Читать онлайн книгу «Античный мир «Игры престолов»» автора Айеле Лушкау

Мир «Игры престолов» обширен, но еще более значительным его делают многочисленные связи с нашим миром, не только настоящим, но и прошлым – историческим и литературным. В данной книге рассматриваются точки пересечения «Игры престолов» с древнегреческим и римским мирами. В частности, показано, как видит эту сагу специалист по классическому периоду. Однако это не путеводитель по греко-римской классике в Вестеросе: я не представляю, что происходит в голове Джорджа Р. Р. Мартина, в его библиотеке, на студии HBO или там, где производятся официальные версии франшизы, за исключением случаев, когда авторы сами рассказывают о своих задумках (как, например, Джордж Р. Р. Мартин о Стене Адриана). Несмотря на то что эта книга написана специалистом по классике, в ней нет перечня всех случаев сходства Вестероса с Античностью. Каким бы обширным ни казался мир «Игры престолов», наш мир в разы обширнее, и, изучая образ жизни и мыслей древних греков и римлян, антиковеды фокусируют внимание на разных вещах. Эта книга – взгляд конкретного читателя на то, как древний мир проникает в мир Вестероса и пересекается с ним, какие общие черты представляют особый интерес и как они могут расширить кругозор при просмотре, прочтении и осмыслении «Игры престолов». В основе этой книги лежит идея, что «Игра престолов» может рассматриваться как эпическое произведение, коим она и является, сочетая эпические мотивы, идеи и повествовательные приемы с темами, чаще используемыми в исторической прозе: политика, внутренние интриги, этнография и т. д.

Внимательные читатели, наверное, уже догадались, что я использую термин «Игра престолов» в более широком смысле, чем название первой книги из цикла «Песнь Льда и Пламени». Я употребляю его относительно всей саги. Я попыталась сделать так, чтобы читателю было понятно, когда идет речь о первой книге, а когда обо всей серии; в большинстве случаев это второй вариант. Я пошла на это, чтобы облегчить понимание для читателя, и использовала популярное, устоявшееся название книги и телесериала. Тем же читателям, которым использование этого термина покажется неудобным, я приношу извинения. Эта работа основывается большей частью на книгах и использует экранизацию скорее как дополнение, нежели путеводитель, поэтому, упоминая «Игру престолов», я имею в виду серию книг или сериал, который снят очень близко к произведению Джорджа Р. Р. Мартина.

Подобно «Игре престолов», Древний мир жесток и порочен. По сути, это огромная планета, в которой зарождаются и развиваются различные культуры: у каждой цивилизации – греко-римской, индийской, китайской и т. д. – классический пеориод свой, и определяется он ретроспективно. Понятие «Древний мир» я использую в более узком смысле, и у него скорее техническая функция – им я обозначаю период развития западной культуры в период с 800 г. н. э. по 400 г. н. э. (плюс-минус пара веков), делая особый акцент на римской и греческой цивилизациях. В расчет не берутся финикийская, карфагенская культуры и культура североевропейских племен, за исключением случаев, когда они соприкасаются с римской или греческой. Как вы видите, это идет вразрез с академическими представлениями о Древнем мире, однако отражает суть изучаемого материала.

В своей работе я опираюсь в основном на греческую и римскую литературу, а не на историю, во многом потому, что труды греческих и римских авторов оказали наибольшее влияние на развитие литературы и искусства, в том числе и на «Игру престолов». По той же причине я рассматриваю и Троянскую войну, события которой, происходили они на самом деле или нет, датируются 1200 г. до н. э. Истории о Троянской войне рассказывались по всему миру задолго до того, как были написаны две главные эпические поэмы «Илиада» и «Одиссея». Эпические поэмы, как нам известно, – многослойные произведения, и даже после своего написания они менялись и редактировались вплоть до эллинистического периода III в. до н. э. Это не единственный источник представлений о Троянской войне – я также часто обращаюсь к афинским трагедиям V в. до н. э. и к известной римской поэме Вергилия «Энеида», написанной в I в. до н. э. Но, помимо Троянской войны, существует множество мифов, историй и памятников, которые появятся на страницах этой книги. В процессе чтения вы поймете, насколько наше представление о Древнем мире зависит от того, каким его показывали в произведениях и какие мотивы двигали автором. Это чувство субъктивности и ограниченности точки зрения очень важно для понимания мира «Игры престолов», особенно если учесть, что он создавался исходя из индивидуального взгляда на события, и у нас никогда не будет полного представления о выдуманном мире.

Невозможно написать книгу, подобную этой, избежав спойлеров. Я попыталась не слишком углубляться в сюжет, в том числе по причине того, что многое в нем до сих пор неясно. Однако спойлеры все же будут, и степень их опасности зависит от того, насколько глубоко вы погрузились в книги или сериал. Я полагаю, что вы уже неплохо знакомы с миром «Игры престолов», прочли все книги серии, включая «Танец с драконами», и посмотрели все сезоны сериала. Поскольку книжная и телеверсии немного отличаются друг от друга, я стараюсь обсуждать их как можно меньше, но дам несколько спойлеров «Танца с драконами» и последних сезонов сериала. Если вы думаете, что информация о финале может убить ваш интерес, вспомните, что классические произведения неоднократно перечитываются, но люди продолжают читать книги и ходить в театр и, несмотря на то что им известен финал, не теряют при этом энтузиазма и восхищаются произведениями, написанными две тысячи лет назад. Тем не менее caveat lector[1].

Мне бы хотелось поблагодарить тех, кто поддержал меня и помог в подготовке этой книги. Я начала читать «Игру престолов» по рекомендации Таха Хасана – в том, что последует дальше, можете винить его. Используя сагу в качестве учебного материала на занятиях с первокурсниками Техасского университета в Остине на протяжении трех лет, я поняла, насколько она многогранна и как по-разному ее воспринимают разные люди. Мне очень помог Алекс Райт, мой редактор, и сотрудники издательства I.B. Tauris, которые поддерживали меня на протяжении всего нелегкого пути публикации, а также мои студенты и коллеги, чей безграничный интерес к проекту согревал душу. Дэвид Уэлш оказал неоценимую помощь, уделяя огромное внимание деталям, что позволило мне избежать многих ошибок: те, что остались, – исключительно моя «заслуга». Наибольшая благодарность, однако, адресована, как всегда, моему мужу, Прамиту Шадри, без которого книга, да и автор оной, были бы намного хуже.

Вступление

Где же спрятан античный мир в «Игре престолов»? На этот вопрос ответить нелегко, потому что у Вестероса и других континентов, входящих во вселенную, созданную Джорджем Мартином, огромная история – как собственная, так и заимствованная из нашей истории и мифологии. Вымышленный мир, с его драконами и магией, отличается от реального еще и хронологией: некоторые детали присущи Античности, Средневековью и Новому времени, но не определенной эпохе и не определенному месту. Античный мир, который я здесь рассматриваю, – это область Средиземноморья, а именно Греция и Италия, в период с 1200 г. до н. э. до падения Римской империи в IV в. после рождения Христа. Этот мир повлиял на то, как мы думаем, говорим и описываем наш мир, и он не прекращает интересовать многие поколения со времен Гомера вплоть до наших дней. Предания и легенды, некоторые из которых правдивые, некоторые – вымышленные, оказали не меньшее влияние на последующие эпохи, чем древние народы и цивилизации. Мифологический эпос, например «Илиада», был такой же частью Античной эпохи, как и войны, города, короли, и зачастую играл роль не меньшую, чем реальные исторические события. «Игра престолов», на первый взгляд, не выглядит античной, она скорее британская, или средневековая, или даже местами современная. С этим, конечно, сложно поспорить, однако черты античного мира просматриваются в ней довольно отчетливо, как в манере повествования, так и в многочисленных аспектах культуры, мифов, истории и, конечно, географии.

Как и в нашем мире, в Вестеросе, Эссосе и разрушенной Валирии, столице империи, по богатству и значимости схожей с Римом, присутстуют следы Античности. Высокий валирийский, например, сохранился после падения империи как язык, использующийся для демонстрации культурного уровня и утонченности, которому обучали благовоспитанных детей из знатных семей, подобно ему латынь в наше время – элитарный язык, используемый лишь в определенных институтах, таких как католическая церковь. Валирийские дороги до сих пор вдоль и поперек пересекают Эссос: ровные, надежные и долговечные, они представляют собой эквивалент одного из величайших римских достижений – дорожной сети.

Римские дороги простирались от самого Рима до каждого уголка империи. По ним передвигались римские армии, торговцы, сборщики зерна и налогов, они способствовали распространению обычаев, развитию торговли, языка, архитектуры, юриспруденции и экономики. Дороги были не только артериями империи, они также оказались самым долговечным наследием – многие из них существуют до сих пор в своем первоначальном виде и являются моделью современных дорог. Архитектура Эссоса также во многом сходна с античной. Гладиаторские арены вроде той, на которой Тирион оказался в Миэрине, напоминают Колизей – гигантскую арену, построенную династией Флавиев для проведения роскошных жестоких представлений.

Браавосский Титан, огромная статуя, перешагивающая гавань, пришла к нам от ныне не существующего Колосса Родосского, одного из семи чудес Древнего мира. Бронзовая фигура, изображающая бога Солнца Гелиоса, была изготовлена в портовом городе Родос после великой военной победы, на ее создание ушло двенадцать лет. Статуя стояла на входе в гавань (а не пересекала ее, как говорилось в средневековых хрониках) 60 лет, пока ее не разрушило землетрясение. Родосцы посчитали, что прогневали богов и отказались восстанавливать статую, поэтому руины оставались на месте еще 800 лет, восхищая своими размерами и великолепием путешественников, в том числе и Плиния Старшего[3]. История Валирии также напоминает римскую: как римляне уничтожили Карфаген, так и валирийцы разрушили столицу Гискара, своего древнего врага, и усыпали ее земли солью (БМ).

Конечно, в Эссосе есть и другие следы Античности. Вольные города, например, представляют объединение независимых городов-государств – эта модель уходит корнями к средневековой Италии и Древней Греции. В отличие от римского, греческий мир был намного более раздроблен до завоевания Римом. Ландшафт наравне с политической идеологией способствовал возникновению так называемых полисов – общин, граждане каждой их которых управляли ими в соответствии с разными государственными системами. Самые известные из них, Афины и Спарта, имели наибольшее влияние, были своего рода империями, так что другим городам приходилось или заключать с ними соглашения и союзы, или подчиняться. Постепенно союзы городов-общин, называемые лигами, укреплялись. Некоторые делали упор на политическую власть, как Делосская лига под предводительством Афин в V в. Некоторые основывались на целесообразности, как Этолийская лига в IV в. Некоторые объединялись, исходя из географической близости или культурной общности, как греческие острова, города Ионии, греческие поселения на территории нынешнего побережья Турции. Иногда эти объединения разрастались вокруг великих храмов, которые были не только святилищами, но и банками, защищенными богами. Браавос с его Железным банком и каналами напоминает нам Венецию, но его положение среди Вольных городов, с которыми он разделяет свою культуру и географическое положение, делает его похожим на города Ионии – мост, соединяющий Запад и Восток.

Материальные следы древности разбросаны по всему Эссосу, но именно в Вестеросе мы обнаруживаем самый значительный ее отголосок – Стену. Джордж Р. Р. Мартин говорил, что огромную стену из льда он создавал по образу и подобию Стены Адриана, что пересекает Северную Англию от реки Тайн до залива Солуэй-Ферт[4]. Должно быть, римский солдат смотрел с нее на густой лес, пытаясь понять, какие неприятности тот ему уготовил. Оттуда он должен был защищать своих товарищей и граждан Британии от угрозы нападения пиктов, и, возможно, там же, в местах вроде Виндоланды, он жил всю жизнь. Стена Вестероса, конечно, и больше, и фантастичнее, чем Стена Адриана, да и вряд ли римские солдаты отрекались от супружеской жизни и клялись не принимать участия в политической жизни страны, скорее, наоборот. Римская армия разбивала поселения на месте дислокации, мужчины брали местных женщин в жены и играли важную роль, служа императору или претенденту на трон. Но стена на краю мира, будь она на холодном севере Британии или в жарком Ктесифоне, до сих пор хранит в себе особую романтику. Стены, в конце концов, разделяют то, что здесь, от того, что там, нас – от них, безопасность – от угрозы, цивилизацию – от варваров и дикарей.

