В этом вся суть технологии. С одной стороны, пробуждает стремление к бессмертию, с другой – может стать причиной всеобщего вымирания. Технология – вожделение, отнятое у природы.
Дон Делилло, «Белый Шум»
Глава 1
Системный сбой
Многие рассказы повествуют о конце человечества. Мы любим придумывать сюжеты на эту тему, потому что смертны. Все эти истории мы рассказываем в стремлении покинуть человеческое тело, стать не просто животными, а чем-то большим. В древнейших повествованиях мы видим шумерского короля Гильгамеша: потрясенный смертью друга и не желающий принять такую же судьбу, он отправляется на край земли в поисках эликсира бессмертия. Если коротко – все оказалось бесполезно. Позднее мы видим мать Ахиллеса, погружающую сына в воды Стикса в стремлении сделать его неуязвимым. Что тоже, как известно, не сработало.
То же было и с Дедалом и его самодельными крыльями.
И с Прометеем, укравшим божественный огонь.
Мы, люди, существуем на обломках воображаемого великолепия. Так не должно было случиться: мы не могли и помыслить о том, чтобы быть слабыми и стыдливыми, чтобы страдать и умирать. У нас всегда были высокие представления о своем предназначении. Все это: райский сад, змей-искуситель, запретный плод, изгнание – фатальная ошибка, сбой в системе. Мы пришли в этот мир, чтобы пройти по пути грехопадения, по пути искупления. Такова, по крайней мере, одна из христианских версий нашего существования. Этой точкой зрения мы в какой-то степени объясняем самим себе, что несем ответственность за такую несправедливость – свою противоестественную природу.
«Человек, – писал Эмерсон, – это рухнувшее божество».
Религия, так или иначе, берет свое начало от подобного божественного падения. А наука как ее ненавистная сводная сестрица относит саму себя к некоторой животной неудовлетворенности. В статье «Условия бытия человека» (The Human Condition), написанной в связи с запуском СССР первого искусственного спутника Земли, Ханна Арендт поделилась возникшим чувством эйфории от прорыва, названного в одной из газет того времени окончанием «человеческого заточения на Земле». Это же стремление к прорыву, как она пишет, проявилось в попытке создать в лаборатории путем манипуляций с генетическим материалом сверхчеловека, чтобы расширить естественную человеческую жизнь далеко за пределы нынешних возможностей. «Человек Будущего, – написала Ханна, – как обещают ученые, будет создан не позднее, чем через сто лет. Судя по всему, он будет одержим борьбой против первозданной человеческой сущности – дара из ниоткуда, который он желает заменить, если можно так выразиться, на что-то рукотворное».
«Борьба против первозданной человеческой сущности» – в качестве характеристики эта фраза подходит к любой из следующих глав, где я попытаюсь кратко изложить и охарактеризовать побуждения людей, с которыми познакомился, пока писал книгу. Такие люди в основном отождествляют себя с движением, известным как трансгуманизм, – концепцией, основанной на необходимости использовать технологии, чтобы контролировать эволюцию своего вида. Трансгуманисты верят, что мы можем и должны искоренить старение как причину смерти; что мы можем и должны использовать технологии, чтобы укрепить наши тела и расширить наш разум; что мы можем и должны, наконец, слиться с машиной, переделывая самих себя в соответствии с нашими собственными более высокими идеалами. Они, эти люди, желают заменить дар природы на нечто лучшее – на нечто, сделанное человеком. Удастся ли нам это, еще только предстоит узнать.
Я не трансгуманист. Это, вероятно, вам уже очевидно. Но мое увлечение этим движением, его идеями и его целями строится на основополагающей симпатии к его принципу, что первозданная человеческая сущность – отнюдь не близкая к оптимальной система.
В абстрактном смысле – это как раз то, что, как я всегда верил, произойдет. Однако сразу же после рождения сына я почувствовал это на интуитивном уровне. Когда я в первый раз взял его на руки три года назад, меня охватило чувство уязвимости его крохотного тельца – тельца, которое только что появилось, кричащее и дрожащее, густо смазанное кровью, из трясущегося тела его матери – тела, которое испытало множество часов фантастических страданий и перенапряжения, чтобы доставить малыша в этот мир. «В боли будешь рожать детей» (Бытие, 3:16). Я не мог не думать о том, что система могла бы быть лучше. Не мог не думать о том, что на столь позднем этапе мы должны быть вне всего этого.
Что вам, новоиспеченному отцу, ерзающему на стуле родильного отделения рядом со своим спящим младенцем и его матерью, точно не стоит делать – так это читать газету. Я прочитал и пожалел. Сидя в Национальном родильном доме в Дублине, листая страницы The Irish Times, с постепенно нарастающим ужасом просматривая каталог человеческих пороков: массовых убийств и изнасилований, случайной жестокости и жестокости, носящей системный характер, – осколков сообщений падшего мира, я задался вопросом, насколько целесообразно втягивать ребенка в такой беспорядок, созданный нашим видом (припоминаю, что тогда я был слегка простывшим, что не делало ситуацию лучше).
Среди многих других последствий рождение ребенка заставляет задуматься о природе проблемы, которая во многом является как раз проблемой природы. Наряду с другими ужасами и пороками более широкого человеческого контекста, реалии старения, болезней и смертности внезапно становятся неотвратимыми. Или, по крайней мере, стали таковыми для меня. И для моей жены, чье существование было гораздо более тесно связано с нашим сыном в те первые месяцы. Она сказала тогда мне слова, которые я никогда не забуду: «Если бы я узнала, насколько сильно я его полюблю, я не уверена, что решилась бы на это». За неимением лучших условий человеческого существования мы принимаем эту физическую немощь, эту беззащитность и ранимость человеческого тела.
«Прах ты и в прах возвратишься» (Бытие, 3:19).
Оглядываясь в прошлое, я думаю, что момент, когда десять лет назад я впервые столкнулся с идеей, которая до сих пор занимает мои мысли, не был случайным. Я стал размышлять, что такое состояние человечества может и не быть неизбежной судьбой – от него, как от близорукости или оспы, возможно избавиться благодаря вмешательству человеческой изобретательности. Кроме того, я всегда был увлечен легендой о грехопадении и понятии первородного греха, ведь они отражают чрезвычайно глубокую правду о превратности нашего бытия: о невозможности принять самих себя и о способности верить в искупление.
Раньше в погоне за этой навязчивой идеей, устремлением, которое на тот момент еще не вышло за пределы Интернета в так называемый реальный мир, я натолкнулся на странный и провокационный текст, озаглавленный «Письмо к Матери-Природе». Как и предполагает название, это своего рода эпистолярный манифест, обращенный к антропоморфной фигуре, – для большей ясности, к той, которой часто приписывают создание мира и природы и покровительство над ними. Начинается этот пассивно-агрессивный текст с благодарности Матери-Природе за ее, по большей части, основательно проделанную работу над проектом человечества вплоть до нашего времени и воспитания нас от простых самовоспроизводящихся организмов до многоклеточных млекопитающих, способных к самосознанию и сопереживанию. Затем тон письма плавно меняется на обвинительный, и автор вкратце излагает некоторые наиболее очевидные моменты некачественного функционирования рода Homo sapiens – среди них уязвимость к болезням и травмам, смертность, способность жить только в определенных условиях окружающей среды, ограниченная память, заведомо слабый самоконтроль.
Автор, обращаясь к Матери-Природе от имени коллективного разума ее «амбициозных человеческих потомков», предложил в общей сложности семь поправок к «человеческой конституции». Мы больше не согласимся жить под тиранией старения и смерти и при этом будем использовать биотехнологии, чтобы «вооружить себя повышенной выживаемостью и ликвидировать старение». Мы усовершенствуем наши познавательные способности и проницательность посредством технологических улучшений органов чувств и нейронных возможностей. Больше мы не будем мириться с волей слепой эволюции – скорее мы будем «стремиться к исчерпывающему набору телесных форм и функций, совершенствуя и укрепляя физические и интеллектуальные способности, делая их выше, чем у любого человека в истории». Мы больше не будем довольствоваться ограничениями своих физических, интеллектуальных и эмоциональных способностей, сохранившихся от углеродных жизненных форм.
Это «Письмо к Матери-Природе» было самым ярким и провокационным заявлением о трансгуманистических принципах из тех, с которыми я сталкивался, его эпистолярная самонадеянность затронула во мне что-то весьма важное, сделав это движение таким необычным и убедительным для меня. Такие прямолинейность и дерзость подтолкнули гуманизм эпохи Просвещения к радикальным крайностям, которые грозили уничтожить движение полностью. Я словно ощущал некоторый аромат безумия всей этой истории – такого безумия, которое отражало нечто основополагающее об истоках всего. Как я узнал, письмо было работой человека, широко известного в профессиональных кругах, – Макса Мора – оксфордского философа, одной из ключевых фигур трансгуманистического движения.
Не было никого, как я понял, кто бы принял канонический вариант трансгуманизма, но чем больше я читал о нем и чем больше узнавал его последователей, тем больше понимал, что трансгуманизм основан на механистическом взгляде на человеческую жизнь: человеческие существа – это устройства, и наш долг и наша судьба – стать лучшими версиями себя: более эффективными, более мощными, более полезными.
Мне бы хотелось понять, что значит думать о себе и, в более широком смысле, о человеческом виде в таких инструменталистских терминах. И мне бы хотелось узнать более специфические моменты: например, как можно стать киборгом, как можно загрузить свой разум в компьютер или какое-то другое устройство, чтобы существовать вечно в виде кода. Я хотел бы узнать, что означает подумать о себе как о ни больше ни меньше сложном информационном паттерне, как о коде; что роботы могут рассказать нам о понимании самих себя и об устройстве нашего тела; что оправдается с большей долей вероятности надежда на искусственный интеллект или уничтожение человечества. Я хотел бы узнать, каково это – иметь веру в технологию, достаточную, чтобы не сомневаться в перспективе собственного бессмертия. Я хотел бы узнать, что значит быть машиной или думать о себе как о таковой.
И, уверяю вас, на своем пути я пришел к некоторым ответам на поставленные выше вопросы. Но, должен сказать, в процессе расследования «что значит быть машиной» я оказался сбит с толку гораздо больше, чем когда пытался понять, что значит быть человеком. Поэтому более целеустремленных читателей следует предупредить, что данная книга – настолько же исследование всей этой неясности, насколько и анализ полученных знаний.
В широком смысле трансгуманизм – это освободительное движение, выступающее ничуть не меньше, чем за полное освобождение от самой биологии. Есть другой взгляд на этот счет: равнозначная противоположная интерпретация, которая заключается в том, что такое кажущееся освобождение в действительности есть не что иное, как окончательное и полное порабощение технологиями. По мере погружения в тему мы будем брать во внимание обе стороны этой дихотомии.
Несмотря на крайности некоторых целей трансгуманизма – например, слияние технологии и тела или загрузка разума в машину – вышеупомянутая дихотомия, как мне кажется, выражает нечто основополагающее о нашем времени, в котором мы систематически наблюдаем, как технологии меняют все к лучшему, и признаем, что приложения, или платформы, или устройства делают мир немного удобнее. Если у нас есть надежда на будущее, если мы думаем, что у нас есть будущее, то это во многом основывается на том, чего мы можем добиться с помощью наших машин. В этом смысле трансгуманизм – это усиление существующей тенденции, уже присущей большей части того, что мы называем массовой культурой, в том, что мы вполне можем с таким же успехом назвать капитализмом.
Неизбежная реальность вышеупомянутого момента в истории заключается в том, что мы с нашими технологиями возглавляем огромный проект по уничтожению, беспрецедентному разрушению мира – мира, который мы вдруг стали считать своим. Планета, как нам говорят, входит в шестое массовое вымирание: еще одно грехопадение, еще одно изгнание. Кажется, слишком поздно в этом раздробленном мире говорить о будущем.
Таким образом, к трансгуманизму меня привлекла парадоксальная сила его анахронизма. Несмотря на то, что трансгуманизм представляется решительно ориентированным на видение мира будущего, почти ностальгически вспоминается человеческое прошлое, в котором радикальный оптимизм казался вполне жизнеспособной позицией по отношению к будущему. В том будущем, которого трансгуманизм с нетерпением ожидает, он так или иначе всегда будет обращен в прошлое.
