Посвящается заботливому Мишутке и Дэнни, благодаря которым я могу писать и не останавливаюсь. И Дэнни, вдохновившему меня на эту и все будущие любовные истории
Один
Пятнадцатилетняя Мэриголд Мэйби помнила все о моменте, в который чуть не умерла, и одновременно не помнила ничего. Возможно, он продлился пять минут, а возможно – пять часов.
Лязг металла, звон бьющегося стекла, крики, всхлипы и вой сирен. Вайолет, ее мама, лежит рядом с ней на дороге под голубым январским небом. Мэриголд чувствует в своей ладони холодные, жесткие мамины пальцы.
– Будь смелой, Мэриголд, – сказала тогда ее мать.
Мэриголд не знала, произнесла ли мама эти слова вслух, но каким-то образом девочка их услышала. Они прозвучали тогда прямо у нее в голове.
– Я постараюсь, мам, – шепнула она. – Я хочу быть смелой.
Мэриголд сделала глубокий вдох и крепче сжала мамины пальцы, а потом открыла глаза.
ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,КНИГА 1: «ДЕВОЧКА В ПОТУСТОРОННЕМ МИРЕ»
МНЕ ЧАСТО СНЯТСЯ сны, но за всю жизнь я видела всего один кошмар, и он постоянно повторяется. Давно его не было. «Хорошо, – думала я, – просто замечательно». Но я ошибалась. Потому что сегодня он снова приснился, чтобы отомстить, и не просто так, а с лихвой.
Если бы мне предоставили право выбора, я бы предпочла вместо него самый тривиальный страшный сон, пусть снится хоть каждую ночь. Пауки, ползающие по всему телу, атака зомби или падение со скалы. Любой страшный сон на фоне моего кошмара показался бы просто подарком.
Но выбора такого мне не дали. И вот только что все повторилось вновь: сердце колотится в десять раз быстрее, по щекам текут слезы и сон все еще держит меня железной хваткой, будто бы и не собираясь никуда отпускать.
Я сажусь на кровати, включаю ночник и пытаюсь отдышаться. Нет ничего удивительного в том, что кошмар приснился мне именно сегодня. Совсем недавно здесь был Лиам, мы лежали на моей кровати и смотрели комедию «Каникулы». Наши руки и ноги были так близко друг к другу, но, как обычно, не соприкасались. Фильм выбирал он, потому что ему понравились «Рождественские каникулы», и Лиам решил, что эта комедия будет такой же смешной. Но в комедии была одна сцена, коротенькая, меньше минуты: члены семьи Гризволд сидят в машине и ссорятся из-за того, что заплутали и оказались бог весть где, а потом – бум! – и вот они уже на обочине, сбивают дорожные знаки и едва не переворачиваются. Как и должно быть в комедии, все, разумеется, заканчивается хорошо, страдает только автомобиль. Но видеть и слышать это… Кошмар постепенно тает, но глаза у меня по-прежнему на мокром месте.
Вот как все происходит у меня во сне. Я рыдаю навзрыд, а потом грохот. Бьются стекла. Я сижу в машине и вдруг понимаю, что она на полной скорости врезается во что-то твердое. После нескольких секунд оглушающих взрывов все прекращается. Становится тихо, слишком ярко, и я одна. А потом я просыпаюсь в слезах, как будто мне только что чудом удалось выбраться из машины живой, как будто все это случилось в реальной жизни, а не во сне.
Папа говорит, меня даже близко не было, когда в автокатастрофе четырнадцать лет назад погибла мама. Но больше он вообще ничего не говорит на эту тему. Когда я была помладше, я много его обо всем этом расспрашивала.
Я смотрю на часы: начало третьего ночи. Заснуть снова я уже не могу. С прикроватной тумбочки я беру книжку. Слова расплываются перед глазами, и я откладываю ее в сторону. Я встаю, подхожу к окну, тянусь рукой к ведерку с желтыми мячиками для пинг-понга, которое стоит у меня на подоконнике сколько я себя помню.
Лиам. Мой лучший и единственный друг. Хочу, чтобы он вернулся. Иногда он ночует у меня в комнате, но только если мы случайно засыпаем посреди особенно длительного «Нетфликс»-марафона. Я отодвигаю занавеску и открываю окно. Бросаю мячик в закрытое окно Лиама, потом еще один – и жду. Мы живем в Филадельфии. Дома здесь строят очень близко друг к другу, буквально в нескольких метрах. Их разделяет узкая полоска земли, на которой места хватает разве что на тонкую кирпичную стену, обозначающую границы владений.
Разумеется, я могла бы позвонить или написать сообщение. Но мячики – наш излюбленный способ связи с тех самых пор, как Лиам въехал в соседний дом. Тем летом нам обоим исполнилось по четыре года. Проходит пара секунд – и вот он возникает в окне: черные волосы стоят дыбом, будто это птичьи перья, глаза прищурены со сна. Я пожимаю плечами. Он дважды стучит пальцами по стеклу. Секретный код для обещания: сейчас приду. Я забираюсь обратно в постель и натягиваю одеяло до самого подбородка.
У Лиама есть ключ от нашего дома, потому что, если мы с отцом уезжаем, он всегда выгуливает нашу собаку, старушку Люси. Вскоре я слышу тихий щелк: входная дверь открывается и закрывается. Он поднимается наверх и открывает дверь в мою комнату. Я протягиваю к нему руки, и мы обнимаемся, не говоря друг другу ни слова. Возможно, это самое лучшее объятие в моей жизни. Да и вообще, каждое объятие с Лиамом ощущается как самое лучшее. Наконец он отстраняется и усаживается на кровать рядом со мной.
– Успела соскучиться? – спрашивает он, глядя на меня своими темно-карими глазами.
– Мне опять приснился кошмар, – говорю я. – Все было таким настоящим, Ли. То есть этот сон всегда похож на реальность. Но сегодня… Каждая частичка моего тела помнит аварию, которая унесла мамину жизнь. Тело хочет, чтобы и мозг не забывал, хотя меня и на месте происшествия-то не было. Может быть, в этом сне скрыто что-то еще, что-то, что мне необходимо разгадать…
– Это всего лишь сон, Тисл.
Лиам наклоняется ко мне и крепко обнимает меня за плечо. Я двигаюсь к нему, преодолевая последние разделяющие нас сантиметры, и кладу голову ему на грудь. Его грудь теплая, такая знакомая и моя. Но нет. Не моя. Не до конца.
