Билли поглядывал на улицу сквозь раздвижные стеклянные двери: с каждым разом снаружи становилось все темнее, унылый серый день постепенно перетекал в зимние сумерки. На Лос-Анджелес надвигалась ночь. Билли рассмеялся и пожурил себя вслух: «А мы-то, мы-то уж подумали, что солнце решит хоть разочек нарушить традицию, а?»
Он спрятался, накрывшись краем шторы, и снова прильнул к стеклу.
Девочка сидела на прежнем месте.
– Мы-то знаем, к чему все идет, правда? – сказал он.
Но отвечать себе не стал. И так ясно. Зачем поддерживать вымученный разговор?
Набросил поверх пижамы старый фланелевый халат, поплотнее запахнул его на тощей талии и подвязал веревкой, которую использовал вместо пояса уже добрых пять лет.
Да.
Билли Блеск собирался выйти наружу.
Разумеется, не за порог и не на улицу. Это уж совсем безумие. Только на веранду, или на балкон, или как там еще называются крохотные пятачки частной собственности, украшенные ржавыми садовыми стульями.
Сначала он выглянул в окно: вдруг на город надвигается буря, грядет война или вот-вот начнется вторжение пришельцев? Тогда можно будет остаться дома, сославшись на непреодолимые стихийные бедствия. Однако снаружи все было по-прежнему, только сумерки сгустились.
Перепачкавшись в пыли и паутине, он убрал швабру – импровизированный засов для стеклянной двери. Давненько не сдвигал ее с места. Даже стыдно стало: Билли гордился своей чистоплотностью.
– Заметка на будущее, – произнес он вслух. – Наводить порядок нужно везде. Даже там, куда мы почти никогда не заглядываем. Хотя бы из принципа.
Билли приоткрыл дверь – совсем чуть-чуть – и судорожно вздохнул от хлынувшего в дом холода.
Девочка подняла на него глаза, потом снова уставилась себе под ноги.
Смешная и растрепанная, будто не причесывалась уже целую неделю, синяя кофта застегнута вкривь и вкось. На вид девочке было не больше девяти-десяти лет. Она сидела на ступеньках, обхватив колени руками, раскачивалась из стороны в сторону и разглядывала свои ботинки.
Билли осторожно опустился на самый краешек ржавого стула и прислонился к перилам, глядя на взъерошенную макушку с высоты веранды.
– Доброго тебе вечера, – сказал он.
– Здрасьте! – Голос у девочки был пронзительный, как сирена.
От неожиданности Билли подскочил и едва не опрокинул стул.
В детях он совершенно не разбирался, но справедливо полагал, что такой печальный и подавленный ребенок должен говорить совсем тихо. Правда, этот звонкий голосок часто доносился из соседней квартиры. Девочка жила на подвальном этаже со своей мамой, так что Билли слышал ее очень хорошо. Даже слишком. Она всегда говорила громко, но Билли почему-то решил, что на этот раз все будет иначе.
– Вы наш сосед? – спросила она тем же оглушительным голосом.
Теперь Билли был готов и не дрогнул.
– Судя по всему, да.
– А почему я вас раньше не видела?
– Сейчас-то видишь. Такова жизнь. Лови момент, пока есть шанс.
– Какой вы смешной!
– А ты очень громкая.
– Ага, мне все так говорят. А вам говорят, что вы смешной?
– Не припомню. С другой стороны, я редко общаюсь с людьми.
– Уж поверьте, не вру. Странный вы, с детьми так не разговаривают. Как вас зовут?
– Билли Блеск. А тебя?
– Блеск? От слова «блестеть»? Как звезды на небе и как паркет?
– Именно.
– Билли Блеск! Откуда у вас такое имя?
– А твое откуда? Кстати, ты до сих пор не представилась.
– Ой, да. Грейс. Меня так мама назвала.
– А моя мама назвала меня Дональдом Фельдманом. Вот я и решил выбрать себе псевдоним. Билли Блеск.
– Почему?
– Хотел заняться шоу-бизнесом. Искал имя, подходящее для танцора.
– А разве танцора не могут звать Дональдом Фельдманом?
– Однозначно нет.
– А как понять, какое имя подходит?
– Сердцем чувствуешь… Что ж, ладно. Мы так всю ночь проведем за увлекательной беседой. На самом деле я хотел спросить, почему ты сидишь здесь одна.
– Я не одна, я вместе с вами.
– Скоро стемнеет.
Все это время Грейс сидела неподвижно, но тут посмотрела в небо, будто проверяя его слова.
– Ну да, вечер уже. А сейчас вы не занимаетесь шоу-бизнесом?
– Нет, не занимаюсь. Вообще никаким бизнесом не занимаюсь.
– Вам не нравилось танцевать?
– Вовсе нет. Я обожал танцы. Жить без них не мог. А еще я пел. И играл в театре.
– А почему бросили?
– Не справился.
– Плохо танцевали?
– Нет, танцор я был первоклассный.
– Тогда с чем не справились?
Билли вздохнул. Он вышел сюда, чтобы задать девочке пару вопросов, но они тут же поменялись местами – легко и естественно, будто в порядке вещей. С чего он вдруг решил, что в этом – да и вообще в любом – разговоре ему достанется роль взрослого? Конечно, он отличный актер, однако навыки теряются, если долго их не использовать.
– Ни с чем не справился, – произнес Билли. – С жизнью, например. Она оказалась мне не по плечу.
– Вы живой.
– В какой-то мере.
– Значит, справляетесь.
– Из рук вон плохо. Мой спектакль провалился бы с треском. Слава богу, вокруг не осталось ни одного критика – все устремились к более заманчивым далям. Скажи, ты ведь можешь открыть дверь? Если вдруг решишь пойти домой.
– Конечно. У меня ключ есть.
Она подняла ладошку повыше, чтобы Билли смог разглядеть его в полутьме. Блестящий новенький ключ, висящий на шнурке вокруг шеи. Зажегся фонарь, и металл ярко блеснул в электрическом свете.
«Блеск, – подумал Билли. – Я еще помню, что это значит».
– В таком случае я никак не могу взять в толк: почему ты сидишь на улице, если можно спокойно пойти домой?
– А вы не любите гулять?
«Ну вот опять», – подумал Билли. Опять она переключает разговор на него, что ты с ней поделаешь.
– Не выхожу без крайней нужды. Разве тебе не страшно?
– Нет, я же совсем рядом с домом.
– А мне страшно. Я выглянул в окно, увидел, что ты сидишь здесь одна, и испугался. Может, сделаешь одолжение и вернешься домой, чтобы я перестал волноваться?
Девочка глубоко вздохнула. Это был очень театральный вздох. Чем-то она напоминала Билли его самого.
– Ладно, уговорили. Я все равно собиралась сидеть здесь только до тех пор, пока не зажгутся фонари.
Она решительно протопала по лестнице и скрылась внутри.
– Чудесно, – сказал Билли вслух, обращаясь к самому себе и к темному небу. – Если б я знал, не стал бы разбрасываться ответами направо и налево.
Билли плохо спал той ночью. Очень плохо. И по здравом размышлении пришел к выводу, что причиной бессонницы стала его дикая, немыслимая выходка. Подумать только, выбрался на улицу!..
Когда усталость все-таки брала свое хотя бы на несколько минут, Билли слышал шум крыльев. Он часто видел этот сон – иллюзию, галлюцинацию, называйте, как хотите. Чем больше тревог выпадало на его долю за день, тем громче шумели крылья во сне.
И от их хлопанья Билли просыпался.
В конце концов ему все-таки удалось задремать, но только спустя пару часов после рассвета. А когда он закончил потягиваться и встал – такие важные вещи не делаются впопыхах, – было уже почти четыре часа дня.
Привычным движением Билли собрал волосы в длинный чахлый хвост, доходивший до середины спины, потом отправился в ванную. Брился он на ощупь: иногда просто закрывал глаза, а иногда смотрел на деревянный шкафчик, будто там висело зеркало. Возможно, раньше так и было – на шкафчиках в ванной всегда есть зеркала.
Затем приготовил себе кофе, прислушиваясь к хлопанью крыльев в голове. Привычный морок не желал отпускать.
Только открыв холодильник, Билли вспомнил, что сливки закончились. А курьер с продуктами приезжает по четвергам.
Он бросил три ложки сахара в унылый черный кофе, рассеянно помешал и подошел с кружкой к стеклянной двери веранды. Аккуратно отодвинул занавеску, чтобы взглянуть на крыльцо. Может, девочка ему просто почудилась. Как крылья, только гораздо яснее.
Она по-прежнему сидела на ступеньках. Н-да, никаких галлюцинаций.
«Вовсе не «по-прежнему», – поправил он сам себя. – Разумеется, Грейс ночевала дома. А теперь снова вышла на улицу. Да, снова!» Такая формулировка ему нравилась больше.
Тут Билли заметил, что к дому приближается миссис Хинман – пожилая дама, занимавшая квартиру на самом верхнем этаже. Старушка медленно, но целеустремленно ковыляла к крыльцу, прижимая к груди бумажный пакет с покупками. Из пакета торчало горлышко винной бутылки. Миссис Хинман постоянно покупала вино, и бутылка всегда выглядывала из пакета. Всего одна, так что о вредных привычках речи не шло. Может, играла на публику? Или – этот вариант казался Билли более правдоподобным – старалась держать бутылку под рукой, чтобы отбиваться от бандитов?
Совсем недавно, лет двенадцать назад, здесь был приличный рабочий район. Билли никак не мог позабыть о тех временах и перестать сравнивать. Конечно, ему следовало приспособиться к новой жизни, однако старый уклад был привычней. А привычки Билли Блеск нарушать не умел.
Стараясь не шуметь, он осторожно приоткрыл стеклянную дверь. Хотелось узнать, что миссис Хинман станет делать с девочкой. Билли вновь укрылся за занавеской, так и не выпустив из рук кружку с противным черным кофе.
Старушка подошла к серой бетонной лестнице и взглянула на девочку, которая возилась с какой-то дешевой электронной игрушкой. Грейс не сразу удостоила соседку вниманием. Спустя некоторое время она поморщилась, будто только что проиграла, и наконец перевела взгляд на миссис Хинман.
– Здравствуй, – сказала миссис Хинман.
– Здрасьте! – откликнулась девочка. Ох, какой же у нее был голос! Таким голосом можно резать стекло. Билли еще ни разу не слышал, чтобы она говорила тихо.
– Где твоя мама?
– Дома.
– Почему ты сидишь здесь одна?
– Говорю же, мама дома. С кем мне еще сидеть?
– Милая, тебе не кажется, что это опасно? Район у нас не очень спокойный. Вдруг сюда придет какой-нибудь дурной человек?
– Тогда я забегу в дом и запру дверь.
– А если он бегает быстрее?
– Зато я сижу ближе к двери.
– Хм, верно. Но все же нехорошо получается. Чем занята твоя мама? Неужели она не может отвлечься?
– Спит.
– В четыре часа дня?
– Не знаю. А сколько сейчас времени?
– Четыре часа.
– Ну, значит, да.
Миссис Хинман вздохнула. Покачала головой. Потом с трудом поднялась по лестнице – шаг за шагом, ступенька за ступенькой, будто покоряя горную вершину, – и скрылась из поля зрения. Билли слышал, как она зашла в холл.
А девочка осталась сидеть, где сидела.
Спустя пару минут Билли вылил отвратительный кофе в раковину и принялся мыть кружку.
– Только варвары пьют кофе без молока, – сказал он вслух. – Мы, конечно, и сами не образец для подражания, но варварами нас не назовешь.
Билли решил, что немного погодя приготовит себе чашку чая – надо возместить недостаток кофеина в организме. Однако, открыв холодильник, он обнаружил, что лимон тоже закончился. А без лимона чай пьют только варвары.
Кто-то громко постучал в дверь квартиры на подвальном этаже, где жила девочка с мамой. Как раз под квартирой Билли.
Он застыл на месте, прислушиваясь: откроет ли мама Грейс неизвестному посетителю? Снизу не доносилось ни звука – во всяком случае, он ничего не разобрал.
В дверь снова заколотили, да так сильно, что Билли подпрыгнул от испуга. Сердце чуть не выскочило из груди. Такой переполох обычно устраивали полицейские, перед тем как вышибить дверь и ворваться в квартиру.
Тишина.
Может, никого нет дома. А может, девочку научили придумывать отговорки на тот случай, если мама уйдет на работу или сбежит на свидание с очередным кавалером. Подобная мысль казалась непостижимой, но Билли знал, что теперь такое случается на каждом шагу. К материнству относились уже не так, как раньше.
Впрочем, что в нашем мире осталось прежним?
В тот день случилось еще одно необычное происшествие.
Через несколько минут Билли услышал голоса, доносившиеся из холла, где висели почтовые ящики. Событие весьма заурядное, так что он не стал внимательно прислушиваться.
Судя по всему, разговаривали миссис Хинман и Рейлин – красивая статная негритянка, которая жила прямо напротив Билли. Иногда он наблюдал за ней из окна и завидовал тому, с каким достоинством несла себя эта яркая девушка. Рейлин всегда казалась ему очень грустной, но Билли считал, что если к списку желаний добавить еще и счастье, то получится что-то совершенно недостижимое. Ты привлекателен и хорош собой – тебе повезло, радуйся!
Такова жизнь, лови момент, пока есть шанс, – именно так он сказал девочке. Если бы у него водились другие знакомые, он и с ними поделился бы этой мудростью.
Вдруг голоса стали громче.
Рейлин срывалась на крик от волнения. Совсем на нее не похоже.
– Не звоните в опеку, бедняжка такого не заслужила! Обещайте, что не станете никуда звонить. Обещайте!
Миссис Хинман явно не нравилось, что на нее кричат. Она тоже повысила голос:
– А что тут страшного? Это их работа.
Билли прижался ухом к двери.
– Если девочка вас раздражает, – ответила Рейлин, – застрелите ее прямо на месте. Все лучше, чем жить в приемной семье.
– Господи, да с чего вы взяли?
– Я знаю про службу опеки такое, что у вас волосы дыбом встанут. Счастье, что вам никогда не приходилось иметь с ними дела.
– Вы что, социальный работник?
– Я маникюрша. Работаю в салоне красоты неподалеку. И вам это известно.
– Ах да, извините. Вылетело из головы.
Потом они переместились к лестнице на верхний этаж, где жила миссис Хинман, и, хотя разговор еще не закончился, Билли, к его огромному разочарованию, слышал только невнятное бормотание.
Спустя почти два часа он опять подошел к двери веранды. Украдкой посмотрел на крыльцо.
Девочка по-прежнему была там.
Надо было выглянуть раньше – он ведь даже собирался, но передумал. Знал, что увидит ее на прежнем месте и испугается. Если ему хватит смелости начать разговор, надо будет еще раз уточнить, почему она не хочет идти домой.
Глава 2. Грейс
Как ни крути, Кертис Шенфельд был редкостным придурком, и Грейс всегда об этом знала. Непонятно, с чего она вдруг прислушалась к его словам и позволила себя задеть.
Зачем вообще поверила такому?
Поверила же, вот в чем подвох.
Иногда даже самый добрый человек может взять и накричать на тебя, если ты слишком много болтаешь, а он в это время думает о своем или переживает из-за чего-то – ну, знаете, всякое случается. А с придурками все наоборот. Бывает, ляпнут какую-нибудь гадость, а она вдруг окажется правдой.
Был вечер субботы, и они пришли на собрание в церковь. Не на службу, а просто в церковь. Там была специальная комната, где проводили уроки рукоделия, совместные ужины и занятия воскресной школы, – но до воскресной школы оставался еще целый день.
Некоторые называли это «собранием с детьми», потому что к программе присоединилось много новичков, которым было не с кем оставить малышей. Услуги няни стоили слишком дорого, и детей брали с собой. Комната была большая и длинная, поэтому взрослые устраивали собрание в одной половине, а дети занимались своими делами в другой.
Детям надлежало вести себя тихо. Взрослым позволялось шуметь.
На собрании выступал парень, который любил повсюду вворачивать словечко на букву «б». Грейс он не нравился. Злой какой-то, вечно срывался на всех без разбору – даже на тех, кого видел в первый раз. И постоянно вставлял это самое слово, которое начиналось на букву «б» (Грейс такие дурные слова старалась не повторять).
