В той стране – как и ты, совершенной!
Шарль Бодлер, «Приглашение к путешествию»[1]
В РОМАНЕ ЗВУЧИТ МУЗЫКА:
Frank Sinatra. «As Time Goes By»
Liza Minelli. «I Will Wait For You»
Sufjan Stevens. «Eugene»
Muse. «Feeling Good»
Fauve. «Les nuits fauves»
Gabriel Fauré. «Au bord de l’eau»
Пётр Ильич Чайковский. Ария Ленского из оперы «Евгений Онегин»
Лео Делиб. Дуэт цветов из оперы «Лакме»
Sufjan Stevens. «Death With Dignity»
Jane Birkin. «Quoi»
Keren Ann. «Not Going Anywhere»
Françoise Hardy. «Partir quand même»
Leonard Cohen. «Hey», «That’s No Way To Say Goodbye»
1
Сия история, читатель, не нова
И плохо не закончилась едва,
Чтоб вовсе не закончиться когда-то.
Теперь другие надобны слова,
Чтоб выяснить – кто виноват?
Онегин ли? Татьяна виновата?
О да – герои моего романа —
Те самые, Онегин и Татьяна.
Расстались…
Где б им встретиться через десять лет?
В метро парижском отыскала я их след,
На линии лиловой
Под названьем «Метеор»
Пускай возобновят они
Свой незаконченный любовный спор.
А почему бы нет?
Зимнее утро. Без четверти девять.
Вот и Евгений. Входит в вагон.
В вельветовых брюках, оксфордской рубашке,
Шарф кашемировый в два оборота
Вокруг тощей шеи,
В куртке из твида;
И хоть довольно солидного вида,
Но с лицом с тех пор подобревшим
И даже мягким, подвижным.
Ждать и терпеть научился он.
А Татьяна – вообразите! —
Только вчера о нём вспоминала.
И можно бы это счесть совпадением,
Когда бы не думала она о нём частенько.
Не удивляется пусть читатель, —
Он ведь тоже немного мечтатель;
И, вспоминая свои романы,
Которых уж несколько лет
Как простыл и след,
Он позволяет себе невинному
Поддаться обману:
Ведь сожаленье не капиталов вложенье —
У него кредитной истории нет.
В чём этой случайности предназначение?
Взгляните только – как растеряны оба…
А что, если сделать для них исключение?
А что, если это – любовь до гроба?
И вот Татьяна с радостью наигранной
Ему кричит: «О, сколько лет прошло!»
Он рядом с ней садится; и напротив,
В стекле вагонном, видит отражение
Свое, а выше на стекле сияет
Круг жира – отпечаток головы
Честолюбивого, наверно, пассажира,
Который решил оставить след свой здесь.
А рядом – отражение Татьяны…
Тут поезд с рёвом набирает ход.
Повороты и разгоны здесь круты и неуклонны; на четырнадцатой линии невозможно спокойно стоять и болтать или читать; линия скоростная, везёт далёко, это преимущество, так что, пожалуйста, без упрёков.
И Татьяна просто смотрит на отражение их лиц в вагонном стекле.
Евгений кричит ей: «Что поделываешь? О, да ты беременна!»
Да вовсе нет!
Но как раскрыть ему секрет,
Что сама, каждое утро,
Прикалывает на пальто значок
С надписью в белом круге:
Я ЖДУ РЕБЁНКА!
И ниже – мелким шрифтом: «Спасибо, что уступили мне место!»
Евгений видит её зубы: ровные, словно перламутровые.
Раньше у неё таких не было.
Подожди, —
Ведь тогда она носила брекеты?..
Когда это? Десять лет прошло… а сколько же ей было?
Четырнадцать!
Не может быть!.. Неужто!..
В четырнадцать-то ты была ещё набросок!..
Вы поглядите только на Татьяну эту!
«…читаю Валери
По вашему совету…»
Как изменились зубы, волосы, а кожа как свежа!
Её другую помнит он: но та была подросток,
Как плохо с ней тогда я обошёлся,
Вот как полезно вспоминать былое,
Казавшееся ясным…
И вдруг его как будто осенило:
А самому-то сколько тогда было?
О чёрт! Семнадцать. Псевдовзрослый парень —
Вот кем он был. А много ль перемен
Во мне с тех пор…
Фантастика! Семнадцать!
Бывает ли вообще семнадцать лет?
Такого возраста в природе нет.
Его придумали для седовласых старцев,
Чтоб утешались, в зеркало смотря,
И вспоминали, как вились густые кудри,
И воскрешали то былое-призрак:
«И нам, и нам когда-то было
Семнадцать…»
Нет, не было, и никогда, и никому на свете.
