была дурная репутация, так что ее публичное падение являло хороший пример греховного поведения. Но епископ Марсель, может быть, даже слишком решительно, но в то же время совершенно бесстрашно не задумывается ни на минуту… Во имя христианизации Галлии, чтобы продемонстрировать всем силу истинного Бога, он наносит два удара посохом по голове страшилища. Согласно легенде, оно оказалось самым настоящим драконом. Язычники верят, но уж точно утешаются, такому совершенному чуду и щедро приписывают Марселю и другие чудеса. Канонизированный за искоренение болотного чудища и освобождение жителей от третирующего их монстра, святой Марсель становится их защитником. И если жить в этом районе, то у него можно попросить все что угодно!

После смерти епископа в 436 году его похоронили недалеко от того болота, где он совершил свой подвиг. Очень скоро место становится объектом культа. Со всего города люди спешат к могиле святого, чтобы прикоснуться к ней и попросить богатства и здоровья… В память о святом сооружается часовня с небольшим алтарем. Некоторые особо верующие тоже хотят быть похороненными рядом со своим высокочтимым покровителем, и таким образом постепенно на этом месте разрастается кладбище – первое христианское кладбище в Галлии, в Париже…

Что стало с кладбищем Сен-Марсель?

Кладбище просуществовало вплоть до конца XVI века. Затем его закрыли, оно мешало бурному развитию квартала. В настоящее время вы не найдете никаких следов ни часовни, ни кладбища, но в 1873 году многочисленные останки были подняты на поверхность под руководством великого парижского археолога Теодора Вакера. Сегодня они выставлены в музее Карнавале.

На самом месте приходится довольствоваться памятью. И память остается жить посредством информационных панно. Одно из них прикреплено, например, на стене кафе «Канон де Гобелен» («Le Canon des Gobelins») – оно напоминает о месте древнего захоронения.

Часовня и то почитание, которое ее окружало, дало рождение деревне Сен-Марсель (le bourg Saint-Marcel). Но от этого поселения не осталось абсолютно ничего, можно только попробовать его представить. Небольшая дорога спускается к бульвару, это улица Коллежьяль (rue de la Collégiale), по имени церкви, выстроенной вокруг часовни (она существовала вплоть до революции): вот вы и находитесь на площади древней церкви Коллежьяль Сен-Марсель (Collégiale Saint-Marcel), религиозном центре знаменитой деревни. Если вы поднимитесь немного по улице Коллежьяль, то слева от вас увидите улицу Пти-Муан (Petit-Moine – «маленький монах»). Она напоминает, что здесь когда-то встречались прихожане церкви Коллежьяль.

Пятнадцать лет спустя после смерти епископа Марселя на горизонте появляется на самом деле грозный враг, не чета какой-то болотной гидре: из самых глубин Азии показывается Атилла, он намерен пройтись по свежей травке Парижа!

Правитель гуннов не так давно пытался поглотить Восточную империю, но опасный вояка только обломал зубы. Война и дипломатия – он испробовал все эти крайние средства, чтобы сломить империю и с триумфом войти в Константинополь. Блестящему полководцу, но плохому переговорщику, ему никак не удается заполучить свою мечту: империя остается для него недосягаемой. Итоги его набегов и усилия послов приводят к жалким результатам, а лучше сказать, вообще ни к чему не приводят… Ах, да! Вот еще что – один козырь в этой большой стратегической игре у него все-таки есть: кольцо, обещание обручиться, данное ему Гонорией, сестрой императора Валентиниана…

Эта дама с бархатным взглядом очень несчастна, так как ее брат, человек в равной степени строгий и бескомпромиссный, с особой тщательностью и подозрением следит за сохранением ее девственности. А она, негодница, посмела завести себе любовника! Вне себя от злости, император казнит удальца, но этого недостаточно – скандалистка ждет ребенка. Он быстро находит ей кандидата в мужья, какого-то старого сенатора, а пока идет подготовка к свадьбе, помещает сестру в монастырь. Но такая излишняя предосторожность вовсе не помеха.