– Нет, правда, – жаловалась она маме. – Заладил, как попугай! Купил бы уже словарь, что ли.
Не то чтобы Грейс это задевало, слово на букву «б» она знала и слышала много раз. Но звучало грубо.
Короче говоря, Грейс сидела в противоположном конце комнаты вместе с Кертисом Шенфельдом, Анной и Ривер Ли. Анна и Ривер Ли играли в микадо; Кертис в игре не участвовал, потому что сидел в инвалидной коляске и не мог дотянуться до пола. У него была какая-то болезнь позвоночника: «спина-что-то-там». Когда Кертис говорил про свою болезнь, он всегда ставил ударение на «и» – «спИна». Однако Грейс твердо знала, что в слове «спина» ударение ставится на «а», а Кертис просто лентяй или совсем дурак. Он был старше Грейс – наверное, лет двенадцать. В двенадцать лет полагается знать такие простые вещи.
Грейс тоже не стала играть в микадо, чтобы Кертису было не так обидно. Великодушный поступок, правда? А Кертис повел себя как самый настоящий вонючка – удачно выбрал время, ничего не скажешь, возмущенно думала Грейс.
Она так и заявила. И ни секундочки не жалела об этом.
В общем, Кертис наклонился к Грейс (голова у него была огромная, а лицо красное) и сказал:
– Я слышал, твоя мама уже не с нами.
– Балда ты, Кертис. Мама с нами, вон там сидит. – Грейс указала в сторону взрослых.
Он расхохотался – каким-то неестественным смехом, как у дурака или клоуна. Сначала вонючка тоненько захихикал – такой звук получается, если надуть воздушный шар, а потом оттянуть резиновый хвостик и медленно выпустить воздух. Через некоторое время хихиканье переросло в настоящий ослиный рев.
С людьми в инвалидных колясках полагается вести себя очень вежливо, и Грейс обычно старалась не говорить Кертису, что он вонючка, но в этот раз Шенфельд перегнул палку. Грейс была твердо убеждена, что в жизни случаются такие ситуации, когда вонючку надо назвать вонючкой. И не важно, на чем он там сидит.
– Я не про собрание, – ответил Кертис, – а про программу. Твоя мама сорвалась. Снова подсела. Неужели ты не заметила?
На секунду комната поплыла у Грейс перед глазами; стало слышно, как изо рта сердитого парня разлетаются плохие слова на букву «б», словно пульки из игрушечного ружья или звонкие петарды. Грейс вспомнила, что в последнее время мама и вправду была какой-то сонной, но тут же одернула себя и решила, что Кертис все это выдумал.
Она вскочила, расправила плечи и заявила ему в лицо:
– Кертис Шенфельд, ты такая козявка, каких свет не видывал!
Поток слов на букву «б» резко прекратился. Все, кто находился в комнате, замолчали. «Ой, громковато вышло», – подумала Грейс.
Такое случалось часто. Голос у нее от природы был оглушительный, и говорить тихо получалось с большим трудом.
Мама встала из-за стола и направилась в детский угол. Приятели покосились на Грейс с глубокомысленным выражением на лицах. Будто хотели сказать: «Ну и влетит же тебе!»
Мама взяла Грейс за руку и вывела наружу.
На улице стемнело и похолодало. Почему-то принято считать, что в Лос-Анджелесе всегда жарко, хотя на самом деле холода тут не редкость. Да и район был не очень хороший, в таких местах лучше не высовываться наружу лишний раз. Однако Грейс решила, что бояться нечего, ведь в церкви полно людей и они стоят совсем рядом. А если к ним кто-нибудь подойдет, она завопит изо всех сил и побежит внутрь за помощью. Судя по всему, мама тоже ни о чем таком не беспокоилась: она закурила и села прямо на холодный асфальт, прислонившись к церковной стене.
Потом запустила пальцы в волосы и глубоко-глубоко вздохнула. Грейс заметила у нее на джинсах дырку.
– Ох, Грейс, Грейс… – сказала мама. Девочка ждала взбучки, но голос у мамы был спокойный. Даже слишком. – Неужели ты не можешь посидеть тихонько хотя бы пару минут?
– Я стараюсь не шуметь, честное слово.
Мама снова глубоко вздохнула и затянулась сигаретой; все ее движения были медленными и неторопливыми.
Грейс собралась с духом и выпалила:
– Ты опять на наркотиках?
Она сжалась, опасаясь вспышки гнева, но ничего не произошло.
Мама просто выпустила длинную струйку дыма и проводила ее взглядом, будто серые клубы могли пуститься в пляс или устроить представление прямо у нее под носом. Грейс снова подумала, что раньше она двигалась гораздо быстрее.
Наконец мама заговорила:
– Я ведь хожу на собрания. Вот сегодня, к примеру. И каждый день звоню Иоланде. Я жилы себе рву, деточка. Чего еще ты от меня хочешь?
– Ничего, – быстро откликнулась Грейс. – Мне больше ничего не надо. Извини, что получилось громко. Я старалась сидеть тихо, но Кертис Шенфельд начал говорить всякие гадости. Врет как дышит!.. Не хочу больше на собрания с Кертисом. Давай будем ходить на другие?
Мама долго не отвечала.
– Какие еще другие? С детьми не везде пускают, знаешь ли.
– А в реабилитационном центре? Для анонимных алкоголиков.
– Сейчас мне нужны собрания анонимных наркоманов.
– А-а…
– Просто поиграй с Анной. Или с той другой девочкой со странным именем.
– Ривер Ли.
– Ага.
– Я не играла с Кертисом! Он просто начал говорить гадости ни с того ни с сего. Ведет себя как козявка.
Мама потушила окурок и посмотрела на часы, почти уткнувшись носом в циферблат – в темноте иначе не разглядишь.
– Потерпи еще двадцать пять минут, ладно?
Грейс вздохнула погромче, чтобы мама точно услышала.
– Ладно, – сказала она. Прозвучало это как у того сердитого парня: фразу «приятно познакомиться» он произносил так, что всем становилось ясно – ничего приятного в знакомстве нет.
Друзья встретили Грейс выжидающими взглядами. Ривер Ли спросила шепотом:
– Она устроила тебе взбучку?
– Не-а. Вообще не ругалась. Ничуточки.
Грейс немножко задирала нос перед Кертисом и не пыталась этого скрыть.
Почему-то ребята не сразу вернулись к игре. Заняться было нечем, и оставалось только слушать, что рассказывают на собрании. Выступала женщина. Страшно потрепанная – так выглядят бездомные, которые ночуют под открытым небом. Она помогла своему парню ограбить банк, поэтому ее посадили в тюрьму, а детей забрали в приют. Но началось все с наркотиков. Она была готова душу продать, лишь бы раздобыть себе новую дозу.
Унылая история.
Потом выступали другие. Их жизнь тоже сложилась невесело.
Собрания не всегда нагоняли на Грейс такую тоску. Встречи в реабилитационном центре были куда лучше: восстановительная программа для анонимных алкоголиков длилась дольше, и от их историй не хотелось повеситься.
После собрания к Грейс подошла Иоланда. Она улыбнулась девочке, и Грейс улыбнулась в ответ.
– Привет, Грейс! У тебя есть мой номер телефона?
Грейс помотала головой:
– Нет, зачем он мне? Это мама должна вам звонить, не я.
– Мало ли, вдруг пригодится.
Она протянула Грейс клочок бумажки с цифрами, и Грейс прочитала их про себя. Будто ее вызвали к доске, и Иоланда спросила: «Вот, посмотри-ка! Знаешь эти цифры?»
– Ага, спасибо. Так зачем он мне?
– На всякий случай.
– На какой случай?
– Если тебе что-нибудь понадобится.
– Я у мамы попрошу.
– Ну, вдруг ее не будет рядом. Или не сможешь попросить.
– Почему не смогу?
– Не знаю. Всякое бывает. Если одна дома останешься. Или маму разбудить не сможешь. В общем, если чего-нибудь испугаешься, звони мне.
После такого объяснения Грейс решила, что больше не станет ничего спрашивать. Ни одного вопросика.
– Ясно, спасибо, – ответила она и засунула бумажку в карман.
– Только маме не говори.
– Ага.
«Хватит, перестаньте», – подумала Грейс.
Потом Иоланда отвезла их с мамой домой. Хорошо, что не пришлось ехать на автобусе по темным улицам – Грейс и так уже успела натерпеться страха за этот вечер.
Глава 3. Билли
Билли проснулся от резкого крика с улицы. Точнее, прямо с тротуара перед домом.
Всего одно слово.
– Эй!
Надеждам, которые Билли возлагал на грядущий день – тишина, спокойствие и никаких скандалов, – не суждено было сбыться.
Однако в глубине души он все-таки оставался реалистом, поэтому вскочил, пробрался к своему наблюдательному посту у балконной двери и осторожно отодвинул занавеску.
Девочка по-прежнему сидела там. Нет, не «по-прежнему». Билли поправил себя: «опять».
Фелипе Альварес, один из соседей с верхнего этажа, присел рядом с ней на корточки и о чем-то расспрашивал. А Джейк Лафферти, другой сосед с верхнего этажа, направлялся к ним с явным намерением вмешаться в сцену, пришедшуюся ему не по нраву.
С другой стороны, исходя из всех мелочей, услышанных и увиденных за последние годы, Билли успел понять: ворчливому мистеру Лафферти вообще мало что нравилось. Более того, он не считал нужным скрывать свое недовольство, неся его как знамя над головой. Что именно должно символизировать это знамя, Билли пока не решил.
И вот теперь Лафферти подбежал к крыльцу и крикнул:
– Эй ты, Хосе! Чего тебе надо от малышки?
Фелипе встал. Вид у него был не воинственный – во всяком случае, не слишком, – но настороженный. Измученное сердце Билли ушло в пятки: дело попахивало скандалом, а скандалы Билли не любил всей душой.
Почему эта девочка сидит на улице?! Ее неизменное присутствие спутывало все карты, подбрасывая самые неожиданные и пугающие комбинации. И все же Билли хотелось узнать, что случится дальше. Он аккуратно приоткрыл дверь на веранду, чтобы удобнее было смотреть.
– Во-первых, меня зовут не Хосе, – начал Фелипе. По-английски он говорил бегло, хоть и с сильным акцентом.
– Я и не говорил, что тебя так зовут, – ответил Лафферти. – Просто выражение такое. Прозвище.
– Вот уж не знаю. Ваше имя я запомнил сразу, а свое повторял уже раз десять. Вы Джейк, так? А если я буду звать вас Джо? Среди белых попадается много парней с таким именем. Похоже ведь.
Билли глянул вниз на девочку – проверить, не испугалась ли она перебранки. Девочка смотрела на взрослых спокойно и даже заинтересованно. Как будто все происходящее казалось ей исключительно забавным зрелищем.
Малышка была пухленькой. Ох, какие дети пошли. И как они толстеть умудряются? Вот в его годы ребятишки постоянно носились по улице. Захочешь найти толстяка – днем с огнем не найдешь. С другой стороны, детство Билли прошло в танцевальном классе – где-где, а там пухликов никогда не было и быть не могло. Конечно, он ходил и в обычную школу. Выбирать не приходилось. Но об этом старался не вспоминать.
– А я знаю, как его зовут, – сказала Грейс. То есть скорее завопила.
Фелипе поднял руку, останавливая девочку.
– Нет, подожди. Давай посмотрим, знает ли он.
– Послушай, ты… – разъяренно начал Лафферти.
Сердце Билли заколотилось еще сильнее: вдруг начнется драка? Однако Лафферти так и не закончил фразу. Малышку просто распирало – такую не заставишь промолчать, как ни старайся.
– Его зовут Фелипе! – звонко крикнула она, надувшись от гордости.
– Ладно, – сказал Лафферти, – Фелипе. Может, теперь ответишь на мой вопрос, а?
– Это уже во-вторых. Я спрашивал Грейс, почему она не в школе. Ничего дурного и в мыслях не было. Мне не нравятся ваши намеки и обвинения.
– Нарываешься?
– Я?! Это я-то нарываюсь? Нарывается здесь кто-то другой, compañero[1]. В своем глазу бревна не замечаете. Я ни к кому не лезу, уж поверьте. Кого угодно спросите – не лезу. А вот вы постоянно норовите драку затеять и все обстряпать так, будто кто-то другой виноват. Уже сроднились со своим бревном, жить без него не можете. Оно вам весь обзор заслоняет.
Лафферти выпятил грудь и собрался было ответить, но шустрая девочка его опередила:
– Ладно вам, хватит ругаться!
Билли улыбнулся, восхищенный ее поступком. И откуда у людей смелость берется? С другой стороны, она еще ребенок. Детям многое сходит с рук.
Лафферти неодобрительно покосился на девочку.
– Почему ты не в школе?
– Ее зовут Грейс, – вставил Фелипе.
– Я знаю, – неубедительно ответил Лафферти. – Почему ты не в школе, Грейс?
– Потому что мне нельзя ходить до школы одной. Меня мама должна отводить. А она спит.
– В девять утра?
– А сейчас девять?
– Пять минут десятого.
– Тогда да. В девять утра.
– Странно.
– Ну, часы-то у вас, – ответила Грейс.
Лафферти тяжело вздохнул.
– А ключ у тебя есть?
Да, подумал Билли. Ключ у нее есть. Совсем новенький. Яркий. Блестящий. Такое чудесное, необъяснимое свойство – блеск.
– Ага. – Она показала Лафферти ключ, который болтался на шнурке вокруг шеи.
– Сходи-ка домой и попробуй разбудить маму.
– Я уже пробовала.
– А ты попробуй еще раз. Иди-иди.
Девочка демонстративно вздохнула, поднялась со ступенек и поплелась в дом.
Как только она скрылась из виду, Фелипе спустился по лестнице, а Лафферти шагнул ему навстречу. Они стояли прямо нос к носу и сверлили друг друга взглядами.
У Билли слегка закружилась голова, пришлось прислониться к дверному косяку.
– Никакой я тебе не compañero, – сказал Лафферти.
– Вы даже не знаете, что это значит.
– В том-то и дело, что не знаю.
– Это не оскорбление.
– Да? А мне откуда знать? Когда я был в твоем возрасте, я уважал старших. Отец научил.
– А мой отец учил меня, что уважение нужно заработать. Я ведь просто спросил, почему она не в школе. А вы налетели, будто я маньяк какой-нибудь.
– Не надо было ее расспрашивать. В страшном мире живем, все друг друга в чем-нибудь подозревают. Парню в твоем возрасте лучше вообще не подходить к маленьким девочкам. Мало ли что люди подумают.
– Парню в моем возрасте? Так вас возраст беспокоит? А сами-то? Вы ее тоже спрашивали.
– Это другое. Я старше.
– Ясно, я и забыл! Среди пятидесятилетних мужчин маньяков не бывает.
– Следил бы ты за языком, сынок.
– Я вам не сынок.
– Оно и заметно. Был бы ты моим сыном, я бы тебя повоспитывал.
Тут на крыльце снова появилась Грейс, и они отскочили друг от друга, словно мальчишки, пойманные за дракой учительницей или строгой матерью. Билли, стороннему наблюдателю, эта сцена показалась совершенно нелепой, но он знал, что от неожиданности люди могут вести себя весьма необычно.
– Она не просыпается, – объявила Грейс.
Лафферти с Фелипе переглянулись.
– Странно, – сказал Лафферти. Потом повернулся к девочке: – В комнате случайно нет пустых бутылок? Ты ничего такого не заметила?
– Каких еще бутылок?
– Из-под вина.
– Мама не пьяная.
– Может, надо вызвать врача?
– Все нормально. Просто она спит очень крепко.
Девочка вновь села на ступеньки – и судя по всему, собиралась остаться там надолго.
Лафферти взял Фелипе за рукав и оттащил подальше на газон, чтобы Грейс ничего не услышала. К несчастью, Билли теперь тоже не мог разобрать ни слова.
По крайней мере, они больше не ссорились. Это было видно по жестам и поведению: мужчины стояли, склонившись друг к другу, и о чем-то переговаривались. Лафферти периодически оглядывался на Грейс.
