Сергей Станиславович Балмасов

Русский штык на чужой войне

Введение

На сегодняшний день издано огромное количество трудов по теме Гражданской войны в России 1917–1922 годов и эмиграции, однако период зарубежной военной активности белоэмигрантов освещен весьма слабо.

Долгое время благодаря обилию советских исторических работ считалось, что белогвардейцы за рубежом быстро «разложились и распылились, оказавшись неспособными изменить ситуацию». Paнее этa вepсия шиpoкo paздувaлaсь сoвeтскими истopикaми Д.Л. Гoлинкoвым, В.В. Кoминым, Л.К. Шкapeнкoвым и дp. Характерными были и названия их работ, вроде «Крах/агония белоэмиграции» и т. п. Вместе с этим они впервые упомянули о том, что многие русские офицеры и солдаты в изгнании активно участвовали в вооруженных конфликтах межвоенного периода 1919–1939 гг.

После 1991 г. наблюдается обратный «перекос». На сегодняшний день немало написано об участии белоэмигрантов в событиях Второй мировой войны на стороне Германии – в «Русском корпусе», во власовских и других антисоветских формированиях. Среди авторов – видные историки К.М. Александров, С.В. Дробязко, А.В. Окороков, Ю.С. Цурганов и др., открывших большой пласт новых документов по этой теме и ознакомивших с ней широкий круг читателей.

Однако межвоенный период истории белоэмиграции изучен пока довольно слабо. До сих пор большее внимание уделялось научным открытиям представителей эмиграции, их участии в культурной жизни тех стран, в которых они находились и которые стали для них новой родиной.

История же русского военного зарубежья изучена гораздо слабее. И хотя в последние годы стали появляться работы, посвященные активному участию белоэмигрантов в войнах и конфликтах зарубежья, они пока не могут восполнить читательского интереса к этой теме, и история военной эмиграции имеет еще немало «белых пятен».

Впрочем, уже имеющиеся (пусть и немногочисленные) работы позволяют сделать вывод, что в целом ряде зарубежных конфликтов, таких как Гражданская война в Китае 1920–1930-х гг., боливийско-парагвайская (Чакская) война 1932–1935 гг. и др., именно участие наших соотечественников оказало заметное, если даже не решающее влияние на их исход.

Подобная активность белоэмигрантов объясняется, в частности, наличием среди них множества профессиональных военных, которым зачастую было трудно адаптироваться к мирной жизни «на гражданке», и они пытались продолжить военную карьеру в армиях других государств.

И то, как сложилась их дальнейшая судьба, является важным показателем ценности как русской военной школы, так и качеств русских военных на общем мировом фоне.

Особого внимания заслуживает труд А.В. Окорокова «Русские добровольцы в неизвестных войнах XIX – ХХ века». Несомненным его достоинством является то, что автор впервые попытался обобщить данные об участии наших соотечественников в вооруженных конфликтах зарубежья на протяжении двух последних столетий.

Однако он выбрал для анализа, по мнению автора данной книги, события, произошедшие на слишком большом временном промежутке, из-за чего многие интересные моменты истории русского военного зарубежья «остались за кадром». С другой стороны, автору этой работы остались неизвестными многие документы, и в результате данная тема оказалась недостаточно раскрытой. На это повлияло и то, что он специально не выделял участие белоэмиграции в конфликтах межвоенного периода как явление и подробно остановился на участии русских в Англо-бурской войне 1899–1902 гг., в войнах за освобождение славян от турецкого ига в XIX веке или Венгерской революции 1918–1919 гг. – событиях, к которым белоэмигранты практически не имели отношения.

В то же время многие аспекты их участия в зарубежных конфликтах, таких как коммунистическое восстание в Болгарии 1923 г., события в Персии 1918–1920 гг., войны за создание и объединение Саудовской Аравии в 1920–1930-е гг., Колумбийско-Перуанская и Итало-Эфиопские войны 1932–1934 гг. и 1935–1936 и гг., и др. вообще остались без внимания автора.

Вряд ли преувеличением будет сказать, что до последнего момента они являлись «закрытыми страницами истории». Другие же события, в которых тогда отметились белоэмигранты, были освещены достаточно поверхностно. В итоге автор фактически не выделил их особую роль в происходивших конфликтах и не дал общую оценку их влияния на ситуацию в той или иной стране и в мире.