В случае Вестероса стена – нечто большее: она также хранилище знаний, последняя великая библиотека, возможно таящая в себе секрет победы над Белыми Ходоками. Стена – одно из немногих строений в Вестеросе, дата возведения которого известна – ей 8000 лет (ТД). Таким образом, это историческое место и место обучения, связующее звено между спасительным знанием и зловещим неведением. Более того, она таинственным образом сопряжена с другим образовательным учреждением Вестероса – Цитаделью, расположенной глубоко на юго-западе Простора, где мейстеры по мере получения знаний зарабатывают звенья для своей цепи. И Стена, и Цитадель представляют собой то, что мы могли бы назвать монашеским орденом, – люди там посвящают свои жизни труду, отрекаются от политических интересов и семейного счастья. Однако на Стене знания добывают не с помощью книг и заклинаний, а благодаря тяжелому труду и храбрости. Мейстеры Цитадели расширяют свои знания, не выходя из библиотеки, дозорные же – в процессе походов и наблюдений. Таким образом, наблюдения и исследования концентрируются в пределах Вестероса, позволяя рыцарям, королям и воробьям решать, чья жизнь дороже, за его пределами. Тем не менее эти два мира не могут существовать друг без друга; знания Сэма, полученные в Цитадели, в значительной степени повлияют на битву, которая развернется на территории Семи Королевств. Однако именно Стена является важнейшим элементом этого мира: именно там должен произойти решающий бой и должны быть найдены ответы на все вопросы. Это столкновение не только льда и пламени, но и идеологии, религии и королевств.

Как бы распорядились Стеной римляне? Для многих, в особенности для тех, кто живет и несет службу на окраине империи, она была бы просто более фантастической версией римской системы укреплений, обозначавшей границы территории. Но ее масштаб невозможно переоценить. Римская система укреплений, называемая лимесами, была намного проще. Лимесы в основном состояли из низких стен, рвов и траншей, смотровых башен и лагерей, расположенных вдоль укреплений.

Римские лимесы намеренно были более уязвимыми и создавались не для того, чтобы останавливать нашествия варварских племен, а, скорее, служили способом контроля потока торговцев, путешественников, мигрантов и других людей, которых судьба привела на римскую землю. И хотя эти укрепления не были способны остановить орду захватчиков, они могли служить системой раннего предупреждения нашествий, а также сдерживать небольшие отряды грабителей, таким образом защищая римские приграничные поселения. Лимесы также служили способом обозначить присутствие римской армии во всех опасных зонах империи. Эти войска можно было быстро призвать, чтобы отразить атаку, по крайней мере до прибытия подкрепления.

И в связи с тем, что служба в римской армии могла затянуться на долгие годы, многие солдаты поселялись на месте своей службы, привнося туда римские обычаи и язык и утверждая римское присутствие в регионе. В каких-то случаях, несомненно, римские легионы раздражали местных жителей, ровно как вороны Ночного Дозора были вечным противником одичалых, обитавших по другую сторону Стены. Таким образом, некоторые аспекты Стены были хорошо знакомы римлянам: расположение укреплений, присутствие воинской силы и зависимость от далеких правителей и королей в связи с постоянной нехваткой ресурсов. Но что поразило бы римлян, так это невообразимый размер Стены и способность отражать атаки орд противников самостоятельно.

Реконструкция римских приграничных сооружений у Заальбурга

Конечно, они бы с восхищением смотрели на Стену, так же как Тирион, прибывший туда с визитом, и многие другие путешественники. Стены, как и все остальные крупные сооружения, демонстрировали центральную власть, обладающую значительными ресурсами: каменоломнями, дорогами для транспортировки материалов и рабочих, человеческими и природными ресурсами, а также армией для защиты как строящихся, так и уже построенных объектов. Стены провозглашают независимость и ставят четкие границы на карте мира: мы здесь, по эту сторону, в то время как враги и чужаки влачат свое существование там. Таким образом, стены являются символом власти. Когда армия персов сожгла Акрополь в Афинах и спровоцировала массовую эвакуацию жителей в V в. до н. э., Фемистокл, командующий афинскими войсками, сделал поразительное заявление: «Город – это его жители, а стены Афин – его боевые корабли». Такой взгляд на город как на переносное устройство был новым для античного мира, несмотря на тот факт, что армии, находившиеся в дальних уголках империи на протяжении долгого времени, инстинктивно воссоздавали привычную жизнь, даже находясь вдали от дома. Между прочим, идея скитающихся отрядов за пределами стен стала более популярной в следующем веке, когда наемные армии – древний эквивалент Золотых Мечей и им подобных – предлагали свои услуги тому, кто больше заплатит. Такие компании состояли из жителей одного и того же города, и их корни были довольно сильны, даже когда они становились подданными не маленького городка, а более сильного эллинистического государства. Таким образом, одним из наиболее интересных вопросов касаемо Стены является вопрос о ее символическом значении. Функция Стены изначально заключалась в отражении внешних атак, но была построена Старком, Брандоном Строителем, не подразумевавшим, что она будет объединять людей Семи Королевств и даже северян, хотя Ров Кейлин предназначался именно для этого. У братьев Ночного Дозора, в свою очередь, мало общего с римскими солдатами, они, скорее, похожи на служителей монашеского ордена или даже на отряд наемников: служат по собственному желанию, приносят клятву верности и не принимают участия в политической жизни, за исключением тех случаев, когда им нужны деньги или новые солдаты. Тем не менее может ли Джон Сноу, с помощью Станниса Баратеона одолевший Манса Налетчика и вольный народ, использовать силу Стены, чтобы захватить Железный трон?

Брандон Строитель, который возвел и Стену, и Винтерфелл, – два главных сооружения, ассоциирующихся с родом Старков, – заставляет нас вспомнить о мифологических строителях стен. Возведение стен было непростой задачей, а некоторые античные стены, казалось, могли быть созданы лишь богами. Посейдон и Аполлон, например, построили стены Трои, которые не дали брешь даже после десяти лет непрекращающихся военных действий. Стены в Фивах были созданы музыкантом Амфионом, что заколдовал камни своим пением и заставил их самих сложиться в стену. А стены Рима возвел его основатель Ромул, сын бога войны Марса. Эти стены, которые вскоре стали бесполезными, так как город рос очень быстро, сыграли важную роль в основании Рима – стали причиной одной из первых гражданских войн в истории города. Есть несколько версий этого события, но все они сходятся в том, что Ромул убил Рема, своего брата-близнеца, за то, что тот насмехался над строящейся стеной. «Так да погибнет всякий, кто перескочит через мои стены!»[5] – кричит Ромул над телом своего брата, демонстрируя собственную власть и римскую склонность одним махом прекращать междоусобицы кровопролитием. Дискредитация стены – словом ли, осадой ли, – была не чем иным, как посягательством на саму суть города, и именно по этой причине римляне ассоциировали самые серьезные угрозы городу с угрозами его стенам. На протяжении нескольких веков лишь диким племенам галлов удалось проникнуть за стены и разграбить город в период ранней истории Рима. Ганнибал, как известно, потерпел неудачу в попытке прорваться сквозь стены Рима, и эта неудача сыграла решающую роль в войне с Карфагеном, ознаменовав господство Рима как главной средиземноморской державы. Мировая история может зависеть от событий возле стены.

Первая римская стена простиралась вдоль померия, священной границы города, и была расширена несколь ко раз, как того требовало положение дел. Померий был как религиозной, так и военной границей, и, несмотря на то что его тоже требовалось расширять по мере роста империи, лишь величайшие сыны Рима удостаивались этой чести. Наиболее выдающийся из них, император Август, расширил померий в VIII в. до н. э., желая обозначить границы Римской империи, и поэты воспели Римскую imperium sine f ne – бесконечную империю. Правитель так же хотел напомнить людям о том, кто они есть, возродить чувство патриотизма, которое, как он полагал, пошатнулось вместе с Римом в процессе гражданской войны за пятьдесят лет до прихода Августа к власти. Император также сделал частью своей программы создание первой публичной библиотеки в Риме. Он поручил это писателю и ученому Варрону, чьи многочисленные работы отвечали запросам Августа – возвращали чувство собственного достоинства римлянам, в то время как они были чужаками на их собственной земле, не знающими ни традиций, ни обычаев[6]. Это чувство отчуждения от дома очень ясно проглядывается в Вестеросе: Сэм испытывает его на Стене, пока не находит тайную библиотеку, Бран – когда покидает разоренный Винтерфелл, и Теон Грейджой – когда наконец возвращается домой, на Железные острова, лишь для того, чтобы обнаружить, что он отвергнут и изгнан. А сильнее всех, наверное, тоскуя по родине, на землю которой она никогда не ступала, испытывает его Дейенерис Таргариен, отвергнутая как вестеросцами, так и дотракийцами, коих она считала собратьями. Теон пытается справиться с отчуждением, пытаясь захватить Винтерфелл, в то время как Дени пытается узнать о своем доме как можно больше, читая книги и слушая истории. Но может ли последний из Таргариенов или даже последний из Старков напомнить вестероссцам о прежних временах и унять ужасы гражданской войны, или им, подобно Ромулу, придется идти по трупам своих же родственников?

Стена и ее аналог – Ров Кейлин – не единственные объекты, свойственные Северу. Север и в особенности Винтерфелл – последний оплот Старых Богов, только здесь люди до сих пор поклоняются им, приходят в темные мрачные богорощи, в центре которых находится чердрево. Когда мы впервые встречаемся с Недом Старком, именно возле него он чистит свой фамильный меч Лёд. Кроме того, мы видим чардрево в удивительной анимационной заставке к сериалу, вырастающим среди механических моделей городов.

Греки и римляне деревьям не поклонялись, хотя римляне знали, что галльские друиды питали особое почтение к дубу. Что интересно, слово «друид», вероятно, произошло от греческого слова drus, что означает «дуб». Тем не менее античная мифология полна легенд о деревьях, которые оживают и наделяются человеческой душой. Наиболее известная, пожалуй, об Аполлоне и Дафне, где прекрасная нимфа, преследуемая богом, превратилась в лавровое дерево, чтобы сохранить целомудрие. Лавр был священным деревом Аполлона, а его листья использовали в религиозных церемониях и делали из них венки для победителей поэтических состязаний. Другие деревья считались священными для богов в силу их местоположения: дубы в окрестностях Додоны, например, выполняли функцию оракулов: верующие приходили за божественным советом и слушали шелест листьев, а после жрецы его истолковывали. Некоторые деревья были священными не сами по себе, но как часть священной рощи, они предоставляли убежище каждому, кто в нем нуждался. Такая роща была в Риме, но она служила храмом для одного человека. Если туда приходил кто-то еще, он должен был убить предшественника, чтобы занять его место. Именно туда сбежал радикальный политик Гай Гракх, когда мятежники выступили против его амбициозной программы и казалось, что аристократические соперники выжали из него все соки. В роще Гракх оставался недолго – осознав, что все потерял, он попросил раба убить его.

Бернини. Аполлон и Дафна, 1622–1625. Рим, Галерея Боргезе

Но больше всего на темный лес Винтерфелла похожа роща, изображенная поэтом Луканом. Он описал ее как очень древнюю, сохранившуюся даже несмотря на то, что люди нуждались в древесине, чтобы греться, строить дома, вести войны. Роща темна и зловеща, там поклоняются богам, совершая жуткие ритуалы. Там текут черные реки, а изображения богов – неотесанные колоды, вырубленные из стволов упавших деревьев. Старые, гниющие, они вселяют ужас в сердца людей. Птицы не садятся на эти деревья, буря не касается их, свет не проникает сквозь их ветви. Это древнее темное место столь священно, что даже римские легионы, прибывшие осквернить его, отказываются выполнять приказы, уверенные в том, что топоры отскочат от деревьев и отрубят им конечности. И только личный пример генерала Юлия Цезаря заставил солдат действовать. Цезарь нанес удар топором по древнему дубу и приказал своим подопечным не беспокоиться: любая божественная кара теперь ляжет на его плечи:

Не потому, что толпа успокоилась сразу, – но взвесив

Грозного Цезаря гнев и богов неизвестную ярость.

Ясени валятся вкруг и каменный дуб суковатый,

Как и Додоны стволы и ольха, что пригодны для моря,

Падает и кипарис – не плебейского горя свидетель, –

Все тут лишились листвы и, кудри свои потерявши,

Свет пропутили к корням; порушенный лес, низвергаясь,

Но, в отличие от галльских лесов, богороща Винтерфела выжила даже после того, как крепость перешла к другому владельцу и была сильно повреждена. В других, не столь таинственных рощах, находила утешение Санса в самые трудные времена. Противоречие между священным и мирским, описанное в сцене вырубки рощи Луканом, свойственно также и Вестеросу: старая религия против новой, созерцательность против активной жизни, противопоставление лидерских качеств, влияние войны на окружающую среду. Конечно, главной темой поэмы Лукана о борьбе между Цезарем и Помпеем (49–46 до н. э.) было влияние гражданских войн не только на политическую жизнь государства, но и на общество на всех его уровнях. Они стравливают отцов, сыновей, братьев, а также погружают весь мир в ненависть и жестокость: реки крови, разрушенные дома, заброшенные поля и голод – вот цена войн и в Риме, и в Семи Королевствах.