– Пусть вас озарит какая-нибудь удачная идея, – сказал Билли. Вслух, но негромко, чтобы девочка, сидящая внизу, его не услышала. – Проблему определенно нужно решать.
Через секунду Фелипе пересек газон и куда-то ушел.
Лафферти поднялся по лестнице. Билли все еще надеялся, что сосед что-нибудь придумал, однако тот прошел мимо Грейс, словно на крыльце возникло какое-то загадочное силовое поле, и девочка внезапно стала невидимой.
Шагнув на верхнюю ступеньку, Лафферти встретился взглядом с Билли – собственно, из-за занавески выглядывал только его глаз. Лафферти застыл на месте.
– А ты чего пялишься? – рявкнул он.
Билли отскочил от окна, согнулся пополам и осел на коврик; сердце зашлось от страха. Он сжался в комок и застыл, выжидая, пока сосед не поднимется наверх.
Потом сорвался с места и быстро захлопнул дверь на веранду, будто именно она послужила главной виновницей переполоха.
В то утро он больше не выглядывал на улицу.
Знал, что девочка наверняка сидит на прежнем месте, но не мог заставить себя проверить.
Когда начало смеркаться, Билли принялся рассуждать сам с собой. Вслух.
– Нам совсем не интересно, – сказал он. Подумал и добавил: – Мы хотим узнать, как она. Конечно, хотим. Но не слишком сильно.
Кроме того, – добавил он еще через мгновение, – там совсем светло.
Снова посмотрел в окно.
– С другой стороны, потом зажгутся фонари, и будет поздно. Так ведь? Нам придется думать об этом всю ночь. А от подобных мыслей у нас начинается бессонница.
Билли глубоко вздохнул и потуже затянул пояс старого халата. Вовсе не потому, что любопытство пересиливало страх перед внешним миром, а потому что только так можно было прекратить изнурительную борьбу с самим собой.
Он приоткрыл дверь, и девочка подняла голову.
Билли застыл на пороге веранды.
Сегодня он собрался на улицу слишком рано; вчера было значительно темнее. Только подумайте: неужели вчера он тоже выходил из квартиры? Или это ему приснилось?
Билли помотал головой, стараясь сосредоточиться на текущей проблеме. Хотелось шагнуть обратно, спрятаться за надежными стенами и запереть дверь. Но девочка смотрела на него, ждала. Если Билли струсит, малышка решит, что он совсем сумасшедший. Он выдаст себя с головой.
Билли шагнул вперед, прямо в холодный вечерний воздух, и тут же упал на колени. Немного продвинулся на четвереньках, потом лег на живот и пополз к краю веранды. Необдуманный ход. Со стороны это выглядело куда эксцентричнее, чем поспешное отступление в комнату. Ладно, поздно жалеть о содеянном.
Билли посмотрел на Грейс.
– А почему ты ползешь на животе? – спросила та своим оглушительным голосом.
– Т-ш-ш! – инстинктивно откликнулся Билли.
– Извини. – Громкость убавилась. Совсем чуть-чуть. – У меня тихо не получается. Так почему ты ползешь?
– Долгая история.
– А ты расскажи.
– В другой раз. Я хотел кое о чем тебя спросить.
– Давай.
– Почему ты все время сидишь на улице?
– Ты меня уже спрашивал.
– Да, но ты ничего не ответила.
Девочка замолчала.
– Я знаю, что твоя мама занята какими-то своими делами, и ты осталась без присмотра. Это ясно. Но у тебя есть ключ. Можно пойти домой.
– Ну да.
– Тогда почему сидишь здесь?
– Может, ты сначала расскажешь, зачем ползаешь по веранде?
– Пожалуй, нет. Сегодня будем обсуждать мой вопрос.
– Почему?
– Потому что я первым спросил.
– Нет, это я первой спросила.
– Я спросил еще вчера.
– Тогда ладно, – торжественно ответила Грейс, принимая правила игры. – Первым так первым. Понимаешь, дело вот в чем. Если я буду сидеть внутри, никто не узнает, что я в беде. И не сможет мне помочь.
Сердце Билли рухнуло в пропасть. Почти в прямом смысле слова – Билли так и чувствовал, как оно летит вниз, задевая по дороге другие чувствительные органы.
– Так у тебя случилась беда?
– А ты не догадался?
– Догадывался, наверное.
– Понимаешь, мне нужен кто-нибудь из соседей. Тех, кто живет в нашем доме. Чтобы можно было остаться с мамой.
Молчание. Билли прекрасно знал, куда ведет эта скользкая дорожка, и воздержался от ответа.
– Ты можешь мне помочь?
Снова тишина. Билли чувствовал, как мелкие камушки впиваются ему в грудь и бедра.
– Малышка, я и самому себе помочь не в состоянии.
– Да, это я уже поняла.
Разговор вышел тягостный и мрачный. Его бессилие и бесполезность получили очередное подтверждение: даже маленькая девочка без подсказок пришла к выводу, что он совершенно никчемен.
– Извини. Я ни на что не гожусь. Раньше было иначе. А теперь вот так.
– Ясно, – ответила она.
– Что ж, спокойной ночи.
– Еще светло.
– Но мы с тобой сегодня уже не увидимся. Поэтому спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – сказала она. Как будто точку поставила.
Билли проскользнул обратно в дом.
Глава 4. Грейс
Грейс пропустила один день занятий; потом Иоланда сама забрала ее и отвезла в школу на машине. Ничего хорошего Грейс в этом не видела. И ни капли бы не расстроилась, если бы пришлось прогулять все уроки на свете.
– А как я вернусь домой? – спросила Грейс у Иоланды. – Мне же нельзя ходить в одиночку.
– Мама тебя заберет.
– Вы уверены?
– На все сто.
– А почему?
– Потому что мы с твоей мамой побеседовали по душам, и она дала мне слово.
– А если она его нарушит? Раньше так уже было.
– Я прослежу. Она сказала, что намерена взять себя в руки.
– Здорово, – ответила Грейс.
Пустая вежливая фраза. Может, все и вправду будет здорово. А может, и не будет. Грейс знала, что если целый день ждать чего-нибудь хорошего, а оно так и не случится, то потом станет очень обидно.
Поэтому она держалась изо всех сил и старалась ни о чем не думать, однако в конце последнего урока мысли все равно вернулись к запретной теме. От этого она почувствовала себя неуютно. Захотелось съесть шоколадный батончик, припрятанный в рюкзаке, но Грейс стерпела: учительница могла поймать ее с поличным и забрать шоколадку. А последней шоколадкой рисковать не стоило. Карманные деньги, выданные на неделю, уже закончились – иначе Грейс точно их потратила бы. Она старалась растянуть сладости подольше, получалось плохо.
Зазвенел звонок, и Грейс вздрогнула.
Вылетела в коридор, откопала шоколадку и развернула уже на бегу. То есть на ходу. Она быстро шла к выходу и жевала батончик. Мама всегда встречала ее во дворе.
И на этот раз она тоже стояла на нужном месте. Грейс даже удивилась. Самую малость.
– Что ты жуешь? – спросила мама. Говорила она быстро и выглядела довольно бодро – во всяком случае, по мнению Грейс.
– Ничего.
– Не пытайся меня провести, Грейс Эйлин Фергюсон. У тебя губы перепачканы. Шоколадом.
– А, это… Нас на последней перемене угощали.
– Тогда придется поговорить с твоей учительницей и попросить, чтобы тебе больше не давали ничего сладкого. Мне не нравится, когда ты ешь всякие гадости.
– Не надо, пожалуйста! Мы же с тобой в первый раз за несколько дней увиделись. То есть мы и раньше виделись, но не так… Ну, ты понимаешь. Давай не будем ссориться.
Грейс знала, что мама чувствует себя виноватой, и слегка давила на совесть.
– Ладно. Пойдем домой.
«Ух ты, она и вправду взяла себя в руки!» – радовалась Грейс по дороге. Но не проронила ни словечка, иначе мама бы догадалась, что поначалу Грейс ей не верила.
Дома их ждал самый вкусный ужин на свете: макароны с сыром и хот-доги. Пожалуй, чувство вины – это не так уж и плохо. За столом мама поинтересовалась, не хочет ли Грейс сходить на собрание в реабилитационном центре, где ей понравилось.
– Конечно, хочу, – ответила Грейс.
Тем же вечером они собрались и поехали в центр.
Один из пассажиров в автобусе, какой-то странный мужчина, не сводил с них глаз. Сидел прямо напротив. Грейс подумала, что на первый взгляд он вполне нормальный: красивое пальто, обручальное кольцо на пальце, опрятная прическа, только ведет себя подозрительно. Слишком уж пристально на них смотрит.
Однако мама ничего не замечала.
У нее в руках была маленькая пластиковая бутылочка; через некоторое время мама откинула голову, положила что-то в рот и запила водой. Грейс не успела разглядеть, что было у нее в руке, поэтому спросила в лоб:
– Что ты пьешь?
– Ничего, – сказала мама. – У меня голова болит, таблетку проглотила. Не забывай, кто тут мама, а кто дочка.
– Ладно, – ответила Грейс.
– Надеюсь, ты сегодня не станешь трогать корзину со сладостями?
– А можно взять одну лакричную конфету?
– Можно взять любую конфету. Одну.
Мама постоянно повторяла это правило, да разве за корзиной уследишь? Поэтому Грейс обычно удавалось ухватить побольше.
Правда, в тот вечер все сложилось совсем по-другому. Очень даже неплохо с одной стороны, и совершенно ужасно – с другой.
С корзиной дела обстояли так: ее передавали вокруг стола, и каждый брал по конфете (можно было не брать, если не хочется, но Грейс решительно не понимала тех, кто отказывался от сладкого). Потом корзина снова шла по кругу, постепенно пустея. В отличие от остальных, Грейс не сидела на месте, а слонялась по комнате, стараясь не шуметь и не мешать собранию. Так что можно было незаметно подходить к столу и угощаться. Остановить ее могла только мама.
Все складывалось очень даже неплохо и совершенно ужасно одновременно. Неплохо – потому что Грейс умудрилась стащить рекордное количество конфет, и совершенно ужасно – потому что мама опять стала сонной и не замечала, что происходит вокруг.
Грейс начала злиться. До нее постепенно дошло, какие таблетки мама приняла от головной боли – ничего общего с обычными лекарствами. Если у других мам болела голова, они просто пили аспирин; во всяком случае, так было заведено во всех знакомых семьях. Чем чаще мама подпирала рукой голову, почти утыкаясь носом в стол, тем решительней Грейс атаковала сладости.
Она в очередной раз подошла туда, где стояла корзина, сунула руку прямо перед носом у одной дамы и выгребла всю красную лакрицу. Конфеты как раз поместились в горсти.
Грейс отошла в угол, села у стены и принялась грызть лакрицу и злиться.
Потом собрание закончилось, взрослые стали натягивать куртки, и некоторые из них поглядывали на Грейс с сочувственными улыбками. Она терпеть не могла, когда так делали.
Через некоторое время к девочке подошел высокий мужчина с седыми усами, присел на корточки, чтобы заглянуть Грейс в глаза, и спросил:
– Это твоя мама, да?
К тому моменту мамина голова окончательно упала на стол.
– Ага, – с явным недовольством ответила Грейс и тут же одернула себя: такими вещами не шутят. Мама у нее одна, другой нет.
– Нельзя ей сейчас за руль, – сказал мужчина.
– У нас нет машины. Мы на автобусе приехали.
– Ясно. Наверное, Мэри-Джо сможет вас подвезти. Что скажешь, Мэри-Джо?
К ним подошла маленькая хрупкая женщина с седыми волосами и морщинистым личиком. Высокий мужчина поднял маму на ноги и повел, придерживая, к машине Мэри-Джо. Это была совсем крошечная машина, всего два сиденья, так что они устроили маму на пассажирском месте и пристегнули ремнем, а Грейс пришлось втиснуться в узкое пространство за спинками кресел.
По дороге домой Грейс объясняла пожилой леди, куда нужно ехать, и одновременно отвечала на разные вопросы.
Мэри-Джо спрашивала:
– А ты знаешь, кто спонсор твоей мамы?
– Знаю. Иоланда.
– Странно. Я с ней незнакома.
– Она из другой программы.
Леди удивилась.
– У твоей мамы спонсор из Ал-Анона?
– Нет, из совсем-совсем другой программы. Не для анонимных алкоголиков, а для анонимных наркоманов.
– Вот как, – ответила леди спустя несколько мгновений. – Тогда понятно, почему от нее не пахнет спиртным.
И тут Грейс ни с того ни с сего разозлилась – на леди, на вопросы, на этот вечер, на все на свете. Ей надоело разговаривать с Мэри-Джо, настроение испортилось окончательно. Хотелось еще лакрицы, но конфеты уже закончились.
Грейс помогла завести маму в дом, хотя задачка была не из легких. Только она успела немножко успокоиться, как вдруг оказалось, что неприятности продолжаются, потому что Мэри-Джо уходить не спешила. Велела Грейс найти номер Иоланды, позвонила ей и сказала, что никуда не уедет, пока Иоланда не придет к ним сама, потому что негоже оставлять ребенка одного. Вот прямо так и сказала. «Негоже». Грейс не поняла, что это означает, и разозлилась еще сильнее. Впрочем, в тот момент она была готова злиться на все и вся, только повод дай.
Через некоторое время приехала Иоланда, и Мэри-Джо наконец-то ушла. Грейс знала, что в таких случаях полагается вежливо попрощаться и поблагодарить за помощь, но ей не хотелось никого благодарить, и она упрямо смолчала.
Закрыв дверь за Мэри-Джо, Иоланда сочувственно посмотрела на Грейс. Девочка ненавидела такие взгляды. Прям до мурашек.
Иоланда сказала:
– Ох, детка. Похоже, вляпались мы по уши.
Иоланда осталась на ночь, а утром отвезла Грейс в школу. Во время уроков Грейс не вспоминала о вчерашних бедах. Если уж Иоланда решила вмешаться, так тому и быть. Ничего страшного. Конечно, порой она вела себя слишком сурово и напористо, особенно когда разговаривала с мамой, но по большей части с ней можно было иметь дело.
После звонка Грейс неторопливо побрела к выходу, жуя шоколадку, которую выменяла за свой ланч, и эта шоколадка настолько занимала ее внимание, что Грейс даже пару раз врезалась в других учеников. Выйдя на крыльцо, она наконец отвлеклась от батончика, чтобы осмотреться по сторонам. Ни мамы, ни Иоланды на месте не оказалось.
Ей помахала какая-то женщина.
– Я твоя соседка, Рейлин. Помнишь такую?
– Ага, – ответила Грейс. И снова принялась оглядываться.
– Я отведу тебя домой.
– Ты?
– Я.
– Почему ты?
– Ну а почему бы и нет?
– А где Иоланда?
– На работе.
– Она сказала, что отпросится и заберет меня.
– У нее же не получится отпрашиваться с работы каждый день. Раз, другой – и все. Поэтому мы решили: если я могу встретить тебя сегодня, то она пока подождет. Я думала, ты знаешь.
– Кажется, она говорила, что вместо нее может прийти еще кто-нибудь. Но про тебя я ничего не слышала. Или вылетело из головы…
Они побрели домой по мрачным улицам. Идти было долго. Мимо проехала машина, из окон которой разносился оглушительный рэп, и Рейлин поморщилась. Грейс, в отличие от нее, не подала виду, хотя басы ударили в грудь, отдаваясь в каждой косточке.
Когда перестало звенеть в ушах, Грейс спросила:
– А ты свободна только сегодня, да?
– Обычно я в это время на работе. Сегодня ушла пораньше, потому что одна из клиенток передумала и записалась на другое время.
– Если Иоланда не сможет часто отпрашиваться с работы, то кто заберет меня из школы послезавтра?
– Думаю, нам стоит поговорить с миссис Хинман. Она же на пенсии. Может, согласится тебя встречать.
– А если откажется?
– Что ж, тогда… Будем решать проблемы по мере поступления.
– Как это?.. Ай, ладно. Так вы с Иоландой дружите?
– Нет.
– А почему она попросила тебя забрать меня из школы?