Кроме этой работы, было несколько «региональных» трудов, посвященных отдельным странам рассеяния белоэмиграции. Особого внимания в этой связи заслуживают монографии и статьи видного историка Латинской Америки Б.Ф. Мартынова, главным образом, касающихся Парагвая и участия в Чакской войне генерала И.Т. Беляева и его русских сподвижников.

Кроме того, автор данной книги издал труды по истории русских во французской, а также китайской и японской армиях – «Иностранный легион». М., 2004 и «Белоэмигранты на военной службе в Китае». М., 2007.

Однако они в основном затрагивают лишь «узкорегиональные» особенности и не раскрывают в целом той огромной роли, которую суждено было сыграть нашим соотечественникам в межвоенных событиях 1920–1939 гг. И в этой книге автор попытается более полно воссоздать эту картину, отнюдь не претендуя на абсолютную истину и рассчитывая, что данное издание не будет «завершающим» по теме, а лишь станет основной для новых и более детальных исследований по теме.

Изложение материала выстроено по географическому принципу. Следует оговориться, что в главу I «Ближний Восток и Африка» сознательно был включен параграф по Греции, поскольку: а) пребывание русских в греческой армии главным образом было обусловлено греко-турецкой войной и параграфом по Турции; б) и связано с ведением ими боевых действия против армии Кемаля в основном в Малой Азии, входящей в регион «Большой Ближний Восток».

Кроме того, дискуссионным является и название главы III «Восточноевропейские и центральноевропейские страны». В таком виде автор дает название главы по причине непрекращающихся обсуждений, какие именно государства следует относить к Восточной Европе, а какие – к Центральной.

В данном издании приведены некоторые биографии лиц, данных о которых сравнительно немного в открытых источниках или которые заслуживают с точки зрения автора особого внимания.

Глава I

Ближний Восток и Африка

Необходимое предуведомление

Изначально позиция врангелевского командования по вопросу поступления белоэмигрантов в иностранные армии и участия их в вооруженных конфликтах несколько отличалась от позиции, занятой представителями руководства белоэмигрантских политических структур.

Первые выступали резко против этого, опасаясь их распыления и исчезновения в их лице той силы, с помощью которой они рассчитывали скрестить с коммунистами шашки. Реакция последних определялась сугубо политическими пристрастиями.

В частности, речь идет о монархистах. Об этом пишет в своем дневнике бывший российский сенатор Н.Н. Чебышев 10 февраля 1923 г., давая подробности о состоявшемся монархическом совещании относительно позиции зарубежных военных конфликтов: «Вчера на Лютцовштрассе состоялось совещание для дачи директив генералу С-скому, прибывшему из Данцига: как поступать офицерам и вообще русским в случае вооруженных конфликтов.

Присутствовали: Марков, Кеппен, Катенин, Тальберг, Ольденбург, Толмачев, Дерюгин, Римский-Корсаков (А.С.).

Я указал, что в основу таких директив надо положить следующее: ни в одной комбинации на пользу большевиков участвовать нельзя, но в комбинациях против большевиков участвовать должно, даже в Польше. Офицеры должны руководствоваться разными волнениями.

Ефимовский рекомендовал абсолютный нейтралитет всюду. Катенин, Толмачев и Дерюгин (Г.М.) стояли за участие в действиях против большевиков, но никак не с Польшей. Все, кроме меня, присоединились к этому взгляду…

Между прочим, было вынесено решение с запрещением монархистам участвовать в каких-либо выступлениях не под монархическим флагом. Я возражал: вся белая борьба шла без такого флага»[1].

Примечательно, что на следующий день после монархического совещания врангелевское командование было вынуждено особо указать на недопустимость участия в «чужих» конфликтах, опасаясь маргинализации армии, ее разложения из-за «денежных мотивов» и потери ее представителями «духовного стержня», а также возможности того, что они, сражаясь за разные интересы, будут стрелять друг в друга.

Судя по всему, подобная «параллельная» активность по данному вопросу представителей военных и гражданских политических структур белоэмиграции стали реакцией на попытки ряда зарубежных государств использовать их силы как в своих спорах между собой, а также для подавления антиколониального движения, так и в борьбе против Советской России.