И тут Евгений кое-что заметил…
«Вам – помогу всегда я.
Это – свято».
Велеречив великий чел, ума палата,
Заоблачный и неземной, как Бёрк,
И тем странней такая прыть…
«Я ум и свежесть вижу
В ваших рефератах…»
Неужто сам её он хочет закадрить?
Да, несомненно – ведь и он заметил,
Какую шутку разыграл с её головкой ветер,
Улыбку, перламутр зубов.
«…и мне не терпится
Послушать ваш доклад…
В четверг ближайший он назначен?
Как я рад».
Лишь четверть часа, как её Евгений встретил,
Забыв о ней на целых десять лет, —
Но он уж твёрдый хочет знать ответ:
А не было ль чего меж ней и этим…
Кому так улыбается Татьяна?
Ревнив Евгений, как боец из «Талибана»,
Иль муж крутой – из тех, что в час полночный
Садятся к телевизору нарочно
Затем лишь, чтобы с радостью порочной
Мозги вправлять супругам, слабым сердцем и умом,
Твердя им: «Твой Рок Вуазин[4] – слащавое дерьмо».
Да полноте,
искать соперников везде —
Пристало только Синей Бороде.
Но от слащавости, напыщенности этой
Евгений, в самолюбии задетый,
Впервые в жизни
В подсознанье
желанье
Ощутил
Разодрать в кровавые клочья эстета.
«Простите заинтересованность мою:
О, написали вы прекрасную статью…»
Или лучше дуэль? Так – достойней поэта.
Ленского секундантом…
Ох, Ленский!.. Согласился б или нет?
О нём не вспоминал я столько лет!
«Мне пора. На девять
Заказ кабинета…»
Татьяну в библиотеке ждёт кабинет.
Помахала рукой. Прощальный привет.
«Было очень классно увидеться, прям приятно…»
Отрадно. Ну ладно.
Расцеловались. Запах сигарет,
Ещё духов, морозца, бергамота.
«Меня ждёт работа.
Читать про Кайеботта…»
Что за фамилия у этого идиота
И Евгений видит
Как спускается Татьяна
По лабиринту лестниц
А навстречу ей
Радостно бросается ветер
Озорник-ветер
Шаловливое дитя
Архитектурной причуды
Опустошённый и усталый, мой Евгений
Готовился, откланявшись, уйти,
Как вдруг заговорил с ним бёркианский гений
Велеречиво: «Нам не по пути?»
Как радио сладкоголос
Картав немного и немного в нос
Жемчужны речи переливы
Пронзительны а то игривы
Да чтобы чёрт тебя унес.
«Не вспомню, говорила ль мне Татьяна,
Месье, где и когда встречались вы».
«Приятелем я Ольги был когда-то,
Сестры её», – отрезал тут Евгений,
Стараясь дать ответ в таком же стиле,
Но, кажется, промазав глупо мимо.
«Чем дольше дружба, тем честней: в ней нет обмана;
Скрывать не стану – мне мила Татьяна.
У многих аспиранток был успех.
Но для меня она милее всех.
Зажгла огонь в моём потухшем сердце, вскоре
Став маяком моим в житейском море;
Мой светлячок, вцепившийся в гранит,
Огонь во тьме, что пылко так горит…»
Никто внимания не обращает вроде…
Признание в любви?
При всём честном народе!
Уж лучше б на всю площадь крикнул он:
Люблю Татьяну я! В Татьяну я влюблён!
«Знакомством с вами я польщён весьма…»
Да не совсем же он сошёл с ума?!
Зачем он мне про это? Ах, ну точно:
Подлец,
Он мучает меня, и мучает нарочно.
Тот снова за своё – сладкоголосо и барочно:
«Тоскливо жизнь моя текла,
И думалось мне: радость я утратил совершенно,
Пришла пора уйти – достойно и степенно;
Не юноша, – о, повидал я свет, —
И вдруг Татьяна разом озарила
Всю жизнь мою…»
«Вот Ленский был поэт,
– Евгений размышлял строптиво, —
Не то что этот старикан-дурила.
Поэтов столько развелось не в меру говорливых…
Так он с ней спал?»
В девять утра такие вопросы
Задают себе только молокососы.
Но хоть Евгений не молокосос,
А для него это главный вопрос.
Так он спал с ней или нет?