Чем больше я узнавал о трансгуманизме, тем больше осознавал, что при всей своей очевидной крайности и странности он тем не менее оказывает определенное формирующее давление на культуру Силиконовой долины и на представление технологий в мировой культуре в целом. Влияние трансгуманизма ощутимо в фантастической приверженности многих технических предпринимателей идее радикального продления жизни – к примеру, в финансировании различных проектов о продлении жизни Питером Тилем, соучредителем платежной системы PayPal и инвестором Facebook, или в создании Calico, дочерней компании Google по биотехнологиям, нацеленной на поиск решений проблемы старения человека. Влияние этого движения также было заметно во все более яростных предупреждениях Илона Маска, Билла Гейтса и Стивена Хокинга[1] об угрозе уничтожения нашего вида искусственным интеллектом, не говоря уже о назначении Рэймонда Курцвейла, первосвященника технологической сингулярности, техническим директором Google. Я видел след трансгуманизма в претензиях, подобных заявлению главного исполнительного директора Google Эрика Шмидта, предположившего, что «когда-нибудь у вас будет имплантат, который, если вы просто подумаете о чем-либо, подскажет вам ответ». Эти люди – все они были людьми до мозга костей – говорили о будущем, в котором человек сольется с машиной. Они говорили каждый по-своему о постчеловечестве и о будущем, в котором технокапитализм переживет своих создателей, найдя новые формы, в которых увековечит себя, оправдав возложенные на него надежды.
Вскоре после прочтения «Письма к Матери-Природе» Макса Мора я наткнулся на YouTube на документальный фильм о трансгуманизме Technocalyps, созданный бельгийским режиссером Франком Тейсом в 2006 году. Этот фильм – один из немногих, что мне удалось найти о движении. В середине ленты есть коротенький эпизод, в котором молодой человек, светловолосый очкарик, одетый во все черное, стоя в комнате, выполняет странный обряд. Место действия тускло освещено, и сцена снята скорее всего на веб-камеру, поэтому сложно точно сказать, где все происходит. Похоже на спальню, однако на заднем плане на столе стоят компьютеры, так что легко можно представить себе и офис. По этим компьютерам с бежевыми настольными системными блоками и приземистыми кубовидными мониторами можно предположить, что действие фильма происходит примерно на рубеже столетий. Молодой человек стоит лицом к нам, подняв руки над головой в некоем священном жесте. Ритмичным скандинавским стаккато, придающим его голосу механическое звучание, молодой человек начинает говорить:
– Данные, код, коммуникации. До бесконечности. Аминь.
С этими призывами он опускает руки, затем разводит их в стороны и прижимает к груди. Он проходится по комнате, благословляя эзотерическим жестом все четыре стороны света, по одному произнося священные имена пророков компьютерной эпохи: Алана Тьюринга, Джона фон Неймана, Чарльза Бэббиджа, Ады Лавлейс. Затем этот священнодействующий юноша совершенно неподвижно застывает, скрестив руки над головой.
– Вокруг меня сияют биты, – говорит он, – и во мне байты. Данные, код, коммуникации. До бесконечности. Аминь.
Этот молодой человек, как я узнал, – шведский ученый Андерс Сандберг. Я был восхищен откровенностью любопытного ритуала Сандберга, его культовым действом с религиозным подтекстом трансгуманизма. При этом я не мог точно определить серьезность увиденного, не мог понять, был ли ритуал представлением, отчасти шутливым, отчасти пародийным. Тем не менее я посчитал эту сцену, странно влияющей на меня и даже навязчивой.
Вскоре после просмотра этого документального фильма я узнал о лекции Сандберга, которую он должен был провести в колледже Биркбека, на тему когнитивного совершенствования. Я планировал поехать в Лондон. Казалось, хороший повод для начала исследования.
Глава 2
Встреча
Когда я устроился на заднем ряду переполненного лекционного зала в Биркбеке и оглядел оживленную толпу собравшихся, мне пришло в голову, что будущее очень похоже на прошлое, если можно так выразиться. Лекция доктора Андерса Сандберга была организована группой так называемых лондонских футуристов, своего рода трансгуманистическим салоном, который регулярно собирался с 2009 года для обсуждения тем, представляющих интерес для «начинающих» людей будущего: радикального увеличения продолжительности жизни, загрузки разума в машины, расширения умственных способностей с помощью фармакологических и технологических средств, искусственного интеллекта, усовершенствования человеческого тела через протезирование и генетическую модификацию. Мы собрались здесь, чтобы рассмотреть вопрос о коренном общественном сдвиге и о грядущем преобразовании человеческой природы. Группа людей, в подавляющем большинстве мужчин, расположилась в аудитории в Блумсбери, чтобы послушать речь еще одного мужчины о будущем – казалось, такой сбор мог состояться практически в любой момент последних двух столетий, если не считать того, что почти все лица были освещены бледным свечением смартфонов.
Джентльмен средних лет с рыжими подвижными бровями подошел к кафедре и начал выступление. Это был Дэвид Вуд, председатель Общества лондонских футуристов, известный трансгуманист и технический предприниматель. Вуд был основателем Symbian, создавшей первую операционную систему для смартфонов рынка широкого потребления, а его компания Psion стала одной из первых на рынке портативных компьютеров. С педантичным шотландским акцентом он говорил о том, что в следующие десять лет будут происходить более «основательные и глубокие изменения в человеческой природе, чем за любое предшествующее десятилетие в истории». Дэвид говорил о технологических модификациях мозга, о совершенствовании и расширении когнитивных способностей.
Он произнес:
– Можем ли мы избавиться от предрассудков и ошибок в рассуждениях, которые унаследовали от природы, от инстинктов, которые спасали нам жизнь в африканской саванне и которые сейчас мешают нам?
Кажется, этот вопрос заключает в себе трансгуманистическое мировоззрение, концепцию, что наши тела и разум – устаревшие технологии и форматы, нуждающиеся в капитальном пересмотре.
Он представил Андерса, футуриста, научного сотрудника Оксфордского института будущего человечества, основанного в 2005 году на пожертвования технического предпринимателя Джеймса Мартина, где философам и другим ученым было поручено работать над разнообразными сценариями будущего человеческого рода. Андерс был как раз тем священнодействующим человеком, чей странный обряд я видел на YouTube. Только сейчас тому молодому человеку было уже около сорока лет, он возмужал и окреп. Он выглядел как обычный неряшливый ученый в помятом костюме, которому нет дела до всего земного.
Почти два часа он говорил об интеллекте, о способах его усовершенствования как на индивидуальном уровне, так и на уровне человечества в целом. Он говорил о методах улучшения когнитивных способностей, как существующих, так и ожидаемых в будущем: об образовании, о веществах, влияющих на сознание, о генетическом отборе и о способах вживления имплантатов. Он говорил о том, как с возрастом человек теряет способность усваивать и сохранять информацию; о технологиях продления жизни; о том, что необходимо в целом совершенствовать функционирование мозга на протяжении всей нашей жизни. Он сопоставлял социальные и экономические издержки от неоптимальной организации умственной деятельности, сравнимые с ежегодным ВВП Великобритании в размере 250 миллионов фунтов стерлингов, со временем и энергией, потраченными в попытках найти потерянные в сумке ключи от дома.
Он говорил: «В обществе постоянно происходят такие маленькие просчеты – из-за глупых ошибок, забывчивости и тому подобного».
Эта фраза показалась мне проявлением крайнего позитивизма. Андерс говорил о том, что искусственный интеллект избавит нас от присущих нашему разуму слабостей, сравнивал производительность мозга с измеримой мощностью компьютера. В общем, я был принципиально против такой точки зрения. В то же время я задумался над собственной рассеянностью, только в то утро стоившей мне около 150 фунтов стерлингов: я случайно забронировал отель в Лондоне на день раньше своего прибытия, и мне пришлось раскошелиться еще на одну ночь. Я всегда был немного рассеян и забывчив, но с тех пор, как стал отцом, или потому что стал отцом, из-за постоянного родительского недосыпа, непрерывной концентрации внимания на малыше, а также слишком долгого времени, проведенного за мультиками на YouTube, мои мыслительные способности и память стали заметно ухудшаться. Я не мог не осознавать, что скорее всего меня стоило бы немного улучшить, хотя столь практичной точкой зрения на человеческий разум, которую проповедовал на лекции Андерс, я не проникся.
Суть его лекции заключалась в том, что биомедицинские когнитивные усовершенствования будут способствовать улучшению и сохранению ментальных способностей, которые он назвал «человеческим капиталом», способствующим развитию всего мира. Андерс затронул вопросы социальной справедливости и назвал их «справедливым распределением мозгов», подчеркнув, что позволить себе усовершенствованные мозги, вероятнее всего, смогут люди высокого положения в обществе. Однако он высказал мнение, что подобные технологии необходимы в первую очередь людям с низким уровнем интеллекта и что такие технологии будут стимулировать экономику в целом.
Все, о чем он говорил, – и система, и сама ситуация были чрезвычайно близки мне и при этом казались чрезвычайно странными. Совсем недавно я покинул тонущий корабль своей академической карьеры, променяв его на едва ли менее шаткое судно свободного сочинительства. Несколько лет своей непродолжительной жизни я провел, получая PhD по английской литературе, подтвердившую мои подозрения о том, что ученая степень не сделает меня востребованным специалистом. Андерс Сандберг говорил много того, что я и раньше слышал от людей за кафедрой. Я сидел на заднем ряду лекционного зала, пытаясь сконцентрироваться, но его слова никоим образом не затрагивали мои чувства.
После лекции разношерстный контингент футуристов перебрался в обитый дубовыми панелями паб в Блумсбери, чтобы немного выпить. К тому времени, как я сел за стол с пинтой пива, по группе распространился слух о моей работе над книгой о трансгуманизме и связанных с ним вопросах.
– Вы пишете книгу! – воскликнул Андерс, очевидно, довольный этой мыслью.
Он указал на том в твердом переплете, лежащий передо мной на столе, – книгу об отрубленных головах[2], которую я купил и носил с собой весь день.
– Это та самая книга, которую вы пишете?
– Что, эта? – удивился я, подумав, что сейчас была бы кстати какая-нибудь замысловатая трансгуманистическая шутка о криогенном хранилище голов или о путешествиях во времени. И добавил: – Нет, эта уже написана. Я пишу книгу о трансгуманизме и о смежных темах.
– О, превосходно! – ответил Андерс.
Я не был уверен, правильно ли понял, что он хотел этим сказать. Я был готов возразить ему, что книга, которую я планирую написать, может сильно отличаться от той, которую он и другие трансгуманисты посчитали бы превосходной. Неожиданно я почувствовал себя чужаком среди всех этих рационалистов и футуристов, странным и даже немного жалким, с моей старомодной записной книжкой и ручкой в современном цифровом мире.
Мое внимание привлек кулон на шее Андерса – вещица, очень похожая на те религиозные медальоны, которые носят особо благочестивые католики. Я собирался спросить об этом кулоне, когда привлекательная француженка захватила его внимание вопросами о загрузке разума в машину.
Молодой человек аристократического вида, сидевший слева, повернулся ко мне и спросил, что за книгу я пишу. Элегантно одетый, с аккуратно уложенными волосами, он представился как Альберто Риццоли из Италии. Говоря о моей книге, он упомянул, что его семья когда-то занималась издательским бизнесом. И только гораздо позже, когда я просматривал свои заметки, мне пришло в голову, что Альберто – несомненно, потомок медийной династии Риццоли, внук Анджело Риццоли, продюсера фильмов Федерико Феллини «Сладкая жизнь» (La Dolce Vita, 1959) и «Восемь с половиной» (8½, 1963). Он обучался в бизнес-школе имени Джона Касса в Лондоне и создавал технические стартапы, связанные с печатью 3D-моделей для начальной школы. Ему был 21 год. К трансгуманизму он пришел еще подростком.
Он сказал: «Я не могу представить себя в тридцать лет без каких-либо модификаций».
Мне самому было уже тридцать пять, совсем как Данте на момент его видений, – середина пути моей жизни. И я, плохо это или хорошо, был без каких-либо модификаций. Я также был взволнован идеей когнитивных улучшений, о которых Андерс говорил на лекции, и заинтригован мыслью о том, что полезного технологии могут сделать для меня. Они могли бы, например, освободить меня от необходимости делать заметки во время разговора с трансгуманистами ручкой, позволяя вместо этого записывать информацию на некий внутренний наночип с возможностью последующего идеального воспроизведения, или, скажем, предоставить мне дополнительную контекстную информацию в режиме реального времени о том, что дед того молодого итальянца, с которым я говорил, продюсировал фильмы Феллини.