Одной из первой характеристик Неда Старка, которую дает нам Джордж Р. Р. Мартин, является осознание личной ответственности за все, что происходит, как ключевого компонента лидерства: тот, кто выносит приговор, сам заносит меч. Нед закрывает глаза на отсутствие этого качества у его друга Роберта, и эта этическая ошибка является неотъемлемой частью общего отказа от лидерства, которое характеризовало годы правления Баратеона, и, более того, недолгого и жестокого пребывания на троне Джоффри. Тем не менее, весьма оправданно и в то же время иронично, Нед становится десницей – главным механизмом, позволяющим Роберту избегать ответственности и передавать полномочия, а также становится жертвой первого преступления, совершенного Джоффри, правда, чужими руками. Джоффри выносит приговор, но не заносит меч. На самом деле никто не мог занести Лед после Неда, и Тайвин из его стали выковал два других клинка – меткая метафора, указывающая на громоздкость Севера, раздробленного после падения дома Старков.

Этот вид личной ответственности – вести за собой – был важнейшей частью идеологии римских полководцев, хотя многие из них ею пренебрегали. Достойный римский полководец должен быть вместе со своим войском перед битвой, вдохновлять его во время оной и находиться в эпицентре сражения. Юлий Цезарь, один из самых прославленных и успешных римских полководцев, много трудился, чтобы заслужить свое почетное звание. По его собственным словам, он – образец римского полководца: всегда готов прийти на помощь в трудной ситуации, подобрать нужные слова, чтобы подбодрить и поднять свои войска. Когда противник начинал брать верх над римлянами, он бросал знамя легиона за линию противника; так как потеря знамени означала великий позор для легиона, воины не останавливались ни перед чем, чтобы вернуть его, и одерживали победу[8]. Многие полководцы рассказывали подобные истории, но именно Цезарь уделял огромное внимание поддержанию об раза идеального римского военачальника. В этом он, несомненно, преуспел. Такой образ укоренился, таким его изобразил и Лукан, пусть даже взгляд поэта на наследие Цезаря немного искаженный, порой враждебный и неоднозначный. «Любая священная кара обрушится лишь на меня: вам не нужно бояться ударить!» – кричит полководец, демонстрируя тот принцип лидерства, который проповедовался кодексом римлянина и Недом Старком. Тот, кто выносит приговор, должен заносить меч. Но Лукан представляет полководца в более пугающем виде: Цезарь не боится даже богов, и его жажда победы не остановится ни перед чем, даже перед осквернением религиозных мест и традиций врага. Это теряет смысл, так как Цезарь даже не остается, чтобы увидеть ход битвы, ради которой вырубили рощу: полный нетерпения, он направляется в Испанию, разбираться с другими неотложными делами, оставив армию строить флот и принимать участие в страшном морском сражении.

Битва при Массилии, которая следует после вырубки леса, является одним из ключевых моментов поэмы Лукана. Воины бились до конца и получали такие раны, каких не видывали доселе эпические поэмы. Во время этой битвы отцы, сыновья, братья совершали зверства в отношении друг друга, иногда сознательно, а иногда опознавая противника лишь в момент его смерти. Смерти подчеркнуто гротескны: тела порваны, изуродованы оружием, носами кораблей, свирепостью битвы и волнами. Вот так описывает кончину одного из многих солдат Лукан:

Крючьями быстро в корму вонзилась железная лапа,

Был ей зацеплен Ликид: он сразу нырнул бы в пучину,

Но помешали друзья, удержав за торчавшие ноги.

Рвется тут надвое он: не тихо кровь заструилась,

Но из разодранных жил забила горячим фонтаном.

Тело жививший поток, по членам различным бежавший,

Поэма Лукана – настоящий каталог способов, которыми может быть уничтожен человек, но даже в этом коротком отрывке виден источник жестокости, повсеместно присутствующей в мире «Игры престолов». Возможно, у Лукана насилие изображено даже красочнее – эпические поэмы зачастую прибегали к различным изыскам, в то время как у Джорджа Р. Р. Мартина оно более реалистично; поэма Лукана в этом смысле, безусловно, выделяется среди других эпосов, дошедших до наших дней. Подобная жестокость, кажется, была частью того мира – во времена правления императора Нерона римляне испытывали тягу к насилию, будь оно в поэмах, пьесах или на гладиаторских аренах. Проглядывается отчетливая связь между жестокими казнями, гладиаторскими боями и количеством крови, проливаемой на страницах древнеримской литературы.

Лукан использует сражение, чтобы показать, какие ужасы приносит людям гражданская война, однако в то время как Война Пяти Королей заставляет страдать почти каждого жителя Семи Королевств, там происходит не так уж и много сражений. Самой впечатляющей была битва на Черноводной – единственная приличная морская битва, которую видел Вестерос. Повествование о ней идет от лица Давоса Сиворта, – он с самого начала говорит, что она обречена на провал из-за непродуманной тактики высокородных военачальников, сводящей на нет стратегическое преимущество, которое имеет войско Станниса. Сиворт считает, что в морской битве большая армия Станниса не имеет никакого преимущества. Выиграть сражение в результате помогает не тактическое маневрирование кораблей, а хитрая уловка Тириона Ланнистера, устроившего западню из дикого огня – зеленого пламени, созданного алхимиками Королевской Гавани. Давос, скорее матрос, чем поэт, обращает больше внимания на потопленные корабли, а не на погибших членов их экипажей, и вся битва превращается в суматоху со сгоревшими дотла судами и трупами, разбросанными по всей поверхности воды. Помимо ужаса, порожденного диким огнем, мы наблюдаем, как Джоффри сбрасывает со стен пленных шпионов, а Серсея планирует использовать благородных заложниц в качестве жертв для убийства-самоубийства.

Обе битвы показывают, какое безумие порождают гражданские войны: разрыв семейных и общественных связей, растущее желание причинять боль другим людям, а также огромные несчастья, обрушивающиеся на мирных жителей и, конечно же, на природу. Деревья у Лукана валятся, река у Королевской Гавани горит.

Некоторые классические элементы, которые я упомянула, такие как Стена Адриана или гладиаторские игры, сейчас воспринимаются как маркеры величия Рима. Другие, например, Троянская война, которую мы обсудим подробнее чуть позже, до сих пор прославляют Грецию. Фильмы вроде «Трои» и «Гладиатора» позволили широкой аудитории погрузиться в античный мир, в то время как ученые продолжают изучать его остатки, выявляя новые доказательства и открывая новые грани. В данной книге, безусловно, представлена субъективная точка зрения на мир «Игры престолов», мотивированная моими собственными интересами и научными целями. Но Древний мир велик и разнообразен, и у разных ученых будут разные взгляды на одни и те же вещи, касается это «Игры престолов» или классических текстов и артефактов, которые я использую здесь для примера.

В основе моего подхода лежит литература, в особенности римская, и именно через ее призму я читаю и смотрю «Игру престолов». Сосредоточенность на литературе означает, что меня больше интересует то, как «Игра престолов» взаимодействует с преданиями об античном мире, чем ее материальная культура, и что меня больше интересует версия, представленная в книгах Джорджа Р. Р. Мартина, чем в телесериале. Это не значит, что я игнорирую древнюю историю или HBO, но, на мой взгляд, «Игра престолов» – своего рода современная эпическая проза, и мне нравится отмечать, как события в книге коррелируют с традициями и условностью древнего эпоса. В некоторых случаях, например, жестокость и насилие в «Игре престолов» – дань традициям. В других же «Игра престолов» манипулирует традициями так, что может трактоваться как современная, так и древняя, в зависимости от того, с какой стороны посмотреть. В прочих же случаях «Игра престолов» модернизирует или приспосабливает древние условности под собственные нужды, но влияние Античности, скрытое за средневековой атрибутикой и современной прозой, просматривается повсеместно. Однако наиболее важным моментом, на мой взгляд, является язык и стиль древних эпических поэм, которые свойственны этому произведению.

Мое внимание сфокусировано на эпосе и литературе в целом, что так же свидетельствует о том, что «Игра престолов» начиналась как литературное произведение. Таким образом, на нее распространяются методы литературной критики, которые в большинстве своем состоят из тщательного чтения и размышления о том, что может рассказать книга о событиях, явлениях и других книгах, другими словами, о человеческой жизни и о человеке вообще. Это не означает, что экранизация HBO не отражает эти вещи или несет свой собственный художественный замысел, – на самом деле, параллельное существование сериала и книги помогает глубже изучить некоторые события из романов, но лично для меня слова на бумаге значат намного больше, чем картинки на экране. Для вас все может быть с точностью до наоборот, и в этом случае главным преимуществом чтения будет возможность оценить, насколько хорошо экранизация отразила события книги, так как зрительные образы могут отличаться от литературных. Вы также можете применить некоторые идеи, которые я здесь излагаю, во время просмотра, и, если вы это сделаете, они значительно обогатят ваше восприятие и книги, и экранизации. Поскольку в книжной и телеверсиях появляется все больше расхождений, возникает интригующая многозначительность в развитии сюжета(ов). По этой причине, при том что книги являются для меня приоритетом, я попыталась сосредоточиться главным образом на первых томах, где расхождение с сериалом минимальны.

Глава 1. Пиры и семьи

Ели прекрасное мясо и сладким вином утешались. Гомер. Одиссея. IX. 557[10]

Мир «Игры престолов» подвергает нас моральному испытанию. В экстремальных условиях войны и приближающейся зимы на территории Семи Королевств, некогда процветавших, людьми движут первобытные импульсы: утолять голод и жажду и убивать, а наиболее состоятельными гражданами – плести интриги, чтобы получить, применить и скрыть все вышеперечисленное. Все эти импульсы имеют одну основу: они подразумевают потребление внешних объектов субъектом и ощущаются, прежде всего, телом и органами чувств. Кроме того, они играют важную роль в формировании и поддержании альянсов: брак и изнасилование характеризуют две стороны победы или, как это часто бывает в беспокойном мире Вестероса, дают повод для развязывания войны. Еда между тем является показателем процветания: в мире, где зима длится долгие годы, от сельского хозяйства, как демонстрируют Тиреллы, зависит уровень достатка.

Эта глава посвящена еде, но непосредственно о ней мы поговорим в конце главы, а пока рассмотрим ее роль в культурном аспекте. При слове «пир» представляются огромные залы, множество гостей и еда, впечатляющая как качеством, так и количеством. Но пировать можно и в более скромной обстановке, где голод является лучшей приправой. Ключевым обстоятельством в этом мероприятии является процесс приема пищи большой группой людей, который предполагает планирование места, участников и количества снеди. Любая невеста, готовящаяся к свадьбе, согласится с тем, что пиры олицетворяют подноготную общества: некоторые гости получают лучшую еду за лучшим столом и раньше всех (пока она свежая и горячая), в то время как другие соглашаются – или их заставляют согласиться – на еду похуже и ждут дольше, когда лучшие куски уже достались другим, остыли или испортились. Еду также нужно приобретать и доставлять, что, в свою очередь, также отражает социальное положение: какие продукты и какого качества может позволить себе человек, или, наоборот, у него есть избыток для продажи. Кто охотится, а кто занимается собирательством? Кто ест мясо, кто рыбу, хлеб, а кто вообще ничего? Пиры, в особенности когда яства скудны, как в Античности и обремененном постоянными войнами Вестеросе, становятся делом политики и экономики, и большое значение имеют места, в которых они проводятся. И это не просто вопрос, который интересует нас как читателей или исследователей Античности: персонажи «Игры престолов» на самом деле осознают значение еды и процесса принятия пищи.

В прологе к «Битве королей» пир проходил на Драконьем Камне. Для Станниса и его знаменосцев, людей с высоким социальным статусом, пир – обычное дело, но для мейстера Крессена это конец долгого дня, и его старческая немощь и унижение наравне с семейной драмой Баратеонов лежат тяжелым камнем на его душе. Недавно в помощь Крессену был назначен новый молодой мейстер, и старик не возражал. Но на этом пиру на его месте сидит Пилос, а Станнис из обычного лорда превращается в изверга, заставляя пожилого мейстера надеть пестрый шутовской колпак. Крессен чувствует себя еще более униженным. Весь пролог Крессену приходится то спускаться с одной башни, то подниматься на другую, проделывать долгий, утомительный путь, чтобы находиться рядом со своим лордом и быть ему полезным. В мире, где все на волосок от смерти, приближенность играет важную роль. Утомившись, Крессен решает вздремнуть перед пиршеством, но умудряется проспать и прибывает в зал уже после начала торжества. Стоя в дверях, мейстер думает: «„Они не позвали меня“. Его всегда звали на пиршества, сажали рядом с солонкой, рядом со Станнисом». Соль была невероятной редкостью во времена Античности и Средневековья и использовалась разными способами, но в первую очередь для того, чтобы консервировать мясо. Фактором, способствующим величию Рима на протяжении всего существования империи, было расположение вдоль via Salaria, Соляной дороги, одного из важнейших западных торговых путей, по которому перевозили этот наиценнейший товар. Плиний Старший в своей «Естественной истории» говорит, что латинское слово salarium, от которого произошло английское слово salary[11], появилось от слова sal – «соль». В Вестеросе, похоже, также ценят этот продукт, так как место рядом с солонкой означает близость к лорду и высокопоставленным персонам[12]. Конечно, Станнис и его знаменосцы сидят за высоким столом, в то время как рыцари и торговцы – за столами пониже, находясь на почтительном расстоянии от центра силы. Пиршеству посвящена лишь небольшая часть пролога, но тем не менее она достаточно хорошо иллюстрирует ситуацию на Драконьем Камне: лорд в центре, окруженный последователями, что смотрят на него снизу вверх. Этот порядок нарушает лишь Мелисандра, и она своим присутствием вытесняет старого мейстера так же, как ее религия направлена на ниспровержение веры в Семерых.