И тут обрушился мильон терзаний
И тысячи незаданных вопросов
Пока Лепренс всё про любовь талдычил
В классических александрийских виршах
И даже не спросила, где я, что я, чего достиг я в жизни наплевать ей
Иль просто ей давно я неприятен
Что, в сущности, естественно – сурово
Я с ней когда-то обошёлся очень
Так спит она с ним или нет
Проклятье
Я сам не помню что тогда сказал ей
«Татьяна милая…» нет, нет, гораздо хуже
Ни разу не назвал её я «милой»
Какой мудак
О милая поверь
Я был пародией тогда
На самого себя теперь
Она такою не была
Как измениться так смогла
С чего так изменилась, а?!
Но хороша каков прикид
Улыбка и прекрасный вид
А он с ней спит
Так он с ней спит?
А ты из-за зубных пластин
Не разглядел души кретин
Да разве можно влюбиться в женщину всего за полчаса
Или это любовь-воспоминание?
Ведь не был я в неё влюблён тогда
И был весьма придирчив я тогда
Да был ли человеком я тогда
Мне б хоть вспомнить что я ей сказал в тот злосчастный день
Надо точно вспомнить
Она должно быть ждёт моих извинений
Но не могу же рассыпаться в извинениях через пять минут после того как встретились
Не видевшись до этого десять лет
Да ещё прямо в метро
Уж не схожу ли я с ума из-за пустяков?
Такою же была тогда
Она с ним спит?
Неужто да
А если я продинамлю дедушкины похороны – это вообще кто-нибудь заметит? Да, мамуля заметит – мне ведь ещё речь произносить.
Семейный круг упёрт
О чёрт!
Да ведь она уже в библиотеке.
Догнать – быть может, ждёт она, чтоб я позвал её…
Нет, пусть сама звонит
Раз он с ней спит ах он с ней спит
В смятенье чувств несчастный мой Евгений,
И здесь его оставим мы на время,
Чтобы читателю напомнить наконец,
Где сей истории начало, где – конец;
Итак, чтоб воскресить событий стройный ряд,
Мы время повернём на десять лет назад.
2
Всё началось
В зелёном парижском предместье,
Ни богатом ни бедном —
Тут в лего-домике живут
две сестры с мамой —
Ольга и Татьяна.
У этой маленькой драмы
Есть и четвёртый игрок —
По прозвищу Ленский;
соседский сынок.
На самом деле его зовут Леонар,
и с ним неладно:
он увлечён сочиненьем стихов,
И это взрослым досадно.
«Ну, не Верлен… Ну, не Рембо».
«Поэтом стать тебе слабо».
«Ты наловчился – но ведь ловкий трюк
Ещё не есть поэзия, мой друг…
Уж лучше бы классическим стихом писать ты научился!»
Соседи вторят им: «Вот-вот —
Блажь детская. Она пройдёт!»
Но Ленский чувствует себя в ударе,
Стихам подыгрывая на гитаре, —
Каждый стих не то рэп, а не то – недорэп:
Ведь он не Верлен, не Рембо.
А Ленский с Ольгой спит; и любит его Ольга.
Обоим только по семнадцать лет.
Он пишет ей нелепые признанья.
Представьте, я храню их до сих пор —
Они мне нравятся, смешны, наивны…
Но не только.
В них сладкая печаль о том, что так прекрасно
Казалось нам в былые наши годы,
Высокопарность клятв, слов нежных неуклюжесть,
Немыслимость посылов, их безумство, —
Что уксус разума, на прожитом настоян,
Зальёт перебродившим сожаленьем, —
Смешны анафоры, гиперболы раздуты,
А уж метафоры… от них – зубовный скрежет.
А ведь казалось, сладкие слова так нежат,
Как будто всё вокруг – ничто, и лишь любовь
Одна царит повсюду, и её лишь
Мы слышим нежный шепот, и читаем
Стихи… грассируя и с жутким придыханьем.
И всё ж уста слова лепили, как статуи…
«Люблю тебя, Ольга, люблю!»
(Так начинаются
Почти все послания Ленского.)
«Люблю тебя я, как безумец / своё безумье любит. / Каждый миг любого дня / одна ты в сердце у меня. / По крышам ли брожу – гляжу ли на луну – / а вижу лишь тебя, тебя одну. / Я облаков касаюсь головой – / и тут передо мною образ твой… / Как помню я счастливые деньки, / Когда мы бегали наперегонки…»
(Как неправа была его родня, за дурновкусие его браня. Преуменьшать достоинства детей – для взрослых это из любимейших затей. А уж подростков… что там говорить – уж тут родители готовы во всю прыть… Вообще-то он владел классическим стихом и с творчеством Рембо неплохо был знаком.)