Седой мужчина в спортивном пиджаке и дорогой рубашке сел напротив меня и Альберто и удобно расположился рядом с Андерсом, ожидая момента, чтобы включиться в его диалог с француженкой. Тем временем он угостился фисташками из тарелки Андерса, и один орешек заскочил ему за воротник. Я наблюдал за тем, как он поймал сбежавшую фисташку между двумя нижними пуговицами рубашки, быстро осмотрел ее и незаметно проглотил. В этот момент наши взгляды встретились, и мы любезно улыбнулись друг другу. Он вручил мне свою визитку, из которой я узнал, что он занимается бизнесом в сфере профессионального прогнозирования будущего. Я хотел было пошутить о том, что такая привлекательная визитная карточка – старомодный метод знакомства для футуриста, но потом передумал и просто положил ее в переполненную секцию кошелька, служащую последним пристанищем для подобных вещиц.
По словам бизнесмена, он начинал карьеру с исследований в области искусственного интеллекта, а теперь зарабатывал на жизнь как основной докладчик на бизнес-конференциях, консультируя корпорации и бизнес-лидеров о тенденциях и технологиях, которые могут подорвать их сферы деятельности. Он не говорил, он выступал – оживленно и слегка отвлеченно, с выразительной и непринужденной жестикуляцией и оптимизмом прогнозируя масштабные и ужасные разрушения. Он говорил со мной о тех изменениях и возможностях ближайшего будущего, когда искусственный интеллект произведет революцию в финансовом секторе, и большинство юристов и бухгалтеров будут сокращены – их дорогой ручной труд станут выполнять все более и более умные программы. Он говорил со мной о будущем, в котором законы жизни будут вписаны в механизмы; о будущем, в котором автомобили будут сами штрафовать водителей за превышение скорости; о будущем, в котором отпадет необходимость в водителях и производителях автомобилей, учитывая, что, подобно кораблям-призракам, напечатанные на 3D-принтере машины станут появляться в автосалонах, созданные в точном соответствии с требованиями конкретного заказчика.
Я заявил, что обнадеживающий аспект моей работы писателя заключался в том, что в ближайшее время меня вряд ли заменит машина. Я признал, что не могу заработать много денег, но я по крайней мере мог не бояться быть выброшенным прямо с рынка труда гаджетом, который стал бы моей более дешевой и эффективной копией.
Мой собеседник слегка наклонил голову и поджал губы, как бы размышляя, позволить ли мне такую успокаивающую отговорку.
– Конечно, – произнес он, – полагаю, что некоторые виды журналистики не будут заменены искусственным интеллектом. В частности, аналитика. Людей, возможно, всегда будут интересовать мнения других настоящих людей.
Хотя наиболее популярные произведения и не подвергались прямой угрозе, по его словам, некоторые пьесы, фильмы и произведения художественной литературы уже были написаны компьютерными программами. Правда, эти музыкальные и литературные творения были не особо качественными, как он слышал, но нельзя отрицать, что компьютеры, как правило, очень быстро совершенствуются в том, что поначалу им не очень удается. Полагаю, он считал, что я и люди, такие как я, – всего лишь расходный материал, как и все, кто окажется не у дел в будущем. Я хотел спросить его, думал ли он о том, что в конечном итоге компьютеры могут заменить даже основных докладчиков и что всех мыслителей последующего десятилетия можно будет пересчитать по пальцам одной руки. Но я понял, что, какой бы ответ на поставленный вопрос он ни дал, с его стороны это будет самодовольное подтверждение его идей, и поэтому я просто решил включить в книгу историю про фисташку, застрявшую в его дорогой рубашке, как акт мелкой и тщетной мести, а также своего рода неуместного абсурда, который, несомненно, был бы ниже достоинства и писательского профессионализма искусственного интеллекта.
Андерс и привлекательная француженка справа от меня были поглощены, как мне показалось, непроницаемой технической дискуссией о прогрессе исследований в области загрузки разума в машины. Разговор плавно обратился к Рэю Курцвейлу, изобретателю, предпринимателю и директору по инженерным вопросам Google, популяризовавшему идею технологической сингулярности, и перетек в обсуждение эсхатологического пророчества новой эры человечества после изобретения искусственного интеллекта, о слиянии людей и машин и об окончательном уничтожении смерти. Андерс говорил, что взгляд Курцвейла на эмуляцию мозга был чересчур приблизительным, так как он полностью игнорировал то, что Андерс назвал «подкорковым центром интересов».
– Эмоции! – воскликнула француженка. – Он не нуждается в эмоциях! Вот в чем дело!
– Может, и так, – ответил Альберто.
– Он хочет стать машиной! – сказала она. – Вот чем он хочет быть на самом деле!
– Хорошо! – согласился Андерс, задумчиво шурша фисташковой шелухой в тщетных поисках целого ядрышка. – Я тоже хочу стать машиной. Но я хочу быть машиной с эмоциями.
В конце нашей продолжительной беседы Андерс подчеркнул свое желание иметь в буквальном смысле механическое тело. Как один из самых выдающихся мыслителей трансгуманизма он был известен так же широко, как и его идея загрузки сознания в машины – идея, среди посвященных именуемая «полной эмуляцией мозга».
Он не настаивал на том, что эмуляция нужна ему прямо сейчас; достаточно, если она станет возможна в ближайшем будущем. Он заметил, что сейчас мы близки к ней как никогда, однако для человечества было бы нежелательно вот так внезапно начать загружаться в машины. Он говорил о потенциальной опасности такого слияния, своего рода технического «пришествия», которое Курцвейл назвал сингулярностью.
– Было бы хорошо, – рассуждал Андерс, – для начала изобрести лекарственные средства для стимуляции мозга и портативные устройства, а затем уже технологии продления жизни. И только потом мы бы научились загружаться в машины, колонизировали бы космос, ну и так далее.
Он верил, что если нам удастся не уничтожить себя и не быть уничтоженными ядерными реакторами, о которых сейчас много говорят, то по всей Вселенной распространится гораздо более обширный и яркий феномен жизни, который и «конвертирует разнообразную материю и энергию в упорядоченные формы, то есть в саму жизнь».
Андерс подчеркнул, что размышлял над этим с самого детства, зачитываясь фантастическими произведениями в Стокгольмской городской библиотеке. В школе он читал научную литературу, выписывал наиболее запоминающиеся уравнения. Его захватили вопросы работы человеческой логики и движения мысли: как огромные образы помещаются в простые абстрактные символы.
Особенно богатым источником задач подобного рода была книга «Антропный космологический принцип» Джона Д. Барроу и Франка Дж. Типлера. Андерс прочитал эту книгу, увлекшись манящими расчетами, или, как он выразился, «странными формулами об электронах, вращающихся вокруг атомов водорода в других измерениях». Подобно ребенку с журналом «Плейбой», он постепенно проявил интерес и к тексту, который окружал эти уравнения. Представления о Вселенной, выдвинутые Барроу и Типлером, представляют собой философию детерминизма, в соответствии с которой появление интеллектуальной обработки информации предопределено. Это телеологическая отсылка Франка Типлера к его более поздней работе о точке Омега – проекции, согласно которой разумная жизнь вбирает в себя всю материю во Вселенной, приводя к космологической сингулярности, которая, как он утверждает, в будущем позволит воскрешать мертвых.
– Такая идея стала откровением для меня, – сказал Андерс. – Эта теория полагает, что в конечном счете жизнь будет контролировать всю материю, всю энергию и сможет обрабатывать бесконечные объемы информации – потрясающая идея для одержимого подростка. И я понял – это именно то, над чем стоит работать.
Именно эта мысль, по его словам, и стала переломным моментом в его становлении как трансгуманиста. Если наша главная цель – населить Вселенную, тем самым увеличив объемы обрабатываемой информации, нам просто необходимо осваивать дальние уголки космоса и жить как можно дольше, а это невозможно без искусственного интеллекта, роботов, космических колоний и многого другого, о чем Андерс читал в научно-популярных книгах местной библиотеки.
– Какова ценность звезды? – спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Звезда интересна сама по себе, если она у вас только одна. Но если у вас их триллионы? Честно говоря, все они довольно похожи. Здесь очень мало структурной сложности. Но жизнь и, в частности жизнь каждого, – очень разнообразна. И у вас, и у меня – собственные судьбы. И, если мы вдруг перезапустим Вселенную, вы и я в конечном итоге будем иметь совершенно разные жизни. Наша уникальность – в опыте, который мы накапливаем. Вот почему так трагична потеря личности, потеря уникальности.
Идеи о превращении человеческого разума в программное обеспечение, а человека – в чистый разум, который распространится по всей Вселенной, играют центральную роль в преодолении человеческих ограничений. Сейчас Андерс сильно отличался от той устрашающей священнодействующей фигуры из документального фильма. Он выглядел не только старше, но и более человечно – как человек, одержимый страстью стать машиной.
Но его взгляды на будущее были для меня слишком странными и пугающими – гораздо более отталкивающими, чем какое бы то ни было из существующих религиозных течений, которые я не разделяю. Идеи Андерса пугали меня тем, что технические средства для их реализации были теоретически допустимы. Нечто внутри меня испытывало интуитивное отвращение, даже ужас от перспективы стать машиной. Мне кажется, что говорить о колонизации Вселенной, о том, чтобы Вселенная служила нашим целям, – это примерно то же самое, что с нашей человеческой настойчивостью пытаться придать хоть какой-то смысл бессмысленному. Я не мог вообразить большего абсурда, чем стремление найти смысл в пустоте.
Серебряный кулон Андерса, так похожий на католические медальоны и придающий религиозность его образу, на деле был памяткой с выгравированным завещанием по заморозке его земного тела в случае смерти. Как я понял, это желание разделяло большинство трансгуманистов: они хотели, чтобы после смерти их тела были сохранены в жидком азоте до того дня, когда технологии будущего позволят разморозить и реанимировать их; или когда полтора килограмма живого нейронного программного обеспечения их черепов смогут извлечь, просканировать их хранилище данных, конвертировать в код и загрузить в новое механическое тело, не подверженное деградации, смерти и другим человеческим недостаткам.
Место, куда земное тело Андерса должно быть отправлено согласно завещанию на медальоне, – объект в Скоттсдейле, штат Аризона, именуемый Фондом продления жизни «Алькор». Оказалось, что управлял этой криогенной камерой Макс Мор – тот самый, который написал «Письмо к Матери-Природе». После своей смерти трансгуманисты прибывали в «Алькор» в надежде на продление жизни. Здесь абстрактные концепции бессмертия были перенесены в физический мир. Я сам захотел побывать среди застывших бессмертных или по крайней мере среди их крионированных трупов.
Глава 3
Посещение «Алькора»
Если вы прилетите в Феникс, а затем свернете немного севернее и проедете около получаса или как-нибудь иначе пересечете местность, отвоеванную у пустыни Соноран, то встретите приземистые серые блочные здания, построенные для подготовки и хранения тел для их последующего, очень хотелось бы верить, возвращения к жизни. Если позвоните в домофон и кто-нибудь откроет вам, вы попадете в вестибюль, оформленный в стиле научно-популярных фильмов 1990-х годов: залитые мягким синим свечением блестящие металлические стены и хромированная мебель. Вам предложат присесть на длинный угловой диван в ожидании проводника в жизнь после жизни.
Возможно, вам захочется пролистать брошюрку на стеклянном журнальном столике перед вами – иллюстрированную детскую книжку под названием «Смерть – это ошибка». Маленький мальчик на обложке сердито указывает на ухмыляющуюся Смерть, великого уравнителя в мантии с капюшоном и с косой. В ожидании вы в полной мере ощутите тишину этого места: отсутствие звона телефонов, жужжания принтеров и гула голосов – отсутствие всей этой рабочей атмосферы, типичной для офиса. Вполне возможно, что за все время ожидания единственным звуком, который вас потревожит, будет низкое гудение легких самолетов, взлетающих и садящихся в аэропорту Скоттсдейла рядом с этим зданием, штаб-квартирой «Алькора», Фонда продления жизни, удобно расположенного для быстрой доставки новоиспеченных мертвецов.
«Алькор» является крупнейшим из четырех центров криоконсервации в мире: три находятся в США и еще один – в России. Центры не случайно расположены в этих двух странах, чьи национальные судьбы были так прочно связаны на протяжении большей части новейшей истории, особенно в освоении космоса, и чьи диаметрально противоположные взгляды были движущей силой научного прогресса. Сотни живущих сейчас людей заключили договоры, по которым их тела привезут сюда для проведения специальных процедур сразу после наступления клинической смерти. Обычно это отделение головы от тела, ее криоконсервирование и хранение до тех пор, пока наука не найдет способ вернуть ее хозяина к жизни.