Гонория, на самом деле не испытывая никакого религиозного призвания, решает послать кольцо Атилле… Она обещает ему все, что он пожелает, только пусть этот ужасный гунн освободит ее. Атилла принимает это нелепое заявление очень серьезно! Он считает себя вполне подходящим женихом для красавицы Гонории, однако головы от любви не теряет и тут же начинает требовать приданое. Что же правитель гуннов вправе попросить в подарок у римского императора? Конечно же Галлию, и не меньше!

Валентиниан несколько ошеломлен этой наивной бестолковостью варварского монарха. Галлию? На свадьбу? Она никогда не состоится! Да это полный бред!

Поскольку никто не собирается отдавать Атилле земли, на которые он претендует, тот решает взять их самостоятельно, в одиночку. В 451 году он несется во весь опор во главе своего войска, состоящего из гуннов и германцев. Он прорывается через стены города Мец (Metz), захватывает его и спокойно продолжает свой разрушительный поход, намереваясь через Сену добраться до Парижа.

В городе новость о приближении Атиллы сеет панику. Конечно же город сожгут и уничтожат! Ужас о появлении этих банд из Азии становится еще больше, когда становятся известны некоторые подробности. Говорят, что эти люди носят одежду из звериных шкур, едят сырое мясо, которое они возят сначала под седлом, чтобы оно размягчилось, что их лица чудовищны, все покрыты шрамами, что они убивают, грабят и насилуют… В преддверии объявленного скорого катаклизма парижане принимают однозначное решение – бежать. Тут же начинается сбор пожитков, они забирают с собой какие-то ценные вещи, женщин, детей, рабов и скот, и начинается великий исход.

* * *

– Мужчины удирают, потому что либо не хотят, либо больше не способны бороться. Мы, женщины, станем молиться Богу так усердно, что он услышит наши молитвы!

Эти слова принадлежат двадцативосьмилетней парижанке Женевьеве. Она обращается с таким призывом к жителям города. Она не является ни военным стратегом, ни бурным подстрекателем, она обыкновенная церковная овечка, с головой погруженная в христианскую веру. Женевьева родилась в Нантере, но после смерти родителей переехала в Париж и к тому времени жила там лет десять. Всю свою жизнь она проводит в религиозном упоении и разумной заботе об имуществе, унаследованном от римского отца и франкской матери.

Женевьева принадлежит к богатому парижскому сословию, но материальные блага заботят ее меньше всего. Небеса – вот что на самом деле имеет для нее значение. Она хотела бы полностью посвятить себя служению Христу, но в то время женских монастырей еще не было. Молодая женщина довольствуется «покровом девственницы», вуалью посвящения, которая отличает ее от толпы, и вызывает уважение. Став диаконессой, она остается в миру, но выбирает жизнь тихую, в тишине, молитве и посте. Если она и ест, то только два раза в неделю, по воскресеньям и четвергам, поддаваясь искушению удовлетворять потребности человеческого тела. К сожалению, плоть иногда восстает и требует не только духовной пищи.

Весть о подходе Атиллы изменяет судьбу Женевьевы. По правде говоря, Париж не особо нуждается в святых: у него уже есть Дионисий, Мартин, Марсель и некоторые другие, город переполнен. Зато не хватает персонажей доблестных, способных на эпический жест. Мадемуазель в покрове девственницы, таким образом, станет первой парижской героиней.