– Я думаю, ты вкладываешь в этот сон слишком много смысла. Каждый раз, когда он снится, тебе кажется, что это самое страшное в жизни, но это всего лишь один миг. Он быстро проходит. К завтрашнему утру ты уже с трудом сможешь его вспомнить.
Я киваю, хотя точно знаю, что это не так. Я никогда не забываю.
На нем пижама с символикой «Филадельфия Филлис»[1], до умиления дебильная, но на нем она смотрится хорошо. Белизну футболки подчеркивают ярко-красные полоски на ткани, а на фоне темной оливковой кожи Лиама все это великолепие выглядит особенно ярко.
Тисл, остановись. Сейчас совсем не время рассуждать о привлекательности Лиама. Не сейчас, когда он так близко, да еще и в твоей кровати. Не сейчас, когда ты разбудила его, потому что увиденный тобой только что кошмар стал, возможно, самым худшим из всего, что есть в твоей жизни.
– Я кое-что для тебя захватил, – сказал Лиам и потянулся к карману. – На рынке Ридинг-Терминал мама купила еще таких карамельных кренделей, покрытых шоколадом, которые ты любишь. Я один для тебя стащил.
Он протягивает мне завернутый в салфетку кулек, и я медленно его раскрываю. У меня в руках оказывается крендель, я нюхаю его и касаюсь языком.
– Да съешь ты уже его, чудачка.
– Это священный момент. Нельзя торопиться.
– Угу.
Лиам встает с кровати и идет к книжной полке. Я засовываю крендель в рот, не отрывая от него глаз, и ночь становится несравнимо лучше, чем была.
– Давай больше не будем смотреть фильмы, в которых нам могут попасться сцены аварий, а? – говорит он. – Кроме того, у меня сейчас подходящее настроение для старого доброго «Философского камня». «Гарри, ты волшебник». Боже, как я люблю этот момент. Хагрид лучший, черт его дери.
Я улыбаюсь. Сон еще не улетучился, но уже меркнет. Лиам и я, вот что сейчас реально.
– Меня вдохновила твоя пижама, – говорит он, широко улыбаясь мне и доставая книгу с полки. – Она просто волшебная.
Только сейчас я осознаю, что на мне мятая и потрепанная красная пижамка с изображением разных атрибутов квиддича: снитчи, бладжеры, биты, Букля и очки Гарри для полноты картины. Поздно, теперь можно разве что смеяться, да и к тому же это Лиам. Он залезает обратно в постель и ставит книгу на свои колени как на подставку.
– Глава первая. «Мальчик, который выжил», – произносит он и громко откашливается.
Вероятно, даже слишком громко, если принять во внимание, что папа спит за стенкой. Хотя папу вроде вообще не заботит, как поздно Лиам засиживается у меня в комнате. Он знает, что мы всего лишь друзья. Я тоже знаю, что мы всего лишь друзья. И так будет всегда.
Я уютно усаживаюсь, прижавшись к нему. Он начинает читать про семью Дурслей и жизнь на Тисовой улице, и я не знаю, сколько он успевает прочесть, прежде чем у меня закрываются глаза. Но именно так и происходит. В конце концов я снова засыпаю, потому что рядом со мной Лиам.
* * *
Когда я просыпаюсь, в комнате его уже нет. Надеюсь, во сне я не вела себя как псих, не целовала его украдкой и не шептала: «Я люблю тебя». Мы и правда друг друга любим. Но иначе. Или уж, по крайней мере, он точно любит меня совсем другой любовью. Это я познала на горьком опыте, когда нам было по двенадцать лет. Мы тогда решили потренироваться в искусстве поцелуев, всего один разок. Я уже не помню, чья это была идея, но хорошо помню, как мне было страшно, как я беспокоилась, что он заметит, какие у меня противные, липкие и потные ладошки. Все действо продлилось не больше пяти секунд. Просто короткий чмок.
– Странно как-то, – сказал он и отпрыгнул от меня, как будто я поднесла к его коже спичку. – Слишком даже странно. Ну, ты же мне как сестра. Не могу я с тобой целоваться. Неправильно это.
От этих слов мне стало больно, но я заставила себя рассмеяться и согласиться. И вот все последние пять лет я пытаюсь убедить себя (и притом безуспешно), что этого больше никогда не произойдет, что глупо продолжать об этом думать.
Я надеваю старый комбинезон, зеленую футболку и спускаюсь к завтраку. У основания лестницы меня поджидает Люси, стучит хвостом по деревянному полу. Люси стареет. Ее подарили мне на Рождество в том году, когда не стало мамы, задние ноги старушки уже не разгибаются, поэтому она не может забираться вверх по лестнице. Теперь она спит внизу, в папином кабинете, а не в моей постели. На секунду я задерживаюсь, чтобы погладить ее за ушами, и мы вместе направляемся в кухню.
– Привет, милая, – произносит папа, не удосуживаясь поднять голову от кипы распечатанных бумаг, разложенных по всему кухонному столу. В одной руке у него маркер, в другой – чашка кофе, а из-за уха торчит красная ручка. – Я поел овсянки и попил миндального молока, которое привезли вчера. Можешь последовать моему примеру. И фрукты тоже есть.
После чего папа возвратился к работе и, вероятно, сразу забыл о моем существовании.
Я киваю, хотя он меня в упор не видит, и накладываю в миску шоколадных колечек (угощение, которое мне разрешено есть только по выходным). Я несу миску к столу, помешивая колечки ложкой и наблюдая, как молоко становится серовато-коричневым.
– Пап, – быстро говорю я, прежде чем успеваю себя остановить. – Сегодня мне опять приснился тот кошмар. Про аварию.
Он ставит чашку на стол, но взгляда не поднимает. Я смотрю на его сверкающую розовую лысину.
– Печально это слышать. Я надеялся, ты это переросла. – Папа вздыхает. – Но это же просто сон. Ты это знаешь, Тисл.
– Может быть, если бы я побольше знала о маме, он не снился бы мне так настойчиво.
Старый, знакомый до самых мелочей и порядком приевшийся разговор. Каждый из нас играет свою роль. Я: «Расскажи мне о том, кто отдал мне половину своих генов». Папа: «Не сейчас. Может быть, позже».