В настоящее время клиентская база «Алькора» насчитывает всего 117 усопших, которые именуются «пациентами», а не «телами», «трупами» или «отрубленными головами», потому что они считаются не умершими, а крионированными, то есть застывшими в некотором пограничном состоянии между нашим и загробным миром. Я приехал в этот пустынный пригород, чтобы своими глазами увидеть место, где находились эти крионированные души.
А также я хотел встретиться с Максом Мором, который, являясь самопровозглашенным основателем движения, был также президентом и генеральным директором «Алькора». Я хотел узнать, как человек, который якобы посвятил всего себя преодолению человеческих несовершенств и решительному нарушению принципа энтропии, надумал провести жизнь в окружении трупов в офисном парке между плиточным выставочным залом и залом покрытий для полов Big D’s.
Но первым делом я хотел узнать, что же здесь происходит на самом деле – что делают с телами клиентов «Алькора», чтобы предотвратить их разложение и необратимые изменения в мозге. Здоровенный Макс в облегающей черной рубашке проводил меня по узкому коридору к помещению, где подготавливали пациентов, и поведал, что многое зависит от варианта оплаты, который вы выберете. За 200 тысяч долларов «Алькор» будет хранить ваше тело целиком до тех пор, пока однажды оно вам не понадобится; за 80 тысяч долларов вы сможете стать «нейронным пациентом», и крионирована будет только ваша голова, отделенная от тела; ее будут хранить в стальной камере с целью последующего переноса вашего мозга или сознания в какое-нибудь искусственное тело.
Раньше эти расходы могла покрывать недвижимость клиента или его семья, вносившая регулярные взносы после его смерти, но вскоре это было признано непрактичным, так как возникали случаи, когда семьи не могли платить или просто не видели в этом никакого смысла – в такой момент человека оставляли практически осиротевшим трупом, и не было никого, кто бы мог возместить расходы на сохранение тела и на окончательное пробуждение. Поэтому сейчас клиенты компании «Алькор», как правило, оплачивают счета подобно страхованию жизни: они вносят годовые членские взносы на протяжении всей своей естественной жизни.
Макс дал мне понять, что сам он планирует сохранить только голову, несмотря на безусловно значительные вложения в улучшение своего тела за все годы жизни. Он был своего рода физическим воплощением собственных идеалов: накачанный, энергичный, плавный в движениях. Его рыжие волосы поредели и отступили вверх, что еще больше подчеркнуло его куполообразный лоб, напряженные линии бровей и бледные выцветшие глаза. Он сказал, что планировал побыть здесь еще лет сорок, и тогда, вероятно, сохранять это тело будет уже нецелесообразно, независимо от его состояния. Ведь, становясь «нейронным пациентом», ты рассчитываешь на то, что ученые будущего найдут способ предоставить восстановленным мозгам новые тела – новую форму, которую они смогут принять.
Хотя «Алькор» заинтересован в первую очередь в мозге пациента, организация не практикует извлечение мозга из черепа: не отделяет его наружные покровы от мышц и кожи, потому что сам череп представляет собой готовый сосуд для мозга, обеспечивающий дополнительную защиту в процессе криоконсервации. А также для того, чтобы избежать целого ряда технических проблем, связанных с извлечением мозга целиком со всеми тканями и связками, которые соединяют его с внутренней поверхностью черепа.
Манера общения Макса напоминала разговор лечащего врача с пациентом перед процедурой, хладнокровно перечисляющего ее преимущества и возможные побочные эффекты. «Перед применением необходимо проконсультироваться со специалистом».
Научной базы для обоснования этой технологии, по сути, не существует. Обещания крионики носят чисто теоретический характер: они строятся на вере в то, что однажды наука достигнет уровня, который позволит разморозить тела и головы и реанимировать их или же воссоздать цифровые копии их сознания. Вся эта теория настолько умозрительна и далека от реальности, что научное сообщество даже не пытается ее опровергать. А те, кто комментирует крионику, как правило, делают это с явным пренебрежением. Например, Майкл Хендрикс, нейробиолог Университета Макгилла, в обзоре, опубликованном в журнале Массачусетского технологического института, настаивал на том, что «реанимация или моделирование сознания – это откровенно ложная надежда, которая выходит далеко за рамки технологии», и что «те, кто наживается на этом, заслуживают гнева и презрения».
Возле входа в помещение в открытом гробу, похожем на контейнер из облегченной холщовой ткани, наполненный кубиками искусственного льда, лежало пластиковое тело моложавого мужчины в респираторе. Эта безмятежная фигура была муляжом: она предназначалась для потенциального клиента, все еще живого существа, желающего знать, что будут делать с его телом сразу же после клинической смерти, в случае если он пожелает стать полноправным членом организации.
По словам Макса, предпочтительна ситуация, когда клиническая смерть происходит сравнительно предсказуемым образом, чтобы дежурный персонал «Алькора» мог присутствовать при остывании тела перед его отправкой в Феникс.
Успех процедуры в значительной мере зависит от возможности предсказать момент смерти. Рак в целом – хороший вариант: если вы хотите иметь более высокие шансы на продление жизни, идеальной можно считать последнюю стадию онкологии. Сердечный приступ подходит меньше – крайне сложно предсказать, когда он произойдет. Аневризма или инсульт – еще меньше, ведь если они способны убить вас, то, вполне вероятно, они повредят и мозг, и в будущем при работе с таким мозгом могут возникнуть сложности. А могут, конечно, и не возникнуть, ведь мы рассуждаем о будущей науке. Несчастные случаи и другие беды с этой точки зрения самые сложные. Например, мало что удалось сделать с телом клиента «Алькора», который погиб во Всемирном торговом центре 11 сентября 2001 года. Совсем недавно другой член организации погиб в авиакатастрофе на Аляске.
– Да, неприятно получилось, – произнес Макс с безжалостной иронией.
Если вы решите сохранить все тело, то вас, вернее, его поместят на операционный стол под наклоном с прозрачными стенками. Прямо в черепе будут просверлены небольшие отверстия, чтобы в процессе криоконсервации команда могла следить за состоянием вашего мозга, его отеканием или сокращением. Затем вскроют вашу грудную клетку, чтобы получить доступ к сердцу и подсоединить его к аппарату искусственного кровообращения – так, чтобы кровь и другие жидкости были как можно скорее слиты и заменены криоконсервантом, «своего рода медицинским антифризом, если хотите», который предотвратит образование кристаллов льда. Если вы хотите сохранить свое тело до того момента, когда наука будущего сможет вернуть вас к жизни, вам совершенно не нужны кристаллы льда в клетках. Они очень опасны и могут серьезно помешать вашим планам на воскрешение.
Макс спросил:
– Итак, что вы решили делать? Витрификация лучше заморозки. Витрификация позволяет телу просто застыть. Никаких острых льдинок.
Если вы решились быть «нейронным пациентом», процесс отделения вашей головы требует особого внимания. Эта процедура проводится на операционном столе. В крионике ваша отделенная голова именуется цефалоном (позже я узнал, что это в первую очередь зоологический термин, означающий головной сегмент членистоногих, таких как морские трилобиты). Не могу сказать, почему этот термин был выбран предпочтительным для такой «головы» – может, чтобы сместить акцент с того факта, что речь идет об «отрезанной голове». Как мне кажется, здесь это словосочетание не совсем подходит. И этот цефалон, отделенный от тела, помещается в контейнер из оргстекла, «капсулу цефалона», и удерживается в нем в подвешенном состоянии круговыми зажимами, пока выполняются процедуры с криораствором.
За всю экскурсию Макс ни разу не намекнул на странность происходящего. Неприглядный ритуал расчлененки из второсортного фильма ужасов преподносился как очевидный вопрос медицинской целесообразности – в обнадеживающей танатологии (учении о смерти) крионики он таковым и является.
117 пациентов «Алькора» располагаются в так называемых отсеках обслуживания пациентов. Это большое помещение с высокими потолками, заставленное восьмифутовыми цилиндрами из нержавеющей стали с логотипом «Алькора» – стилизованной буквой «А» в сине-белом цвете. Раньше логотип «Алькора» представлял собой более символическое изображение белой фигуры человека с поднятыми руками внутри большого феникса с распростертыми крыльями. Раз уж зашла речь, давайте на мгновение задержимся на этой романтической зарисовке воскрешения в штаб-квартире на окраине города, названного в честь мифической птицы, с ее циклическим самосожжением и возрождением. Это деталь, столкнувшись с которой в художественном произведении, вы бы, вероятно, недовольно скривились. И были бы правы – это уже перебор.
Цилиндры называются дьюарами. Это огромные термосы, наполненные жидким азотом, каждый из которых содержит достаточно места для тел четырех пациентов. Термосы-отсеки расположены вокруг центральной колонны, в которой можно разместить несколько цефалонов. Каждый пациент содержится в специальной емкости внутри алюминиевой камеры. При этом в одном дьюаре, по словам Макса, может храниться до сорока пяти голов, помещенных в небольшие металлические цилиндры, напоминающие что-то вроде корзины из нержавеющей стали, которую вы могли бы приобрести в магазине ИКЕА. Затраты на хранение – это главная причина, почему дешевле выбрать вариант с сохранением только головы, а не всего тела.
Пока мы прогуливались в тени от возвышающихся дьюаров, я пытался представить внутри них крионированные тела и головы – невероятную делегацию мертвых, ожидающих шанса стать частью будущего мира. Я узнал, что здесь находится тело создателя ситкома 1970-х годов «Факты из жизни» Дика Клэра с момента его смерти от СПИДа в 1988 году. Также в одном из дьюаров хранилась голова легендарного баскетболиста Теда Уильямса. Кроме того, хоть я и не могу сказать, в каком именно дьюаре (по соображениям безопасности представители общественности не были информированы о конкретных местах хранения определенных пациентов), мы проходили рядом с телом писателя, известного как FM-2030. Иранский футурист Ферейдун М. Эсфендиари официально сменил имя, чтобы выразить убежденность в том, что проблема человеческой смертности будет решена к 2030 году. Макс рассказал мне, что его жена Наташа, когда они с ней только познакомились, была увлечена FM-2030, и я немного удивился мысли, что этот человек отвечает за хранение трупа бывшего любовника своей жены, утописта, верившего в собственное освобождение от оков смерти.
Но повторюсь: для Макса, как и для каждого, кто присоединяется к крионике, это вовсе не трупы. Крионика, как он выразился, – «в действительности всего лишь продолжение скорой медицинской помощи».
Легко в свете, казалось бы, неприкрытого отрицания клинической ортодоксальности охарактеризовать крионику как некоторого рода секту или представить ее как сатирическую диораму на тему «Современная наука и ее трагикомические крайности». Но здесь никто и не утверждает, что вы гарантированно вернетесь к жизни, если просто подпишете договор. Сам Макс признает, что вся эта организация – отчаянная попытка прорваться в будущее. Ключевой момент здесь в том, что стоит хотя бы попытаться: никто не гарантирует вам воскрешение, но, отказавшись, вы точно не воскреснете (и вы не первый человек, подумавший здесь о пари Паскаля, который рассуждал о рациональном выборе и вере в бога).
– Лично я, – сказал Макс, когда мы проходили через отсек обслуживания пациентов по направлению к выходу, – надеюсь избежать криоконсервации. В идеале я буду следить за собой и останусь здоровым. Вложусь в исследования по продлению жизни и буду рассчитывать, что мы достигнем долголетия достаточно скоро.
Здесь он имел в виду сценарий, ожидаемый импресарио по продлению жизни, Обри де Греем, научным руководителем «Алькора», согласно которому с каждым годом исследования долголетия показывают, что средняя продолжительность человеческой жизни увеличивается более чем на год – в теории это может привести к постоянному опережению смерти.
– Конечно, я могу попасть под грузовик, – продолжил Макс. – Или кто-то может меня убить. Но сама мысль о заточении в этих емкостях без возможности контролировать свою судьбу совершенно меня не привлекает. Просто криоконсервация все-таки очевидно лучше, чем существующая альтернатива.