Во всеобщей панике, охватившей жителей, кажется, только Женевьева остается хладнокровной и рассудительной. Со спокойной уверенностью тех, в кого вера вселяет умиротворение, Женевьева знает, что Бог наблюдает за ней и за всем населением города. Она приглашает парижан вместе с ней помолиться и рассказывает им о библейской Эсфири, жившей в Персии. Эта знаменитая женщина молитвами и воздержанием спасла еврейский народ от истребления… Женевьева хочет стать парижской Эсфирью, надеждой всей нации, знаменосцем простого народа. И женщины за ней следуют. Они собираются для общей молитвы, они постятся и умоляют провидение помочь избежать бедствия, которое неумолимо надвигается. Но мужчины только посмеиваются и настаивают на своем: надо бежать и искать укрытия за стенами более защищенного города…

– Вы говорите: искать убежища в других городах? – восклицает Женевьева. – Будет лучше, если Париж останется на милость варваров? Благодаря защите Христа Париж избежит кровопролития!

– Замолчи, пророчица несчастий! – кричат в ответ некоторые темные души.

Наиболее возбужденные среди парижан предлагают сейчас же бросить Женевьеву в колодец, тем самым заставив ее замолчать. Но в городе появляется архидиакон Осерский, одетый в плащ золотистого цвета, взглядом всепрощения смотрит он на толпу и на неумеренность мужчин. Он пришел с вестью, своего рода церковной гарантией: святой Герман, их епископ, перед смертью передал свидетельство своей пастве о божественной избранности Женевьевы.

– Горожане! Не вздумайте предать смерти ту, про которую епископ Герман говорил, что она избрана Богом из чрева матери.

Какая память сохранилась у нас о святом из Осера, спасшем Женевьеву?

На месте встречи архидиакона с разгневанной парижской толпой будет построена небольшая часовня, затем церковь, одна из самых древних на правом берегу: церковь Сен-Жермен-л’Осеруа (Saint-Germain-l’Auxerrois), и посвящена покровителю будущей защитницы Парижа (здание находится в Первом округе, напротив Лувра). Площадь Эколь (place de l’École) напоминает нам, что когда-то здесь учили будущих христиан. Настоящее здание церкви построено много позже, но на улице Претр Сен-Жермен л’Осеруа (rue des Prêtres-Saint-Germain-l’Auxerrois) археологами найдены многочисленные саркофаги эпохи меровингов.

Весть архидиакона успокоила толпу, парижане убеждены – как можно не поверить предсмертным словам самого почитаемого епископа в Галлии? В едином порыве они присоединяются к мужественной диаконессе. Быстро организуется сопротивление, мосты, позволявшие Атилле перейти через Сену, уничтожаются или баррикадируются. Город вооружен и готов без дрожи встретить страшного варвара.

Но никакой битвы не случается. Может быть, достаточно просто поверить в чудо и оно обязательно произойдет… Знал ли Атилла о подготовке обороны в Париже? Или какой-то доброжелатель нашептал ему об эпидемии холеры, вспыхнувшей в городе? Факт остается фактом: вождь гуннов разворачивает свои войска, уходит от берегов Сены и щадит город.

Он направляется в Орлеан (Orléans): захват города откроет ему мосты через Луару, а значит, в перспективе возможно нападение на Аквитанию. Со своей стороны Аэций в начале 451 года собирает внушительную армию, куда входят помимо галло-римских легионеров франки, вестготы, бургунды, саксонцы, армориканцы и бретонцы. Все племена Галлии объединяются под римским знаменем, чтобы отразить атаку азиатского захватчика.

Эта невероятная сила неожиданно в едином боевом рвении собирает вместе всех, кто когда-либо воевал. Войска идут вперед и выдавливают гуннов к западу от города Труа (Troyes), где происходит генеральное сражение. Страшное столкновение начинается в полдень и продолжается до середины ночи.

Утром Атилла и его люди спасаются в своем лагере, их охватывает страх. Они разжигают огромный костер, и король гуннов обещает броситься в огонь, если римляне попытаются взять его в плен. Атилле удается избежать такого экстремального конца: мудрый Аэций не давит и не стремится к полной победе. Он спокойно наблюдает, как враг отходит, и неотступно следует за ним через равнины до тех пор, пока гунны не оказываются в долине Дуная.