– Сегодня утром я столкнулась с ней в подъезде, пока ты собиралась, и мы немножко поговорили про тебя. Вот и все.
– Ясно, – сказала Грейс.
Больше она ничего не спрашивала, пока они не пришли домой.
Дойдя до дома, Грейс уточнила:
– Мы прямо сейчас пойдем к миссис Хинман?
– А ты не хочешь сначала отнести рюкзак?
– Не-а.
– Давай-ка, не ленись, – сказала Рейлин.
Грейс было все равно, поэтому она просто пожала плечами.
Рейлин зашла в квартиру вместе с ней. Дверь в спальню была приоткрыта, и соседка замерла на пороге, глядя на лежащую в кровати маму. Рейлин настороженно ждала, однако мама не пошевелилась, не издала ни звука, даже веки не дрогнули. Пыльные жалюзи на высоких подвальных окнах были опущены. Сквозь щели в комнату пробивался слабый дневной свет, и Грейс с трудом различала мамину фигуру. Ее волосы сбились во сне, почти полностью закрывая лицо. Грейс стало неприятно, что Рейлин видит маму в таком состоянии, хотя девочка не понимала, откуда взялось это чувство.
– Ну что, пойдем? – спросила она. И тут же привычно смутилась, потому что вышло слишком громко.
Рейлин дернулась от неожиданности и снова застыла на месте: наверное, подумала, что мама сейчас откроет глаза, повернется, встанет. Грейс тоже так подумала – всего на мгновение. Вдруг все-таки проснется? Они ждали затаив дыхание, но ничего не произошло.
– Да, – тихонько ответила Рейлин. – Надо поговорить с миссис Хинман. Пойдем.
Однако наверх она отправилась не сразу. Сначала Рейлин зашла на кухню и по очереди заглянула в несколько шкафчиков. Грейс не знала, что интересного она там обнаружила. Шкафчики как шкафчики, ничего такого. Потом Рейлин открыла холодильник и долго разглядывала его содержимое.
– У вас тут совсем пусто.
– Вон там есть немного хлопьев. А еще я умею варить яйца.
– Осталось только одно.
– Ой…
– Давай закажем пиццу.
Грейс мгновенно оживилась, будто ее включили в розетку. Запрыгала на месте, вопя от радости:
– Я тебя обожаю-обожаю-обожаю!!! Это самая лучшая идея на свете, и ты мой лучший друг! Обожаю-обожаю! – И так далее, в том же духе.
– Ох, бедные мои барабанные перепонки, – сказала Рейлин, зажимая рукой ухо, около которого кричала Грейс. – Сейчас лопнут!
Мама так и не проснулась.
Телефон издал призывную трель, и от неожиданности Рейлин снова вздрогнула. Грейс подхватила трубку после второго звонка.
– Алле? – сказала она. Ну, то есть не сказала – взвизгнула.
Женский голос спросил: «Это Грейс Фергюсон?»
– Да, это я.
Тогда женщина попросила позвать к телефону маму.
– Она не может подойти.
Женщина уточнила, одна ли она дома.
– Нет, – ответила Грейс. – Со мной Рейлин.
Тогда женщина попросила позвать к телефону Рейлин.
Грейс послушно протянула трубку:
– С тобой хотят поговорить.
Рейлин взяла телефон осторожно и неуверенно, будто не знала, чего от него ждать.
– Да? – Пауза. – Меня зовут Рейлин Джонсон. – Пауза. – Я ее соседка. И… если вы не возражаете, я тоже хотела бы узнать, с кем разговариваю. – Пауза. – А, ясно. Просто дома никого не было, поэтому вы не могли дозвониться. Я только что привела Грейс из школы. – Пауза. – Да, мэм, я за ней присматриваю. – Долгая пауза. – Мэм, послушайте, я все объясню… – К этому моменту Рейлин перешла на шепот, но Грейс все прекрасно слышала. – Боюсь, что жалоба, которую вы получили, поступила из-за меня. Мама Грейс тут совсем ни при чем. Это я во всем виновата. А кто вам сообщил? – Пауза. – Да, конечно. Разумеется, вы не можете разглашать такую информацию. Извините, я спросила, не подумав. В любом случае, дело вот в чем. Мама Грейс повредила спину. Она сейчас принимает очень сильные лекарства. Болеутоляющие и мышечные релаксанты, от которых сильно хочется спать. Поэтому платит мне, чтобы Грейс не оставалась без присмотра. Но… Мне страшно стыдно в этом признаться, но один раз у меня возникла накладка с рабочим расписанием, и девочка осталась одна. Я вам обещаю, клянусь на целой стопке библий: ничего подобного больше не случится. Любой человек может допустить ошибку. Одну-единственную. Я очень ответственно отношусь к своей работе, правда. С Грейс будет все в порядке. А потом поправится ее мама.
Долгая пауза.
Рейлин снова назвала свое имя и даже продиктовала его по буквам. С фамилией-то все было просто: «Джонсон» любой дурак без ошибок напишет, даже четвероклассница Грейс (по крайней мере, так она думала, пока не узнала, что после «с» тоже пишется «о», а не «а»). Потом Рейлин объяснила, что живет в том же доме – только в другой квартире. Под конец она продиктовала свой номер телефона.
Грейс заметила, что у Рейлин трясутся руки, но не поняла почему. Наверное, они все время трясутся, просто раньше она не обращала внимания.
– Но ее мама сейчас не совсем… – Пауза. – Хорошо. Я передам, что вы ждете звонка. Давайте запишу номер.
Грейс думала, что, повесив трубку, Рейлин объяснит, кто звонил и что им было нужно. Однако та промолчала.
Просто взяла девочку за руку и вывела из квартиры.
– Пойдем поговорим с миссис Хинман.
– Кто там? – донесся из-за двери голос старушки. Вопрос прозвучал испуганно, будто она была заранее уверена, что у порога затаился грабитель или еще какой-нибудь злодей, и теперь срочно придумывала, как спастись. Ей и в голову не пришло, что это может быть желанный гость.
– Ваша соседка Рейлин, – сказала Рейлин. – И Грейс.
– Ах, это вы! – Голос миссис Хинман стал слегка дружелюбнее. Совсем немного. – Сейчас-сейчас. Подождите минутку. Одна задвижка постоянно застревает. Еще чуть-чуть…
Грейс повернулась к Рейлин:
– А потом мы закажем пиццу?
Тут миссис Хинман все-таки открыла дверь.
– Боже мой, – сказала она. – Что случилось? На вас лица нет.
– Мне нужно с вами поговорить. Это очень важно.
Крепко сжимая ладошку девочки, Рейлин решительно зашла в квартиру и остановилась возле кухонного стола, на котором был разложен пасьянс. Самый настоящий пасьянс из самых настоящих карт, не какая-нибудь компьютерная игра. Грейс не видела такого никогда в жизни.
Рейлин заметила:
– Не думала, что в наше время еще раскладывают пасьянсы.
– Раскладывают. На компьютере! – вставила Грейс.
– Ну да. Но не с бумажными картами.
Миссис Хинман, которая все еще хлопотала над дверными замками, откликнулась:
– Какие глупости! Компьютер стоит тысячи долларов, а колода карт – примерно девяносто девять центов.
– Нет, компьютер стоит гораздо дешевле, – возразила Грейс. – Да и вообще, на нем много чего можно делать, а с картами – только играть.
– Так о чем вы хотели со мной поговорить?
– Да-да, извините, – сказала Рейлин. – Мы хотели спросить, не сможете ли вы забирать Грейс из школы? Всего несколько дней, пока ее мама не… выздоровеет.
– Вы шутите?
– Я серьезно.
– Вы хоть представляете, сколько идти до школы?
– Только что оттуда вернулась. Примерно десять кварталов.
– Туда и обратно! Десять кварталов туда и обратно! Я пожилая женщина, если вы не заметили. И не могу проходить по двадцать кварталов каждый день. У меня опухают суставы. Колени болят даже после прогулки до магазина – а это всего четыре квартала туда и обратно.
Рейлин рухнула на диван. Так резко, что даже слегка спружинила.
– Кажется, у меня будут неприятности, – сказала она. – Из-за одного поступка, который я совершила всего несколько минут назад. В нем нет ничего дурного, но это нарушение правил. Я солгала социальному работнику из службы опеки. Сказала, что присматриваю за Грейс. Так что теперь я и впрямь за ней присматриваю, раз уж взяла под свою ответственность. В любой момент пришлют кого-нибудь с проверкой… И если Грейс будет одна, то ее заберут, а мне придется объяснять, что к чему.
– Боже милостивый, – вздохнула миссис Хинман. – Зачем же было врать?
– Не хочу, чтобы малышка оказалась в лапах системы.
Миссис Хинман посмотрела на Грейс, стоявшую рядом с Рейлин, и сказала:
– Давайте поговорим об этом в другой раз.
– Нет. Никакого другого раза. Взрослые слишком часто так поступают. Ничего не рассказывают, потому что боятся расстроить ребенка. А ведь мы обсуждаем ее судьбу. Она имеет право знать. Короче говоря, я могу отвести Грейс в школу перед работой, однако забрать ее некому.
– Попробуйте спросить мистера Лафферти.
Рейлин фыркнула. Вот прямо взяла – и фыркнула. Грейс этот звук показался очень смешным, но ситуация совсем не располагала к шуткам, поэтому девочка сдержалась и не захихикала.
– Мерзавца и близко нельзя к детям подпускать. Жестокий, грубый, помешан на своих убеждениях. Он мне категорически не нравится.
Миссис Хинман склонилась поближе к Рейлин:
– Но у него не будет никаких предубеждений против Грейс.
– Не стоит девочке общаться с такими людьми, – сказала Рейлин. Потом повернулась к Грейс: – Я очень сомневаюсь насчет мистера Лафферти. Ты его знаешь?
– Кажется, да. Это тот дядя, которому не нравится Фелипе?
– Да, наверняка. Я считаю, он нам не подойдет.
– Тогда, может, попросим самого Фелипе? Или Билли? – оптимистично поинтересовалась Грейс.
– Билли? Кто такой Билли?
– Ну как же! Билли. Наш сосед с первого этажа.
– Из квартиры напротив моей? Ты с ним знакома?
– Ага. А что?
– Ничего. Просто его никто не знает. Я его вообще ни разу не видела, хотя прожила здесь шесть лет. Из той квартиры никогда никто не выглядывает, и гости туда не ходят. Говорят, этот чудак даже продукты берет с доставкой на дом. Как ты с ним познакомилась?
– Мы просто разговаривали.
– Что ж, надо спросить Фелипе, – сказала Рейлин. – Может, согласится.
– А кто будет присматривать за девочкой, пока вы на работе? – спросила миссис Хинман.
Рейлин изменилась в лице, стала разом грустной и перепуганной, будто собиралась упрашивать миссис Хинман о чем-то очень-очень серьезном.
– Я рассчитывала, что вы нам поможете.
– Ясно. Ничего не могу обещать.
И тут Грейс, почувствовав важность момента, обратилась к миссис Хинман сама:
– Ну пожалуйста, миссис Хинман! Пожа-алуйста! Я буду хорошо себя вести и постараюсь сидеть совсем тихонько. Это ведь ненадолго, только пока мама не поправится.
– Я уверена, что ты будешь хорошо себя вести, детка. Дело вовсе не в этом. Просто я уже слишком стара для присмотра за малышами. Силы не те.
Едва Рейлин поднялась с кушетки, миссис Хинман взяла ее за рукав, притянула поближе и зашептала на ухо. Правда, Грейс все прекрасно слышала. Почему все пытаются говорить при ней шепотом? Неужели считают глухой?
Миссис Хинман говорила:
– Это не ваша забота, милая. Станет только хуже, поверьте. Вы оттягиваете неизбежное.
Рейлин выдернула рукав из хватки миссис Хинман. Ничего не ответив, взяла Грейс за руку и повела домой.
У самого порога девочка поинтересовалась:
– А теперь мы закажем пиццу?
Но с пиццей опять не сложилось. Сначала им надо было поговорить с Фелипе.
«Вот всегда так, – думала расстроенная Грейс. – Прежде чем заказать пиццу, нужно переделать кучу дел».
Едва Фелипе успел открыть дверь, как Рейлин выпалила:
– Господи, что с тобой?
– Ничего.
– На тебя смотреть страшно. Точно все в порядке?
– Почему ты такой грустный? – уточнила Грейс своим звонким голосом.
Услышав ее слова, Фелипе весь сморщился, словно пытаясь сдержать слезы. Грейс не поверила своим глазам – он ведь уже совсем взрослый мужчина. Всем известно, что взрослые мужчины не плачут. Так ей говорили, во всяком случае. Да и сама она никогда не видела мужчин в слезах, хотя плачущие женщины встречались довольно часто. Если же правило дало сбой, значит, его надо хорошенько обдумать и пересмотреть.
Фелипе провел ладонью по лицу, потом крепко зажмурился и потер глаза.
– Проклятая аллергия, – сказал он. – С ума меня сводит. Вы проходите, проходите. Только я не смогу сидеть с вами слишком долго, на работу пора.
Рейлин так и осталась стоять на пороге, и Грейс последовала ее примеру. Наверно, они не заходят, потому что Фелипе торопится на работу. Или потому что ему очень грустно… поди разберись. В такой ситуации самый безопасный путь – повторять все за взрослыми. Им видней.
– Мы пришли попросить тебя об одолжении, – радостно возвестила Грейс.
– Именно, – подхватила Рейлин. – Ты уже уволился со стройки?
– Да, теперь у меня другая работа, получше. В ресторане. Платят меньше, зато стабильно. Мне сейчас нужна стабильность. Так о чем вы хотели попросить?
– Надо, чтобы ты встретил Грейс из школы. Всего пару-тройку раз.
– А, вот в чем дело. Конечно, встречу. – Спустя мгновение он нахмурился. – Хотя… Нет, придется взять слова назад. Извините, не смогу помочь. Хотелось бы, да не получится. Сосед мне потом проходу не даст. На днях я подошел к Грейс, присел рядышком, спросил, почему она не в школе, – а он меня чуть в тюрьму не упек.
– Да чтоб ему провалиться. Какая все-таки сволочь, а! – процедила Рейлин, потом покосилась на девочку, внезапно вспомнив о ее присутствии. – Ой. Извини, случайно вырвалось.
– Я, знаешь ли, не в первый раз такое слышу, – ответила Грейс.
В конце концов, ей уже не пять лет.
– Все равно. Извини за ругань. Послушай, Фелипе, а если мне удастся уломать Лафферти?
– Хм…
– Давай попробуем? Ты ведь встретишь Грейс из школы, если Лафферти не станет вмешиваться?
– Конечно, мне нетрудно. Но кто будет за ней присматривать, пока ты на работе? Приведу я ее из школы, и что потом? Просто оставить дома? Мне же на смену надо идти.
Рейлин нахмурилась. Даже сильнее, чем раньше, – собственно, первая складка у ее бровей залегла сразу после того телефонного разговора.
– Подумаем. Пока что ясно одно – одну ее оставлять нельзя. Даже дома вместе с мамой. Надо, чтобы за ней постоянно кто-нибудь присматривал.
– Грейс утверждает, что знакома с жильцом, который снимает квартиру напротив меня.
– Да ладно? С ним же вообще никто не знаком! Я даже не знал, что там живет мужчина. Я здесь целых три года, но ни разу не видел, чтобы кто-нибудь туда заходил. Думал, что квартира пустует.
– А вот и нет! – сказала Грейс. – Там живет Билли.
– Как ты с ним познакомилась?
– Познакомилась, и все тут. Мы просто разговаривали. Я много чего про него знаю. Он раньше был танцором. И певцом, и актером, а теперь больше ничем не занимается. И его зовут Билли Блеск, правда, мама назвала его по-другому. То ли Рональд, то ли Дуглас, а фамилия у него Флейнстин, но он решил ее сменить, потому что фамилия Флейнстин не подходит для танцора. Понятия не имею, откуда он знает, что подходит, а что нет. Говорит, такие вещи чувствуешь сердцем. Билли хороший.
Фелипе посмотрел на Рейлин, Рейлин посмотрела на Фелипе, а Грейс уставилась на них обоих. Дураку понятно: эти двое никак не могли решить, верить ей или нет. Да, она знакома с Билли. И что тут такого?