На входе в отсек обслуживания пациентов на полу лежал дьюар гораздо меньше и старше остальных. Он был открыт с одного конца так, чтобы была видна его узкая внутренняя капсула. На другом его конце была табличка, гласящая, что в этом дьюаре с момента смерти и до 1991 года, когда его тело было перемещено в более современный контейнер, содержался доктор философии Джеймс Х. Бедфорд. Бедфорд, профессор психологии Университета Калифорнии, был первым крионированным человеком. Процедура его сохранения была выполнена в 1966 году химиком, врачом, ремонтником телевизоров из Лос-Анджелеса и президентом Калифорнийского общества крионики Робертом Нельсоном.
Макс обмолвился, что Бедфорд, родившийся в 1893 году, технически является старейшим жителем планеты. Я предположил, что назвать его живым можно только с натяжкой. Макс ответил: «А почему бы и нет».
Он напомнил, что все пациенты были криоконсервированы вскоре после юридической смерти. Основное предположение крионики состоит в том, что настоящая смерть происходит не в момент остановки сердца, а несколькими минутами позже, когда клетки и химические связи начинают разрушаться – это точка невозврата, после которой никакие технологии не смогут вернуть человека к жизни. Эти криоконсервированные трупы не были умершими в обычном смысле слова – нет, они были скорее некими человеческими существами, сохраненными между жизнью и смертью, пребывающими вне времени.
Стоя в прохладе отсека обслуживания пациентов, окруженный невидимыми телами и отрубленными головами техноутопистов, я размышлял над католической концепцией Чистилища – не Рая, не Ада, а места, находящегося в застывшем состоянии, держащего в ожидании души праведников, умерших до пришествия Христа и ожидающих дня своего спасения в состоянии онтологического сна.
Я размышлял, что здесь, в пустыне Соноран, за прочными стенами и пуленепробиваемыми стеклами, в сосудах из нержавеющей стали находятся души пациентов, терпеливо ожидающие, когда будущее избавит их от смерти. Те мужчины и женщины, те тела и головы почти наверняка никогда не вернутся к жизни, но было что-то непостижимо священное в их криоконсервации, в их ожидании. Это хранилище – мавзолей: хоть и современная выдумка, но в то же время нечто древнее и первобытное. Я чувствовал, что стою на священной земле – в месте, которое находится за рамками времени и пространства.
Но ведь я стою в очень даже определенном месте, думалось мне, в Америке, около старых колониальных границ – здесь разыгрывалась американская драма безграничного национального потенциала и самореализации личности, кроваво-золотая фантазия «Манифеста Судьбы». Место, где я находился, с его огромными серебряными цилиндрами и замысловатыми приборами, стало казаться мне безумным воплощением технологической изобретательности и контроля, декорациями к научно-фантастическому фильму, которые могут внезапно демонтировать и унести, не оставив ничего, кроме пустыни старого американского Запада, который всегда был и остается пейзажем смерти.
Я представил делегацию исследователей цивилизации далекого будущего, которые, выкапывая эти дьюары из глубин пустыни и с беспристрастным интересом разглядывая полусохранившиеся останки внутри – тела и цефалоны, – размышляют, кем были все эти люди и во что они верили. И я хотел бы знать, как ответил бы на их вопросы, если бы когда-нибудь смог это сделать. Скажу ли я, что эти люди верили в науку? Что они верили в будущее? Что они верили в вечную молодость? Что они верили в свои полисы страхования жизни, верили в таинственную силу денег, верили в себя… Что они, так или иначе, американцы.
Задача «Алькора» представляется вполне себе человеческой: как любой бизнес, они хотят расширить клиентскую базу, и так уж вышло, что эта цель теоретически увязалась с общечеловеческой целью победы над смертью. Прилив поднимает все лодки – вот она, идея. На сайте компании есть подробная техническая статья о том, как через криоконсервирование обеспечить воскрешение каждого ныне живущего человека. Статья «Как крионировать человека» написана ученым Ральфом Мерклом, изобретателем открытого ключа криптографии. Меркл описывает принципы воскрешения как «видение будущего, где каждый может наслаждаться крепким здоровьем и долгой жизнью в мире материального изобилия для всех». Что мы знаем наверняка, утверждает автор, так это то, что «прогресс в технологической сфере в конечном итоге сделает это будущее реальностью».
Но никто не говорит о некоторых проблемах, которые еще предстоит доработать. Одной из них станут финансовые затраты, связанные с сохранением пациентов. Какого размера должно быть хранилище, способное вместить все тела, записанные в книге жизни? Действительно, давайте поговорим не столько о телах, сколько о головах, потому что организация хранения всего тела для каждого живущего человека была бы не просто проблематичной, а поистине кошмарной. В качестве потенциального решения Меркл предлагает идею Очень Больших Дьюаров (RBDs).
Ежегодный глобальный уровень смертности, пишет он, составляет примерно 55 миллионов человек. А теперь допустим, что мы построим гигантский сферический дьюар тридцати метров в радиусе. Учитывая размер среднестатистической человеческой головы, такой дьюар позволит разместить пять с половиной миллионов цефалонов. Итак, чтобы у нас была возможность сохранять голову каждого умершего человека на Земле до тех пор, пока их смерть не будет преодолена, необходимо строить десять таких дьюаров каждый год.
Конечно, с таким строительством были бы связаны значительные расходы. Каждый такой дьюар вмещал бы около 113 миллионов литров, и это означает, что затраты на жидкий азот стоимостью около 10 центов за литр составили бы примерно 11 миллионов долларов на один дьюар. Также возникнут некоторые дополнительные расходы, связанные с отоплением и обслуживанием дьюара, но в конечном счете стоимость криоконсервации всего населения Земли сведется к удивительно низким затратам в размере 24–32 долларов за голову (для пациентов, решивших сохранить тело полностью, цена будет примерно в десять раз выше).
Крионика и как бизнес, и как способ укрыться от нашей неизбежной участи – хотя бы теоретически масштабируемая модель.
«Алькор» – это место, построенное, чтобы разместить тела оптимистов; тишина здесь наполнена иронией. И ирония, на которой я поймал себя, была связана непосредственно с Максом или с образом, который я не мог не взращивать у себя в уме.
Это был человек, который посвятил всю жизнь идее преодолеть ограничения человеческого организма, расширить диапазон человеческого опыта и потенциала. Это был человек, который еще до того, как в двадцать лет отправился в Америку из Великобритании, стал одним из основателей экстропианства, названного так вопреки принципу энтропии, согласно которому все сущее во Вселенной имеет тенденцию к распаду, беспорядку и упадку. Это был человек, который посвятил себя, как он выразился, «постоянной борьбе с препятствиями на нашем пути развития – и как личности, и как организации, и как вида». Это был человек, в порыве юношеского радикального самосознания изменивший свое имя с Макса О’Коннора на Макса Мора. В интервью журналу Wired он сказал, что оно «действительно отражало его цель: постоянно совершенствоваться, никогда не останавливаться». «Я собирался стать лучше во всем, стать умнее, стройнее и здоровее. Это имя стало символом постоянного движения вперед»[3], – говорил Макс. Это был человек, который в явной и устойчивой манере поставил перед собой ницшеанскую задачу преодоления себя.
И все же этот человек, проводящий свои дни в небольшом офисе в промзоне в пригороде Феникса, был в окружении мертвых. Да, он взращивал надежду, но также он перерабатывал тела и хранил трупы: высший уровень некрократии.
В своем предисловии к недавно изданной антологии «Читатель-трансгуманист», которую он редактировал вместе с женой Наташей, Макс написал следующее: «Стать постчеловеком – значит выйти за ограничения, которые определяют нежелательные аспекты физиологии. Постчеловек не будет страдать от болезней, старения и неизбежности смерти».
Макс был убежден, что технологии будущего, которые будут разработаны благодаря врожденному оптимизму, освободят нас от человеческих недостатков (он утверждал, что мать назвала его Максимилианом, что означает «величайший», потому что он был самым тяжелым ребенком в больничной палате в роддоме). Он чувствовал, будто родился с геном трансгуманизма. Сколько он себя помнил, он всегда чувствовал жажду к трансценденции и стремление к борьбе.
Подрастая в портовом городе Бристоль на юго-западе Англии, Макс был зачарован космосом и идеей колонизации других миров. «Когда мне было пять лет, – рассказал он мне, – я наблюдал за высадкой “Аполлона” на Луну. Я был одним из немногих, кто был увлечен этими событиями. Я следил за каждым полетом в космос и просто боготворил идею покинуть эту планету». Он любил детское телевизионное шоу «Люди будущего», которое крутили в 1970-х на британском телевидении: сюжет развивался вокруг группы подростков, обладавших сверхъестественными способностями (телепатией, телекинезом, телепортацией) и представлявших авангард будущей человеческой эволюции. Этим подросткам в деле спасения мира помогал искусственный интеллект по имени ТИМ, который был размещен на заброшенной станции лондонского метро. Макс буквально охотился на научно-фантастические произведения во всех магазинах и библиотеках Бристоля, также он прочитал огромное количество комиксов о супергероях, и все это оказало влияние на его развивающееся чувство безграничных возможностей будущего человека (особенно Макса впечатлили комиксы Стэна Ли о Железном человеке, с их фантастическим видением технологически усовершенствованного человеческого тела).
В возрасте десяти или одиннадцати лет этот интерес привел Макса к оккультным тайнам Ордена розенкрейцеров. К тринадцати годам он заинтересовался еврейским мистицизмом Каббалы. Вместе с еще одним мальчиком он также ходил на занятия трансцендентальной медитацией, организованные учителем латыни в крайне консервативной школе-интернате. Но вскоре Макс осознал, что для медитации, практики спокойствия и терпения, ему не хватает выдержки.
В подростковом возрасте он развил навыки критического мышления и поэтому отошел от излишне эзотерических увлечений ранних лет. Чтение «Иллюминатуса!», трилогии Роберта Ши и Роберта Антона Уилсона, открыло для него либертарианство, которое занимает его мысли до сих пор (хотя на самом деле этот роман высмеивал идеи либертарианства). И именно благодаря Уилсону он впервые узнал о крионике. В книге «Первый космический триггер: последний секрет иллюминатов» (Cosmic Trigger I: Final Secret of the Illuminati) Уилсон написал о своем решении крионировать голову дочери Луны, убитой во время ограбления в магазине одежды в Сан-Франциско, где она работала.
Через группу «Либертарианский Альянс», в которую он вступил после прочтения трилогии, Макс сблизился с людьми, которые интересовались колонизацией космоса и расширением возможностей человеческого интеллекта. Так крионика, популярная среди членов Альянса, стала главенствующей идеей и в его представлениях. В 1986 году, еще учась на экономиста в Оксфорде, он провел шесть недель в ознакомительной поездке в штаб-квартиру «Алькора» в Риверсайде, штат Калифорния. Когда он вернулся в Англию, то поспособствовал созданию первого общества крионики за пределами Америки.
В 1987 году, после окончания Оксфорда, он переехал в Лос-Анджелес, где стал доктором философии в Университете Южной Калифорнии. В диссертации он исследовал природу смерти и непрерывность самости во времени. Эта работа, безусловно, основывалась на его увлечении крионикой и увеличением продолжительности жизни, но всякий раз, когда он пытался поднять эти вопросы со своим научным руководителем, она чувствовала себя некомфортно и уходила от ответа.
– Я хотел бы спросить, считает ли она, что эту теорию невозможно реализовать, – поделился Макс.
В этот момент мы сидели за овальным столом конференц-зала напротив большого пуленепробиваемого окна с видом на отсек обслуживания пациентов.
Он продолжил:
– Я хотел бы знать о ее этических возражениях, спросить, думает ли она, что воскрешенный или загруженный в машину человек будет уже не тем. Она бы ответила: «Нет». Я бы уточнил: «Хорошо, а в чем тогда проблема?» А она бы сказала: «Все это так ужасно!»
Говоря это, он наклонился вперед в своем кожаном кресле, и искра разочарования пробежала по его лицу.
– Ну что ответишь на такое? – вздохнул он. – Ужасно по сравнению с чем? С тем, чтобы положить свое тело в землю и позволить червям и бактериям медленно его пожирать?
Он покачал головой и развел руками в снисходительном жесте. По его словам, это рефлекторное отвращение и было настоящей проблемой. Леон Касс, бывший председатель Совета президента по вопросам биоэтики, написал книгу «За гранью терапии», которая, по существу, являлась развернутой аргументацией, направленной против трансгуманизма.