В Париже победу приписывают Женевьеве, это она спасла город и всю Галлию! Как ей отказать после всех тех усилий, которые она предприняла? Она просит выстроить базилику в месте, где рухнуло на землю тело святого Дионисия, державшего в руках свою отрубленную голову. Она вводит специальный налог для того, чтобы реализовать этот проект, устанавливает специальные печи для обжига извести, необходимой для строительства, и очень внимательно следит за сооружением здания. Это будет больше, чем просто базилика! Служение, начатое святым Дионисием, которого Женевьева почитает больше всего в своей жизни, имеет целью закрепить католическую веру в умах и душах парижан. Вместе со своими соратницами-диаконессами Женевьева бродит по стройке. Она приходит проверить работу ночью, при свете свечи, которую, как правило, держит в руках одна из благочестивых девушек. Если неожиданно шаловливый поток ветра задувает пламя, Женевьева берет свечу в свои руки. Тут же свеча сама загорается вновь и все время, находясь в руках святой женщины, не гаснет, какой бы дьявольский ветер на пытался ее задуть.

В настоящее время крипта монастырского собора Сен-Дени в целом соответствует этой примитивной базилике, возведенной во времена Женевьевы.

Париж проживает собственную историю, пока довольно скромную. Она ограничена возможностями одной выбранной городом святой. Ей действительно приписывают чудеса: она будто бы вернула зрение своей матери, окропив ее глаза водой, которую сама же благословила; она будто бы исцелила двенадцать несчастных, одержимых демоном, и воскресила маленького мальчика, упавшего в колодец и разбившегося…

И пока Париж с дрожью, на все голоса повторяет рассказы о чудесах, сотворенных его святой, в других местах происходят великие события настоящей истории. В Равенне (Ravenne), на тот момент столице Западной Римской империи, негодует император Валентиниан: в Галлии Аэций ворует у него часть его славы. Этому генералиссимусу все всегда удается. Он смог бы, пожалуй, начать добиваться трона для себя или своего сына. Он должен быть уничтожен – вырвать этот корень, что растет все толще и требует все больше! 21 сентября 454 года Валентиниан, принимавший у себя во дворце триумфатора Галлии, нападает на своего полководца и пронзает его мечом. Глупый жест, большая политическая и военная ошибка продиктованы самым сильным чувством – ревностью.

Народ Галии скорбит и плачет об Аэции и называет его отныне «последним римлянином». И это правда, преступление в Равенне ускоряет неизбежный конец империи. Это займет немногим более двадцати лет, за это время все обрушится и появится новый мир…

4 сентября 476 года последний император Западной Римской империи Флавий Ромул Август вынужден отречься от престола, побежденный Одоакром, вождем германского племени. Единственным преемником славы Рима остается византийский император Флавий Зенон. Одоакр определяет себе титул «король Италии», в то время как римский сенат в качестве последнего жеста отправляет в Константинополь заявление о своем подчинении Восточной империи и прилагает к этому императорские регалии. Западная Римская империя прекращает свое существование.

* * *

Париж больше не принадлежит империи, он уже не цитадель римской армии. Париж вступает в новую эпоху – ее назовут Средневековье.

Париж не может рассчитывать только на свои силы, чтобы себя защитить. За Париж кто-то должен заступиться. Но кто же? Ситуация в Галлии становится предельно запутанной. Хильдерик Первый, король франков, который правит в Турне (Tournai), на севере, не хочет подчиняться Одоакру, королю Италии. В свою очередь Сиагрий, последний римский полководец, ответственный за Галлию, требует сохранения законов павшей империи. Вестготы доминируют в Аквитании, а бургунды планируют расширить свое влияние вплоть до Марселя. К тому же не надо забывать об эфемерных и тонких альянсах, что постоянно складываются то между теми, то между другими…

Хильдерик Первый, сын короля Меровея, видит в этом невообразимо запутавшемся клубке собственные интересы и возможность обеспечить своему потомству, то есть роду Меровингов, право претендовать на Галлию, а особенно на Париж. Вместе с верными ему солдатами он подходит к Сене и выглядит при этом устрашающе: его имя Hilde-Rik на языке франков значит не что иное, как «сильный в битве», «мощный воитель».