Но этот пир имеет также зловещую сторону, так как Крессен пытается обличить Мелисандру, показать, что она – зло. Мы приходим к тому, что под ее влиянием Станнис перестает быть тем, кем был, и унижает Крессена, говоря, что тот стал жертвой собственного тщеславия, разделив отравленный кубок с Мелисандрой.

Пиры – не только хорошая возможность кого-нибудь отравить, но и понять, кому можно доверять, а кому нет. На самом деле, сам акт приема пищи связан с доверием: когда люди сидят, их руки заняты, а внимание сосредоточено на напитках и развлечениях, они наиболее уязимы; кроме того, они доверяют людям (зачастую остающимся вне поля зрения), которые готовят и подают блюда. Как мы видим, античная мифология часто обращается к теме доверия во время пиршеств от поглощения отравленной пищи до убийства ничего не подозревающей жертвы. Именно во время пира, что весьма уместно, Одиссей наказывает алчных женихов своей жены, которые не догадываются, кто он такой, пока не становится слишком поздно. Пиршества, знания, власть и месть также собрались воедино в мифе об Атрее: царю Микен удается перехитрить своего брата и сохранить власть, обманом заставив Фиеста съесть во время пира собственных сыновей. Хоть пиршество, может, и выглядит как обычное празднество, возможность для автора вовлечь читателя в мир роскоши и гротеска, на деле это мероприятие показывает положение вещей в обществе, помогает найти себя среди множества людей и интересов, чтобы решать общественные и интеллектуальные задачи, возникающие как в данный момент, так и в течение всей жизни.

Но пиры всегда завершались трагично и напряженно; там находилось место и веселью, празднику, налаживанию связей. Первая песнь «Илиады» Гомера заканчивается двумя диаметрально противоположными сценами пиршеств: на Олимпе боги – все, как одна семья, – оставляют свои обиды, чтобы вкусить пищу на великом празднике и вместе потешаются над хромым Гефестом, прислуживавшим им (что необыкновенно жестоко на наш современный взгляд). Пирующие боги наслаждаются музыкой своего приятеля Аполлона, в то время как греки приносят тому жертву и воспевают хвалу, в надежде, что он избавит их от чумы. Две сцены приема пищи – на земле и на небесах, и два абсолютно противоположных настроения среди двух больших семей: греки, потомки Даная, уязвимы и разобщены из-за споров своих предводителей относительно грядущей чумы; и боги, бессмертные и гармоничные, несмотря на супружеский спор Зевса и Геры (брата и сестры и одновременно мужа и жены). Пример Гомера учит нас искать сходства и различия между разными событиями, происходящими во время пиршеств, настроениями, что лежат на поверхности и скрываются за ней, и многочисленными способами, которыми один эпизод может пролить свет на другой.

Помимо застолий как таковых, эта глава, как видно из приведенных выше примеров, также затрагивает семейные отношения – контекст, в котором еда в большинстве своем потребляется и производится. Обстоятельства, в которых предлагается и принимается пища, являются также поводом продемонстрировать решения, которые мы принимаем ради семьи, и чувства, что мы к ней питаем, как было только что проиллюстрировано мифом об Атрее и Фиесте. Понятия «пища» и «семья» не всегда взаимосвязаны: как мы увидим далее, сложные чувства Джона Сноу к братству не имеют ничего общего с тем, как приготовлено мясо или каково на вкус разбавленное вино. Но эти чувства демонстрируются простым и наглядным способом – посредством официального застолья, на котором предполагается держать себя определенным образом. На пиру в Винтерфелле Джону следовало вести себя как бастарду, коим он был, что требовало от него поведения, отличного от того, к которому он привык, общаясь ежедневно с членами семьи. Когда он становится одним из братьев Ночного Дозора, его поведение относительно семьи меняется снова. Старки, в свою очередь, равно как и Баратеоны с Ланнистерами, должны вести себя более формально и официально по особой причине. Ужин, это подтвердит каждый любитель мыльной оперы, собирает людей вместе и таким образом является отличной сценой для семейной драмы. А когда дело касается высокопоставленной или королевской семьи, как в случае «Игры престолов» или почти любого античного мифа, домашняя ссора обязательно перерастает в политический конфликт мирового масштаба.

За рамками приличия

Сложная система распределения мест за столом показывает, каким видит себя общество. В Древнем Риме и Афинах, двух обществах, устроенных в соответствии с идеологией равенства определенных классов граждан, совместное потребление пищи принимало другую форму – все участники пира (представители одного и того же класса) во время трапезы возлежали. На симпосии в древних Афинах, например, аристократы во время ужина вели беседы о политике или философии, в то время как в Риме предвыборные пиршества организовывались не только для развлечения гостей, но также для подкупа голосов, демонстрации богатства и щедрости. В обоих случаях дом, в котором проводился званый ужин, был также общественным местом, или, другими словами, местом, где сливки общества показывали свою власть, богатство или влияние на аудиторию.

Античный симпосий характеризовался идеологией самоограничения, что соответствовало представлению римской и афинской аристократии о себе. Самоограничение выражалось многими способами, но одним из главных являлось умеренное употребление вина. Вино в древности было намного крепче современного, поэтому разбавлялось и разливалось очень тщательно. В центре афинского симпосия, например, находился сосуд – кратер, в котором вино смешивалось с водой. У каждого симпосия был хозяин, распорядитель торжества, человек, на плечах которого лежала обязанность поддерживать равновесие между легкомыслием и торжественностью, весельем и серьезностью, – ради это и затевалось мероприятие. Хозяин должен был как задавать тему для обсуждения – философскую или какую-то еще, в зависимости от последних событий, – так и определять, сколько кратеров будет выпито и в какой пропорции будет разбавлено вино. Употребление неразбавленного вина считалось варварством и ни чем хорошим не заканчивалось.

Способность сохранять умеренность в винопитии на симпосиях позволяла продемонстрировать не только нравственность (человек мог контролировать себя), но также и гражданскую добродетель (стоило оставаться трезвым, чтобы принимать участие в беседах и обмениваться мнениями со всеми наравне). Нет никакого сомнения в том, что это был скорее идеал, не имевший отношения к реальности. В античной любовной поэзии, специализирующейся на празднествах и открывающей подноготную общества, зачастую говорится о пьющих женщинах, любовниках, глазеющих друга на друга через банкетный стол, в то время как мужья вели беседы с другими гостями, или о людях, идущих домой спотыкаясь после вечернего празднования. Известно, что государственный деятель Цицерон обвинил Марка Антония, своего врага и, позже, любовника египетской царицы Клеопатры, в том, что тот явился на Форум пьяным после вчерашней пирушки, причем до такой степени, что его вырвало на собственные колени в присутствии сенаторов и толпы просителей. Сейчас трудно сказать, было обвинение Цицерона правдой или выдумкой, но подобные случаи показывают, что в то время как, безусловно, превалировала идеология умеренного потребления, молодые мужчины и женщины, особенно из аристократических семей, с удовольствием нарушали общепринятые нормы, что в целом осталось неизменным и по сей день.

Во времена Античности чужеземец, будь то мужчина или женщина, монстр или человек, был типичным символом неконтролируемого пьяницы, – управляемый богом виноделия Дионисом, он является в Грецию из Азии и доводит почтенных женщин до исступления. Причина, что примечательно, не только в моральной неустойчивости, обусловленной неумением сдерживаться, но также в неспособности отказаться от вина человека, не привыкшего к хорошим урожаям, низким пропорциям разведения и цивилизованному потреблению алкоголя вместе взятым. Например, Циклопа, одноглазого монстра, который терроризировал Одиссея и его людей, загнав их в пещеру, как овец, и каждый день поедая четверых, смогли одолеть только потому, что он слишком крепко спал, выпив неразбавленного вина. Римским мужьям и отцам разрешалось наказывать своих женщин за пьянство, так как считалось, что пьяная женщина с большей вероятностью потеряет контроль над собой и совершит прелюбодеяние – именно ради этого она и пила[13]. Эти два совершенно разных примера занимают две позиции в круге идей, касающихся пьянства, где потребление алкоголя женщинами было неумеренным, так как пьяная женщина осознанно теряла моральные устои, тогда как мужчины пили для удовольствия и тем самым демонстрировали способность к самоконтролю. Среднее положение занимали персонажи вроде Антония, опьяненного чужеземными женщинами, Клеопатры (также любительницы выпить по-царски) или, позже, женщины римской императорской семьи. Умеренное потребление вина было символом привилегированности: возможность напиться без угрызений совести была доступна главным образом аристократам. Потребляемое в меру, вино являлось символом статуса, вкуса и приятного отдыха. В излишестве же оно становилось угрозой для других – тех, кому не посчастливилось оказаться рядом с сильно выпившим человеком.

В мире «Игры престолов» есть несколько групп, которые антропологи назвали бы «другими», исходя из предположения, что термины «мы» или «похожие на нас» можно применить к Семи Королевствам. Здесь, несомненно, возникает несколько очевидных проблем: королевства не похожи друг на друга, и в то время как цен тральные южные обладают отчетливым сходством, Север и Дорн на юге заметно отчуждены от центрального региона Королевской Гавани. На Севере, например, веруют в Старых Богов, в то время как в Дорне существует практика наследования престола по праву первородства, независимо от пола. Но в Семи Королевствах хотя бы говорят на одном – общем – языке, придерживаются системы феодального правления, единой валюты и трона. За пределами Вестероса, однако, находится огромный мир, где люди ведут себя, на взгляд вестеросцев, так необычно и вызывающе, что могут классифицироваться как «не мы». Таким образом, мы видим, что «другие» – это плоский, упрощающий ярлык, и он ничего не говорит нам о тех, на кого его навешивают.

Прежде чем мы вернемся к вину, приведу один пример. Из всех великих домов наибольшее внимание сельскому хозяйству уделяют Тиреллы из Хайгардена. Их королевство – рай на земле, отличающийся красотой и изобилием. Девиз «Вырастая – крепнем» отлично им подходит. У Тиреллов есть два заклятых врага: Мартеллы из Дорна и Грейджои с Железных островов. Эти два дома не похожи друг на друга. Мартеллы, бесспорно, так же, как и Тиреллы, живут в изобилии. Они также наслаждаются едой, хорошим вином и погодой, и девиз Мартеллов «Непреклонные, несгибаемые, несдающиеся» выражает ту же идеологию процветания и жизнестойкости. Эти девизы в каком-то смысле вариации на одну и ту же тему. Грейджои, однако, – совсем другая история. Они живут на другом конце мира, на каменистом севере, на негостеприимных бесплодных островах. В отличие от Тиреллов, они существуют за счет кораблестроения и пиратства. И девиз Грейджоев утверждает противоположное: «Мы не сеем», – с вызовом провозглашают они всем домам, занимающимся земледелием. Это не относится к Старкам, которые находятся с ними в тех же отношениях, что и Дорн с Хайгарденом. Для Тиреллов Дорн – конкурент, но Грейджои – определенно угроза.

Таким же образом цивилизованные города Востока представляют собой вариации на тему Вестероса, что очень важно, поскольку имено там Дейенерис будет учиться управлять государством. С этой точки зрения другие, будь это одичалые за Стеной или рабовладельцы из Вольных городов, – нецивилизованные. Дотракийцы – кочевой народ, живущий в Эссосе, славящийся своей яростью и жестокостью в битвах, а также суеверной боязнью моря, – единственного, что отделяет их от берегов Вестероса. Но это вот-вот изменится, так как Дейенерис Таргариен выходит замуж за их вождя, кхала Дрого, в обмен на помощь в кампании ее брата Визериса по завоеванию Железного трона. Дотракийцы, созданные по подобию евроазиатских кочевых племен, таких как гунны или монголы, также занимаются укрощением лошадей. Так как лошади использовались исключительно в боях и набегах, а разводить, содержать и тренировать их было слишком дорого, возможность владеть лошадью или приручать ее была признаком достатка и статуса. В Риме, например, эквиты отличались тем, что держали лошадь за счет государства и таким образом представляли собой традиционную римскую кавалерию (позднее их сменили иностранцы, особенно галлы и нумидийцы, – они были лучше обучены и экипированы). В «Илиаде» предводитель троянцев Гектор зовется укротителем коней, а его похороны, как и похороны кхала Дрого, знаменуют собой конец определенного этапа войны.