– Касс придумал идею «мудрости отвращения», – сказал Макс, – которая основывается на том, что если что-то кажется ошибочным, то так оно и есть. У людей есть основанные на разнообразных мифах инстинкты, которые учат бояться выходить за пределы возможностей. Вы их знаете: предание о Вавилонской башне; подвиг Прометея, укравшего огонь у богов и наказанного за это. Но люди всегда будут думать о чем-то ужасном, пока оно не случится. А как только это произойдет, они примут все как данность.
Еще во время учебы в Университете Южной Калифорнии Макс познакомился с молодым студентом факультета права Томом Беллом, будущим соратником, разделившим его безудержный оптимизм относительно продления жизни, расширения интеллектуальных способностей и развития нанотехнологий. Они стали выпускать журнал «Extropy: Журнал трансгуманистической мысли» и вскоре после этого основали Институт экстропии. Хотя Макс – личность, наиболее тесно связанная с экстропианством и истоками трансгуманистического движения, сам термин ввел Белл. В те дни он писал под именем Т. О. Морроу, но с конца 1990-х годов вернулся к более спокойному Том У. Белл.
Макс считает, что работа «Принципы экстропианства», написанная им в 1990 году, в которой изложены идеалы движения, такие как безграничная экспансия, самотрансформация, технологии по работе с интеллектом, динамический оптимизм и спонтанный порядок, представляет собой «первое всеобъемлющее и ясное описание трансгуманизма». Институт экстропии просуществовал до середины 2000-х годов, после чего был поглощен более широким трансгуманистическим движением, которое работало под эгидой официальной организационной структуры «Человечество Плюс», которую возглавляла Наташа Вита-Мор, жена Макса.
Макс и Наташа встретились в начале 1990-х годов на вечеринке Тимоти Лири, скандально известного в 1960-х человека, который во взрослом возрасте стал приверженцем крионики и идеи продления жизни[4]. Несмотря на то, что Наташа была старше Макса на полтора десятка лет, между ними немедленно возникли притяжение и интеллектуальная связь. На тот момент Наташа все еще была в отношениях с FM-2030. Шесть месяцев спустя, когда их отношения наконец завершились, Наташа пригласила Макса прийти в качестве гостя на телевизионное ток-шоу, которое она вела на одном из кабельных каналов Лос-Анджелеса, и они сразу же начали встречаться.
Я навестил Наташу в скромно обставленном доме, который она и Макс делили с милым, хотя и немного невоспитанным пожилым псом породы голдендудль по имени Оскар, который недавно стал символом программы по криогенному сохранению домашних животных. Когда я приехал, Наташа в спешке завтракала, только вернувшись домой после чтения лекции по футуризму в Университете продвинутых технологий – частном колледже в Темпе.
Ей было шестьдесят пять лет – слаженная и изысканная, теплая и внимательная, она была на удивление хороша для своих лет. Она говорила о своем браке с Максом как о союзе взаимодополняющих противоположностей: синтезе аналитического и художественного, научного и светского. Она, во многом благодаря тому, что была на пятнадцать лет старше, помогала ему стать настоящим англичанином и получить степень бакалавра в Оксфорде.
– Мы из разных поколений, – заключила она, – и мы пришли из совершенно разных миров.
В 1970-е и 1980-е годы Наташа вращалась в кругах авангардного искусства и независимого кино. Она открыла ночной клуб сценического искусства на бульваре Сансет; писала для журнала The Hollywood Reporter; некоторое время она работала на Фрэнсиса Форда Копполу; и она обратила особое внимание, что была знакома с такими светилами, как Вернер Херцог и Бернардо Бертолуччи.
Наташа рассказывала об этом периоде своей жизни с пространными отступлениями, упоминаниями разных людей и отсылками ко всевозможным философским течениям. Она говорила о резервном сохранении мозга путем сохранения тела. Она говорила о слабости плоти и о силе технологии. Она говорила в мистической, немного пророческой манере, как будто уже вещала из далекого будущего.
Ее имя, так же, как и имя Макса, отражало ее приверженность трансгуманизму и обещания, данные самой себе: Вита-Мор значит «больше жизни».
Наташа поведала мне, что в тридцать лет с испугом осознала собственную телесную хрупкость и начала серьезно задумываться о технологиях и о смертности. В 1981 году она перенесла внематочную беременность и потеряла ребенка. Когда ее доставили в больницу, она истекала кровью и была на волоске от смерти. Говоря о своем пути к трансгуманизму, она всегда возвращалась к этому моменту жизни – моменту, когда на уровне интуиции она осознала слабость и коварство человеческого тела, ощутила, что каждый из нас находится в ловушке, в крови, приговоренный к смерти.
– Люди спрашивают, как можно свободно мыслить, если живешь где-то в Северной Корее, под строгим контролем правительства, – говорила она. – Но наша личность ограничена телом, таинственным и малоизученным. После болезни я начала смотреть на вещи иначе. Я стала интересоваться улучшением человеческого тела, способами, которые помогут нам оградить себя от деспотичных нападок болезней и смерти.
В своем произведении о загрузке разума в машину Макс написал о намерении обменять свое тело на новое, физическое или виртуальное, если ему удастся прожить достаточно долго. Вопрос о том, на что могут быть похожи такие «сосуды жизни» в будущем или как они могут функционировать, был открыт, но один из возможных вариантов Наташа представила в проекте Primo Posthuman. Этот проект она называла «платформой разнородного тела» – своего рода доведенной до абсурда последовательностью портативных модулей, полностью заменяющих человеческий облик на гладкое антропоморфное устройство, «более мощное, лучше слаженное и более гибкое тело в современном стиле с длительным сроком эксплуатации», которое будет наполнено и управляемо загруженным субстратом разума некоторой личности.
Это была ее модель человека в освобожденном будущем, ее видение формы существования, в которую в один прекрасный день смогут загрузить человеческий разум (включая ее собственный разум и разум Макса) – содержимое отсоединенных голов в дьюарах «Алькора», человеческих жизней, ожидающих воскрешения в холодильнике. Это было предположение Наташи о новой жизни в сверкающем антропоморфном роботе с нанотехнологической системой хранения разума, с мгновенным воспроизведением данных и скоростью ответа, со встроенными индикаторами производительности.
Не было ли в таком видении полностью механизированного тела, покрытого непроницаемой оболочкой технологий, отражения мечты Наташи и импульсивного отказа от слабости и смертности ее собственного тела?
– Если наше тело выйдет из строя, – рассуждала она, – нам придется заиметь еще одно. Вы можете умереть в любой момент, но это совершенно не нужно и неприемлемо. Как трансгуманиста меня не заботит смерть. Я не терпима к ней, я зла на нее. Мы постоянно обеспокоены смертностью, всю жизнь мы ощущаем дыхание смерти.
Я не мог не согласиться – с этим невозможно смириться, это всегда было и будет причиной нашего отрицания самих себя. Разговор с Наташей напомнил, что именно в трансгуманизме всегда казалось мне таким волнительным – его принцип, что каждый из нас словно в тюрьме, словно приговорен к смерти. И необычность утверждения трансгуманизма в том, что технологии смогут спасти нас, освободить от этого приговора. Все это сложно свести воедино.
Эти предположения о криоконсервации и механизмах, управляемых разумом, казалось, зависли где-то между технологической надеждой и ужасом смерти. Не могу даже подумать, что это может быть правдой. Но также мне сложно поверить и в наш мир – реальный мир с невероятными технологиями, экономикой, системой массового помешательства, головокружительным подавлением веры, невообразимыми нововведениями и варварствами.
Насколько мне известно, сегодняшний мир не был хоть сколько-нибудь ожидаем, и все же мы здесь. Так я размышлял, пока сидел в аэропорту Феникса перед посадкой на рейс в Сан-Франциско. Я еще не отошел от перелета из Дублина и находился в состоянии прострации. Не были ли технологии на самом деле стратегией обезличивания? Разве все это – социальные сети, Интернет, воздушные путешествия, космическая гонка, телеграф, железная дорога, изобретение колеса – не является древнейшим стремлением человечества преодолеть самих себя, избавиться от тел, оторваться от пространства и времени?
Такие мысли роились в моей голове после дня, проведенного среди крионированных тел, и разговора с Максом и Наташей. В Сан-Франциско мне предстояла встреча с человеком, который работал над окончательным преодолением природы. Я направлялся к нейробиологу, чей долгосрочный проект был посвящен загрузке человеческого разума в машины – будущему, на которое надеялись цефалоны в «Алькоре».
Глава 4
Обыграть природу
Вот как все происходит. Вас укладывают на операционный стол в ясном сознании, но полностью обездвиженным. К вам, кланяясь с церемониальной формальностью, приближается человекоподобный робот. Ловкими движениями машина последовательно удаляет заднюю поверхность вашего черепа и аккуратно прикасается тонкими и нежными, словно паучьи лапки, пальцами к липкой поверхности вашего мозга. В этот момент у вас могут возникнуть сомнения. Отбросьте их, если сможете. Пути назад нет. Вы уже по уши увязли в этом.
Машина сканирует химический состав вашего мозга рецепторами высочайшего разрешения на своих пальцах, передавая данные на мощный компьютер на другой стороне операционного стола. Она погружает пальцы в мозг, сканируя все более глубокие слои нейронов и создавая трехмерную карту бесконечно сложных связей, одновременно генерируя код для моделирования их активности на компьютере. Как только работы будут завершены, другой механический придаток, менее тонкий, менее деликатный, удалит отсканированный мозг и поместит в контейнер для последующей утилизации отработанного биологического материала.
Он больше вам не понадобится.
В какой-то момент вы осознаете, что находитесь вне своего тела. Вы наблюдаете с грустью, или даже с ужасом, или с отстраненным любопытством за сокращением спазмов тела на операционном столе – последних бессмысленных конвульсий плоти, отжившей свой срок.
Жизнь животного на этом заканчивается, а жизнь машины – начинается.
Таков примерный сценарий, описанный Хансом Моравеком, профессором когнитивной робототехники Университета Карнеги – Меллона, в книге «Дети разума: будущее роботов и человеческого интеллекта» (Mind Children: The Future of Robot and Human Intelligence). Моравек был уверен, что будущее человеческого вида будет включать в себя массовое бегство из биологических оболочек с помощью процедур подобного рода. Это убеждение разделяют многие трансгуманисты. Рэй Курцвейл, например, – видный поборник идеи загрузки сознания. «Эмуляция человеческого мозга на электронной системе работает гораздо быстрее, чем наши биологические мозги, – пишет он в своей работе «Сингулярность приближается» (The Singularity Is Near). – Хотя человеческий мозг имеет огромные масштабы параллельных структур (порядка ста триллионов межнейронных связей, потенциально способных действовать одновременно), в остальном, по сравнению с современной электроникой, он крайне медленный». Курцвейл утверждает, что достаточно мощные и емкие компьютеры, необходимые для выполнения такой эмуляции, и достаточно продвинутые технологии сканирования мозга станут доступны к началу 2030-х годов.
И это, конечно, серьезные обещания. Мы говорим не только о значительном увеличении продолжительности жизни, но и о расширении когнитивных способностей человека. Мы говорим о бесконечных копиях самих себя. Пройдя подобную процедуру, вы бы существовали, если здесь уместно использовать слово «существовать», как объект неограниченных возможностей.
Я узнал, что такое представление о бестелесном разуме является основным понятием трансгуманизма. Этот заключительный акт отделения от природы был, по сути, высшей целью движения, именно тем будущим, для которого все тела и головы были сохранены в гигантских дьюарах «Алькора». Но, как я понял, эта концепция находится непосредственно в области предположений, это вопрос научно-фантастических романов, дискуссий технофутуристов, мыслительных философских экспериментов.
А потом я встретил Рэндала Кунэ.
Нас представили друг другу на трансгуманистической конференции в Сан-Франциско. Он не выступал на ней, а только слушал. Он был спокойным и замкнутым человеком лет сорока, говорил четко и кратко – как человек, не являющийся носителем английского языка. Мы пообщались мельком, и, должен признаться, в тот момент я был совершенно не уверен, что беседую именно с Рэндалом. Когда мы расставались, он протянул мне визитку, и только вечером, когда я вернулся к себе отель, я достал ее из кошелька и хорошенько рассмотрел. На визитной карточке был изображен ноутбук со стилизованным изображением головного мозга на экране. Меня привлекла таинственная подпись внизу: «Carboncopies. Точные углеродные копии: реальные пути извлечения субстрата независимого разума. Рэндал А. Кунэ, основатель».