Но Женевьева, франкийка по происхождению со стороны матери, знает язык франков и обращается непосредственно к Хильдерику. Она отговаривает его заходить в Париж: такая дерзость только спровоцирует войну против Сиагрия, чья власть ограничивается территорией между реками Соммой и Луарой.

Хильдерик раздумывает, колеблется, продвигается немного вперед, потом отступает, потом опять наступает. Можно ли считать это осадой Парижа? Никто на самом деле ничего не знает, но его войсковые палатки стоят вокруг города, образуя круг. Он разрушает дороги, ведущие в город, отрезая тем самым доставку продовольствия. Да, он не входит в Париж, но и своим врагам туда тоже зайти не дает. Такая война, которая вовсе и не война, такое тихое противостояние, враждебное сдерживание, такая бесполезная блокада продлится десять лет! Начиная с 476 года Хильдерик играет с Парижем, как кошка-баловница из басни Лафонтена – на самом деле она уже стара и совсем не хочет есть мышь, но ей нравится с ней играть, запугивая ее.

Король устанавливает свой укрепленный лагерь на правом берегу Сены, напротив острова Сите, и возводит там высокую сторожевую башню. С этой самой башни – loewer на франкском языке – наблюдают за городом и следят за каждым его движением. Парижане через какое-то время привыкают к этой угрозе, которая притаилась на другом берегу реки, постоянно напоминая им о зависимом положении осажденного населения.

Те, в чьих руках сила, находятся у ворот, но внутрь не заходят. Такая нелепая ситуация позволяет Женевьеве всецело подчинить себе Париж своей харизмой, своей верой, своим авторитетом и своими богатствами. Она играет главную роль как в курии, так и в муниципалитете и бдительно следит за благополучием населения…

Когда в Париж приходит большой голод, святая вмешивается. Однако город спасает не чудо, а дерзкий ход. Париж в агонии, в то время как Женевьева пытается найти выход. Дороги все в таком состоянии, что проехать по ним нельзя, – остается река… Женевьева мобилизует отряд из одиннадцати лодок и плывет в Арси-сюр-Об (Arcis-sur-Aube), в Шампань. Но воды реки запружены, Женевьеве приходится пробираться через плотину при помощи топора. Ошеломленные матросы вздыхают с облегчением, но их наивное воображение рисует им картину борьбы Женевьевы с речными монстрами, к тому же жутко пахнущими. На самом деле, скорее всего, враги забросали реку бревнами, чтобы затруднить движение по реке.

Прибыв в Шампань, Женевьева начинает с того, что излечивает крестным знамением жену местного народного трибуна, страдавшую до этого четыре года. Она покупает пшеницу на собственные средства и возвращается в Париж с лодками, нагруженными зерном. Однако навигация груженых лодок представляется опасной. Гребцы хоть и выказывают уверенность, но на самом деле они все неопытны и слишком неуклюжи. На помощь этим случайным морякам приходит молитва. Они гребут и поют: раз – вперед весло, два – назад, раз, два – церковный гимн помогает им удерживать ритм. Слова книги Исхода из Старого Завета разносятся над рекой:

Пою Господу, ибо Он высоко превознесся;

Коня и всадника его ввергнул в море.

Господь – крепость моя и слава моя,

Он был мне спасением.

В Париже Женевьева распределяет муку всем и каждому. Для самых бедных, не имеющих ни печей, ни дров, она предлагает хлеб, испеченный диаконессами.