– Кажется, у Грейс очень бурное воображение, – сказала Рейлин.
– Ой, да, точно, – согласилась девочка. – Мне это все говорят. Прямо как ты.
– В любом случае, – обратилась Рейлин к Фелипе, – мы еще не до конца разобрались с нашим планом. Но о Лафферти не беспокойся, я с ним поговорю.
– Ладно. Расскажешь потом, что он ответит. Вы уж извините… Мне пора собираться.
– Прости, мы уходим. Не будем тебе мешать.
– Пока, Фелипе! – крикнула Грейс.
– До встречи, – добавила Рейлин. Гораздо, гораздо тише.
Он закрыл за ними дверь.
Грейс принялась рассуждать, спускаясь по лестнице:
– По-моему, у Фелипе нет никакой аллергии. Хотя кто его знает… Мне кажется, ему было очень грустно, и он плакал, а нам соврал про аллергию, чтобы мы ни о чем не догадались.
– Может быть, – рассеянно согласилась Рейлин.
– Мне тоже не нравится, когда кто-нибудь видит мои слезы. Ну, кроме мамы, перед ней я ревела с самого детства. А вот в школе – у-у-у, страшное дело, терпеть не могу. Так что если я начну плакать и кто-нибудь заметит, то я возьму пример с Фелипе и совру. Отличный способ. Надо запомнить. Аллергия.
А Рейлин сказала:
– Давай решим, где ты подождешь, пока я разговариваю с Лафферти.
– С Джейком, – поправила ее Грейс. – Его зовут Джейк. А почему мне нельзя с тобой?
– Потому что разговор будет неприятный.
– И что? Можно подумать, я раньше неприятных разговоров не слышала.
Рейлин почти не обращала внимания на ее слова, глубоко погрузившись в свои мысли. Со взрослыми часто так бывает: не слушают других, особенно детей.
– Надо придумать, кто будет присматривать за тобой после школы.
– Давай попросим Билли! – снова предложила Грейс. Сколько бы она ни твердила про Билли, Рейлин пропускала ее слова мимо ушей.
– Не очень хорошая идея.
– Он славный! И точно будет дома. Он вообще всегда дома.
– С этим не поспоришь.
– А я знаю, почему миссис Хинман и Фелипе не хотят за мной присматривать, – заявила Грейс. – У них, конечно, свои отговорки, но я-то понимаю, в чем дело. Я им просто не нравлюсь.
Они как раз спустились на первый этаж и направились к квартире Рейлин – нужно было где-нибудь обосноваться, пока она не решит, брать с собой Грейс для разговора с мистером Лафферти или не брать. Но после этих слов Рейлин застыла на месте.
Она по-прежнему держала Грейс за руку – правда, девочка не понимала зачем: не дорогу же переходят, в конце-то концов. В подъезде нет никаких опасностей – во всяком случае, Грейс ничего не заметила. Наверное, Рейлин просто расстроилась и решила, что Грейс тоже должно быть грустно, хотя девочка даже не думала вешать нос. Или ей просто хотелось взять кого-нибудь за руку, а кроме Грейс поблизости никого не оказалось.
В общем, Рейлин резко остановилась и посмотрела на девочку, будто та ляпнула нечто совершенно ужасное. Какое-нибудь плохое слово или еще что похуже. Грейс быстро прокрутила в голове последние реплики, но плохих слов там не обнаружила.
– Почему ты так говоришь?!
– А разве не правда?
– С чего ты взяла, что ты им не нравишься?
– Я многим не нравлюсь. Потому что я громкая, например. Все так говорят. И это многих раздражает. А еще некоторые любят чужих детей, потому что с ними не нужно возиться постоянно – сказал пару слов, потом отправил обратно к маме. А меня теперь к маме так просто не отправишь. Вот поэтому я им и не нравлюсь.
Она рассуждала, глядя прямо Рейлин в лицо, и видела, что соседка смотрит на нее с ужасом. Будто от каждого слова у нее сердце кровью обливается. Хотя что тут особенного? Грейс ведь ничего не выдумывала.
– Тебя все любят, поверь мне.
– Не-ет, далеко не все, – начала Грейс, но потом решила сменить тему. Больно уж несчастный вид был у Рейлин. А Грейс старалась не расстраивать людей. – Вот скажи, я тебе нравлюсь?
Выпалив вопрос, Грейс поняла, что, несмотря на благие намерения, тема осталась прежней.
– Ну конечно!
– А что во мне хорошего?
Рейлин не сразу нашлась с ответом.
– Мы еще плохо друг друга знаем. Вот когда познакомимся поближе, я точно смогу сказать, что мне в тебе нравится. Целый список составлю, длинный-длинный.
– Вот видишь, значит, я тебе ничем не нравлюсь. Пока что. Я тебя просто не раздражаю.
– Нет, ты мне нравишься! Определенно. Только мне нужно время, чтобы сформулировать причины.
– А ты мне нравишься. И я точно знаю почему. Потому что ты разрешила заказать пиццу! – Грейс подумала, что сейчас не помешает лишний раз напомнить про пиццу, а то вдруг Рейлин о ней забудет. – И еще потому, что только ты стала мне помогать, хотя все остальные тоже видели, как я сижу на улице.
Грейс ждала. Однако Рейлин ничего не сказала в ответ. Даже с места не сдвинулась. Они просто стояли на лестничной площадке, взявшись за руки. Как будто все слова, которые вертелись на языке, сдуло страшным порывом ветра.
Но кто-то должен был прервать молчание. Поэтому Грейс предложила:
– Пойдем поговорим с Билли.
Рейлин наконец отмерла:
– Да. Конечно, пойдем. Познакомишь меня со своим приятелем.
– А потом закажем пиццу, – добавила Грейс.
– Да, – согласилась Рейлин, – как же без пиццы.
Глава 5. Билли
– Ох, господи! – выдохнул Билли. И застыл на месте в смутной надежде, что это короткое восклицание все исправит.
Но в дверь постучали снова.
– Кажется, к нам кто-то пришел, – сказал он тихим голосом и тут же похвалил себя за способность сохранять присутствие духа.
В дверь иногда стучали. Само по себе это событие не выходило за рамки возможного. Такое случалось. Но только в те дни, когда приезжал курьер с продуктами. Сейчас Билли никого не ждал.
– Ох, господи, – повторил он, когда в дверь постучали в третий раз.
Стук был вежливый. Разве грабители и прочие злоумышленники стучат так вежливо? Возможно, вполне возможно. Отличный способ усыпить подозрения и успокоить жертву.
Билли быстро проскользнул к двери, словно одинокий разведчик под прицелом у снайпера, и привалился к ней спиной.
– Кто там? – крикнул он, стараясь говорить твердо. Увы, все усилия пошли насмарку: голос сорвался на середине вопроса, как у подростка в пубертатный период.
– Это ваша соседка из квартиры напротив. Рейлин. И Грейс. Вы же знаете Грейс, да? Она говорит, вы знакомы.
– Да, мы… Да, я знаю Грейс, – ответил Билли уже спокойнее. Затем пробормотал себе под нос: – Но тебя-то я не знаю. Наблюдать из окна и думать, что ты держишься с большим достоинством, – это одно. А вот говорить с тобой – это совсем другое.
– Простите, – сказала Рейлин, – у вас, наверное, сейчас гости. Может, нам заглянуть попозже?
Хороший вопрос. Попросить зайти в другой раз? Тогда они точно придут к нему снова. А он, Билли, будет целыми днями мучиться от угрозы, нависшей над ним, как топор палача. Неприятная перспектива. Чтобы не страдать в ожидании, лучше разобраться со всем сразу.
Билли открыл два замка и осторожно выглянул наружу, не снимая цепочку.
Он посмотрел на Грейс, и та радостно помахала ему в ответ. Потом Билли перевел взгляд на Рейлин – точнее, на ее живот, примерно на уровне Грейс. Он никак не мог заставить себя поднять голову и посмотреть соседке в лицо: вдруг она заглянет ему в глаза или совершит еще какой-нибудь невыносимый, принятый среди людей жест?
– Привет, Билли! – завопила Грейс. Точнее, по собственным меркам она говорила спокойно. А вот для всякого непосвященного человека эти слова точно сошли бы за крик.
– Здравствуй, Грейс.
– Мы хотим попросить тебя об одолжении!
Билли наклонился к девочке поближе, уперевшись руками в колени. И сказал сквозь приоткрытую дверь громким театральным шепотом:
– Кажется, мы с тобой это уже обсуждали.
– Ага, я знаю. Но теперь все по-другому! – Грейс старательно копировала его шепот, так что в итоге получилось не слишком громко, почти как в обычном разговоре.
– И что же изменилось?
– Теперь мне помогает Рейлин. А ты будешь помогать Рейлин, помогать мне! Так гораздо проще.
– Вообще-то я все еще тут, – сказала Рейлин, и Билли вздрогнул от неожиданности. – И я прекрасно вас слышу!
– Ох, как же я тебя понимаю! – сказала Грейс. – Взрослые все время так поступают – говорят обо всем при мне, будто я ничего не слышу. Даже ты, Рейлин, так делала. И миссис Хинман. По-моему, это глупо. У меня очень хороший слух, я все-все слышу. Ну, только если стою не слишком далеко. Слух как у собаки! Правда, у нас дома нет собак, так что я не проверяла… Мама говорит, что у нее полно хлопот со мной, куда еще собаку заводить.
Рейлин вздохнула и повернулась к Билли:
– Можно мы зайдем?
Билли резко втянул воздух и попытался унять заколотившееся в панике сердце.
– Тут страшный бардак. Некогда навести порядок.
– Сочувствую, – сказала Рейлин. – У меня та же проблема. Домработница взяла отпуск, а дизайнер отвратительно справился с оформлением интерьера. Так что я разделяю ваши переживания… А если серьезно, то в этом доме все квартиры обшарпаны одинаково. У нас очень важное и срочное дело, иначе я бы не стала затевать разговор. Не волнуйтесь, мы вас не осудим. Обещаю.
Так и не придумав другого выхода, Билли выпрямился, снял цепочку и впустил нежданных гостей.
– Проходите, пожалуйста, – сказал он дрогнувшим голосом.
А потом примостился на краешке дивана и вцепился зубами в ноготь на указательном пальце. Рейлин не стала садиться, просто зашла в гостиную и встала посередине. И начала говорить:
– За Грейс нужно присмотреть днем. Всего пару часов, пока я не приду с работы. И, скорее всего, это ненадолго. Очень надеюсь. Послушайте… Речь идет о жизни и смерти. В социальной службе завели дело на ее маму. Грейс нельзя оставаться одной – вдруг кто-нибудь придет с проверкой? Вот, собственно, и все. Вам решать.
Пока Рейлин говорила, Грейс бродила по квартире и рассматривала старые фотографии. Вид у нее был скучающий, однако Билли чувствовал, что она напряженно ждет.
Он стиснул зубы слишком сильно и нечаянно дернул ноготь, так что в лунке выступила кровь.
Грейс подошла к дивану и встала совсем рядом. Пугающе близко, вот-вот дотронется. Он настороженно замер, зажимая сорванный ноготь пальцем.
– Что у тебя с ногтями?
– Я их грызу.
– Зачем?
– Я всегда грызу ногти, когда нервничаю. А ты что делаешь в таких ситуациях?
– Ничего особенного. Просто нервничаю и все.
– У всех есть какие-нибудь привычки.
– Иногда ем сладкое, если сильно волнуюсь.
– Ага, вот видишь! Хрестоматийный случай!
– Но когда я не волнуюсь, я тоже ем сладкое. Наверное, это не в счет.
Она отошла от него, будто потеряв всякий интерес, и направилась в кухню.
По-прежнему не желая встречаться глазами со взрослой гостьей, Билли снова начал грызть ноготь. Уже на большом пальце.
В ту же секунду Грейс очутилась прямо перед Билли и грозно ткнула ему в лоб указательным пальцем:
– Билли Блеск! Сейчас же прекрати! Я кому говорю!
Время застыло. Билли медленно вдохнул, сдерживая истерику: если бы девочка наклонилась чуть ближе, они бы столкнулись носами. А потом, неожиданно для самого себя, громко расхохотался. Как ни странно, Грейс тоже захихикала, будто заразившись его смехом.
Билли засмеялся снова. Грейс тоже – и очень долго не могла успокоиться. От смешинки избавиться нелегко.
– Хорошо, – сказал Билли, поднимаясь на ноги и всем своим видом намекая, что гостям пора уходить.
– Хорошо? – переспросила Грейс.
– Что хорошо? – эхом откликнулась Рейлин.
– Хорошо, Грейс может приходить ко мне на пару часов в день. Ненадолго, – пояснил Билли. А потом громко охнул.
Потому что Грейс с налета врезалась ему в живот и крепко обняла за талию.
Билли осторожно коснулся ее затылка и поразился идущему от кожи теплу. Настоящий живой человек. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз к кому-то прикасался? Испытывал чужие прикосновения? Десять лет? Пятнадцать?
От нахлынувших чувств Билли едва не потерял сознание. В самом что ни на есть прямом смысле.
Опустился на колени перед Грейс и обнял ее в ответ. Со стороны могло показаться, что жест был намеренным – Билли очень на это надеялся, – но на самом деле у него подкосились ноги.
– Ты согласился! – На этот раз Грейс и вправду говорила почти шепотом. – Все остальные отказывались. Значит, я тебе нравлюсь?
– Пожалуй, да. – Стоило произнести это вслух, как Билли понял, что Грейс ему действительно нравится.
– Чем?
– Ты смелая, – ответил Билли, придерживая Грейс за плечи и отодвигаясь на расстояние вытянутой руки. Ему уже хватило человеческой близости. Особенно на сегодня.
– С чего ты взял?
– Ты не боишься выходить на улицу.
– Ха! Подумаешь, ничего особенного. На улицу ходят все.
– А помнишь, как ты велела двум взрослым перестать ругаться?
– Каким двум взрослым?
– Джейку Лафферти и Фелипе Альваресу.
Грейс радостно улыбнулась. Даже не стала спрашивать, откуда он знает про тот разговор и как выяснил имена соседей, с которыми ни разу не встречался.
– Ух ты, и правда! Значит, я действительно смелая?
Она снова накинулась на него с объятиями.
– Я знала, что ты не никчемный! – прошептала Грейс прямо на ухо Билли. А потом сказала чуть громче: – Увидимся завтра.
И вышла из квартиры.
– Спасибо, – сказала Рейлин, перед тем как последовать за ней.
Когда соседка закрыла за собой дверь, Билли задумался о том, что ему сулил такой опрометчивый шаг. Пока было рано рассуждать о последствиях. Утро вечера мудренее. Ничего не поделаешь, согласился так согласился.
Билли прилег отдохнуть. Разговор выжал из него все силы.
Проснулся он от оглушительного грохота: кто-то опять стучал в дверь.
Билли замер на кровати, натянув одеяло до самого подбородка. Громкий стук повторился и снова перепугал его до полусмерти.
Билли глубоко вздохнул: прекратить это безобразие можно было только одним способом.
Он поднялся и на цыпочках прошел в гостиную.
– Кто там?
– Джейк Лафферти, ваш сосед сверху.
– Хм, – ответил Билли.
Больше он ничего не сказал, иначе бы стало заметно, как дрожит голос. Билли не хотел выдавать свой страх – опасный хищник не должен учуять кровь или заметить, что жертва ранена.
– Прежде чем вы станете присматривать за Грейс, мне надо вас кое о чем расспросить.
– Ладно, – ответил Билли. Всего одно слово, а голос все равно сорвался.
– Вы откроете или нет?
– Пожалуй, нет.
– Это еще почему?
– Ваше поведение кажется мне несколько… угрожающим.
– Да?.. Ладно, вернемся к моему вопросу. Вы гомосексуалист?
– Простите, что?
– Со слухом проблемы?
– Нет-нет, я все понял. Просто не поверил своим ушам.
– У меня есть полное право спрашивать. Вы же собираетесь присматривать за малышкой, так? А то, что среди гомосексуалистов часто встречаются растлители малолетних, – это общеизвестный факт. Иначе я бы не стал лезть в ваши дела. Но тут уж извините, придется.