Я взял ноутбук и зашел на сайт компании Carboncopies, которая, как я узнал, была «некоммерческой организацией, ставящей своей целью продвижение обратного инжиниринга нервной и мозговой ткани, полной мозговой эмуляции и разработки нейронных протезов, воспроизводящих функции сознания и создающих то, что мы называем субстратом независимого разума». Этот последний термин был главной задачей Carboncopies – «выполнять функции разума конкретного человека и его накопленного опыта без биологического мозга». И это был процесс, «аналогичный тому, который может быть запущен благодаря компиляции независимого кода на множестве различных вычислительных платформ».
Не осознавая того, я встретил человека, активно работающего над идеей загрузки мозга в машину, о которой говорили Андерс, Макс и Наташа и о которой в своей работе повествовал Рэймонд Курцвейл. С этим человеком мне просто необходимо было познакомиться.
Рэндал Кунэ – приветливый и красноречивый человек: разговор с ним был необычайно интересным, несмотря на сложную и тонкую сферу вычислительной нейробиологии, в которой он работал. Я забывал о практически невообразимых целях его работы и о глубокой метафизической странности его рассказа. Он говорил о смежных темах – например, о его теплых отношениях с бывшей женой или о культурных различиях между европейским и американским научными сообществами, – и с медленным сверхъестественным страхом я понимал: достижение его цели станет самым значительным событием, начиная с эволюции вида homo sapiens. Перспективы, конечно, пока казались довольно туманными, но не стоит забывать, что в истории науки было много удивительных и маловероятных побед.
Одним весенним вечером Рэндал выехал с арендованного ранчо Норт-Бэя, где он жил и работал в окружении кроликов, в Сан-Франциско, чтобы отобедать со мной в небольшом аргентинском ресторане на Коламбус-Авеню. Так получилось, что лучшее блюдо в меню было из крольчатины, и Рэндал так и не решился отведать его, думая о кроликах, с которыми жил, – вместо этого он заказал курицу. Он был одет во все черное – черная рубашка, черные брюки, черные туфли – кроме ярко-зеленого жакета в стиле Неру с узорами в виде листьев и с мандариновым воротничком, который придавал его образу щепотку мистицизма.
В его голосе можно было расслышать слабый голландский акцент. Рэндал родился в Гронингене, а большую часть детства провел в Харлеме на западе Нидерландов. Он следовал за своим отцом, физиком-ядерщиком, который часто переезжал от одного экспериментального ядерного объекта к другому: например, два года они жили в канадском Виннипеге.
В свои сорок три Рэндал выглядел как юноша. Он жил в Калифорнии только последние пять лет, но после кочевой жизни считал ее домом. Многое из того, что он говорил, относилось к культуре технического прогрессивизма, который, хоть и был сконцентрирован в Силиконовой долине, распространился и охватил всю область залива Сан-Франциско. Прошло уже достаточно времени с того момента, как он представил свою работу, но реакция сообщества была такой, словно он неудачно пошутил или просто ушел от разговора.
Но Рэндал не шутил. Последние тридцать лет он посвятил стремлению извлечь сознание человека из материй (плоти, крови, нервной ткани), в которых оно находилось. Он не просто заинтересовался этой темой в процессе нейробиологических исследований – это была одержимость, которая захватила его с тринадцати лет.
Если бы «Проект загрузки сознания» наконец свершился, то он привел бы к настоящему бессмертию в цифровом виде. Но это не то, к чему стремился Рэндал, – во всяком случае это не было его основной целью. Он рассказал, что заинтересовался загрузкой сознания, обеспокоившись тем, сколько всего хотелось бы сделать, и ощущая, как мало времени нам отведено.
– Я не могу оптимизировать в голове задачи, как компьютер, – сказал он, сделав глоток пива. – Я не могу работать над вопросами тысячу лет и даже не могу добраться до соседней звездной системы, потому что умру по пути. У нас много ограничений, и я понял, что все они относятся к мозгу. Человеческий мозг нуждается в улучшении.
Будучи подростком, Рэндал начал постигать главную вычислительную проблему мозга человека: он не имеет, подобно компьютеру, возможности машинного чтения и записи информации. Вы не сможете добраться до мозга и оптимизировать его действия, как это можно сделать со строчками кода. Вы не сможете ускорить нейроны, как это можно сделать с процессором компьютера.
Примерно тогда же он прочитал роман Артура Кларка «Город и звезды», действие которого происходит через миллиарды лет. Закрытым городом Диаспар правит сверхразум Центральный компьютер, который создает тела для горожан и после смерти хранит их разум в своем банке памяти для использования в будущих перевоплощениях. Идея превращения людей в информацию не казалась Рэндалу неправдоподобной, ничего не мешало ему работать над ней. Его родители поощряли такой необычный интерес, и научные перспективы сохранения человеческого разума в аппаратном обеспечении стали регулярной темой обеденных разговоров.
Новые тренды в вычислительной нейробиологии привлекали практиков из областей математики и физики, а не биологии. И именно они, казалось, могли предложить наиболее перспективный подход к проблеме анализа и загрузки разума. Вскоре после того, как в середине 1990-х годов появился Интернет, Рэндал обнаружил независимые сообщества, заинтересованные этой же темой.
Будучи аспирантом вычислительной нейробиологии в Университете Макгилла в Монреале, Рэндал поначалу проявлял чрезмерную осторожность, чтобы не раскрыть глубинных мотивов его учебы из-за боязни показаться фантазером и эксцентриком.
– В принципе, я не скрывал этого, – рассказал он, – но и не делился ни с кем по пути в лабораторию, что хочу загрузить человеческое сознание в компьютер. Я работаю с людьми из смежных областей, например кодирования памяти, чтобы понять, как они вписываются в общую карту мозговой активности.
Проработав некоторое время в стартапе Силиконовой долины по генному программированию и нанотехнологиям Halcyon Molecular, в который вложился Питер Тиль, Рэндал решил осесть в области залива Сан-Франциско и основал свою собственную некоммерческую организацию, направленную на исследования всей его жизни. Он задумал Carboncopies как своего рода фундаментальный центр, где ученые из областей нанотехнологий, искусственного интеллекта, нейровизуализации, когнитивной психологии, биотехнологии могли бы встретиться, чтобы поделиться опытом и обсудить возможный вклад в общее дело. Рэндал описал себя как руководителя этой организации, хоть он и не относился к сотрудникам, что называется, «сверху вниз».
Он пояснил:
– Я много звоню. У меня нет аспирантов или младших научных сотрудников. У меня есть коллабораты – люди, которые снабжают меня информацией из разных источников.
Решение Рэндала работать вне стен Академии основывалось на том же тревожном осознании неумолимого сокращения отведенных ему дней. В университете ему пришлось бы посвятить большую часть времени проектам, которые в лучшем случае имели бы лишь косвенное отношение к его цели. Рэндал выбрал непростой для ученого путь, и он жил и работал, перебиваясь частными инвестициями. Культура радикального технологического оптимизма Силиконовой долины стала для него и поддерживающей силой, и источником финансирования: проект занял свою нишу в дружественной среде. Тут всегда были богатые и влиятельные люди, которые стремились к будущему, где человеческий разум можно будет загрузить в компьютер, и которые были готовы в него вкладываться.
Среди них был Дмитрий Ицков, тридцатичетырехлетний россиянин, мультимиллионер и основатель движения «Инициатива 2045» – организации, ключевой задачей которой было «создание технологий для переноса личности человека на альтернативный небиологический носитель и продления жизни вплоть до бессмертия». Один из проектов Ицкова – создание «аватара», искусственного человеческого тела, управляемого интерфейсом «мозг-компьютер» – технологии, которая дополнит загрузку разума. Он финансировал работу Рэндала и Carboncopies, и в 2014 году в нью-йоркском Линкольн-центре они организовали конференцию Global Future 2045, согласно рекламной аннотации направленную на «обсуждение новой эволюционной стратегии человечества».
Пока мы общались, Рэндал параллельно вел переписку с другим техническим предпринимателем, Брайаном Джонсоном: пару лет назад он продал свое решение по автоматизации платежей электронной платежной системе PayPal за 800 миллионов долларов. Теперь Джонсон управлял венчурным фондом OS Fund, который, как я понял из описания на сайте, «инвестирует в предпринимателей, работающих над исследованиями, которые в будущем позволят сделать огромный шаг вперед и переписать операционную систему жизни». Такая формулировка показалась мне странной и тревожной – нечто крайне важное о человеческом опыте открылось и распространилось за пределы своего эпицентра, области залива Сан-Франциско. Метафоры «программного обеспечения», как метастазы, стали проникать и в наши представления о том, что значит быть человеком. Вот как Джонсон выразился в манифесте на сайте фонда: «Как в основе компьютеров лежит операционная система, так и все в мире держится на ней. Наиболее часто мы ощущаем качественные изменения именно на уровне операционной системы».
И настолько же важна метафора проекта эмуляции Рэндала: представление разума как части программного обеспечения, некоего приложения, запущенного на платформе из плоти. Используя термин «эмуляция», он стремится подчеркнуть сходство мозга с операционной системой компьютера, которую можно эмулировать и на макинтоше – то, что он назвал «независимым от платформы кодом».
Как и следовало ожидать, области науки, развитие которых необходимо для эмуляции всего мозга, чрезвычайно сложны, и их теории крайне неоднозначны. Рискнув сделать грубое упрощение, я скажу, что эту идею можно представить примерно так. В первую очередь вы извлекаете нужную информацию из мозга человека: нейроны, бесконечно разветвленные связи между ними, процессы обработки информации – это станет возможно благодаря специальной технологии или комбинаций технологий (нанороботов, электронных микроскопов и др.). Результаты этого сканирования станут основой для реконструкции нейронных сетей мозга субъекта, которые затем преобразуются в компьютерную модель. И, наконец, вы запускаете эту модель на другой платформе, не из плоти: на суперкомпьютере или человекоподобной машине, предназначенной для воспроизведения модели сознания, – возможно, на чем-то, подобном Primo Posthuman, предложенном Наташей.
Рэндал не раз объяснял мне, отвечая на вопросы о «существовании вне человеческого тела» (а спрашивал я не однажды), что вся суть такой независимой платформы – в ее разнообразии: не будет только одной платформы, только одного стандартизированного бытия.
Это была концепция, которую трансгуманисты называют «морфологической свободой» – свободой с позволения технологий принимать любую телесную форму.
«Вы сможете быть всем, чем пожелаете, – говорилось в статье о загрузке разума в журнале Extropy середины 1990-х годов. – Вы сможете быть большим или маленьким, сможете летать и быть легче воздуха; сможете телепортироваться и проходить сквозь стены. Вы сможете быть львом или антилопой, лягушкой или мухой, деревом, бассейном, слоем краски на потолке».
Действительно заинтересовало меня в этой идее не то, какой странной и неправдоподобной она казалась, а то, как принципиально важно было идентифицировать эту универсальную сущность. Когда я разговаривал с Рэндалом, я в основном пытался оценить возможность реализации проекта и выяснить, что он рассматривал как желательный исход. Но когда мы расставались, когда я вешал трубку или прощался и уходил на ближайшую станцию, то ощущал некоторое влияние этого проекта и странные изменения в себе.
В конце концов было нечто парадоксальное и определенно человеческое в этом стремлении к освобождению от человеческой плоти. Я ловил себя на мысли, что все время думаю о произведении У. Б. Йейтса «Плавание в Византию», в котором стареющий поэт пишет о жгучем желании освободиться от слабеющего тела и больного сердца, отказаться от роли «умирающего животного» и принять форму рукотворной и бессмертной механической птицы.
Йейтс, очевидно, писал не о будущем, а скорее об идеализированном призраке Древнего мира. Но эти два понятия никогда не были четко разделены в нашем сознании, в нашей культуре. Все будущее утопистов является, так или иначе, пересмотренными идеями древних мифов. Мечта Йейтса – это мечта вложить нетленную душу в архаичное устройство, вечную механическую поющую птицу. Он писал об ужасе старения и телесного упадка, о стремлении к бессмертию. Он просил «мудрецов» выйти из «священного огня» и собрать его «в искусстве вечности». Он мечтал о будущем, невозможном будущем, в котором он не умрет, – о сингулярности. Он пел о том, что было прошлым и приходило, и проходило.