Хильдерик закрывает глаза на эту прореху в своей осаде. Вероятно, он устал от затянувшегося противостояния, оно продолжается целую вечность. Он ничего не достиг, он не взял Париж, он не победил Сиагрия. Галлия стала для него ловушкой, западней, куда он сам угодил. Вот так горько разочарованный в 481 году, он отправляется в Вальхаллу, рай для германских воинов-героев, и оставляет своего сына Хлодвига продолжать начатое дело.

* * *

Хлодвиг, молодой человек шестнадцати лет, неожиданно ставший королем франков, хорошо подумав, со славным сыновним почитанием решает следовать политике отца. Он продолжает конфронтацию с Сиагрием и не снимает осады Парижа. Он поддерживает давление на город, не питая уж очень больших иллюзий. И знает: чтобы доминировать в Галлии, сначала необходимо победить римского генерала. С высоты своей loewer, глядя на город, расположившийся посредине реки, он решает в один прекрасный день уничтожить галло-римское влияние и сделать город франкским.

Пока же Сиагрий находится за хорошо укрепленными крепостными стенами города Суассон (Soissons) на берегу реки Эна (Aisne), откуда следит за регионом и предотвращает набеги франков. Генерал располагает последними военными силами развалившейся Римской империи. Против этих легионов Хлодвиг выставляет свои войска. Их меньше по численности, но они лучше вооружены. К тому же – и это шанс для Хлодвига – Сиагрия легко вывести из себя, он словно меха, что раздуваются от воздуха. Действительно, этот напыщенный, как и подобает хорошему солдату, самоуверенный в себе генерал обладает просто жалкими талантами военачальника. К тому же его легионеры пребывают в унынии: несчастные не могут игнорировать тот факт, что сражаются за дело, которого уже больше не существует.

В 486 году Хлодвиг решает, что настало время закончить историю с римлянином. Он бросает ему вызов и направляется со своей армией на Суассон; по пути он грабит только несколько церквей, так как считает, что война – не время для обогащения.

Сиагрий боится осады города, поэтому спешит выехать за пределы крепостных стен Суассона и на полном скаку мчится навстречу королю франков. Его войска беспощадно истребляют. Копья с крюками и асимметричные двойные секиры франков сеют ужас среди римлян.

На этой Суассонской равнине погибают последние римские легионеры. Сиагрий бежит, а Хлодвиг победителем въезжает в город и сейчас же делает Суассон своей столицей. Он располагается в покинутом римском дворце и накладывает руку на богатства, накопленные его врагом. Конечно, необходимо одержать еще несколько побед, но уже сейчас королевство франков простирается на весь север Галлии.

Осада Парижа может быть снята. Женевьева, благочестивая христианка, вынуждена подчиниться авторитету язычника Хлодвига. По большому счету выбора у нее нет. Но тем не менее десять лет спустя Женевьева будет удовлетворена: Хлодвиг услышит аргументы своей жены Клотильды, верной католички, и отречется от пантеона германских богов. Не обещал ли он обратиться в веру Христа после победы над алеманнами, как это и случилось в битве при Толбиаке в 496 году? Отныне король франков признает Отца, Сына и Святого Духа и затем даже принимает крещение в водах Рейна. Церемония обставляется со всей пышностью и на протяжении нескольких последующих столетий займет самые прекрасные страницы в назидательных книгах.

С того времени Хлодвиг является основателем новой династии. Он не прекращает завоевания новых земель, так, в 500 году на реке Уш он разбивает войско бургундов. В 502 году, чтобы обозначить новую эру, он покидает Суассон и решает обосноваться в Париже. Город по-прежнему выглядит как римские владения времен императора Юлиана. Франкский король с удовольствием идет по тем же дорогам, по которым когда-то ходил император. Он богато устраивается на острове Сите в бывшем императорском дворце, окруженном тенистым садом, который по пологому склону спускается прямо к реке. Дворец и все надворные постройки заселяются придворными и управленцами. Горстка его приверженцев крутится вокруг короля и постоянно дает ему советы, епископы и аббаты берут под свою ответственность королевскую часовню, а немногочисленным к тому времени министрам вменяется заниматься особыми делами. Пфальцграф руководит процедурами суда, референдарий собирает налоги, майордом заведует королевским имуществом… Вот уже представлен небольшой двор, и куртизанки окружают короля…

Париж, галло-римский город, цитадель, становится столицей королевства франков в 508 году, как будто в честь очередной грандиозной победы над последними соперниками, вестготами, в 507 году при городе Вуйе (Vouilléo).