Мы знакомимся с дотракийцами на свадьбе Дейенерис, и смотрим на них ее глазами – глазами испуганной вестеросской девушки. Подобно пирам в Вестеросе, на этой свадьбе сохраняется социальная иерархия: кхал и его невеста расположились на вершине земляной насыпи, ниже – важные гости, еще ниже – остальные дотракийцы. Визерис захлебывается желчью, восседая ниже сестры, несмотря на то что его место считается почетным. Так же как на пирах и свадьбах в Вестеросе, принятию пищи уделяется особое внимание: сначала едят Дрого и Дейенерис, что также оскорбляет Визериса. Сама Дени слишком нервничает, чтобы есть, и тактично отказывается от щедрых подношений: «Дымящиеся куски мяса, черные толстые сосиски, кровяные дотракийские пироги, а потом фрукты и отвары сладких трав, тонкие лакомства из кухонь Пентоса» (ИП). Несмотря на большое событие, праздничные яства выглядят немного более экзотическими версиями блюд, предлагаемых в тавернах, а тот факт, что некоторые из них приготовили на кухнях Пентоса, подчеркивает, что еда была не только сытной, но и знакомой. Таким образом, читатель понимает, что Дейнерис благородна и воспитанна по сравнению с человеком, за которого выходит замуж. Дотракийцы привыкли праздновать по-другому: «Они обжирались зажаренной на меду и с перцем кониной, напивались до беспамятства перебродившим конским молоком и тонкими винами Иллирио, обменивались грубыми шутками над кострами» (ИП).

В этом вся суть дотракийцев: они утоляют голод кониной и кумысом, напиваются чужим вином, плюются ругательствами и не способны понять и оценить деликатесы, подаваемые выше. Они абсолютно чужие: говорят на другом языке, едят другое мясо и с радостью предаются пьяным забавам. Вершиной всех этих бесчинств для Дейенерис становятся сексуальная раскрепощенность и воспевание жестокости. Дотракийцы сношаются прилюдно под открытым небом и дерутся друг с другом насмерть из-за пустяка. На деле они кажутся девушке «зверями в человеческом обличье, а не настоящими людьми».

Дейенерис вскоре осознает свою ошибку и проникается любовью к своему новому народу, но испытывает первобытный страх перед этими грубыми мужчинами и женщинами, главной чертой которых является единство с природой, особенно с лошадьми, что переплетается с одним из самых известных античных мифологических сюжетов – кентравромахией, битвой с кентаврами. Эта история началась со свадьбы Пирифоя и Гипподамии (ее имя означает «правящая лошадьми»). Кентавры, мифические существа, наполовину люди, наполовину кони, были приглашены на праздник. Они быстро опьянели и начали бесчинствовать. Некоторые версии этой истории объясняют поведение кентавров, диких созданий, тем, что они не привыкли к вину и были не способны управлять собой под его действием. Какой бы ни была причина, кентавры сорвали свадьбу и попытались похитить и изнасиловать невесту. Битва закончилась тем, что Тесей, легендарный царь Афин, помог их победить и спасти Гипподамию. Вмешательство Тесея означало, что афиняне считали миф частью истории города, даже несмотря на то что лапифы жили, если верить преданиям, в Северо-Западной Греции, а эта битва была изображена на фризе Парфенона. Помимо нее, там показаны еще три – гигантомахия, амазономахия и сцены из Троянской войны, и каждая из них символизировала победу цивилизованной Греции, отличающейся идеологией эстетики и политики, а также самоконтролем, над необычными, опасными неадекватными «другими». Для греков, равно как и для римлян, и для вестеросцев, «другие» живут где-то на Востоке, за далекими морями.

Кентавр побеждает лапифа, 447–433 до н. э. Южная метопа Парфенона. Лондон, Британский музей

Пиры и казни

Противовесом сдержанности в политике и идеологии являлась тирания, представление о которой в те времена совершенно не соответствовало нынешнему. Двумя главными признаками, свойственными тирании во времена Античности, были беззаконие и самодержавие, но они не всегда присутствовали одновременно. Тираны не всегда были олицетворением зла или плохими правителями, даже если приходили к власти путем государственного переворота или захвата. Например, император Октавиан Август, один из самых компетентных властителей эпохи Античности, технически считается тираном: он получил власть после гражданской войны и правил Римом в той или иной степени незаконно. Однако его долгое и успешное руководство государством, а также особый стиль правления – железный кулак в шелковой перчатке – способствовали тому, что мало кто называл императора тираном после его смерти и еще меньше это говорили ему в лицо (хотя некоторые писатели замечали, что Август начал демонстрировать сдержанность вкупе с грамотным управлением лишь после смерти своих многочисленных оппонентов). Другим повезло меньше, и Рим стал символом тирании как власти, лишающей граждан свобод. Это расплывчатое определение означало, что практически любой политический лидер мог быть назван тираном, и греки с римлянами не жалели речей (ни одна из них не была лестной), чтобы рассказать о произволе и ошибках тирании. Читателям и зрителям «Игры престолов» это знакомо: тиран не был способен на самоограничение: он распутничал, прелюбодействовал, состоял в кровосмесительной связи с матерью или сестрой, преследовал благовоспитанных юношей; он был жесток и непочтителен, не придавал значения справедливости, порядку и состраданию; он был своенравным, кровожадным и вероломным даже по отношению к родным. Такой характер проявлялся с юных лет: склонность к жестокости (император Домициан в детстве якобы любил ловить мух и отрывать им лапки одну за другой), обжорству, а особенно – к пьянству с вытекающими отсюда грубостью и потерей самоконтроля, как говорилось выше. Мужчины, которым свойственны эти черты, ужасны, женщины – ужасны вдвойне. Например, египетскую царицу Клеопатру, жену Цезаря и любовницу Марка Антония, в Риме ненавидели, особенно молодой Август, который видел в ней прямую угрозу его праву на трон и стабильности империи. Когда пришло время, он объявил войну ей и ее соправителю, бастарду Цезаря. Август описывал Клеопатру как сумасшедшую, подлую, окруженную евнухами, поклоняющуюся ужасным богам и, самое главное, пропитанную вином женщину; за исключением ужасных богов, все это можно отнести к Серсее Ланнистер, чья зависимость от вина растет по мере погружения в роль королевы-регента (это же добавляет ей сходства с мужем, бывшим королем, которого она так ненавидела).

Изображение пиров – отличный способ показать тиранию по двум причинам. Во-первых, пища – это то, что всем понятно. Считается дурным тоном слишком много есть и разбрасываться едой, в то время как другие люди голодают, и не следовать этому правилу – бесчеловечно. Возможно, самый богатый пир в «Игре престолов» был на свадьбе Джоффри Баратеона и Маргери Тирелл – событие, которое фанаты назвали Пурпурной свадьбой (по аналогии с Красной свадьбой, к которой мы вернемся позже). Пурпурная свадьба отличилась огромным размахом. В то время как Королевская Гавань голодает, на празднике подают семьдесят семь блюд: грибы, выпечку, форель, пряных крабов, рубленую баранину, рыбные пироги, куропаток, лебедей, кровяную колбасу и в завершение – свадебный пирог, который жених и невеста должны надломить вместе и выпустить из него голубей – символ жизни, – блюдо, напрямую заимствованное из римского меню[14]. И это только те блюда, о которых нам довелось услышать, прочие остались неупомянутыми из-за веселого спора Джоффри с дядей и последующего отравления.

Тирион Ланнистер, которому не повезло быть ответственным за организацию свадьбы, тратит много времени, пытаясь снизить расходы на развлечения, но его попытки, очевидно, ни к чему не приводят. Он это понимает, как понимает и разницу между тем, что видят люди и что действительно происходит в королевских покоях, вход в которые для большинства простолюдинов закрыт. Когда король и новая королева покидают септу, люди радуются за них, а в особенности за Маргери, за чей счет кормился город: «С нею с юга по Дороге Роз пришло хайгарденское изобилие» (БМ). К десятой смене блюд (а может, и позже) Тирион прекрасно понимает, что изобилие на пиру противоположно ситуации в городе: «А в городе между тем полно голодных детей и мужчин, готовых убить за корешок хрена. Если бы они видели нас теперь, их любовь к Тиреллам сильно бы поубавилась» (БМ). Тиреллы могут прикрываться щедрой свадьбой и миловидностью невесты, но причина, по которой люди могут поднять восстание, – непопулярность Джоффри, который превращается в абсолютного тирана: дитя инцеста, он испорченный и жестокий, тщеславный и капризный. В связи с этим на Пурпурной свадьбе удивительным образом совместились огромное количество еды и вина и публичные унижения со стороны Джоффри, направленные в основном на Тириона: рыцарский турнир карликов, после которого юный король потребовал от дяди поучаствовать в турнире верхом на свинье; когда тот отказался, Джоффри сделал Тириона своим виночерпием – роль, которая в греческой мифологии отводилась красивым мальчикам, а на исторических симпосиях – молодым рабам. Таким образом, свадьба становится извращенной формой античного симпосия с тираническими перегибами и уродством, тогда как симпосии отличались равенством, умеренностью и красотой.

Зевс и виночерпий Ганимед, ок. 490–480 до н. э. Роспись краснофигурной вазы. Нью-Йорк, музей Метрополитен

Римский сатирик Ювенал, который жил в I в. и писал хлесткие (правда, ксенофобные и женоненавистнические) комедии, напоминающие современный стендап, использовал ту же комбинацию пищи и придворной культуры, чтобы критиковать тиранию. В его четвертой сатире говорится о том, как во времена Домициана, известного жестокостью и самодержавием, ловят огромную камбалу, «полную лености и жира после долгой спячки». Рыбу никто не собирается покупать, потому что повсюду шпионы и очевидно, что нечто столь большое и хорошее должно принадлежать только императору. Рыбак покорно едет в Рим, невероятно огромная рыбина впечатляет каждого встречного. Наконец, он дарит камбалу императору, заискивая изо всех сил. «Рыба сама хотела, чтобы ее поймали», – говорит рыбак. Император счастлив. Но вдруг возникают проблема. Несмотря на невероятное богатство, в Риме нет ни одного блюда, достаточно большого для приготовления этой рыбы. И вот созывают на совещание вельмож, они должным образом являются, гадая, какая катастрофа могла стать причиной столь редкого сбора, – не война ли? Но все, что желает обсудить император, – каким образом лучше приготовить камбалу. «Нам же не хочется ее резать, правда?» – произносит устрашающий тиран, а у вельмож, не привыкших иметь собственного мнения, чтобы дожить до старости, душа уходит в пятки. Вдруг один из них, известный гурман, способный по вкусу определить, где выловлена устрица, делает шаг вперед: «Лучше всего запечь ее в глубоком блюде, его мог бы изготовить гончар». На том собрание и кончается, и Ювенал восклицает: «Если бы только он [имеется в виду Домициан] посвящал все свое время подобным мелочам». Идея заключалась в том, что, если бы Домициан уделял время более серьезным проблемам, сенаторы вынуждены были бы обсуждать их вместо того, чтобы протирать штаны.

Эта сатира – еще один способ показать, каким образом еда символизирует общественное устройство. Поскольку император возглавляет государство, он требует от него ресурсы, которые потребляет. В сатире это огромная рыба, причем имеет значение и она сама, и ее размер. В Риме рыба была одновременно роскошью (рыб держали в качестве домашних питомцев в специальных прудах – это свидетельствовало об особо разгульном образе жизни) и обычным продуктом питания; во многих античных поэмах упоминаются разнообразные морепродукты и рыба на столах римлян. (Герои Гомера, кстати, никогда не ели рыбу и питались в основном жареной говядиной и ягнятиной.)[15] Император Вителлий, известный своим обжорством, любил блюдо «Щит Миневры», которое готовили из различных видов мяса и рыбы со всех уголков империи, таким образом представляя могущество Рима – Римская империя была буквально устрицей Рима[16].

Но в сатире Ювенала у Домициана не множество разной рыбы, а всего одна огромная камбала, причем император даже не ест ее, а только спрашивает совета, как приготовить. Его вклад лишь в том, чтобы спросить, стоит ли ее разрезать. Каков в таком случае император Домициан? Человек, который забирает все лучшее, что может предложить империя, не предлагая ничего полезного взамен. Его советники говорят ему, что изготовление блюда для такой рыбы может возродить гончарное дело, но Домициан соглашается не по экономическим причинам – он просто не хочет резать на кусоки свое новое приобретение и уж точно не хочет ни с кем делиться. Рыба портится, сенаторы тратят время – это пример бесчинства, даже когда император пытается разделить «бремя» правления. Роберт Баратеон точно так же поступает с Недом Старком, когда они наконец добираются до Королевской Гавани, и организовывает турнир в честь десницы, что требует огромных расходов, которые корона не может себе позволить и которых не желает сам Нед. И это, конечно, лишь одна сторона: кажется, что император втайне хочет разрезать эту гигантскую рыбу, ведь это тот же человек, что в детстве отрывал лапки мухам. И если так, склонность к жесткости объединяет Домициана и Джоффри: юный король радостно разрубает один из последних сохранившихся экземпляров «Жизни четырех королей» – книгу, подаренную ему дядей перед свадьбой, и с таким же удовольствием он наблюдает, как падает отрубленная голова Неда Старка.