Комната закружилась у Билли перед глазами. Он напомнил себе, что надо не забывать дышать. Иначе можно упасть в обморок.
– Хм. Нет, на самом деле это не общеизвестный факт. Просто потому, что это неправда.
– Шутить изволите? А кто тогда, по-вашему, растлевает маленьких мальчиков?
– Как правило, женатые мужчины примерно вашего возраста.
– Это что еще за намеки?!
– Я ни на что не намекаю, просто пытаюсь объяснить, что вы ошибаетесь.
– Вы до сих пор не ответили на мой вопрос.
– Если предположить, что вы правы… – продолжал Билли, трясясь как осиновый лист. – Заметьте, я допускаю это только для наглядности. Вы не правы, но мы попробуем представить, что дела обстоят именно так, как вы говорите. Вы ведь знаете Грейс?
– Разумеется.
– Кто она, по-вашему? Мальчик или девочка?
– А, – ответил Лафферти. – И правда.
Билли слышал удаляющиеся шаги Лафферти и всего одно брошенное сквозь зубы слово. «Педик».
Билли вернулся в спальню, хотя знал, что уснуть уже не удастся.
Он пролежал без сна почти всю ночь, задремал всего минут на сорок. И все сорок минут его окружали крылья: шуршали, бились, обступали со всех сторон. Еще сильнее, белее, отчаянней, чем обычно. Целая крылатая какофония.
– Кто забрал тебя из школы? – спросил он Грейс.
Билли сидел на диване, а Грейс бродила по квартире. Снова останавливалась перед фотографиями, которые рассматривала вчера.
Сосредоточиться после бессонной ночи было трудно. Нервы звенели так, словно кто-то прошелся по ним напильником.
– Фелипе, – ответила она. – Чтобы Иоланде не пришлось отпрашиваться с работы. Ее, конечно, отпустят, но и заплатят куда меньше.
– А Иоланда – это?..
– Спонсор моей мамы.
– Спонсор? В каком смысле? Что она спонсирует?
– Спонсор из программы. Ну, как у анонимных алкоголиков. Только Иоланда спонсор из программы для анонимных наркоманов.
– Да это же все объясняет! – сказал Билли. И тут же пожалел о том, что не успел вовремя прикусить язык.
– Что объясняет?
– Не обращай внимания. На этой фотографии я играю в пьесе «Продавец льда грядет».
– Вот пока ты об этом не сказал, мне все было понятно.
– Как Джейк Лафферти узнал, что я буду за тобой присматривать?
– Рейлин пришлось с ним поговорить. Фелипе не хотел забирать меня из школы – боялся, что мистер Лафферти потом его со свету сживет. Поэтому Рейлин пошла к мистеру Лафферти. И я тоже, потому что иначе мне бы пришлось сидеть с мамой – а мама спит, и мне нельзя оставаться одной, вдруг соцработники придут с проверкой? Так что я пошла вместе с Рейлин. Ох, как же он разозлился! Но Рейлин держалась так, будто ей вообще ни капельки не страшно. Просто сказала, что Фелипе будет забирать меня из школы и мистеру Лафферти лучше не вмешиваться. Ему это, конечно, не понравилось. И он, такой, заявляет: «А какая мне разница? Делайте что хотите». А потом принялся выяснять, с кем я останусь после того, как Фелипе уйдет на работу. Странный какой-то, сам же сказал, что ему все равно. Вот тогда-то я и рассказала про тебя.
– Ага. Это многое объясняет.
– Опять ты за свое. Что объясняет-то?
– Объясняет, почему он пришел ко мне и стал задавать личные вопросы.
– Какие вопросы?
– Как я могу тебе про них рассказать, если они личные?
– Ой, точно. Извини.
– Так что ты ему сказала?
– Что ты был танцором, актером, певцом…
«И это тоже многое объясняет», – подумал Билли. Но на этот раз промолчал.
– …и что хотя тебя зовут Билли Блеск, твое настоящее имя то ли Родни, то ли Дэнни…
– Дональд.
– Ой, да. Дональд. Извини. И что твоя фамилия Флейнстин, но ты изменил ее на «Блеск», потому что фамилия Флейнстин не подходит для танцора.
– Фельдман, – поправил Билли, внезапно чувствуя себя совсем разбитым.
– Ой. Фельдман. И откуда я только взяла Флейнстина?
– Даже не рискну предположить.
– Опять ты выражаешься странно. В общем, неправильно я ему сказала. А что это за снимок? Это ты танцуешь?
Она взяла в руки фотографию, стоявшую на столике у дивана. На ней действительно был запечатлен танцующий Билли.
– Да. На Бродвее.
– А что такое Бродвей?
– Улица. В Нью-Йорке.
– Не похоже на улицу. Ты же танцуешь на сцене.
– Верно. В театре. А театр на Бродвее.
– Вот оно что… А театр на Бродвее – это хороший театр?
– Лучше быть не может.
– Жалко, что ты бросил танцы. Тебе ведь нравилось.
– Если бы я не бросил танцы, я бы и сейчас выступал на Бродвее. И кто бы тогда за тобой присматривал?
– И правда. Знаешь, я тут подумала: вот если бы ты по-прежнему занимался танцами…
– Может, сыграем в молчанку? – прервал ее Билли.
– А что такое молчанка?
– Игра такая. Кто дольше промолчит, тот и выиграл.
– П-ф-ф, – вздохнула Грейс и поставила бродвейское фото на стол. На то же место, но под другим углом. – Как-то скучно.
– Я очень устал, – сказал Билли, поправляя фотографию. – Почти не спал сегодня. У меня нет сил на разговоры.
Грейс неожиданно возникла прямо у него под носом, слегка подпрыгивая от нетерпения.
– Ладно. Научу. Потому что слушать тебя я тоже не в состоянии.
Глава 6. Грейс
На следующий день Фелипе забрал Грейс из школы, однако вместо того, чтобы пойти домой, они отправились в салон красоты Рейлин. Разумеется, у салона было свое название и владелец, а Рейлин там просто работала.
– А зачем нам туда? – спросила Грейс, пока они шагали по тротуару.
– Не знаю, – ответил Фелипе. – Рейлин попросила тебя привести. Сказала, что ты в курсе.
– Ясно. Наверное, она говорила, но у меня из головы выскочило.
– Не хочешь идти?
– Да не то чтобы не хочу. Просто, понимаешь, мне не терпится пойти к Билли. Представляешь, он учит меня танцевать! Мы разбираем тайм-степ. Билли говорит, что этот шаг – основа основ, без него никуда. Только непонятно, почему он называется шагом. Самый настоящий танец. Целая куча шагов, я в них постоянно путаюсь. А пока что у нас был один урок чечетки. Знаешь, что такое чечетка?
– Конечно. Видел, как ее танцуют.
– А еще мне нужны специальные туфли с набойками. Только дома у нас таких нет, да и откуда им взяться? Билли одолжил мне свои. Самые-самые первые – он их очень любит и бережет. Билли носил их, когда был таким же, как я. Но они мне все равно велики! У него в детстве были очень большие ноги – наверно, потому что он мальчик. В общем, приходится надевать три пары носков. Билли не разрешил брать туфли домой, слишком уж они ему дороги. Зато мне можно носить их у него в квартире. Танцевать приходится на кухне, потому что в гостиной ковер – там чечетку не отобьешь… В общем, я очень хочу на второй урок. Фелипе, ты что, совсем меня не слушаешь?
– Ты опять расстроился? – спросила Грейс. Фелипе выглядел очень грустным.
– Немножко.
– А ты расскажи. Может, полегчает.
– Не сегодня. Когда-нибудь, наверное, расскажу. Тебе трудно будет разобраться. У взрослых свои проблемы. Между мужчинами и женщинами все бывает очень сложно.
– Ой, да. В этом я ничего не понимаю.
Они прошли в тишине почти целый квартал, а потом Грейс спросила:
– Фелипе, а ты говоришь по-испански?
– Конечно. Гораздо лучше, чем по-английски.
– По-английски у тебя тоже хорошо получается.
– Спасибо.
– Научишь меня?
Фелипе поскреб затылок.
– Можно попробовать, наверное. Вот, например, очень полезная фраза: «Como se dice en Español?.. Это значит: «Как по-испански будет?..» А потом можно просто показать на тот предмет, который ты не знаешь. Или сказать по-английски. Будем учить по одному слову в день.
– Como se dice по-Español, – повторила Грейс.
– En, – сказал Фелипе. – Правильно будет en Español.
– Ух, вот ведь… Como se dice en Español.
– Молодец.
– А научи меня какому-нибудь слову? Одного вопроса мало, хочу с ответом.
– Ладно. Какое слово ты хочешь знать?
– Чечетка! Научи, как будет «чечетка»?
– Тогда задай правильный вопрос.
– Ой, точно. Como se dice en Español… чечетка?
– Baile zapateado.
– Ничего себе! Язык сломаешь.
– Можно выбрать попроще.
Мимо прошел пожилой мужчина с бульдогом на поводке. Грейс сказала:
– Como se dice en Español… собака?
– Perro.
– Perro, – повторила Грейс.
– Отлично!
– Фелипе, а я тебя нравлюсь?
– Конечно, нравишься.
– Чем?
– Многим.
– Ну, например?
– Вот ты попросила, чтобы я научил тебя испанскому. Обычно все считают, что мексиканцы должны учить английский, а сами по-испански не знают ни слова. А ты взяла и попросила. Значит, ты уважаешь меня и мой язык. Мне приятно.
– Испанский – это хорошо. Жалко, что я пропустила чечетку. Зато выучила новое слово! Интересно, зачем Рейлин позвала нас к себе на работу?..
– По-моему, она хочет привести в порядок твои волосы.
– А-а… Точно, – сказала Грейс. – Это многое объясняет!
Не афроамериканка, как Рейлин, а совсем-совсем африканка – из Нигерии, Белла говорила с тем красивым акцентом, который иногда бывает у взаправдашних африканцев. И носила настоящие дреды.
Она дружила с Рейлин и работала парикмахером в том же салоне. Теперь они обе разглядывали волосы Грейс, качая головами и прицокивая.
Грейс видела их в зеркале.
– Сможешь вычесать? – спросила Рейлин.
– Ох, милая моя, больно будет до чертиков. И я выдеру много волос. Надо стричь.
Отражение Рейлин нахмурилось.
– Не знаю даже… Что скажет ее мать?
– Да какая разница, что она скажет? Где ее носит, когда надо принимать решение? Нельзя же оставлять как есть. Раз уж больше некому, решай ты.
Чем дольше Белла говорила, тем сильней Грейс нравился ее акцент. Хотя девочке было обидно, что о ее маме отзываются в таком тоне. И все же стрижка – это здорово: не придется терпеть, пока тебе вычесывают колтуны. Страшно представить, пусть лучше решают поскорее. Прямо здесь и сейчас.
– Но выслушивать возмущение придется мне, – сказала Рейлин.
Какой же она была стройной и хорошенькой! Грейс смотрела на нее во все глаза, будто увидела в первый раз: вот так вот, в зеркале, совсем рядом. Белла тоже очень нравилась Грейс, но ей не хватало стройности. И Рейлин была гораздо красивее.
Белла легонько прочесывала волосы Грейс своими длинными ногтями – у самой головы, там, где не было колтунов, – и Грейс жмурилась от удовольствия.
– Чтобы высказать свое возмущение, ей для начала придется выбраться из кровати… Кстати, она звонила в службу опеки?
– Говорит, что звонила, – ответила Рейлин с явным сомнением в голосе.
– Звонила-звонила! – вклинилась Грейс. – Я точно знаю, я слышала.
– Это хорошо. Она сказала все, что нужно?
– Ага. Что ты за мной присматриваешь и все такое.
Рейлин нахмурилась еще сильнее.
– А она… она при этом… выглядела не слишком сонной?
– Средне, – ответила Грейс.
Рейлин и Белла переглянулись, и Белла слегка закатила глаза – в зеркале Грейс видела, как мелькнули белки.
– Что ж, будем держать кулаки, – вздохнула Рейлин.
– Так, девочки, вернемся к нашей теме. Что делаем с волосами?
– Пусть Грейс сама решает. Ее же волосы. Грейс?
– Хм-м, – протянула Грейс, – наверное, надо стричь. Терпеть не могу, когда вычесывают, больно очень. Только я не знаю… а красиво будет?
– Будет ли красиво?! – взвыла Белла. – Бог ты мой, малышка, да ты понимаешь, с кем разговариваешь? Если я берусь за дело, стрижки получаются грандиозные!
– Грандиозные – это как?
– Грандиозные – это красиво, только лучше.
– А, ну, тогда ладно.
И Белла приступила к работе: набросила на Грейс специальную накидку, плотно застегнула ее на шее, так что Грейс захрипела, будто ее душат – по большей части в шутку.
– Ты же не хочешь, чтобы тебе волосы за шиворот насыпались? Чесаться будет до безумия.
– Фу, терпеть не могу, когда чешется!
– Надо бы научить ее причесываться самостоятельно, – сказала Рейлин.
– Я умею! – сказала Грейс. Кажется, опять получилось слишком громко.
Она отвлеклась, разглядывая в зеркале клиентку, сидевшую в кресле поодаль, – на руках женщина держала маленького рыжего чихуахуа.
– Perro, – сказала Грейс, но никто не обратил внимания.
– Тогда почему не причесываешься?
– У нас дома всего одна расческа, она лежит на комоде в маминой спальне – высоко, не дотянуться. Когда я была совсем маленькой, я один раз попробовала залезть наверх по открытым ящикам, как по лестнице. Не за расческой, за чем-то другим. Сейчас уже и не вспомню, хотя тогда эта вещь казалась жутко важной… Забавно, правда? В общем, я свалилась вместе с комодом. Кричала, плакала, а мама побежала звать на помощь соседей, чтобы они меня вытащили. Это было еще на старой квартире, на Альварадо-стрит. Больше я на комод не полезу.
– С колтунами даже вымыть не получится, – сказала Белла, пропустив слова Грейс мимо ушей. Вытащила длинные, изящные острые ножницы и занесла их у девочки над головой.
«Эх, прощайте, мои волосики!» – подумала Грейс. Лучше уж так, чем вычесывать.
– Странно, что в школе никто не заметил, – сказала Рейлин. – Учительница должна была обратить внимание на то, что ребенок неделями ходит непричесанный…
– Может быть, как раз обратила, – ответила Белла, все еще держа ножницы наготове. – Ты же не знаешь, кто сообщил про Грейс в службу опеки.
– Хм, и правда, – вздохнула Рейлин. – Как-то я об этом не подумала.
По дороге домой Грейс никак не могла налюбоваться на свои ногти. Шла, вытянув руки перед собой, и восхищенно их рассматривала. Даже пару раз споткнулась о трещины на тротуаре. Ладно, не пару – три.
– Смотри под ноги, Грейс.
– Но красиво же!
После стрижки (получилось элегантно и стильно, но немного странно – наверное, Грейс просто еще к ней не привыкла) Рейлин сделала Грейс маникюр. Теперь у нее были настоящие накладные ногти замечательного розового цвета, с блесточками и маленькими наклейками. На среднем пальце, например, красовалась серебристая лошадка с крыльями. Грейс глаз от нее не могла отвести.
– Я рада, что тебе нравится, – сказала Рейлин.
– А я научилась говорить по-испански, – сказала Грейс, по-прежнему не отрываясь от ногтей.
– Когда?
– Сегодня.
– Вот прямо говорить?
– Ну, немножко. Я знаю, как dice en Español… собака. Perro. «Собака» по-Español – это perro.
– Снимаю шляпу. Столько испанских слов за один день! Грейс, осторожнее! Смотри вперед!
Грейс успела поднять голову и ловко просочиться между двумя женщинами, шедшими навстречу.
– Извините! – сказала она им вслед, а потом повернулась к Рейлин: – Может, сегодня тоже закажем пиццу?
– Может быть, – откликнулась Рейлин. – Только не как в прошлый раз. Я ее едва смогла в дом занести. Не знала, что пицца бывает такой дорогой! Когда курьер назвал цену, я решила, что он шутит. Кто же заказывает пепперони, ветчину, бекон и фрикадельки на одной пицце?