Из своей новой столицы Хлодвиг созерцает свое произведение: он покорил всю Галлию за исключением Прованса и Руссийона. Он может умереть с миром…

В ноябре 511 года Хлодвиг неожиданно заболевает и умирает, несмотря на молитвы и кровопускания. Он скончался в возрасте сорока пяти лет после двадцати девяти лет правления. Но что делать с телом умершего в Париже короля франков? Надо ли перевезти его и захоронить в Турне, рядом с его отцом Хильдериком? Нет! Тело короля Хлодвига решают оставить в Париже и поместить в крипту новой церкви Сен-Пьер-Сен-Поль (Saint-Pierre-et-Saint-Paul) – апостолов Петра и Павла. Предполагается, что наличие усыпальницы первого христианского короля в городе повысит престиж и величие столицы. Тем не менее наши далекие предки не выказывали слишком большого почитания королевской могиле: она просто-напросто исчезла, никто не знает как, никто не знает когда. Некоторые археологи питают слабые надежды обнаружить что-то по случаю работ, начавшихся недавно под лицеем Генриха IV.

Какова судьба Женевьевы?

Святая Женевьева умерла, несомненно, в 512 году, год спустя после смерти первого христианского короля. Ее похоронили рядом с ним, в церкви Сен-Пьер-Сен-Поль на горе Лукотитиус (гора Сен-Женевьев). Когда она была жива, святая обычно поднималась туда помолиться; для этого она шла по дороге, которая впоследствии стала улицей Монтань Сен-Женевьев (Montagne-Sainte-Geneviève). Колокольня церкви и сейчас видна в стенах лицея Генриха IV и носит имя «Башня Хлодвига». Это самые древние остатки церкви, выстроенной при первом христианском короле (основание датируется XI веком). Могила святой Женевьевы, как и могилы Хлодвига и его жены, находятся примерно там, где сейчас вход в лицей.

Церковь стала частью аббатства в XII веке, затем в 1744 году на ее месте по воле Людовика XV возвели церковь Сен-Женевьев (l’église Sainte-Geneviève). Ныне это пантеон (Panthéon) – мавзолей самых выдающихся людей истории Франции.

Рака с мощами святой патронессы Парижа регулярно выносилась для торжественных процессий, которые проходили на улицах. Говорят, что на этом пути имели место чудеса… Реликварий разрушили в 1793 году, а останки Женевьевы сожгли на Гревской площади (place de Grève).

Саркофаг, где находилось тело святой, избежал ярости революционных разрушений. Его нашли в 1802 году и перенесли в церковь Сент-Этьен-дю-Мон (l’église Saint-Étienne-du-Mont), напротив пантеона. Сейчас он покрыт металлическим кофром искусной ювелирной работы, что отчасти скрывает его от глаз посетителей.

VI век. Сен-Мишель – Нотр-Дам

Меровинги, старшие сыны Церкви

Нотр-Дам – собор Парижской Богоматери, роман Виктора Гюго… но также, начиная с 1988 года, название станции метро, не представляющей собой ничего особенного. Ее хочется скорее покинуть, выйти наружу на свежий воздух… и увидеть перед собой раскинувшуюся площадь главного кафедрального собора Парижа.

Пространство, которое мы видим перед собой, раз в шесть больше того, что было в прошлом. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратить пристальное внимание на каменные следы под ногами: они показывают контур старых улочек, окружавших церковь до 1865 года, когда барон Осман придал архитектурному ансамблю знакомый нам вид.