Я хочу знать о маме больше, чтобы начать по-настоящему по ней скучать. Скучать именно по ней, по Роуз Локвуд Тейт, а не просто по общему представлению о маме. Папа же ненавидит о ней говорить. Не только об аварии и ее смерти, но и о ее жизни тоже. Я знаю, что он все еще тоскует, даже четырнадцать лет спустя, пусть и улыбается. Пусть и притворяется, что наша жизнь с ним вдвоем – это даже хорошо. Но все-таки. Я ее дочь. Если мы не будем о ней говорить, она окончательно исчезнет. Так что я продолжаю спрашивать. Продолжаю делать попытки. Мне это необходимо.
– Ты знаешь самое важное, – говорит папа.
– И это почти ничего.
Наконец он поднимает взгляд и смотрит на меня своими светло-карими глазами. У меня глаза голубые, как у мамы. По фотографиям я знаю, что мы с ней похожи как две капли воды.
– Неправда, – возражает он. – Нам просто надо сосредоточиться на большом турне, которое начнется уже во вторник. Сроки сдачи и…
На этой фразе я ухожу в себя, как папа, скорее всего, и предполагал. Этого он и добивался. Наконец он прекращает разговор, я доедаю размокшие колечки, и кажется, будто мы и вовсе ни о чем не говорили.
– Я буду в саду, – говорю я и кладу пустую миску в раковину.
– Прости, Тисл. Я сильно отвлекаюсь.
– Ничего.
Он совсем не плохой отец. Правда не плохой.
Я выхожу на улицу, в наш крошечный задний дворик с еще более микроскопическим садом. Мама выросла в этом доме и провела здесь всю жизнь, не считая пары лет учебы в колледже и пары лет в квартире, в которой она жила с отцом, когда они только-только съехались. Это был ее сад. Он умер вместе с мамой, но когда я немного подросла, я взяла заботу о нем на себя. Теперь я очень люблю проводить здесь время в размышлениях, среди красивых цветов самых разных оттенков. Всех, кроме желтых и оранжевых, таких тут больше нет. Я создала здесь мир в миниатюре. Идеальный баланс порядка и хаоса.
Сегодня просто фантастический день: уже середина октября, но погода такая мягкая, что легко поверить, будто лето еще не закончилось и зима, возможно, никогда не наступит. Я забываю обо всем на свете и принимаюсь за прополку садика. Солнце греет мне спину.
– Вот ты где! – доносится голос, который возвращает меня к реальности.
Это мама Лиама, миссис Карузо. Я ее не вижу, но знаю, что она наверняка вышла во дворик, чтобы выпить свой утренний кофе. Она упрямо следует этой традиции даже зимой, закутываясь потеплее, чтобы насладиться напитком на открытом воздухе. Миссис Карузо выросла вдалеке от больших городов, в маленьком поселке в глуши, и теперь радуется любому, даже самому маленькому уголку природы, который ей удается найти в Филадельфии.
– Папа сказал, что столкнулся с тобой рано утром. Будто бы ты незаметно юркнул в дом через входную дверь, как раз когда он спускался попить кофе. Ты ночевал у Тейтов, я правильно понимаю?
– Да, – бормочет в ответ Лиам.
Я подкрадываюсь поближе к кирпичной стене и стараюсь дышать как можно тише.
– Тисл… Ее кое-что расстроило, и я пошел ее немного подбодрить. Я читал ей вслух, и мы нечаянно заснули.
– По-моему, подобная ситуация в последнее время не такая уж и редкость. Ты идешь туда просто так, повеселиться, а потом внезапно шесть утра, и ты крадешься на цыпочках по лестнице в свою комнату. Ночевать друг у друга, когда вы дети, – это одно. Но теперь?
В ее голосе я слышу обвинительную интонацию и представляю себе ее приподнятые брови, для этого мне необязательно видеть ее лицо.
– В этом нет ничего такого. Ничего серьезного.
– Хм. Ничего какого?
– Она мой лучший друг.
Несмотря на то, что я и так это знаю, когда я слышу эту фразу, внутри меня разливается тепло и нежность. В отличие от меня, у Лиама есть другие друзья, ребята из школы. Но я – лучший друг.
– Господь Всемогущий, Лиам. Я тебя умоляю. Да ты живешь ради этой девушки. Не надо из меня глупенькую делать.
Я хватаю воздух ртом. «Ты живешь ради этой девушки».
– Больше никаких ночевок. И никаких тайных встреч после одиннадцати.
Я жду, пока Лиам начнет препираться и все отрицать. «Она мне как сестра, мам! Хватит намекать на всякие пошлости. Между нами никогда ничего не будет. Никогда». Но он ничего подобного не говорит. Он вообще молчит. Он просто идет через двор. Дверь в кухню открывается и с грохотом захлопывается.
Он этого не отрицает. Чувство, которое меня охватывает впервые с тех самых пор, как мы с Лиамом поцеловались пять лет назад, лучше всех цветов, лучше Гарри Поттера и лучше карамельных кренделей в шоколаде – это надежда.
* * *
Я вплываю в квартиру, чтобы помыть посуду.
Он этого не отрицал. Лиам. Не отрицал. Этого.
Но потом я слышу голос отца из кабинета:
– Милая, ты не могла бы зайти на минутку?
И я сдуваюсь. Моментально.
В доме семьи Тейт есть одно правило: я не обязана работать по выходным. Даже когда у отца горят сроки сдачи книги. А если не нужно заниматься, то и в папин кабинет я ни ногой, разве что только проверить, как там Люси.
Целых сорок восемь драгоценных часов в неделю мой заклятый враг Мэриголд Мэйби не существует.
– Тисл? Всего на секунду. Хорошие новости! Очень хорошие.
– Да? – Я прислоняюсь к дверному косяку, но не переступаю порог комнаты ни на миллиметр.
– Отзывы – пять звезд из пяти! «Между двух миров» только что получила пятую звезду! Для нас это новый рекорд! Прекрасное начало рекламного тура, который начнется уже во вторник. Пять звезд!
Глядя на меня, папа весь сияет и машет руками в воздухе. Наверное, он ожидал, что я сейчас затанцую по комнате, кружась и подпрыгивая от радости, но я этого не делаю. Мне даже улыбку из себя трудно выдавить.
– Тисл?
Я не обращаю внимания. Вместо этого я рассматриваю полку с книгами: несколько рядов «Девочки в потустороннем мире» на английском и всех языках, которые только можно себе представить. И даже несколько таких, о существовании которых я и не догадывалась. И вот вторая книга из серии: «Между двух миров». На корешках иностранных изданий разные названия, но автор везде один: Тисл Тейт. Я. Там стоит всего лишь одна книга, которая отличается от других, и я подхожу к полке и беру ее в руки. «Принцесса и доставщик пиццы».