– Я.
– С тройным сыром? Я, конечно, слышала про двойной, но…
– Извини, что получилось так дорого. Сама сказала, можно заказать то, что захочется…
– Да. Век живи – век учись. Сегодня заказывать буду я. И говорю заранее: пиццу с сыром и пепперони. Точка.
Грейс только улыбнулась про себя. Пицца – это все равно пицца, и какая разница с чем. Ведь никто, кроме Рейлин, не станет ее покупать.
– Ты уже поняла, чем я тебе нравлюсь?
– Да, – ответила Рейлин. – Представь себе, поняла. Ты настоящий боец. И никогда не жалуешься. Это только первое, что приходит в голову. Нам с тобой надо познакомиться поближе, и тогда я составлю длиннющий список.
– Пока что хватит и этого, – сказала Грейс, снова поглядывая на ногти. На мизинце поблескивал крошечный полумесяц. – Вот закажем пиццу, и сегодня мне больше уже ничего не надо.
Глава 7. Билли
Билли распахнул дверь настежь и вылетел на лестничную площадку прямо перед Рейлин и Грейс.
– Почему вы не предупредили, что Грейс сегодня не придет? – рявкнул он, испугавшись собственной ярости. – Я чуть с ума не сошел. В буквальном смысле! Целый день мучился. Места себе не находил. Думал, с Грейс случилась беда. Сгрыз ногти до самого основания. На всех пальцах! Вы только посмотрите!
Однако руки показывать не стал.
Рейлин стояла, открыв рот от удивления. Потом повернулась к Грейс:
– Грейс, ты же обещала предупредить Билли!
Грейс посмотрела на Рейлин.
– Ой… – только и сказала она.
Билли остался стоять перед ними как последний дурак, мгновенно растеряв свой гневный запал: дети в возрасте Грейс постоянно забывают о разных мелочах, глупо на них за это злиться.
– Простите, – сказала Рейлин. – Это я виновата, не надо было перекладывать ответственность на ребенка. В следующий раз сама вас предупрежу, если планы вдруг изменятся.
– Извини, Билли, – сказала Грейс. – Я не специально. Мне очень жалко твои ногти.
Билли глубоко вздохнул, выбираясь из пучин паники.
– А мы сегодня будем заниматься чечеткой?
– Нет-нет, только не сейчас. Прости, день выдался крайне изматывающий. Я даже… Бог ты мой, у тебя новая стрижка! Вот это да!
– Тебе нравится?
– Нравится?! Малышка, тебя просто не узнать. Такая стильная женщина! То есть девочка… очень стильная девочка. Ты сразила меня наповал!
– Ты еще ногти не видел.
Грейс гордо продемонстрировала Билли свои пальцы.
– Потрясающе, – сказал он. – Какое перевоплощение!
Она широко улыбнулась ему в ответ.
И тут Билли внезапно осознал, где находится. Словно лопнул мыльный пузырь.
– Господи, я же на лестничной площадке! – вскрикнул он и со всех ног ринулся к двери.
– Ага, в пижаме, – отметила Грейс.
Билли прикрыл дверь и осторожно выглянул в щелку.
– Мы думали, ты в курсе, – добавила девочка.
– Еще раз извини за вчерашнее, – сказала Грейс.
Она стояла на кухне – сесть было негде, – прислонившись к стиральной машинке, и натягивала танцевальные туфли поверх трех пар носков. Задача усложнялась тем, что носки норовили сбиться в гармошку.
– Не надо извиняться.
– А как же твои ногти? Как гляну, грустно становится.
– Вот и не надо на них смотреть, – отрезал Билли и сунул руки в карманы старого халата. Было больно – ранки не успели подсохнуть и саднили.
– Почему?
– Жалкое зрелище.
– Это все я виновата, – вздохнула Грейс, наконец-то втиснув ногу в первую туфлю.
– Малыш, послушай: я псих, не способный справиться с легким стрессом, ты ни при чем.
– Не называй себя так! – сказала она, театрально сдвинув брови. Как актриса на сцене. Вот уж точно, родственная душа.
– Кроме того, ошибка вышла непреднамеренная. И осталась в прошлом. А его не вернуть – и слава богу.
– Я думала, ты любишь вспоминать о прошлом.
– Что-то люблю, а что-то – нет.
– Но у тебя столько старых фотографий…
Она опустила обутую ногу на линолеум. Щелчок набойки прошел через все щиты в сознании Билли, как нож сквозь масло, и попал прямо в цель. Будто внезапная встреча с человеком, который причинил тебе невыносимую боль, но которого ты любил, несмотря ни на что.
Сколько лет он посвятил этому простому, совершенно неповторимому звуку?
– Я люблю вспоминать о хорошем. А об остальном предпочитаю забыть.
– Так не бывает, – ответила Грейс.
– Почему не бывает?
Она медленно шаркнула обутой ногой и прищелкнула носком, вспоминая флэп-степ, разученный на первом уроке. Потом принялась за вторую ногу.
– Есть люди, которые хотят быть счастливыми и никогда не грустить. Но так не бывает. Тут уж либо чувствуешь, либо нет. Нельзя выбрать только хорошее.
Билли ответил не сразу. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и наблюдал, как Грейс сосредоточенно сражается со второй туфлей.
Спустя пару секунд она подняла глаза.
– Ты притих.
– Дети в твоем возрасте так не рассуждают.
– Почему? Я сморозила глупость?
– Нет, наоборот. Очень умное замечание. Даже слишком.
– Слишком умных людей не бывает… Ага, наконец-то!
Она зашнуровала вторую туфлю и отбила тайм-степ до центра кухни, умудрившись напрочь перепутать порядок шагов. Туловище оставалось деревянным, зато топала она увлеченно и со вкусом.
Щелчки набоек, приглушенные кухонным линолеумом, снова вызвали прилив чувств в хилой груди Билли. Воспоминания нельзя было разделить на части: приятные оставить, печальные выбросить из головы. Только полный комплект, никак иначе.
– Погоди-погоди, – сказал Билли, сосредоточившись на танце. – Ты многое забыла.
– Конечно, мы же вчера не занимались!
– Давай пока что оставим тайм-степ в покое.
– Но я хочу научиться!
– Мы к нему вернемся, обещаю. Сначала надо научиться двигать руками. Помнишь, мы в прошлый раз говорили?
– Я умею ими двигать! – Грейс задрала руки вверх.
– Я тебе уже объяснял, что это значит. Помнишь?
– Ну… Хм, наверно. Дай-ка подумаю. Нет, не помню.
– Это значит, что ты слишком сильно сосредотачиваешься на шагах и думаешь только про ноги. Вполне понятное поведение, тайм-степ трудно запомнить с первого раза. Но ты ведь хочешь делать все правильно и сразу шагнуть далеко вперед, уж извини за каламбур?
– Да чего извиняться, ты же его специально ввернул.
– Нет, не специально. Я о другом. А то привыкнешь четко отбивать шаги со скованным корпусом. У нас тут не Риверданс. Хотя Риверданс – тоже хорошо, мы все-таки учим чечетку.
– Я не знаю, что такое ривер… как его там?
– Ясно, неудивительно. Давай начнем с самого легкого. Например, стэмп и стомп. Когда освоишь простенький ритм, поработаем с торсом и руками.
– А что такое торс?
– Туловище.
– А-а… что ж ты сразу не сказал?
– Никаких разговоров. Учителю перечить нельзя – особенно при наших с тобой расценках. Так. Стэмп правой ногой!
Грейс громко топнула, тут же задрала ногу вверх и радостно посмотрела на Билли.
– Это не стэмп, это стомп.
– Вот блин! – Улыбка растаяла. – Вечно я их путаю.
– Помнишь, я рассказывал, как запомнить разницу?
– Не-а.
– Стэмп – это как штамп на письме.
– А, помню! Когда ставишь штамп, он остается на бумаге. Так что стэмп – это когда топаешь одной ногой, всей ступней разом, и не переносишь вес.
– Верно. Теперь стэмп правой ногой, потом переносишь вес вправо, поднимаешь левую, стэмп левой, переносишь вес влево – и дальше по кругу.
– Это слишком просто, – пожаловалась Грейс, повторив движение три или четыре раза.
– Да. Так что теперь можно вспомнить и про туловище.
– Точно! Руки, – сказала она, продолжая топать. – Что мне с ними делать?
– Вот у них и спроси.
– Глупость какая-то.
– Сначала попробуй.
Руки Грейс слегка приподнялись и начали покачиваться в такт стэмпам. Билли улыбнулся себе под нос.
– Хорошо, что внизу, кроме нас с мамой, никто не живет.
– И вправду.
Как назло, прямо в этот момент в дверь постучали. Билли и Грейс замерли на кухне в полной тишине, уставившись на входную дверь.
– Чтоб вам всем провалиться! – пробормотал Билли себе под нос. – Сколько можно?! Раньше ко мне стучали только курьеры, и так продолжалось много лет. А тут что ни день, то новый гость.
– Это все из-за меня, – прошептала Грейс. Получилось на удивление тихо.
– Вовсе нет.
– Но началось все тогда, когда ты согласился за мной присматривать.
– Возможно, – откликнулся Билли. И добавил чуть громче: – Кто там?
– Эйлин Фергюсон. Ваша соседка снизу.
Билли с Грейс переглянулись.
– Она знает, что ты тут?
– Кажется, нет.
Глубоко вздохнув, Билли подошел к двери, отпер все замки и приоткрыл дверь на цепочку в смутной надежде, что оглушительный стук сердца слышен только ему самому.
– Слишком шумно?
– Да, громковато. Я пытаюсь уснуть, а у вас здесь творится какой-то танцевальный балаган с консервными банками вместо обуви.
– Извините. Не подумал, что в такое время можно кого-то разбудить.
Даже если Эйлин и заметила его мягкую подначку, то виду не подала.
Выглядела она плохо. Билли, конечно, тоже не являл собой образец для подражания, однако не мог сдержаться – слишком привык оценивать других, от этой черты характера не избавишься даже хирургическим путем. Да, Билли тоже выглядел отвратно. Но он не навещал в таком состоянии соседей. Перед выходом из квартиры Билли непременно привел бы себя в порядок.
Хотя будем реалистами – он и выходить бы никуда не стал. Всего лишь теоретическое допущение, не более.
– Вот меня и разбудили. Кстати, вы не видели мою дочь? Грейс? Вы ведь знаете Грейс?
– С Грейс знакомы все соседи.
– Она вам на глаза не попадалась?
– Я… уверен, с ней все в порядке.
Эйлин скептически на него покосилась.
– С чего вы взяли? Вы же не знаете, где она.
– Понимаете, у нас составлен своеобразный график, – начал Билли. И тут же спохватился, что, наверное, сболтнул лишнего. – С утра Грейс идет в школу, потом кто-нибудь из соседей ее забирает, потом кто-нибудь еще присматривает за ней, пока Рейлин не вернется с работы. Так что она либо в школе, либо с Фелипе, либо со мной, либо с Рейлин.
– Но сейчас она не с вами.
– Меткое наблюдение! – Билли попытался обернуть свой промах в шутку.
– Хм, странно. Мне ничего не сказали про график. Я думала, что с ней возится Рейлин. Впрочем, все сложилось неплохо. Для Грейс. Я так думаю. Если увидите ее, передайте, чтобы шла домой. Хорошо?
– Обязательно. Как увижу, сразу передам.
– Спасибо, – сказала Эйлин и наконец ушла.
Билли запер все замки, прислонился спиной к двери и начал размеренно дышать, чтобы успокоиться.
Потом снова вернулся на кухню. Грейс отрабатывала стэмп, не отрывая ног от пола. Просто перемещала вес, сгибала колени и помахивала руками в такт.
– Молодец, руки шевелятся, – похвалил он.
– Спасибо. Вот ведь гадство, я даже танцевать теперь не могу. Почему ей не спится? Обычно ведь просыпается всего на час в день. И вот надо же было прямо сейчас…
– Она хочет, чтобы ты пришла домой.
Грейс вздохнула.
– Ладно. Я быстро.
Она расшнуровала и стянула туфли, словно прощаясь со старыми друзьями.
Вернулась Грейс всего пару минут спустя.
– Снова отрубилась. И вряд ли проснется в ближайшее время.
– Не хочу рисковать, – сказал Билли.
– Можно выйти на улицу.
– Это ты можешь выйти на улицу.
– Ой, да. Я забыла. Можно позаниматься у тебя на веранде. Тогда мама ничего не услышит.
– В самый разгар дня?
– А что тут такого?
Она ждала ответа. Долго ждала, терпеливо, Билли даже удивился. Но в конце концов сдалась.
– Ты даже на веранду выйти не можешь?
– Скажем, я предпочитаю этого не делать. Таков мой свободный выбор.
– Ты же был там! Дважды! Я видела.
– В первый раз было совсем темно. Во второй раз уже сгущались сумерки. И я полз на животе, если ты не забыла.
Грейс долго молчала. Так долго, что Билли стало все равно, что она скажет, – лишь бы сказала хоть что-нибудь.
Через некоторое время он не выдержал:
– Я никогда не заявлял, что я нормальный.
– Да. Не заявлял, – сказала Грейс. – Ладно, мне ты все равно нравишься. Может, сделаем так? Я выйду на веранду, а ты будешь смотреть на меня из комнаты. Если ошибусь, откроешь дверь и скажешь. Как тебе идея?
– Можно попробовать, – сказал Билли.
К тому времени как Рейлин вернулась с работы, Грейс успела отзаниматься целый час почти без перерывов. Лицо раскраснелось, подстриженные волосы взмокли, однако останавливаться она не желала.
Теперь Грейс не только умела двигать руками, но и вспомнила тайм-степ, медленно восстановив нужный порядок шагов. Отрепетировала его заново и повторила в нормальном темпе, – по-прежнему не забывая про руки.
«Из нее может выйти неплохой танцор», – думал Билли. Если не растеряет интерес, если будет заниматься, если не отвлечется на мальчишек, собственные амбиции и окружающий мир. Если жизнь не преподнесет Грейс жестоких уроков, не собьет ее пыл. От этих мыслей ему стало больно. Тонкая игла шевельнулась в солнечном сплетении – то ли гордость, то зависть, то ли страх за девочку.
Возможно, все вместе.
Когда Рейлин вернулась, Грейс затащила ее к Билли, подвела к балконной двери, а сама выскочила на веранду, чтобы показать тайм-степ. Рейлин стояла плечом к плечу с Билли, покорно изображая внимательную аудиторию.
– Впечатляет, – сказала она. – Знаете, Грейс теперь еще и испанский учит.
– Замечательно. Мне бы тоже хотелось его подучить. В Лос-Анджелесе пригодилось бы. Хотя… подобный навык больше полезен для тех, кто не сидит в четырех стенах.
Рейлин покосилась на него, затем снова перевела взгляд на Грейс, пока та ничего не заметила.
– Полагаю, я должна извиниться. Конечно, я ничего не говорила вам в лицо, но… я очень сомневалась перед тем, как оставить Грейс здесь.
– Разумный подход.
Рейлин снова посмотрела на него, приподняв брови.
– Да бросьте, – продолжил Билли. – Мое поведение трудно назвать разумным, но это не значит, что я не в состоянии распознать логику нормальных людей.
Соседка положила руку Билли на плечо. И не стала никуда убирать. Так что он снова чуть не потерял сознание – только на этот раз нельзя было упасть на колени, чтобы прикрыть свою слабость. Пришлось героически стиснуть зубы и стоять на ватных ногах, так и норовящих подогнуться.
Спустя мгновение Грейс закончила танец и раскланялась. Рейлин убрала руку и захлопала в ладоши – Билли вздохнул с облегчением и разочарованием.
Потом Грейс принялась показывать стэмпы и стомпы: теперь она знала разницу и умела ловко их чередовать.
– К нам заглянула ее мама, – сказал Билли. – Я не стал упоминать, что Грейс у меня. Не знал, можно ли.
Рейлин глубоко вздохнула.
– Да. – Казалось, она приняла решение ровно в ту же минуту. – Ей можно рассказать. Грейс здесь хорошо. И пусть кто-нибудь только попробует возмутиться. Им придется иметь дело со мной.