Перед папертью собора находится нулевой километр – начальная точка отсчета всех дорог Франции. Это наследие места древнего позорного столба и публичных казней – «лестницы правосудия» парижского епископа. Перед оглашением приговора обвиняемые подходили к подножию этой лестницы для искупления своей вины. В одной рубашке, босые, с веревкой на шее и свечой в руке, они несли на груди и спине подробное описание совершенных преступлений; затем опускались на колени, публично признавались в своей вине и умоляли отпустить им грехи.

Кого вдохновила площадь перед собором Нотр-Дам?

В начале 1970-х годов, представляя Национальный центр искусства и культуры, Жорж Помпиду желал, чтобы Центр выходил на площадь, которая на правом берегу реки напоминала бы соборную площадь Нотр-Дам. В такой своеобразной манере подчеркивался священный характер искусства. Многопрофильный Центр также стал собором, открытым для всех своих поклонников.

Прогуливаясь по кварталу Нотр-Дам (Notre-Dame), мы обнаружим многочисленные волнующие свидетельства прошлого. Лучший способ представить себе остров Сите в те далекие времена – встать на улице Коломб (rue de la Colombe) на пересечении с улицей Урсен (rue des Ursins). Если пройти по улице Урсен до дома № 19, то перед нами окажется часовня Сент-Эньян (la chapelle Saint-Aignan) – это все, что осталось от двадцати трех церквей, окружавших собор Парижской Богоматери… Затем следуем к улице Шануанс (rue Chanoinesse). На месте дома № 12 когда-то стояли два дома, один из которых принадлежал цирюльнику, другой – пекарю. Цирюльник резал горло студентам-каноникам Нотр-Дама и продавал тела пекарю. Последний мастерил булочки, коими угощались новые каноники. Двух пособников сожгли заживо в 1387 году… Два очень симпатичных дома каноников под № 22 и 24 стоят на этом месте с XVI века. Попробуйте зайти в дом № 26 и увидите, как надгробия за многие века превратились в плиты, предназначенные для того, чтобы сохранять ноги сухими во время наводнения! Но старинный Париж прячется все лучше и лучше, а цифровые замки на дверях делают его все менее и менее доступным…

Чтобы найти живительный источник этого пламенного сердца Парижа, необходимо переместиться через века до момента смерти короля Хлодвига в 511 году.

После ухода христианского короля страна делится между его четырьмя сыновьями: Теодорих наследует восточную часть, Хлодомир – регион Луары, Хлотарь правит на севере, а Хильдеберту достается Нормандия, Бретань, а самое главное – Иль-де-Франс с Парижем, где уже тогда проживает двадцать тысяч жителей.

Дальнейшее историческое развитие весьма запутанно и беспорядочно. Сыновья Хлодвига занимаются тем, что истребляют своих племянников, чтобы они не могли претендовать на правопреемство. Они воюют друг с другом с целью отхватить еще побольше наследства и смиряют свое поведение только после настойчивых просьб Клотильды, безутешной вдовы короля франков.

Затем, как и подобает хорошим королям, они начинают разбираться и уничтожать более мелкие монархии, расположенные рядом, с выверенным намерением увеличить королевства, полученные в наследство. Так, Хильдеберт и его брат Хлодомир объявляют войну Сигизмунду, королю бургиньонов, или, как говорили в те времена, бургундов. Они осадили город Отен (Autun), но на поле боя Хлодомира узнают по его длинным волосам. Бургиньоны отрубают ему голову и сажают ее на острие копья. Этот отвратительный спектакль удваивает ярость франков, возбуждает их праведный гнев, и они одерживают победу. Триумф празднуется всеобщей резней бургундских солдат. Для Сигизмунда, его жены и детей приготовлено нечто особенное: их бросают в колодец.

Примечания