Еда как метафора: олений пир

Еда и пищевые продукты в том или ином виде регулярно появляются в мире «Игры престолов». Цвет кожи часто сравнивается с молоком или сливками, в то время как дозорный Уилл в начале телесериала чувствует, как страх наполняет его кишки «комом непереваренной пищи» и успокаивается, ощутив вкус холодного железа во рту. В преддверии зимы Вестерос припас множество продуктов: яблоки, грибы, бекон, яйца, молоко, сыр, лук и медовые пряники регулярно упоминаются на протяжении всех книг и сериала. В современном мире, где образы, связанные с пищей, часто присутствуют в рекламе, блогах, ресторанах, постоянное упоминание еды, возможно, и ничем не примечательно. В литературном и кинематографическом мире, однако, пространство ограничено, так что стоит обратить внимание на постоянное упоминание еды (в то время как другие темы, касающиеся процессов жизнедеятельности, останутся табуированными). Учитывая угрозу войны и надвигающегося голода, растущую по мере разгорания Войны Пяти Королей, еда становится явным признаком превосходства и процветания.

Тем не менее некоторые продукты имеют большее символическое значение, чем другие, но самый важный из них – оленина. Оленьи туши имеют свою собственную традицию героического проявления (вспомните, как Эррол Флинн в роли Робина Гуда входит в залу шерифа Ноттингема с оленьей шкурой на плечах), но в Вестеросе они значат еще больше. Символ дома Баратеонов – скачущий олень. Чуть ли не первой сценой в книге было обнаружение оленьего рога в горле первой лютоволчицы, символа дома Старков, впервые за долгие годы встреченной к югу от стены. За находкой последовало появление в Винтерфелле человека-оленя, Роберта Баратеона, прибывшего навестить Старков и как следует попировать в замке. Олени имеют символическое значение и в сериале: в серии «Победа или смерть» мы впервые встречаем великолепного Тайвина Ланнистера. И что он делает? Готовится к битве, отчитывая сына и освежевывая оленя.

Готовность Тайвина Ланнистера запачкать руки говорит о его жесткости и хладнокровии, но свежевание мертвого оленя и подача его на пиру было обычном делом в античном эпосе. Вот, например, товарищи Энея, героя «Энеиды», лакомятся мясом семи оленей:

Спутники тут за добычу взялись, о пире заботясь:

Мясо срывают с костей, взрезают утробу, и туши

Рубят в куски, и дрожащую плоть вертелами пронзают,

Ставят котлы на песке, и костры разводят у моря.

Вновь поминают они соратников, в море пропавших,

И, колеблясь душой меж надеждой и страхом, гадают,

Живы ль друзья иль погибли давно и не слышат зовущих[17].

Дела у мужчин обстоят трагично. Покинув свои дома, троянцы уже пережили шторм и увидели, как утонула большая часть их флота. Их предводитель Эней чувствует эту утрату особенно остро. Он забирается на утес, чтобы посмотреть на море, и замечает оленей. На самом деле он видит только трех, но кидается в погоню и убивает семерых, по одному на каждый выживший корабль. Оттащив туши (Вергилий не рассказывает, как один человек мог совершить такой подвиг), он говорит своим людям, что худшее позади, но на сердце у него тяжесть – так поэт показывает, что надежду и оптимизм Эней являет через силу. Тем не менее это срабатывает: люди ему верят, еда готова, все растягиваются на траве и пируют, спокойно ведя беседу у костра.

Несмотря на безнадежность и мрак, троянцы с легкостью справляются с приготовлением и организацией пира. Они срезают и готовят мясо, режут его на куски и нанизывают на вертела, ставят котлы, разводят огонь, открывают бочки с вином. Еда в этой сцене является общим делом не только потому, что ее потребляют все вместе, но также по причине того, что разбитые троянцы снова сплочены, их раны исцелились, они воспряли духом. Что более важно, это иллюстрирует процесс единения, так как люди Энея впервые в поэме (хотя не в путешествии) принимают участие в событиях, определяющих героическую общность воинов. Я использую слово «воины» намеренно, потому как, хотя мы и знаем, что на кораблях Энея были женщины и по крайней мере один ребенок, сын Энея Юл, жизнь, которую они намерены вести, будет полна странствий и скитаний. Это станет темой следующей главы, а на данный момент стоит отметить, что люди, независимо от пола, берут на себя роль спутников – также поступают знаменосцы в мире Вестероса. Эней заботится о них, а они, в свою очередь, разделяют его щедрость между собой, таким образом подтверждая то, кем они являются, – движущей силой Энея.

Легкость, с которой троянцы готовят еду, предполагает, что они занимались этим и прежде, и это правда. Так, Эней и его люди скитались по Средиземному морю на протяжении нескольких лет в поисках места для жизни. Шторм, который приводит их к африканскому побережью – и к пылкой встрече Энея с местной царицей Дидоной, – это последнее большое препятствие перед тем, как они отправятся в Италию, где им суждено построить новый дом. Но люди Энея так хорошо умеют организовывать застолья, потому что в те времена пиры были обычной частью их жизни, тем, чем занимались воины на протяжении всей «Илиады», греческого эпоса, с которого началась вся греко-римская литература. В «Илиаде» занимаются тем же, чем занимался Эней, а также бесчисленные лорды по всему Вестеросу. В конце дня герои собираются вместе вокруг своего предводителя – Агамемнона или Ахиллеса – и наслаждаются изобилием мяса, распределенного согласно их успехам в бою. Чем славнее воин, тем лучший кусок ему достанется. Это способ перераспределения военных трофеев, а также способ обозначить социальные группы и иерархию. Этому учат даже юного Брана, когда он становится лордом Винтерфелла вместо своего брата:

Каждое блюдо первым делом подносили Брану, чтобы он мог взять причитающуюся лорду долю, но, когда дело дошло до уток, он уже не мог больше есть, а только кивал одобрительно и отсылал блюдо прочь. То, что пахло особенно вкусно, он отправлял одному из лордов на помосте в знак дружбы и расположения, как учил его мейстер Лювин (БК).

Но люди Энея не просто скитаются, их странствия сродни тем, что были не в «Илиаде», а в другом произведении Гомера – «Одиссее». Рассказ о пире с олениной на самом деле основан на охоте Одиссея на острове Огигия. Как и Эней, Одиссей забирается на скалу, чтобы исследовать землю, видит величавого оленя и убивает его, чтобы накормить людей. Так же как в «Энеиде», оленю приписываются человеческие черты – погоня за ним изображается как преследование вражеского солдата. Подобно Энею, Одиссей поднимает дух своих людей, предлагая пищу, и, как Эней, он встречает прекрасную царицу Цирцею, дочь Солнца. Цирцея также была колдуньей, способной превратить спутников Одиссея в свиней, в то время как другие версии мифа изображают ее царевной, страдающей от безответной любви к молодому мужчине по имени Пик, которого она превратила в статуэтку. В отличие от своей тезки из Вестероса Серсеи Ланнистер, она не состоит в кровосмесительной связи, но обе женщины сильны, плетут интриги и способны накликать беду на любого мужчину, попадающего в поле их зрения. Истинное лидерство, выраженное предоставлением на поле битвы еды и безопасности, сталкивается с женскими уловками и, как часто бывает в Вестеросе, находит желающих.

Образ оленя дает основание для рассуждений на другую тему, касающуюся генеалогии и наследования. В двух словах, возможность охотиться и справляться с оленем неразрывно связана с концепцией правления и династии. Вот почему сцена свежевания оленя Тайвином становится фоном для диалога о качествах Джейме, которые помогут ему занять место отца в доме и однажды, возможно, в династии Ланнистеров. На протяжении сцены отец и сын обсуждают вопросы репутации, слово «чистота» Тайвин выговаривает пренебрежительно, хотя сам по локоть в крови и внутренностях. Посыл довольно ясный: руководство неизбежно связано с кровью и беспорядком, и Тайвин волнуется, что его сын слишком тщеславный, слишком чистый, чтобы выполнить свой долг.

«Игра престолов» в ключевом и фундаментальном смысле – это история наследования и кровавых битв, предпринятых для того, чтобы убедиться в том, что оно «свершилось правильно» и на престоле оказался истинный наследник. В отличие от обычаев Вестероса, древние греки и римляне не практиковали право первородства (где старший сын наследует все), наследство делилось между выжившими сыновьями. Однако обе культуры имели собственные представления о том, как должны складываться отношения между поколениями. В первую очередь, отцами и дедами предлагались модели для подражания, с помощью которых сыновья и внуки социализировались в управляющий или военный классы. Римская культура ушла на шаг вперед и разработала настоящий культ предков, в котором молодые члены семьи норовили повторить деяния своих отцов и, конечно, превзойти их славу и достижения.

Это не всегда срабатывало, и многие молодые мужчины в Античности разочаровывали своих отцов, как Тирион Тайвина. Чувство провала перекликалось с общим культурным упадком: казалось, что в старые времена мужчины были сильнее и лучше, а с каждым поколением становятся хуже и хуже. Эта идея по-разному выражалась в мифологии. Например, в мифе о золотом веке – райском времени, когда земля сама приносила плоды и все люди жили в гармонии друг с другом. После золотого века следовали четыре столетия, каждое хуже предыдущего: серебряный век, бронзовый век, век героев и, наконец, железный век, который был историческим временем Античности, когда мужчины уже не могли сравниться со своими предшественниками.

В Античности также бытовала идея, что сыновья должны тем или иным образом походить на своих родителей, внешне или поведением. От них, таким образом, ожидалось, что они станут достойными членами общества и докажут, что заслуженно являются сыновьями своих отцов, а в мифическом золотом веке, согласно преданиям, все сыны походили на отцов, поэтому не было никаких сомнений в подрастающем поколении. Оба этих мотива – соответствие и несоответствие отцовским стандартам – встречаются и в «Игре престолов». Тайна смерти Джона Аррена обращает внимание на всеобщий отказ принять к сведению тот факт, что Джоффри не похож на Роберта Баратеона, в отличие от его бастардов. Светлые волосы придают Джоффри сходство с настоящим отцом, Джейме, отсюда возникает серьезный вопрос: законнорожденный ли он? Джон Сноу похож на Неда, в то время как Робб, наследник Севера, – на свою южанку-мать.

Саркофаг Луция Корнелия Сципиона Барбата, 337–270 до н. э. Ватикан, музей Пио-Клементино

Охота на оленей, в сущности, дает нам простор для размышлений над теми же проблемами. Мы уже видели, как Эней мужественно убивает семь оленей для своих людей, когда они после шторма оказываются на африканском побережье. На следующем этапе путешествия, который начинается точно в середине поэмы, Эней со своими спутниками наконец попадает в Италию, где они должны найти новый дом, мир и покой. Вместо этого, однако, странники сталкиваются с вооруженным сопротивлением, которое возникает, когда сын Энея Юл уходит на охоту. Не сумев повторить подвиг отца, он едва справляется с одним оленем, который, как оказалось, был домашним, прирученным крестьянской семьей для единственной дочери Сильвии:

Сильвия, дочь пастуха, о ручном заботилась звере,

Нежных цветов плетеницы ему вкруг рогов обвивала,

Гребнем чесала шерсть и купала в источнике чистом[18].

Юлу не только не удается напасть на след диких животных, ему также не удается убить этого оленя, и животное убегает, крича от боли: «И, словно слезной мольбой, весь дом своей жалобой полнит». Семья и крестьяне, живущие неподалеку, слышат крик животного и собираются прийти на помощь. С некоторой долей божественного вмешательства фурии Алекто развязывается война, разрастаясь из крестьянского конфликта до огромных масштабов, в которой участвуют даже морские волны.