Книжка сделана из плотной цветной бумаги и ленточки. Судя по всему, когда я была маленькой (по крайней мере, так говорит папа), мне быстро наскучивали все детские книги с картинками, которые он брался мне читать, и вместо этого я сочиняла свои собственные истории. Я тогда еще и алфавит-то как следует не освоила, так что конкретно эту книжку он записал с моих слов, а я нарисовала иллюстрации. Кажется, я очень любила пиццу. И принцесс. Хотя три слова на обложке ярко-красным карандашом я все же написала сама: автор Тисл Тейт. Буквы «е» и «в» написаны в зеркальном отображении.
Автор Тисл Тейт. Тогда эти три слова, возможно, и были правдой. Но сейчас они чистая ложь.
Два
Мэриголд всегда с ненавистью относилась к заброшенному дому, который стоял на той улице, где случилась авария. Неминуемый и неотвратимый, он находился на расстоянии меньше мили от места, где она жила, и девушка ненавидела чувство печали и пустоты, которое охватывало ее всякий раз при взгляде на этот дом. Эбби и Сэм раньше называли его Домом Смерти. Теперь они ничего не говорили, проходя мимо него в тех редких случаях, когда Мэриголд проводила с ними время.
Мэриголд каждую ночь видела во сне аварию и этот дом. Но вместо того, чтобы лежать на дороге рядом с мамой, во сне она сидела в старом кресле-качалке на гниющем крыльце дома, глядя, как перед ней разворачивается трагическое зрелище. Треск, вой, тело, вылетающее через лобовое стекло, а потом ее мама встает с асфальта и поворачивается лицом к дому.
Она смотрит на Мэриголд и улыбается.
ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,КНИГА 1: «ДЕВОЧКА В ПОТУСТОРОННЕМ МИРЕ»
Я до сих пор в подробностях помню тот день, когда мы с папой приняли это решение. Это было два с половиной года назад, через несколько недель после моего пятнадцатого дня рождения. День, когда мы решили всем лгать.
Я рисовала карту Священной Римской империи к «уроку» латыни, чтобы приложить ее к годовому портфолио, идущему на проверку инспектора семей, занимающихся домашним обучением детей (ее звали миссис Эверли, она была учительницей английского языка, мы ее наняли в местной школе). Я пыталась не беспокоиться о своем отце. Он витал где-то далеко всю ночь и все утро и, как только дал мне задание, сразу исчез в кабинете и закрыл за собой дверь.
После смерти мамы отец оставил работу в школе, где преподавал английский. Он хотел быть со мной дома, и, когда мне пришла пора идти в детский сад, его решение не изменилось. Папа – учитель, поэтому он сам мог заниматься моим обучением. Домашнее обучение, домашнее все остальное. Мы редко выходили из дома, только иногда наведывались в продуктовый магазин в пяти домах от нашего или в китайский ресторанчик, продававший еду навынос на другой стороне улицы. Иногда мы ходили в библиотеку, в парк или в один из моих любимых местных музеев (музей «Пожалуйста, потрогай» или научный музей Института Франклина). Папа даже не избавился от машины, которую мама полностью разбила в той аварии. Он перестал видеться с друзьями и постепенно свел на нет вообще все формы социального взаимодействия в своей жизни. Я тогда была слишком маленькой, чтобы понимать, что папа тосковал так сильно, что это мешало ему общаться с друзьями. Тосковал и боялся, что, стоит нам покинуть стены дома, как случится еще что-нибудь плохое: еще одна авария, еще один нелепый трагический случай, предотвратить который он будет не в силах. Безопаснее было оставаться дома.
Моя вселенная была крошечной, но чудесной, по крайней мере в раннем детстве. Всю свою тоску и печаль отец сумел трансформировать в любовь ко мне. Часами читал мне перед сном, пока я не засыпала, без устали разрабатывал планы домашнего обучения, по первой просьбе готовил для меня блинчики с шоколадом, просматривал онлайн-уроки, чтобы научиться заплетать мне косички и красить ногти. Он так хорошо справлялся с ролью отца, что я иногда почти забывала скучать по маме. Почти.
Я выполняла задания, а он тем временем брался за целую вереницу удаленных работ – и бросал их. Онлайн-репетиторство, виртуальные консультации, служба поддержки клиентов, расшифровка аудиозаписей. Ипотеки у нас не было, потому что мама унаследовала дом от своих родителей, хоть в чем-то нам повезло (если везением можно считать тот факт, что оба ее родителя умерли совсем молодыми). Я же появилась у родителей в довольно зрелом возрасте, когда им было далеко за тридцать, и к тому моменту они уже успели кое-что скопить. Также помогла страховая выплата после маминой смерти. Однажды папа пытался все это мне объяснить, когда я спросила, почему ему не обязательно ходить на работу, как родителям Лиама. Но даже будучи ребенком, глупой я не была. Я знала, что счета требуют оплаты.
Единственной константой в жизни отца было писательство. Он всегда мечтал именно писать, хотя выбрал преподавательскую деятельность, потому что так было практичнее. Он говорил, что в его решении оставить работу в школе все-таки есть что-то хорошее: теперь меньше времени будет уходить на проверку контрольных и больше на писательство. Сначала он попробовал себя в жанре мемуаров о том, как отец-одиночка справляется с воспитанием дочери. Целый год он отправлял эту рукопись разным литературным агентам. Но никто ее не принимал. Тогда он решил попробовать вариант с детской книжкой с картинками, потом – с книжкой для детей младшего школьного возраста, потом среднего (его интересы развивались параллельно с моим взрослением). Приключения, фэнтези, научная фантастика, исторический роман, детектив. Он перепробовал все.
Более десяти лет сочинительства – но ничего так и не продалось. С каждым отказом папа все ниже опускал голову и еще на шаг отдалялся от меня. Я становилась старше и начинала понимать, что дело было не только в письмах с отказами. Казалось, что, чем больше проходит времени, чем сильнее отца накрывает реальность, тем сложнее ему притворяться, что все в порядке. Он скучал по маме (иногда я слышала, как он плачет посреди ночи) и беспокоился насчет денег. Однажды я подслушала его разговор с агентом по недвижимости по поводу продажи дома, но мы оба не хотели никуда уезжать. Это был ее дом. Если мама где-то и была, так это в нашем доме, и уж точно не у уродливого розового памятника на кладбище, к которому мы никогда не ходили. Я предложила папе отправить меня в школу, чтобы он сам мог снова начать преподавать, но он сказал, что лучше уж будет со мной дома.