– Слава богу, что не со мной, – ответил Билли, – не люблю конфликты.
Глава 8. Грейс
Прошло два или три дня. Как-то вечером, около семи часов, Рейлин и Грейс услышали, что мама зовет ее домой. С лестничной площадки донесся сердитый крик:
– Грейс, где ты? – Мама едва успела спохватиться о том, что девочки нет рядом, но уже злилась как тысяча чертей.
– Иди, покажись ей на глаза, – сказала Рейлин.
– Яичный рулет остынет!
– А ты скажи, что никуда не пропала, и возвращайся.
– Идти будет трудно.
– Старайся не прижимать вату и пальцы на ногах держи пошире. Тогда лак не размажется.
– Я думала, вата для того и нужна, чтобы пальцы растопырить.
– Просто разведи их еще сильнее.
– Ладно, попробую.
Грейс соскользнула с деревянного стула и поковыляла к двери, прихватив по яичному рулету в каждую руку. На пороге пришлось запихнуть один рулет в рот – иначе дверь не откроешь. Но на пальцах все равно остался жир, поэтому Грейс поступила по-хитрому и прихватила дверную ручку подолом рубашки.
Пока она возилась перед дверью, мама крикнула во второй раз, еще сердитее.
Грейс потихоньку начала жевать засунутый в зубы рулет, и к тому времени как она показалась маме на глаза, вести разговор было совершенно невозможно.
– Вот ты где, – сказала мама. – Пойдем домой.
Волосы у мамы были спутаны и взъерошены, совсем как у Грейс пару дней назад. Синяки под глазами. Выглядела она плохо, однако, разумеется, вслух Грейс этого не сказала. Даже если бы рот не был занят.
Про некоторые вещи лучше не говорить.
– Не могу, – ответила Грейс, но получилось только громкое неразборчивое мычание.
– Что-что?
Грейс показала на рот другим рулетом и жестами попросила маму подождать.
– Что ты там жуешь? – Казалось, мама не поняла намека. Или притворилась, что не поняла.
Грейс изобразила пантомиму заново, дожевала остатки и, наконец, произнесла:
– Яичный рулет. Не волнуйся, это здоровая еда!
– Пойдем домой.
– Не могу. У меня там рулеты! И ногтекюр.
– Педикюр. Кто угощает тебя рулетами и учит красить ногти?
– Рейлин. Она за мной присматривает.
– Ясно. Рейлин, значит. А она знает, что я не собираюсь ничего ей платить за услуги няньки?
– Наверное. Я уточню! Ладно, мне пора.
– Иди-ка домой! Я ведь даже не знала, где ты находишься.
Грейс решительно уперла руки в боки. Даже ту, в которой держала яичный рулет.
– Мам. Ты уже давным-давно не знаешь, где я нахожусь. До сих пор ты об этом даже не вспоминала. И теперь я должна бросить рулеты и ножной маникюр, потому что ты проснулась и обнаружила, что меня нет дома?
– Я совсем недавно спрашивала у соседа, где ты.
– Ага, а потом снова уснула – я даже домой прийти не успела.
Грейс прекрасно понимала, что говорит очень смелые вещи. Они рождались из злости, из старых ссор. Слова скрывали за собой осуждение и обиду.
Она ждала маминого ответа. Раньше мама непременно разозлилась бы.
– Хорошо, – сказала мама. – Когда доешь и… закончишь свои дела, возвращайся домой.
– Угу, – ответила Грейс и снова вцепилась в рулет.
Потом проковыляла обратно в квартиру соседки и взобралась на стул, чтобы Рейлин могла закончить свою работу (хотя осталось только проверить, высох ли лак, и убрать вату между пальцев).
Дожевав, Грейс спросила:
– Думаешь, я слишком резко вела себя с мамой?
– Да нет, честно говоря. В самый раз. Ни убавить, ни прибавить.
Грейс прошлепала босиком вниз по лестнице, держа туфли в руках и предвкушая вечер с мамой. Для разнообразия. Дернула ручку – заперто.
Она громко постучала и крикнула:
– Мам, это я! Впусти меня!
Дверь распахнулась, и мама Грейс замерла на пороге с ошеломленным выражением лица.
– Господи! – выдохнула она. – Грейс Эйлин Фергюсон, что ты сделала с волосами? Отрезала?
Грейс хотела было ответить, но ей не дали. Мама ухватила ее за подбородок и заставила повернуть голову, разглядывая стрижку сначала с одной, потом с другой стороны.
– Нет, не отрезала. У тебя бы так не получилось. Это работа профессионального парикмахера. Настоящая стрижка, дорогая. Кто тебя подстриг?
– Белла, – ответила Грейс, выдергивая подбородок из маминых рук.
– Кто такая Белла?
– Подруга Рейлин. Они работают в одном салоне. А почему ты спрашиваешь? Тебе не нравится? Все говорят, что получилось красиво.
Мама ничего не ответила. Просто взяла Грейс за руку и стремительно зашагала вверх по лестнице.
На ходу Грейс пыталась возмутиться:
– Ты же меня видела. Вот только что! Видела, как я стою здесь с яичным рулетом и с ватой между пальцами. И ничего не сказала!
– Я не заметила.
– Я же стояла прямо перед тобой!
– Нет, ты была далеко. Я подумала, что ты завязала хвост.
– Тебе не нравится? Все говорят, что получилось красиво.
Они остановились прямо перед дверью Рейлин. Мама Грейс громко постучала, вложив в удары такую силу, будто хотела снести дверь с петель, как делают полицейские по телевизору.
Приоткрылась дверь в квартиру Билли. Он осторожно смотрел на них сквозь узенькую щель. Грейс собралась было помахать ему, но он приложил палец к губам, – девочка поняла намек и притворилась, что вообще никого не заметила.
Рейлин открыла дверь, увидела гостью и подбоченилась, готовясь драться, пусть и не кулаками.
– Вам не кажется, что это уже чересчур? – спросила мама Грейс. Голос у нее был злющий.
– Понятия не имею, о чем вы.
– Да неужели? Послушайте, я благодарна за то, что вы разрешаете Грейс заходить в гости. Очень благодарна. Но вы делаете это добровольно и бесплатно. Вы понимаете, что я не собираюсь вам платить?
Рейлин молчала. Лицо у нее было каменное, и Грейс видела, что соседка тщательно взвешивает каждое слово.
– Это уже слишком. Вы перегибаете палку. Грейс моя дочь, не ваша. Понимаете? А что получается? Стоит мне ненадолго прилечь, как вы переделываете ее на свой манер!
Долгое молчание. Каменное. Грейс начинала понимать: чем сильнее Рейлин злится, тем тише себя ведет.
– Грейс ходит с новой прической уже три дня, – наконец сказала Рейлин. – Долго же вы спите.
Снова повисла тишина, от которой волосы на затылке становились дыбом.
– Ну ладно. Я и вправду вам благодарна. Почти за все. Но нельзя ни с того ни с сего взять и решить, что моей дочке больше пойдут короткие волосы вместо длинных. Как будто у вас есть право…
Рейлин перебила ее. Оборвала на полуслове:
– Так вот что вы подумали! Грейс, расскажи маме, как все было.
– Э-э… Хорошо. Мам, понимаешь, расческа лежала на комоде, и я не могла ее достать. Лезть наверх побоялась, хватило прошлого раза – ты же помнишь, как я тогда свалилась? В общем, волосы спутались очень сильно, так что Рейлин отвела меня в салон и попросила Беллу вычесать колтуны, но Белла сказала, что будет больно до чертиков и выдернется много. Тогда они велели мне самой решать. Ты же знаешь, что я не люблю, когда мне распутывают волосы! А тут было в сто тысяч раз хуже, так что я попросила их отстричь. Тебе не нравится? Все говорят, что получилось красиво.
Грейс ждала ответа. Мама молчала и уменьшалась прямо на глазах – не в прямом смысле, конечно, просто будто бы стала занимать меньше места. Злость, распиравшая ее, таяла и сжималась.
– Стрижка и вправду симпатичная, – сказала мама.
А потом заплакала. Грейс тут же расстроилась: за всю свою жизнь она видела мамины слезы всего два или три раза.
– Извините, – сказала мама Рейлин, продолжая всхлипывать все громче и громче.
Взяла Грейс за руку и повела домой; проходя по лестничной площадке девочка помахала Билли, и он помахал ей в ответ. Потом они спустились по лестнице; шагая по ступенькам, мама снова и снова просила прощения.
«Что ж, по крайней мере, сегодня мы побудем вдвоем, – подумала Грейс, – даже если она будет продолжать плакать и извиняться».
Но Грейс опять ошибалась. С мамой побыть не удалось.
Не прошло и часа, как она снова постучалась к Рейлин. Очень аккуратно, чтобы сразу стало ясно, что гость пришел с миром.
Рейлин ожидала увидеть на пороге взрослого человека: ее взгляд скользнул над головой Грейс и только потом опустился ниже.
– Можно зайти? – спросила Грейс.
– Конечно. Ты в порядке?
– Вроде бы. Можно я сегодня переночую у тебя?
– Если мама не возражает. Что с ней?
– Опять под кайфом.
Через некоторое время, расстилая для Грейс постель на кушетке, Рейлин сказала:
– Интересно. Раньше ты всегда говорила, что мама спит.
– Ага. А теперь мне надоело. Под кайфом – значит, под кайфом.
Глава 9. Билли
– Какая-то ты сегодня грустная, – сказал Билли, стоило ей шагнуть через порог.
Обычно Грейс сразу бросалась к своим танцевальным туфлям, но тут, словно в подтверждение своего унылого настроения, лишь стряхнула воду с маленького потрепанного зонта и плюхнулась на диван.
– Угу.
– Что случилось?
– Ничего.
– Грейс Фергюсон, с каких пор ты стала вруньей?
– Я не врунья! Зачем ты обзываешься? С чего ты вообще взял… А-а. Точно. Ну да. Наверное, все-таки случилось.
Билли сел на диван рядом с ней.
– Расскажи.
В глубине души Билли обрадовался такому положению дел и потому чувствовал себя виноватым. Он думал, что Грейс пулей влетит в дом, предвкушая новый урок танцев, а ему придется встретить ее плохими новостями – и этот радостный энтузиазм погаснет от его слов, как от ведра ледяной воды, и во всем опять будет виноват он и его невроз.
Шел дождь. Билли опасался привлечь внимание, поэтому танцевать можно было только на веранде… но над верандой не было навеса.
Может, ему повезет, и сегодня она забудет про танцы.
Грейс театрально вздохнула.
– Просто мистер Лафферти сказал…
При звуке этого имени Билли ощутил, как ускользает даже та малая толика спокойствия, которая позволяла ему с горем пополам пережить очередной день.
– Что тебе сказал этот отвратительный человек? Когда ты с ним разговаривала?
– Только что. На лестничной площадке. Мы с Фелипе как раз зашли внутрь, и он объяснял мне, как по-испански будет дверь – puerta, если ты вдруг не знаешь. Я вот, например, не знала… Не обижайся, просто я не в курсе, хорошо ли ты говоришь по-испански, вот и решила – вдруг ты тоже не знаешь, как будет дверь…
– Грейс, – прервал ее Билли, – сосредоточься.
– Ага. Мистер Лафферти стоял на лестнице. Посмотрел на меня, посмотрел на Фелипе, покачал головой и сказал, что мы просто-напросто занимаемся по-пу-сти-тель-ством и маме от этого только хуже.
– Хм, – сказал Билли. – То есть ты поняла даже это сложное слово и расстроилась?
– Нет, слово-то я поняла не сразу. Но мистер Лафферти все говорил и говорил, и стало ясно о чем. Он знал кучу людей, у которых были проблемы с наркотиками и алкоголем, и им почти никогда не удавалось избавиться от своих привычек. А если уж кто-то исправлялся, то просто потому, что у него не было другого выхода. Например, под угрозой потерять что-нибудь очень-очень важное. Мистер Лафферти сказал, что дом, машина, работа – это мелочи, потому что такие люди готовы жить даже под мостом. Однако некоторые берут себя в руки, если поймут, что больше не увидят мужа, жену или детей… Вот когда меня хотели забрать чиновники из опеки, у мамы еще была причина, чтобы выбраться из болота. А теперь можно даже не дергаться. Ты, Рейлин и Фелипе сняли с нее всю ответственность, так что маме даже пальцем пошевелить не пришлось. Наверное, это и есть попустительство, да?
– Да, – откликнулся Билли. Уныние Грейс оказалось заразным. – И вправду попустительство.
– Но ведь он не прав?
Билли промолчал.
– Ты же сам говорил, что он кретин?
– Не в такой формулировке.
– Он тебе не нравится?
– Ни капельки.
– Поэтому он не прав. Так?
Билли уставился на коврик и снова промолчал.
– Ладно, забыли, – сказала Грейс. – Давай просто займемся танцами. Тогда точно полегчает.
– Ах да, танцы. Извини, не полегчает. Мне бы не хотелось, чтобы ты репетировала на кухне.
– Почему? Из-за мамы?
– Да, из-за мамы. Не люблю, когда на меня кричат.
– Но она же не кричала…
– В следующий раз накричит. Потому что вежливо она со мной уже разговаривала.
– Мама почти всегда спит. – Грейс даже слегка захныкала, тоненько-тоненько.
– Почти, но не всегда. И мы не знаем, когда у этого правила появится исключение. Я не смогу жить в подвешенном состоянии, это выше моих сил.
Грейс вздохнула.
Билли заметил, что она не протестует. Что ж, вполне понятно. К сожалению, Грейс уже слишком хорошо его знала. Настолько хорошо, что даже не пыталась побороть страхи Билли логическими аргументами.
Они сидели на диване бок о бок. Не шевелясь и не разговаривая. Минут десять, а может, и больше. Просто глядя на пелену дождя.
– Не день, а фигня какая-то, – сказала Грейс. И тут же зажала себе рот ладонью.
– Что с тобой? Не такое уж страшное ругательство. Бывают и хуже.
– Я не из-за этого. Понимаешь, я пожаловалась!
– И что? Все на что-нибудь жалуются.
– Рейлин говорит, что я никогда не жалуюсь. И это ей во мне нравится.
Они снова помолчали, глядя на дождь. Потом Билли произнес:
– Не волнуйся, я никому не скажу.
– Спасибо. Может, я потанцую на коврике? Хоть как-нибудь.
– Хорошо, надевай свои ботинки. То есть мои.
На этот раз Билли даже не стал наблюдать за тем, как она сражается с обувью, слишком уж глубоким и непроглядным было уныние.
Спустя некоторое время он поднял глаза: Грейс начала повторять шаги – стомп, флэп, шлеп! – и с размаху села на пол.
– Ай!
– Осторожно, – вяло прокомментировал Билли. – На коврике скользко.
– А раньше ты об этом сказать не мог? – уточнила Грейс, поднимаясь на ноги.
Она сделала еще пару флэпов, не перенося вес с опущенной на пол ноги.
– Фигня получается, – вздохнула Грейс. – Ой, я опять жалуюсь.
– Услышу еще раз и все расскажу Рейлин.
На Грейс было жалко смотреть.
– Возьмешь и расскажешь?
– Нет, конечно. Я просто шучу.
– А-а… Не шути сегодня, ладно? Я не в настроении. Ничего не получается. Слишком скользко. И надо, чтобы туфли щелкали, иначе неинтересно.
– Мне тоже не хватает этого звука. Уже много лет не хватает, тебя тогда еще на свете не было.
Она снова плюхнулась на диван и откинулась на спинку, глядя в окно.
– Говорят, дождь будет идти всю неделю.
– Знаешь, у меня есть одна идея… Только не знаю, как это провернуть, – сказал Билли.
– Что?
– Смотри, для тренировок нам нужна небольшая танцевальная площадка. Сделать ее совсем нетрудно, понадобится только большой кусок фанеры, примерно полтора на полтора метра. Подойдет любой. Если мы положим фанеру на ковер в гостиной, то он приглушит звук. До пола будут доходить только слабые щелчки. Эх, если бы у нас была фанера… С таким же успехом можно мечтать о том, что через мою гостиную проложат автотрассу. Я на улицу не выхожу. Ты до склада стройматериалов одна не дойдешь…