Как наследник и лорд Винтерфелла, Робб в отсутствие отца также получает шанс попробовать себя в качестве правителя. Последствия его охоты были печальны. Случай представился во время прогулки Брана в новом седле, придуманном для него Тирионом Ланнистером. Прогулка не была охотой как таковой, она стала ею, когда два брата решили «поохотиться на охотников», а точнее, найти лютоволков, которые убежали вперед и уже схватили добычу. Для Брана охота имеет зловещий смысл: его отец и брат, равно как и королевский отряд, были на охоте в день его падения. Эта маленькая прогулка затевалась для того, чтобы убедиться в способности мальчика ездить верхом и дать ему возможность попрактиковаться, но вместо этого он снова один, беспомощный, на волосок от смерти. Когда Робб скачет на поиски лютоволков, Бран встречает одичалых, что пришли с юга от Стены. Они успевают напугать и ранить мальчика, прежде чем возвращается Робб: «Он был верхом; окровавленный труп лосенка переброшен через круп коня, рука в перчатке сжимает меч» (ИП). Это героическое появление можно сравнить с изображениями битв тем же Юлием Цезарем, который любил описывать себя доблестным воином в генеральском плаще, скачущим, чтобы спасти всех в решающий момент. Робб, однако, оказывается в худшем положении: в отличие от Цезаря, рядом с ним нет никого, кроме бандитов и ребенка. Старшее поколение Винтерфелла все еще считает его молодым и неопытным, нуждающимся во множестве советов. Робб не способен даже спасти своего брата в лесу. Одичалые держат Брана в качестве пленника и заставляют Робба бросить оружие; таким образом, оба Старка, по крайней мере на минуту, оказываются в руках разбойников. С одичалыми помогают справиться лишь нападение лютоволков и удачный выстрел Теона, который освобождает Брана от захватчика. Сам Робб, хоть и обладает властью, почти ничего не может сделать, чтобы защитить себя и брата.

Сцена в лесу открывает всю подноготную Робба, его положение и поведение. Несмотря на последующую успешную кампанию на юге, когда Робб захватит Джейме Ланнистера и станет королем Севера, он в конце концов предаст сам себя, неспособный противостоять женской хитрости, а затем будет предан своими же союзниками – как Фреями, так и, позднее, Грейджоями. Мы вернемся к причинам предательства в конце этой главы, но сейчас стоит обратить внимание, что сцена в лесу также символизирует отношения между Роббом и Теоном. Именно выстрел Теона поворачивает ситуацию в сторону Старков, так как с того момента как Бран становится свободен, Робб может спустить лютоволков. Вместо того чтобы поблагодарить сводного брата, Робб обращается к нему со злостью: «Джон всегда говорил мне, что ты осел, Грейджой… Пожалуй, мне следовало бы привязать тебя во дворе и позволить Брану попрактиковаться в стрельбе» (ИП).

Робб рассчитывал, что долгая отповедь будет оскорбительной, он повышает голос, чтобы его могли расслышать все присутствующие. Подчеркнутое обращение к Теону по фамилии – Грейджой – и ругательства отделяют Теона от семьи; образ сводного брата, закованного в цепи во дворе ради тренировки восьмилетнего Брана, является еще большим унижением и подчеркивает, что Робб имеет не только власть над воспитанником своего отца, но право его оскорблять. Позже становится ясно, что Теон убил стражников по ошибке, охотясь на индюка. Он удивляется, узнав об этом, но оправдывается: «Откуда я знал, что ты оставишь мальчишку одного?» (ИП). И у него есть на то причина: Робб допустил промах, оставив Брана в одиночестве, при том что его обязанностью было этого не допустить. Хороший предводитель должен был благодарить подданного за то, что тот сделал то, чего не смог сделать он сам, а не гневался и уж точно не выказывал бы публичных оскорблений. Робб как лидер, таким образом, неопытен и, как и Юл у Вергилия, не может распоряжаться властью, хоть она и принадлежит ему по праву. В то время как Нед Старк поднимал восстание и завоевывал Роберту корону, его сын, названный в честь короля Баратеона, не смог продвинуться дальше Окскросса, незначительной части основных земель Ланнистеров. И почему? Потому что, подобно Теону, сбился со своего пути.

Олень в «Энеиде» и «Одиссее» символизирует гостеприимные празднества или, по крайней мере, прибытие на новые земли. Традиционно герои эпоса всегда являются с визитом к середине застолья или к моменту подачи десерта. «Игра престолов» также начинается с пира, на котором впервые собираются вместе Старки и Ланнистеры, поедающие друг друга взглядом за спиной ничего не подозревающего короля Баратеона. Как и в античном эпосе, оленьим пиром приветствуют Ланнистеров в Винтерфелле, и мы становимся свидетелями политических интриг Вестероса и узнаем главное правило игры престолов: победи или умри.

Поедая отпрысков

Пиры метафоричны и не всегда выглядят тем, чем являются, и поэтому представляют собой хорошую возможность для выявления лицемерия. Выполняя формальную функцию, они требуют от гостей подобающего поведения, но не всем удается скрыть свое истинное «я». Это лежит в основе античных мифов, где пиры были излюбленным способом проверки гостей, возможностью рассмотреть, на самом ли деле они бедные странники, которыми кажутся, или все же благородного происхождения. Это сложная ситуация, потому что подобные проверки противоречили священному закону гостеприимства – xenia, – который предписывал хозяину обеспечить безопасность гостя, а также потому, что на испытаниях, как правило, применяли запретные приемы, например, подавали человеческую плоть с целью выяснить, сможет ли ее распознать бог, предположительно сидящий за столом. Существует много версий мифа, некоторые утонченные, другие не очень. На оленьей охоте на Огигии, например, Одиссей получает несколько знаков того, что зверь – это человек, заколдованный Цирцеей, но узнает он об этом позже. Но чаще подобные вещи происходят намеренно. Мифический царь Ликаон, например, размышляет, не является ли новоприбывший гость на самом деле не кем иным, как богом Зевсом. Чтобы проверить, он пытается убить гостя во сне и подносит ему в качестве угощения мясо своего заключенного. В качестве наказания Зевс превращает Ликаона в волка, столь ироничным образом подтвеждая предположение царя.

Но самый дурной проступок против богов и законов гостеприимства совершил Тантал, сын Зевса: он в качестве угощения предложил олимпийским богам плоть своего собственного сына Пелопа. Почуяв запах человеческой плоти, боги отказались ее есть – все, кроме богини Деметры: она отвлеклась, горюя по похищенной дочери Персефоне, и съела кусок того, что потом оказалось лопаткой Пелопа. Боги воскресили сына Тантала, но не смогли заменить лопатку, и Деметра создала вместо нее другую, цвета слоновой кости, с которой он прожил долгую жизнь. Тантал же был наказан в загробном мире, и эта кара дала основу английскому слову tantalizing[19]. Он навеки обречен стоять по горло в воде, под фруктовым деревом. Чувствуя голод, он тянется к ветвям, но дерево отводит их от него. Чувствуя жажду, он тянется к воде, но она утекает. Как часто бывает в греческой мифологии, наказание соответствует преступлению: тому, кто подает богам то, что они не должны есть, суждено вечно страдать от голода и жажды.

Наказания самого Тантала было недостаточно. Это двойное преступление – убийство родственника и каннибализм были настолько отвратительны грекам, что они навеки прокляли семью Тантала: поколение за поколением было обречено на страдания, предательство и, в частности, семейные склоки – сыновей с матерьми, жен с мужьями, братьев с братьями. Пример Тантала настолько убедителен, что ситуация повторяется толь ко два поколения спустя. Двое сыновей Пелопа, Фиест и Атрей, занимаются темными делишками, обычными для мифической семьи: Фиест спит с женой своего брата и пытается свергнуть его с трона. В качестве мести Атрей убивает детей брата и подает их ему в качестве угощения, за исключением голов и рук, которые держит за спиной, чтобы упрекнуть брата в том, что он сделал. Это не единственный пример подобной мести: после того как мифический царь Терей насилует и калечит Филомелу, сестру его жены Прокны, обе женщины сговариваются убить его сыновей и угостить ими ничего не подозревающего отца. Оба эти мифа вдохновили Шекспира на создание пьесы «Тит Андроник», в которой протагонист Тит подает царице пирог, приготовленный из ее сыновей, изнасиловавших и покалечивших дочь Тита по тому же сценарию, что и Терей.

Хендрик Гольциус. Зевс превращает Ликаона в волка. Иллюстрация из книги Les Métamorphoses d’Ovide (Haarlem, 1589). Музей искусства округа Лос-Анджелес

Эти истории – явные прототипы «Ветров зимы», финального эпизода шестого сезона сериала, в котором Арья Старк скармливает Уолдеру Фрею пирог, приготовленный из его сыновей, прежде чем перерезать ему горло. Популярная в Вестеросе сказка «Повар-Крыса» также напоминает миф об Атрее: главный герой служит поваром в замке Твердыня Ночи. Он убивает сына короля и скармливает его отцу, за что на него насылают проклятие: он становится крысой и поедает лишь собственных отпрысков. Бран даже говорит: «Боги прокляли его не за убийство или приготовление пирога из сына короля. Он убил гостя под своей крышей – этого боги не могут простить». Во всех этих случаях люди не знают, что едят, и это свидетельствует об их невежестве и невоздержанности, а также о человеческой уязвимости: даже самые обыденные вещи могут быть опасны, и, допуская оплошности и наживая врагов, мы очень рискуем.

В легенде об Атрее и Фиесте каннибализм пересекается с предательством брата – другой черты греческой и тем более римской мифологии. Братские узы считались если не священными, то, по крайней мере, основополагающими. Братья должны помогать и заботиться друг о друге, а близнецы в особенности. Хорошим примером образцовой братской любви были Диоскуры, отроки Зевса, братья Елены Троянской, которые так близки, что решают разделить бессмертие между собой, что, конечно же, означает, что им предстоит полгода быть мертвыми, а другие полгода – пребывать на Олимпе. Эта семья была сплоченной. Елена, находившаяся в Трое во время войны, с болью смотрит с высокой башни на явившихся за ней греческих воинов. Она рассказывает о них Приаму, своему свекру, и отмечает, что не видит братьев. Елена не знает, что они уже мертвы. Этот эпизод, в котором присутствует скрытая ирония, – читатель знает нечто, неизвестное персонажу, – подчеркивает факт тесных родственных уз: даже пренебрегнув священным институтом брака и став причиной смертоносной войны между двумя великими народами, Елена до сих пор помнит о своих братьях и желает увидеть их, даже наперекор ее новой семье. Именно в противопоставление этому идеальному примеру семейных отношений показана набирающая обороты вражда между Атреем и Фиестом, и она предстает как разрушающая сила. Как мотив каннибальский пир неизбежно вызывает интерес, что показывает выбор способа мести Арьи. Но помимо этого, он несет в себе большой поток предательства семейных или социальных уз: именно Уолдер Фрей планирует Красную свадьбу, к которой мы вернемся в конце главы, и этот кровавый обман приведет его на другой жестокий пир.

Братья

Первый пир в сериале проходит в доме лорда и леди Старк в честь короля и королевы, прибывших в Винтерфелл. В книге он описывается от лица Джона Сноу, бастарда Эддарда, который остро чувствует свой статус изгоя и в то же время наслаждается свободой, которую он ему дает. Сидящий на скамейке рядом с остальными молодыми оруженосцами, Джон исключен из круга семьи и отослан к ему подобным. Это понижение, однако, позволяет ему свободно напиться, в то время как его братья и сестры сидят «возле королевских детей рядом с помостом, где лорд и леди Старк принимали короля и королеву» (ИП). Мы снова видим социальное деление в действии: лорд и леди за самым высоким столом, их дети чуть ниже, а прочие граждане Винтерфелла заполняют зал. Взгляд Джона особенно важен, если учесть факт, что выпил он немало, и это подчеркивает его статус изгоя. На королевском помосте братья и сестры Джона находятся под присмотром отца и могут выпить всего один бокал. В этом отношении Джон чувствует себя более свободным и может насладиться привилегиями взрослого. С другой стороны, его взгляд, сначала изнутри, а потом за пределами зала, подчеркивает тот факт, что он чужой даже в собственном доме. Это подтверждают два человека, беседующих с ним: его дядя Бенджен и карлик Тирион. Бенджен – воин Ночного Дозора, прибывший на пир в качестве брата лорда Винтерфелла, но по закону – брата Дозора, который поклялся не иметь семьи и пристрастий. Тирион тем временем говорит Джону, что «любой карлик – бастард в глазах собственного отца» (ИП), и, даже когда Сноу злится из-за сравнения, Тирион остается при своем мнении: они оба находятся в одинаковом положении, являясь одновременно и членами своих семей, и изгоями.