А потом внезапно появилась надежда. Новая рукопись, самая лучшая из всех, что он написал. «Девочка в потустороннем мире». Идею он позаимствовал из одного задания по английскому языку, которое сам мне дал: «Придумайте сцену в загробном мире, как вы себе его представляете». Его задания нередко были такими вот мрачноватыми.
Но идея мне понравилась, и я провозилась с этой историей гораздо дольше, чем с другими проектами. Я описала нескончаемо высокий небоскреб, уходящий за облака, на каждом этаже которого живут умершие люди. Я же была жива, но могла перемещаться туда при помощи специального портала, крыльца заброшенного дома в нашем районе, а потом в любой момент возвращаться домой. Находясь в том небоскребе, я, конечно, искала мою маму, а еще заводила новых друзей со всего света. И в самом конце на какое-то волшебное мгновение я ее нашла. Нашла маму.
Только через несколько месяцев я узнала, что именно отсюда начался путь Мэриголд Мэйби. Отец до полного изнеможения работал над рукописью, и когда я наконец ее прочла, то была просто потрясена.
История начиналась с того, что пятнадцатилетняя Мэриголд едва выживает в автокатастрофе, которая уносит жизнь ее мамы, Вайолет. Но потом девочка находит портал (как я его и описала) в пространство, которое называется потусторонним миром, где красиво, темно, безупречно – и все очень напоминает мир, который я создала в своем сочинении.
Папа не хотел рассылать агентам рукопись «Девочки в потустороннем мире», как я его ни убеждала, что мне эта история очень понравилась. Он с ужасом думал о новом отказе, постоянно твердил, что рукопись требует доработок. Но я очень в него верила. В него и в Мэриголд. Поэтому я настаивала. Но он настойчиво сопротивлялся.
Так дела обстояли всего несколько недель назад. Разослал ли он в конечном счете свою рукопись? Утонул ли в очередных отказах? Я слишком беспокоилась, чтобы продолжать заниматься, а еще меня разбирало сильное любопытство. Я положила кисточку и отправилась в кабинет. Люси следовала за мной по пятам и даже врезалась в мою ногу, когда я остановилась перед папиной дверью.
– Пап, все хорошо?
Тишина. Я была готова сама повернуть ручку, когда дверь распахнулась.
– Все в порядке. Только мне нужно кое о чем с тобой поговорить.
– О чем-то хорошем?
Я боялась надеяться.
– Думаю да, но… Все сложно. – Папа отвел взгляд и нахмурился.
– Расскажи.
Папа зашел обратно в кабинет и жестом предложил мне присесть на двухместный диванчик. Сам он сел на крутящийся стул у своего письменного стола и подкатился на нем вплотную ко мне. Люси уже уселась у моих ног и смотрела на отца так же внимательно, как и я.
– В общем, я тебя послушался, – начал он, не отрывая взгляда от рук, которые сцеплял и расцеплял у себя на коленях. – Я разослал историю про Мэриголд литературным агентам.
– Что? Папа! Прекрасные новости! – Я наклонилась вперед, чтобы его обнять.
Он вяло положил руку мне на спину и несколько раз легко и быстро похлопал меня по спине.
Я откинулась назад и нахмурилась.
– Ладно. Объятие весьма неубедительное. В чем подвох?
– Точно. Ты, как всегда, все чувствуешь. – Папа натужно засмеялся. – В общем, я решил на этот раз разослать рукопись только десяти агентам, агентам моей мечты, если уж на то пошло. Но, делая это, я… Э…
Последовала пауза. Я сощурилась, ничего не понимая.
– Ты?..
– Ну, я так боялся, что и ее отвергнут, что решился на эксперимент. Мне было любопытно посмотреть, какую роль играет биография в принятии решений относительно рукописей неизвестных авторов. Поэтому я… М-м… Я решил все немного переиграть. Наверное, именно так можно назвать то, что я сделал. Я сказал им, что книгу написал кто-то другой.
– Что-то я теряю суть, – сказала я. – Если ты сказал, что не писал эту книгу, тогда кто?
– Ты.
Я засмеялась.
– Бессмыслица какая-то. Я?
– Да. Я написал сопроводительное письмо от твоего имени. Отметил, что мне только что исполнилось пятнадцать, что у меня родилась идея истории про Мэриголд, потому что моя мама погибла в автокатастрофе, когда я была совсем ребенком… И фото я тоже приложил. Твое.
Я смотрела на папу во все глаза.
– Фото, где ты в саду, – продолжил он. – Ты на нем поливаешь бархатцы[2]. Помнишь? Прошлым летом фотографировались.
Он решил, что, раз я молчу, то не помню, о каком конкретно фото идет речь. Он откатился на кресле обратно к столу и взял в руки рамку, стоявшую возле компьютера.
– Это одна из моих любимых фотокарточек. Ты на ней так похожа на маму.
Папа сунул мне в руки рамку, и мне ничего не оставалось, как посмотреть на фотографию. Я выглядела такой юной: из растрепанной косы выбиваются густые черные локоны, ясные голубые глаза без намека на тушь на ресницах, светлая кожа с грязным мазком на лбу. Мне тогда было четырнадцать, но я легко сошла бы за одиннадцати- или двенадцатилетнюю девочку.
– Но в это же в жизни никто не поверит, – сказала я, когда дар речи наконец вернулся. Я показала на фото под стеклом. – На этой фотографии я выгляжу просто ребенком!
– Ну, в общем, Тисл, в том-то и дело. Им определенно понравилась и фотография, и твой образ, и – что еще важнее – им понравилась твоя история.
– Но она не моя. Это твоя история.
– Ну, технически, да, слова написал я… – Папа пробежал пальцами по редеющим черным волосам с проседью. – Но идея-то была твоя, ты помнишь? Ты придумала потусторонний мир и портал…
– Пап, я написала историю на десять страниц. А ты – целую книгу.
– Но ты при этом была музой. Без тебя этой истории не было бы.
– Это не имеет значения, – возразила я. – И вообще, что это ты такое говоришь? Им понравилась книга? И я? Что это значит?
– Ну, я разослал рукопись две недели назад, и теперь за право издать твою историю борются пять агентов.