В мае 2007 года Рэндал был одним из тринадцати участников семинара по загрузке разума в Институте будущего человечества. Мероприятие завершилось публикацией технического отчета «Полномасштабная эмуляция мозга: план действий» (Whole Brain Emulation: A Roadmap), написанного в соавторстве Андерса Сандберга и Ника Бострома. Отчет начинался с заявления о том, что загрузка разума, хотя и остается удаленной перспективой, тем не менее теоретически достижима благодаря развитию уже существующих технологий.
Критические замечания, возникающие в противовес этой идее моделирования разума на программном обеспечении, обычно заключаются в том, что мы недостаточно понимаем работу сознания – настолько недостаточно, что даже не знаем, с чего начать его воспроизводить. В докладе ответили на эту критику, утверждая, что, как и в случае с компьютерами, для ее воспроизведения не нужно понимать всю систему; нужна база данных, содержащая всю необходимую информацию о рассматриваемом мозге, и динамические факторы, характеризующие изменения состояний в разные моменты времени. Другими словами, требуется не понимание информации, а сама информация как таковая, необработанные данные личности.
Согласно отчету основным требованием для сбора этих необработанных данных является «возможность физически сканировать мозг, чтобы получить необходимую информацию». Одной из перспективных в этом направлении разработкой считался 3D-микроскоп, способный сканировать мозг в трех измерениях с чрезвычайно высоким разрешением.
Еще одним приглашенным участником семинара был Тодд Хаффман, генеральный директор компании 3Scan в Сан-Франциско, которая оказалась первой в этой области. Тодд был одним из коллаборатов, о которых упоминал Рэндал, он был одним из тех, кто постоянно информировал его о своей работе и о ее актуальности для общего проекта загрузки разума.
Одним из первых инвесторов компании 3Scan был Питер Тиль – человек, который, хотя явно не отождествлял себя с трансгуманистическим движением, был широко известен благодаря инвестициям в исследования по увеличению продолжительности жизни – в частности, своей собственной. Вообще на рынке загрузки разума пока не было компаний с реальными проектами – главной причиной было отсутствие самого рынка. Вот почему эта технология распространяется только в качестве медицинского инструмента для диагностики и анализа клеточных патологий. Но, когда я познакомился с Тоддом в офисе компании 3Scan в Мишен-Бэй, он не скрывал, что работа компании в большей степени продиктована его давней озабоченностью в переводе человеческого разума в воспроизводимый код. Он сказал, что не намерен просто стоять в сторонке и ожидать сингулярности, которая возникнет из некоторого квазимистического исторического детерминизма.
– Вы знаете, что это значит? – спросил Тодд. – Лучший способ предсказать будущее – это создать его.
Тодд был трансгуманистом, полноправным членом «Алькора». В кончик безымянного пальца его левой руки был вживлен имплантат, который при помощи мягких вибраций позволял ощущать электромагнитные поля. Внешне Тодд как будто сочетал в себе несколько личностей: большая деревенская борода, розовые волосы, сандалии, педикюр с черным лаком.
Он сказал, что люди, которые работали с ним, знали о его долгосрочных планах в полной эмуляции мозга, но повседневные дела компании были посвящены более насущным вопросам. Так уж получилось, заключил он, что технологии, которые в итоге окажутся полезными для сканирования мозга при его эмуляции, уже сейчас востребованы в медицине – например, при диагностике рака.
– Как я вижу это, – объяснял он, – загрузка разума не является движущей силой отрасли, но отрасль нуждается в изучении загрузки. Есть много областей, которые не имеют ничего общего с загрузкой сознания, но стимулируют развитие технологий, которые будут использоваться для загрузки. Подобно полупроводниковой промышленности, в которой была разработана технология мелкозернистого фрезерования и оценки его показателей, а также электронным микроскопам, которые будут полезны для 3D-реконструкции нейронов с высоким разрешением.
Любопытно, что Тодд не испытывал дискомфорт, обсуждая загрузку сознания, но и не поднимал эту тему на деловых встречах. Он рассказал, что в Силиконовой долине мало людей, которые думают об этом на высоконаучном уровне, и еще меньше тех, кто работает над подобными проектами.
– Я знаю людей, которые исследуют загрузку сознания, – сказал он, – они делают это втайне, потому что боятся превратиться в изгоев научного сообщества, не получить финансирование, работу или продвижение по службе. А мне не надо скрываться. Я работаю на себя, и никто не выставит меня из офиса.
Он проводил меня в лабораторию, похрустывая костяшками пальцев, пока мы шли среди впечатляющих комплексов оптических и цифровых устройств, маленьких фрагментов мозга грызунов, нарочито разложенных, словно нейронные карпаччо, в стеклянных емкостях. Эти фрагменты были отсканированы при помощи 3D-микроскопов и оцифрованы в детализированную карту нейронов, их размеров, механизмов аксонов, дендритов, синапсов.
Глядя на эти кусочки мозга, я понял, что невозможно просканировать и воссоздать весь мозг существа, прежде не убив его, пусть даже убив для последующего воспроизведения улучшенной версии. Это известная проблема среди сторонников эмуляции, решить которую они надеются с помощью нанотехнологий: они позволят работать в микроскопических масштабах, достаточных для манипуляций с отдельными молекулами и атомами. «Мы можем представить, – пишет Мюррей Шанахан, профессор когнитивной робототехники Имперского колледжа Лондона, – целый рой нанороботов, способных свободно плавать по сети кровеносных сосудов мозга, прикрепляясь к мембране нейрона или синапса». В свою очередь, Рэндал с энтузиазмом рассказывал о некоторой «нейронной пыли» – технологии, разработанной в Калифорнийском университете в Беркли, которая позволила бы применять мельчайшие беспроводные датчики для исследования нейронов и получать данные, не причиняя никакого вреда. «Все равно что выпить аспирин», – пояснил он.
Я начал думать об этом, представляя такую странную трехстороннюю связь людей, природы и технологий. Здесь, под стеклом, находился спрессованный образец центральной нервной системы животного, прочтенный компьютером. Каково это – поступить так с мозгом человека или животного? Что значит считать сознание, перевести непостижимый код природы на язык компьютера? Что будет, если извлечь информацию с субстрата и перенести ее на какой-то другой носитель? Будет ли такая информация иметь смысл вне контекста его происхождения?
Внезапно я осознал чрезвычайную странность представления нас самих как информации, содержащейся на некоем носителе, который был скорее вместилищем нашего интеллекта. Будто наши тела можно было отнести к сосудам, наряду с теми стеклянными емкостями с фрагментами мозга. Крайний позитивизм утверждает, что главное в нас – это разум, что интеллект, так же, как навыки и знания, – информация, которая собирается, извлекается, воспроизводится.
«Большая часть устройства человеческого нейрона, – пишет Рэймонд Курцвейл, – направлена на поддержание функций жизнеобеспечения, а не обработки информации. В итоге нам удастся перенести умственную деятельность на более подходящий вычислительный субстрат. Уж тогда нашему разуму не придется терпеть ограничения».
Я понял, что в основе концепции полной эмуляции мозга, да и самого трансгуманизма было представление о личности, запертой в ловушке ограниченных возможностей, сдерживающих ее проявление в этом мире. И говорить о разработке «более подходящего вычислительного субстрата» имеет смысл, только если вы думаете о себе как об аналоге компьютера.
В философии сознания существует понятие computationalism, или вычислительный принцип: оно означает, что мозг является системой обработки информации и этим напоминает компьютер. Подобная идея существовала еще до цифровой эры. Например, в 1655 году Томас Гоббс в книге «О теле» (De Corpore) писал: «Под мышлением я понимаю вычисления. Вычислять – значит собрать сумму нескольких частей воедино или узнать остаток, из одного взяв другое. Таким образом, суть та же, что и у сложения или вычитания».
И всегда была своего рода обратная связь между идеями представления разума как компьютера и компьютера как разума. «Я считаю, что к концу века, – писал Алан Тьюринг в 1950 году, – можно будет спокойно говорить о вычислительных устройствах, не ожидая услышать возражения».
Со все нарастающей сложностью компьютеров искусственный интеллект занимает воображение все большего числа ученых; идея моделирования функций человеческого мозга с помощью компьютерных алгоритмов становится все более и более популярной. В 2013 году Европейский союз инвестировал более миллиарда евро государственного финансирования в The Human Brain Project. Этот проект, базирующийся в Швейцарии, был запущен под руководством нейробиолога Генри Маркрама в целях создания действующей модели мозга: в течение десяти лет планируется реализовать ее на суперкомпьютере, используя искусственные нейронные сети.
Почти сразу после отъезда из Сан-Франциско я побывал в Швейцарии, чтобы посетить The Brain Forum – крайне необычную конференцию по неврологии и технологии в Лозаннском университете, где базируется The Human Brain Project. Там я встретил бразильца Мигеля Николелиса, профессора университета Дьюка. Николелис – один из лучших в мире нейробиологов, первопроходец в области разработок интерфейса «мозг – машина», благодаря которому роботизированные протезы управляются нейронной активностью человека (во время наших обсуждений Рэндал несколько раз ссылался на эту технологию).
Николелис – бородач с озорными манерами. Кроссовки, которые он носил вместе с костюмом, – в чистом виде предпочтение удобства правилам. Он приехал в Лозанну, чтобы рассказать о разработанном им роботизированном экзоскелете, управляемом мозгом: изобретение позволило парализованному человеку совершить первый удар по мячу во время церемонии открытия чемпионата мира по футболу 2014 года в Бразилии.
Учитывая частоту, с которой его работа цитировалась трансгуманистами, мне было любопытно узнать, что Николелис думал о перспективах загрузки разума. Оказалось, что он не очень-то и задумывался над этим. По его словам, сама идея моделирования человеческого разума на вычислительной платформе вступает в принципиальное противоречие с динамической природой мозговой активности, которую мы подразумеваем под разумом. По этой же причине он считал, что проект The Human Brain Project совершенно несостоятелен.
«Разум – это нечто значительно большее, чем информация, – заключил он. – Это гораздо больше, чем просто данные. Вот почему вы не сможете использовать компьютер, чтобы узнать, как работает мозг и что в нем происходит. Мозг просто невычислим. Его нельзя смоделировать».
Мозг, как и многие другие природные феномены, обрабатывает информацию, но это совсем не означает, по мнению Николелиса, что обработка может быть алгоритмизирована и запущена на компьютере. Центральная нервная система человека имеет с ноутбуком меньше общего, чем со сложными системами и явлениями, встречающимися в природе и мире – такими, как косяки рыб, стаи птиц или даже фондовые рынки – где отдельные элементы взаимодействуют и сливаются в единое целое, двигаясь непредсказуемо. Как он выразился в книге «Релятивистский мозг» (The Relativistic Brain), написанной в соавторстве с математиком Рональдом Чикурелем, мозги постоянно реорганизуются, как физически, так и функционально, в результате накапливаемого опыта. «Информация, обрабатываемая мозгом, используется для перенастройки структуры и функций, создающих непрерывную рекурсивную интеграцию информации и связей в мозге. Те качества, которые определяют сложную адаптивную систему, и подрывают нашу способность точно предсказывать и моделировать ее динамическое поведение».
На конференции The Brain Forum мало кто разделял скептицизм Николелиса относительно возможности эмуляции мозга. Никто не говорил о загрузке разума как о чем-то отдаленном и абстрактном – наоборот, почти каждое высказывание, которое я слышал, укрепляло единодушное мнение, что мозг возможно перевести в данные. Общий вывод конференции в целом заключался в том, что ученые по-прежнему практически не представляют, как это реализовать, но считают, что сканирование мозга и построение огромных динамических моделей абсолютно точно необходимо для того, чтобы мы смогли начать изучать процессы, происходящие внутри наших голов.
На следующий день я встретился с нейроинженером Эдвардом Бойденом. Бойден – спокойный и жизнерадостный бородатый американец тридцати пяти лет в очках – возглавлял исследовательскую группу по синтетической нейробиологии MIT Media Lab в Массачусетском технологическом институте. Его работа заключалась в создании инструментов для картирования, управления и наблюдения за мозгом, чтобы изучить все особенности его работы. Значительную известность он приобрел благодаря созданию оптогенетики – технологии нейромодуляции, с помощью которой можно включать или отключать отдельные нейроны в мозге живых существ направленными световыми фотонами.
Во время наших обсуждений Рэндал неоднократно упоминал Бойдена как человека, в целом поддерживающего общую эмуляцию мозга. Работа Бойдена имела большое значение для этого проекта, как и его выступление на конгрессе The Global Future 2045 в 2013 году в Нью-Йорке.