Помимо позволения напиваться, Джон, будучи бастардом, имеет особый взгляд на события, происходящие внутри семьи лорда. Он занимает хорошее место – процессия проходит по залу мимо него, сидящего на скамье, и способен понимать людей: «Бастарду приходится все замечать, учиться читать истину, которую люди прячут за своими глазами» (ИП). И конечно, восприятие пира Джоном очень двойственно, что обусловлено, с одной стороны, избытком вина, с другой – особой проницательностью. Подобно пирам, процессии имеют символическое значение, так как представляют собой демонстрацию иерархии и социальных связей: тот, с кем я вхожу в комнату, так же определяет меня и мое место в обществе, как и тот, с кем я разделяю еду и напитки. В этом случае, однако, процессии имеют еще одну функцию: официально представить – или даже, возможно, конкретизировать наше впечатление, – основных персонажей и проблемы саги. Что же мы узнали из этого немного сумбурного вступления? Например, когда Эддард Старк приветствует королевскую семью, его впечатления основаны на жизненном опыте: он, конечно, помнит Серсею и ее братьев, но детей он еще не видел, их имена не были упомянуты, хотя всех уже представили друг другу: «Потом позвали детей, их представили, и обе стороны одобрили молодежь» (ИП). Но внимание Эддарда приковано к Роберту, толстому и благоухающему, ни чем не напоминающему молодого сильного узурпатора, с которым он покинул Штормовой Предел. Подобно отцу, Джон увлеченно разглядывает людей, но, в отличие от него, слишком погрязшего в воспоминаниях о героическом прошлом, бастард представляет новое, молодое поколение, и его взгляд обращен в настоящее. Поэтому, когда Старки с королевской семьей входят в зал, нам представляется возможность не только узнать принятое в Вестеросе положение вещей, но и, подобно Джону, инстинктивно понять, что оно обманчиво. Как покажут последующие события, когда Эддард заплатит за все, взгляд бастарда Джона более точен и восприимчив, чем искаженные представления, созданные давними воспоминаниями и утраченными традициями.

Первыми в залу входят лорд Старк и королева, за ними следуют леди Старк и король. Такой порядок имеет очевидный смысл: Эддард Старк – лорд Винтерфелла и поэтому входит первым. Но Роберт – король, и его позиция на втором месте предупреждает нас о дальнейших событиях: история «Игры престолов» на самом деле не о Роберте, но о том, что происходит вокруг него и из-за него. Сам Роберт, его восстание и загадочная любовь к Лианне Старк – призрачны и играют второстепенную роль, настоящие протагонисты здесь, по крайней мере, в этой части, – Нед и Серсея. Роберт и Кейтилин, каждый по-своему, обречены быть на втором плане, позади. На самом деле реакция Джона на Роберта точно такая же, как и у его отца: он видит «толстяка, краснолицего, заросшего бородой, взмокшего под всеми шелками» (ИП). Не имея воспоминаний, Джон видит короля таким, какой он есть, человеком из прошлого.

Следом идут дети во главе с малышом Риконом, который с достоинством трехлетнего ребенка остановился поприветствовать Джона, но его заставили вернуться на место. Согласно книжной версии, судьба Рикона до сих пор окутана тайной, но его видное место здесь предполагает, что юный Старк может снова вернуться и сыграть важную роль, хотя в телевизионный версии все совершенно иначе – Рикон умирает в конце шестого сезона. За ним следуют три пары: Робб и Мирцелла, Арья и Томмен и, наконец, Санса и Джоффри. Никто из них Джону не нравится, ни один из трех королевских детей и даже Робб, отношения с которым только начали налаживаться, не избавлен от нападок: Мирцелла, оказавшаяся застенчивой, кажется Джону пресной, а Робб, практически без эмоций, глупо наслаждается ее восхищением. Волосы Томмена длиннее, чем у Арьи, и он кажется пухлым. Джоффри безразличным взглядом смотрит на главный зал Винтерфелла, что не нравится Джону, но Санса тем не менее выглядит увлеченной им. Эта небольшая процессия показывает вещи, которые станут причиной последующих событий и в значительной степени затронут дом Старков: Робб наслаждается вниманием женщин, Арья больше похожа на мальчика, чем на девочку, суждения Сансы не заслуживают доверия. Эти мелкие, но важные черты детей определят события, которые произойдут в дальнейшим с каждым из них.

Красная свадьба

Наконец мы добрались до Красной свадьбы – примера, возможно, самого жестокого предательства, переходящего все границы. На самом деле, Красная свадьба является контрмерой: Робб Старк женился на Джейн Вестерлинг, тем самым нарушив обещание взять в жены одну из дочерей Фрея. Когда он приходит просить прощения, Фреи мстят ему с помощью Ланнистеров. Но Старки являются в замок Близнецы не только для того, чтобы загладить вину – им нужна поддержка Фрея по тактическим и стратегическим причинам, так как, пока Робб воевал на западе, Винтерфелл пал из-за предательства Теона Грейджоя и железнорожденных. Но Старкам нечего предложить, так как Робб уже женат и не намерен бросать жену ради одной из Фреев. Вместо себя он предлагает своего дядю Эдмара Талли. В этом смысле Красная свадьба является не единичным случаем предательства, а, скорее, последним событием в череде обманов и вероломств с обеих сторон. Каждый присутствующий на Красной свадьбе настороже: Кейтилин Старк уверена, что в Близнецах их ждет опасность, но она даже не подозревает о ее масштабе. Поэтому она обеспокоена, что лорд Фрей должен предложить им хлеб и соль, принимая их как гостей в своем доме, и чувствует себя в безопасности, когда они наконец пьют вино лорда Фрея и едят его хлеб: «Кейтилин, пригубив свою чашу и надкусив хлебный ломоть, почувствовала себя намного лучше. „Теперь нам нечего опасаться“, – решила она» (БМ). Как уже упоминалось выше, в Древней Греции закон гостеприимства назывался xenia и почти во всем древнем мире считался священным, своего рода столпом, на котором держалось общество многие поколения. Нарушить xenia было святотатством, поэтому на Фреев посыпался град обвинений на религиозной и моральной почве. Нарушение священных обязанностей, касающихся пищи и гостеприимства, обосновывает тот факт, что Уолдер Фрей в конце концов нарушит табу и непреднамеренно отведает плоть своих сыновей, что станет окончательным и бесповоротным актом мести и поставит точку в череде предательств.

Но в то время как общее застолье (в данном случае – церемониальное разделение хлеба и вина) должен олицетворять безопасность, этот свадебный пир вселяет чувство тревоги. В отличие от изысканных блюд на Пурпурной свадьбе или даже от меню на свадьбе Дейнерис, угощения здесь довольно скромны: «Для начала им подали жидкий луковый суп, за ним последовал салат из зеленых бобов, лука и свеклы. Затем принесли щуку в миндальном молоке, пареную репу, успевшую остыть по дороге, студень из телячьих мозгов и жилистую говядину» (БМ). Кейтилин сразу же подумала, что таким образом лорд демонстрирует свое бедственное положение. Конечно, это меню напоминает скорее огромную камбалу Домициана, чем пиры с олениной Одиссея и Энея, разделенные с их людьми. Еда на Красной свадьбе, с другой стороны, скудна, холодна и не слишком разнообразна.

Но, несмотря на то что Фрей скуп на угощение, вина он не жалеет, и это подсказывает, чем обернется свадьба: чрезмерное количество вина ведет к чрезмерной жестокости. «Эль, вино и мед текут рекой», – замечает Кейтилин и, по мере того как она осматривает зал, замечает, что все главные знаменосцы Старков, в том числе и Большой Джон, уже пьяны, за исключением двух телохранителей Робба. Вот что она думает об этом: «Свадебный пир – не поле боя, но от пьяных всего можно ожидать, и короля нельзя оставлять без охраны…» (БМ). С ней не поспоришь, но, как мы помним в связи с кентавромахией и свадьбой Дейенерис в Пентосе, свадьбы могут перерастать в сражения, и зачастую так и происходит[20]. Кейтилин думает о том, что завтра Роббу предстоит новый бой, и замечает, что довольно странно думать о том, что он будет более безопасен, чем то, что происходит сейчас в Близнецах. И здесь, как покажет последующая резня, она была абсолютно права.

Красная свадьба стоит на перепутье пира как символическое действие и еще одно античное клише – возвращение героя. Истории, называемые греками nostoi

Сноски

1

Будь бдительным, читатель (лат.).

2

Здесь и далее цитаты из «Песни Льда и Пламени» в переводе Ю. Р. Соколова и Н. И. Виленской. Список сокращений приведен в конце книги. – Примеч. ред.

3

Плиний Старший. Естественная история. 34.18.

4

Из интервью Джорджа Р. Р. Мартина для журнала Rolling Stone: «Со стеной ничто не сравнится. Она вдохновила меня в 1981 г. Я был в Англии, навещал друга, и, направляясь к границе Англии с Шотландией, мы остановились посмотреть на Стену Адриана. Я поднялся на нее и попытался представить, каково это – быть римским легионером, стоять здесь, смотреть на эти удаляющиеся холмы. Это было очень сильное чувство. Для римлян того времени это был конец цивилизации, конец мира. Мы знаем, что за холмами находились шотландцы, но им-то это было не известно: там могли жить какие угодно монстры. Появлялось ощущение преграды от темных сил, оно засело во мне. Но когда ты пишешь фэнтези, все становится больше и ярче, поэтому я взял стену и сделал ее в три раза длиннее, высотой в 700 футов, из льда» (Gilmore M. George R. R. Martin: T e Rolling Stone Interview. T e novelist goes deep on the future of his book and the TV series they begat. Rolling Stone. 23.04.2014).

5

Тит Ливий. История Рима от основания города. I. 7. Пер. В. М. Смирина.

6

«Тут я сказал: „Все это так, Варрон, ведь именно твои книги как бы вновь возвратили нас домой, живших доселе в своем городе чужестранцами или странниками, и дали нам наконец возможность познать, кто мы и откуда“» (Цицерон. Учение академиков. Цицерон Варрону. I. 9. Пер. Н. Федорова).

7

Лукан. Фарсалия, или Поэма о гражданской войне. III. 437–445. Пер. Л. Остроумова.

8

Гай Юлий Цезарь. Галльская война.

9

Лукан. Фарсалия, или Поэма о гражданской войне. III. 635–641. Пер. Л. Остроумова.

10

Здесь и далее цитаты из «Одиссеи» приводятся в переводе В. Жуковского. – Примеч. ред.

11

Зарплата (англ.).

12

Подробнее об истории соли можно прочитать в книге Марка Курлянского «Всеобщая история соли».

13

Валерий Максим. Достопамятные деяния и изречения. II; Авл Геллий. Аттические ночи. X. 23.

14

«Было внесено огромное блюдо, на котором лежал изрядной величины вепрь с шапкой на голове, державший в зубах две корзиночки из пальмовых веток: одну с карийскими, другую с фиванскими финиками. Вокруг кабана лежали поросята из пирожного теста, будто присосавшись к вымени, что должно было изображать супорось; поросята предназначались в подарок нам. Рассечь кабана ‹…› огромный бородач в тиковом охотничьем плаще, с обмотками на ногах. Вытащив охотничий нож, он с силой ткнул кабана в бок, и из разреза выпорхнула стая дроздов» (Петроний. Сатирикон. Пер. В. Амфитеатрова-Кадашева).

15

«Ты ведь знаешь, что во время похода Гомер не кормит героев на пиршествах ни рыбой, хотя дело происходит у моря, на Геллеспонте, ни вареным мясом, а только жареным, что для воинов в самом деле удобнее: ведь огонь, так сказать, везде под рукой, и не надо возить с собою посуду» (Платон. Государство. III. 404bc. Пер. А. Егунова).

16

«Но больше всего отличался он [Вителлий] обжорством и жестокостью. ‹…› Самым знаменитым был пир, устроенный в честь его прибытия братом: говорят, в нем было подано отборных рыб две тысячи и птиц семь тысяч. Но сам он затмил и этот пир, учредив такой величины блюдо, что сам называл его „щитом Минервы градодержицы“. Здесь были смешаны печень рыбы скар, фазаньи и павлиньи мозги, языки фламинго, молоки мурен, за которыми он рассылал корабли и корабельщиков от Парфии до Испанского пролива». (Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. VII. 13. Пер. М. Гаспарова).

17

Вергилий. Энеида. I. 210–219. Здесь и далее цитаты из «Энеиды» приводятся в переводе С. Ошерова. – Примеч. ред.

18

Вергилий. Энеида. VII. 487–489.

19

Этому слову соответствует русское выражение «муки Тантала», обозначающее страдания, вызванные невозможностью получить желаемое, несмотря на то что оно кажется достижимым.

20

Римляне, как и Джордин Спаркс и Пэт Бенатар, считали любовь полем боя (militia amoris), и это было важной темой любовной лирики.

«Античный мир «Игры престолов»» » Айеле Лушкау » Культурология

Айеле Лушкау
Античный мир «Игры престолов»

Предисловие

Вступление

Глава 1. Пиры и семьи

За рамками приличия

Пиры и казни

Еда как метафора: олений пир

Поедая отпрысков

Братья

Красная свадьба

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

«Античный мир «Игры престолов»» » Айеле Лушкау » Культурология

Айеле Лушкау Античный мир «Игры престолов»

Предисловие

Вступление

Глава 1. Пиры и семьи

За рамками приличия

Пиры и казни

Еда как метафора: олений пир

Поедая отпрысков

Братья

Красная свадьба

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Айеле Лушкау
Античный мир «Игры престолов»