– Твою историю.
– Нет, нашу.
Папа впервые за весь разговор поднял на меня взгляд. Я подавила в себе еще одно дерзкое «Нет, твою!». Потому что, пусть он и выглядел нервным, во взгляде его читалась надежда. И даже душевный подъем.
Не припомню, когда я в последний раз видела на его лице такие эмоции.
– Тисл, я много об этом думал и… Я знаю, какого агента хотел бы выбрать. Кого мы должны выбрать, но только с твоего согласия.
– Согласия на что? На ложь? На притворство, что это я автор книги? Они посмотрят на меня и сразу все поймут.
– Я не уверен, что ты права, моя милая. Сейчас на рынке есть несколько авторов-подростков. Даже успешных. Их любят издатели, их любят читатели. Все у них как будто бы более подлинно. И куда органичнее для читателя, чем если бы ту же самую историю рассказал кто-то вроде меня – толстый детина пятидесяти с лишним лет, который пытается писать любовные истории в жанре фэнтези для девочек-подростков.
– Ты не толстый, – машинально отозвалась я.
Но ему на самом деле не надо было так налегать на фастфуд. В последнее время одежда сидела на нем тесно, как на барабане.
– Пухлый.
– Хорошо, но опять мимо сути. Если книга так им понравилась, тогда почему такое большое значение имеет, чье имя будет на обложке – твое или мое?
– Тисл, им в неделю поступает по сотне рукописей. А внимание они обращают всего на несколько. А эта… Бросилась им в глаза. Эта история. Но и автор тоже. Тут все в комплекте. Рекламные агенты с руками такую книжку вырвут.
Литературные агенты, издатели, теперь еще и рекламные агенты. Слишком много всего, слишком сложно все это переварить. Все это происходило в каких-то нескольких часах езды от нашего дома, в Нью-Йорке, но я там раньше никогда не была. Я вообще за пределы Пенсильвании едва выбиралась, разве что во время каникул, проведенных с семьей Лиама. Издание книжек могло с таким же успехом производиться где-нибудь на Луне, таким далеким это все казалось от нашего уютного мирка в Филадельфии. И все же я понимала достаточно, чтобы быть уверенной: так поступить невозможно.
– Нет, пап. Я не согласна. Сам же знаешь. Это… неправильно.
Папа подвинул стул ближе ко мне и положил руки мне на плечи.
– Контракт будет только на одну эту книгу. И все. В будущем я буду писать под своим именем.
«Но что, если они все узнают?» – чуть не спросила я, но не спросила. Этот вопрос лежал далеко за пределами того, в чем я могла разобраться на тот момент.
– Я не смогла тебе соврать даже тогда, когда мы с Лиамом разорили твою копилку. Не могла соврать даже в такой мелочи.
Папа покачал головой.
– Мне это нужно, Тисл. Мне самому. Мне нужно знать, что что-то, что я написал, не так уж и плохо. Что кто-то считает, что из этого может получиться настоящая книжка. И вообще это только первый шаг. Мы не знаем, что случится дальше. Может быть, издателям рукопись не понравится.
На это я ничего не ответила, и папа, должно быть, решил, что я дала ему зеленый свет на продолжение этой истории.
– Агент, с которым я хочу работать, Сьюзан Ван Бюрен, очень щепетильна. Крупная шишка. Это шанс, о котором можно только мечтать, Тисл. Мечтать. Так что скажешь? Попробуем?
– Прости, пап, но нет. Может быть, еще не поздно рассказать этой Сьюзан, что книгу на самом деле написал ты? Если ей и правда понравился сюжет.
Папа медленно покачал головой.
– Или так, или никак. Теперь назад дороги нет. Я просто…
Он замолчал.
– Ты что?
– Я не хотел тебя беспокоить, но нам нужны деньги… Я знаю, что мы оба хотим остаться в этом доме, но вскоре все может сложиться так, что нам придется продать его и купить что-то поскромнее, а если книгу продадут издательству, нам будет положен аванс.
Его слова будто бы пылали синим пламенем глубоко у меня в животе.
На столе стопкой лежали счета. Нам нужны были деньги. Всего лишь одна книга. Но он заслуживает, чтобы ее опубликовали под его собственным именем: Тео Тейт. Если этого добиться не удалось, возможно, он придумал единственный подходящий вариант, как издать свой роман.
– Я хону провернуть эту схему, только если этого хочешь и ты. Мы бы сделали это вместе, ты и я. В команде. Я уверен, нам еще предстоит большая редактура. Думаю, эта работа поможет тебе выполнить программу по английскому за целый год. Миссис Эверли, без сомнения, ее одобрит. – Папа подмигнул мне. – Так что ты скажешь?
Мы сидели и смотрели друг на друга. В тишине. Папа ждал, что я отвечу. Я и сама ждала своего ответа. Я не хотела жить во лжи. Но я любила отца. Хотела сделать его счастливым. Хотела, чтобы мы были счастливы. И еще я хотела остаться в мамином доме.
– Согласна, – сказала я.
Согласна.
* * *
Месяц спустя рукопись «Девочки в потустороннем мире» продали с аукциона одному из шести крупных издательских домов, которые боролись за право ее опубликовать. Все они пытались произвести на нас впечатление самыми большими гонорарами, обещали обширную рекламу и солидную маркетинговую кампанию.
Но выигравшее издательство хотело, чтобы книга была не одна. Они убедили отца (а он в свою очередь меня), что это должна быть трилогия. И папа уже на следующий день предоставил им подробный синопсис еще двух книг.
Всего три книги: трилогия «Лимонадные небеса». Но на этом точно все. Только эта трилогия. Только трилогия про Мэриголд.
* * *
Эллиот Арчер, наш молодой, но талантливый редактор в «Зенит Паблишере», пригласил нас на встречу в Нью-Йорк. Тогда в первый раз в своей жизни мне пришлось примерить ложь как вторую кожу.
С самой первой минуты, когда я вышла из вагона поезда на платформу вокзала Пенн-Стейшн, где пахло дешевым кофе из автомата, жирной пиццей и печеньем, гнилой капустой и мочой, мне захотелось вернуться обратно в Филадельфию. Мне захотелось не ходить на нашу встречу с Эллиотом и вместо этого вернуться домой, в мой тихий уголок. Желание поскорее исчезнуть только усилилось, когда мы забрались в ожидавший нас лимузин и поехали сквозь огромные массы машин и людей, пересекли Таймс-сквер, и здания вокруг нас становились все выше, сверкали все ярче и делались величественнее.
Это не мой город. Это не я. Зачем я вообще это все делала?
Папа. Деньги. Наш дом. Мамин дом.
– Ты настоящее чудо, Тисл, – сказал Эллиот, угощая меня яблочной газировкой у себя в кабинете. – Это одна из самых выдающихся рукописей, которые мне довелось прочесть. Подумать только, если ты так пишешь уже в пятнадцать, как же ты будешь писать, повзрослев!
Папа был готов взорваться от радости. К счастью, они оба были так заняты своим собственным восторгом, что не замечали, что во мне самой восторга не было ни на грош. Эллиот улыбался мне во весь рот, а я залпом осушила стакан с газировкой, и пузырьки чуть не разодрали мне горло.
«Мы всё врем!» – хотелось крикнуть мне, пока не стало слишком поздно. Но я этого не сделала. Я не произнесла ни слова.
Три
Мэриголд знала, что это был только сон, но не могла сопротивляться желанию пойти к старому дому. Ночью, когда ее отец спал, она тайком вышла из дома. Добравшись до дома, она села в кресло-качалку на крыльце. Закрыла глаза. Вдохнула запах ранней весны. Когда она снова открыла глаза, то поняла, что той ужасной дороги рядом больше нет. В центре странного поля, которое она увидела перед собой, находился всего один объект.
Это был небоскреб, такой высокий, что казалось, будто он бесконечно растет вверх, в небеса. И небо было вовсе не голубым. Голубой цвет здесь достался траве, обширным полям глубокого лазурного цвета. Небо же было желтым, и усеивали его звезды всех цветов радуги.
Над высокими золотыми дверями висела табличка: ПОТУСТОРОННИЙ МИР.
Могла ли здесь оказаться ее мама? Мэриголд подошла к зданию, приоткрыла дверь и оказалась в тихом атриуме с огромными окнами по обеим сторонам. Затем она услышала чьи-то шаги и быстро обернулась посмотреть, кто это к ней идет.
Это был мальчик примерно ее возраста с темно-коричневой кожей и ярко-голубыми глазами.
– Меня зовут Колтон, – сказал он, рассматривая Мэриголд. – Ты потерялась?
ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,КНИГА 1: «ДЕВОЧКА В ПОТУСТОРОННЕМ МИРЕ»
У нас с Лиамом оставалось не так много времени до вторника, а во вторник должен был начаться мой гастрольный тур с книжкой «Между двух миров». Именно в этот день книга увидит свет. Я уезжала на пятнадцать дней: Иллинойс, Миннесота, Колорадо, Калифорния, штат Вашингтон, Северная Каролина, Массачусетс, округ Колумбия. Завершался тур большой презентацией в моей родной Филадельфии. Размытые кляксы самолетов, поездов, школьных кабинетов, книжных магазинов и фанатов – нон-стоп, а в любом самом маленьком окошке, которое выделило мне на отдых издательство «Зенит Паблишере», – домашние задания отца.
Лиам зашел в пять утра, как раз когда за нами с папой должна была приехать машина в аэропорт, и я так удивилась, что не могла даже двух слов связать. Особенно после того, как он оставил у меня в руках пакет с туго скатанными из бумаги маленькими футбольными мячами.
– Записочки на каждый день тура, – пояснил он, – открывать строго по одной. Я серьезно, по одному мячику в день. Без обмана. Я знаю, как сильно тебя бесит вся эта ситуация, поэтому решил облегчить тебе путь, – сказал Лиам и обнял меня на прощание.
Папа просил меня не рассказывать Лиаму наш секрет, говорил, что так безопаснее. Я пообещала, что не стану, и моментально нарушила обещание, рассказав Лиаму правду, как только мы подписали контракт со Сьюзан Ван Бюрен. Я рассказала ему правду еще до контракта на написание трилогии, до того как книга попала в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс», до того как люди во всем мире начали сочувствовать судьбе Мэриголд Мэйби. До того как эта история попала в центр всей моей вселенной.
Я не жалею об этом. У нас с Лиамом нет секретов друг от друга. И никогда не было. Лиаму не нравится, что мне приходится притворяться, а точнее, что приходится врать, но он меня поддерживает. С папой Лиам довольно мил, но вообще Лиам винит его в том, что именно он заварил всю эту кашу. Когда Лиам у нас дома, папа скрывает свои писательские наклонности, играя свою роль во всем этом спектакле.
Записки Лиама сопровождали меня во время всей поездки, пока я улыбалась, раздавала автографы и рассказывала о книжках, которые на самом деле не писала, в помещениях, полных фанатов, которые меня обожали. Я разворачивала и прочитывала по одной записке перед каждым мероприятием и чувствовала, что Лиам рядом, даже если он в сотнях миль от меня.
«Помнишь лето, когда нам было лет по восемь-девять? Скукота однажды была страшная, и ты приперла меня к стенке и намазала лицо арахисовой пастой, чтобы Люси ее слизала. Она так разъярилась, что, помнится, я боялся, как бы она в конце концов губы мои не сжевала. Мы оба так сильно ржали, что ты немного описалась и закричала об этом на весь дом. В этот момент вошел твой отец. То есть ты тогда в буквальном смысле написала в штаны, было видно пятнышко на колготках. ОБАЛДЕННО. Я еще сильнее рассмеялся и сам описался. Боже мой. Твой отец решил, что мы чокнулись. Кажется, я никогда так не смеялся, как в тот раз».
«Помнишь тот Хеллоуин, когда мы поссорились потому, что оба хотели нарядиться инопланетянами? Я сказал, что тупо будет ходить в одинаковых костюмах, а тебя это обидело, и ты сказала: «Ладно, все равно инопланетяне – это старомодно». Я знал, что ты на самом деле так не думаешь. А еще я знал, что ты не большой фанат Хеллоуина и по домам соседей ходишь только ради меня. Поэтому, когда ты сказала, что оденешься в костюм кусочка пиццы, я уговорил маму помочь мне соорудить костюм банки корневого пива[3], потому что ты ВСЕГДА утверждала, что именно им нужно запивать пиццу. Я выглядел жалко: мы покрасили в коричневый цвет алюминиевую фольгу и написали поверху «Корневое пиво», а потом намотали ее на большую трубу из картона, которую я надел на себя. Я весь был мятый-перемятый, но тебе было вообще все равно. Ты так радовалась. Это был мой самый любимый Хеллоуин».
«Помнишь, как родители сделали мне сюрприз на одиннадцатый день рождения и повезли нас в Диснейленд? На второй день у тебя поднялась температура, и тебя везде рвало, помнишь? (Фу, съеденная накануне сосиска с соусом чили была уже не так хороша собой, когда снова оказалась на поверхности земли). Мама сказала, что побудет с тобой, чтобы я мог погулять по парку, но я отказался. Мы провели больше времени в гостинице, чем в парке, но это было неважно. Нам позволили смотреть кино КРУГ.ЛО.СУ. ТОЧ.НО. И для меня это были самые потрясающие каникулы в мире. Ты и «Назад в будущее» (части 1, 2 и 3), чего мне еще желать?»
Лиам не делал громких заявлений. Никаких «Я люблю тебя!», «Я в тебя влюблен! Прошу, будь моей навсегда, Тисл!!!» (Я разве что немножко все же ожидала такого признания в последний день перед началом тура). И все равно нельзя сказать, что это неправда. Потому что, разумеется, я никак не могла выкинуть из головы тот разговор, который подслушала во дворе. Слова, которые сказала мама Лиама и которые не сказал в ответ Лиам.
Может быть, он ждал сегодняшнего вечера, моего яркого заключительного аккорда в книжном магазине в Филадельфии. Мы с отцом вчера приехали домой слишком поздно, чтобы я могла повидаться с Лиамом, а с утра я проспала момент его ухода в школу. Но сегодня вечером… Лиам и его родители всегда приходят на мои выступления, чтобы морально поддержать нас на мероприятиях, проходящих в нашем городе.
Для этого вечера я сохранила нетронутым свое новое любимое платье. Оно состоит из ярко-желтого топа (все мои наряды в туре всегда цвета бархатцев) со сложным узором из сверкающих бусин по линии выреза и короткой юбки из фатина золотистого цвета, раскрывающейся пышным бутоном во время ходьбы. Еще я купила босоножки на каблуках, а ведь я не ношу обувь на каблуках. Босоножки золотистые, с открытым носком и тонкими ремешками, плотно облегающие лодыжки. Может быть, Лиам возьмет меня за руку после творческого вечера, скажет мне, что…
Папа стучит в дверь моей спальни, развеяв чудесный мираж, в котором мы с Лиамом смотрим друг на друга совсем не как брат и сестра, и лунный свет падает на золотистый фатин моей юбки.
– Тисл, зайди ко мне в кабинет. Мы с тобой слишком расслабились с этим туром. Наверняка тебе не надо напоминать, что осталось две недели до сдачи последних глав. Мне до сих пор кажется, что Мэриголд должна привести Колтона обратно вместе с мамой, чтобы они протестировали портал и…
Я иду за отцом, но уже его не слушаю. В этом нет большой необходимости, ведь он все равно напишет такую концовку, какую захочет.
Еще год. Еще один год – и последняя книжка увидит свет. Я скажу поклонникам, что решила перестать писать, потому что хочу учиться в колледже. Мне все равно, что изучать, лишь бы не английский. Экологию. Биологию. Ботанику. Может быть, я стану профессиональным садовником и буду проводить дни напролет наедине с растениями, занимаясь обработкой почвы. Никакой бумаги и чернил. Никаких слов.
Еще один год. И я снова верну себе свою жизнь. Папа же обещал.
* * *
Я сушу волосы феном и одеваюсь. Даже наношу новую золотистую подводку для глаз, не понимая, слишком она вычурная или нет. В такие моменты мне так хочется, чтобы у меня была мама. Она помогала бы мне с макияжем, с одеждой. Но если бы мама все еще была жива, я бы не расхаживала по творческим вечерам. Я вообще всего этого не делала бы.
Звонок в дверь. Я сбегаю вниз по лестнице, едва не навернувшись на каблуках, и, прежде чем взяться за дверную ручку, приглаживаю кудри.
Лиам. Желудок переворачивается на сто восемьдесят градусов, как будто мы не виделись два года, а не две недели. На нем рубашка в оранжевую и голубую клетку, коричневые вельветовые брюки и замшевые ботинки в тон, которые он надевает только по большим праздникам вместо изношенных кедов «Адидас Самба». Обычно лохматые волосы сейчас зачесаны назад, они еще влажные после душа, а лицо гладко выбрито, и кожа на щеках гладкая, как шелк. Хочется до нее дотронуться, но я не могу.
– Отлично выглядишь, – тихо говорю я. После этой разлуки я так сильно его стесняюсь. Записки. Надежда. – Рубашка как будто бы новая. Ты выбрал оранжевый ради меня или ради Мэриголд?
Он улыбается, сверкнув своими белоснежными, почти идеальными зубами.
– Конечно, для тебя. И еще… Ну… Я хотел принести тебе цветов, но то, что мне попадалось, в подметки не годится цветам из твоего сада. Поэтому… Поэтому я купил тебе несколько цветочных луковиц. – Он достает из кармана небольшой бумажный кулек. – Тюльпаны. Женщина в цветочном магазине сказала, что их еще можно успеть посадить в этом году. Тогда эта идея показалась мне такой крутой, но теперь, когда я вместо букета протягиваю тебе коричневый сверток, я… Как-то это тупо.
Лиам заливается румянцем и опускает глаза, глядя на выцветший красный коврик у входной двери, которому, наверное, лет столько же, сколько и мне.
Лиам никогда раньше не дарил мне цветов (или луковиц). Ни в прошлом году на творческом вечере, приуроченном к завершению тура, ни на день рождения – вообще никогда. Я беру кулек из его рук.
– Ли, какой чудесный подарок.
Он поднимает на меня глаза, все еще сомневаясь.
– Я серьезно. Прекрасный. Жду не дождусь весны, когда твои цветы зацветут.
Мы смотрим друг другу в глаза, и я внезапно теряю дар речи.
– Ты тоже отлично выглядишь, – наконец говорит Лиам. – Ты очень красивая.
Красивая. Красивой он тоже меня раньше не называл. Таких слов он вообще никогда мне не говорил.
На крыльцо выходят родители Лиама, Фрэнки и Эйлин, и папа кричит из кабинета, что машина за нами вот-вот подъедет. Я поворачиваюсь, чтобы положить луковицы на стол в прихожей, и беру в руки куртку. Теперь настала моя очередь краснеть.