Так, секретная записка начальника штаба Врангеля генерал-лейтенанта Кусонского отражает озабоченность белогвардейского командования по отношению к наемничеству, становившемуся все более популярным среди офицеров, оказавшихся по тем или иным причинам неспособными устроиться в мирной жизни:

«10 февраля 1923 г.

№ 02624

Сремски Карловцы

«…Генерал Миллер доложил, что от отдельных офицеров последнее время поступают запросы, как им поступать в случае возникновения войны большевиков с тем или иным государством в случае приглашения их на службу в одну из армий этих государств и так далее. Также поступают запросы и о том, как поступать отдельным офицерам и целым организациям в случае вооруженных столкновений европейских государств между собой на Западе и Ближнем Востоке.

Главнокомандующий генерал Врангель и присутствовавшие на совещании генерал Кутепов, генералы от кавалерии Экк, Шатилов, генерал-лейтенанты Миллер, Абрамов, Барбович, Витковский, Кусонский и генерал-майор Зборовский категорически высказались за недопустимость вмешательства отдельных офицеров и тем более офицерских организаций в случае вооруженного столкновения тех или иных государств с большевиками или между собой.

«Мы рассчитываем, что благоразумные офицеры прислушаются к голосу вождей армий и он будет услышан всеми истинными сынами Родины, а кондотьеров, которым хочется только драться, безразлично, за чьи интересы и почему, никто и никогда от этого не удержит», – сказал генерал Врангель.

В заключение Главнокомандующий просил всех начальников широко оповестить своих младших соратников о высказанных на собрании мнениях. Это было сделано для того, чтобы каждый в сознании нашей духовной мощи и независимости терпеливо продолжал нести свой крест, и в полном единении и сплоченности с начальниками ждал той минуты, когда он будет призван к тяжелой и ответственной работе по возрождению нашей дорогой Родины и восстановлению ее мощи. Он просил верить, что своим старанием Главнокомандующий сделает все, что в его силах, чтобы с честью донести до родной земли поднятое среди русской смуты генералами Алексеевым и Корниловым трехцветное знамя»[2].

Между тем, по свидетельству составителей документального сборника «Русской военной эмиграции» (М. 2001), эти настроения через несколько лет могли заметно трансформироваться. По их данным, «…В поисках новых источников финансирования генерал Врангель был готов не только на заключение политических союзов, но и на любые авантюры. Не случайно во французской печати было опубликовано сообщение о предложении Врангеля осуществить силами Русской армии поход на Марокко»[3].

На защите территориальной целостности Ирана

История русской военной организации

Наши соотечественники отметились на персидской военной службе уже в первой половине XIX века. Среди них было немало беглых и дезертиров из русской армии. Из этих людей создавались целые отряды, достигавшие по численности нескольких сотен человек.

Некоторые из них фактически были элитными подразделениями – вроде гвардии при дворе шаха, опасавшегося мятежей своих соотечественников. Командовал ими «диссидент» Макинцев. Состояли они главным образом из людей, имевших на родине проблемы с законом. Однако несмотря на самые хорошие условия, созданные для них персидским монархом, впоследствии большая часть русских наемников, соскучившись по родине, вернулась с повинной домой[4].

На этом история русских в иранской армии не закончилась. Особая тема – Персидская казачья бригада, которую на завершающем этапе ее существования стали разворачивать в дивизию.

Зная боеспособность казачьих частей, их неоднократно пытались создать в разных странах, в том числе в Великобритании, Германии и Франции. Однако все эти попытки были обречены на неудачу. Ведь для создания настоящего, а не опереточного казачества мало было шить казачью форму и папахи, копируя внешний облик «степных рыцарей». Англичане оставались англичанами, французы – французами, а немцы – немцами. Казаком нужно было родиться.

В отличие от «просвещенных» европейцев, быстрее других это понял персидский шах Наср эд Дин. Побывав при дворе императора Александра II и увидев блестящий казачий конвой, он захотел создать у себя такой же.

Произошло это при следующих обстоятельствах: Наср эд-Дин в 1878 г. отправился в свое второе путешествие в Европу, начавшееся с российского Кавказа. Во время пути в столицу Российской империи его для охраны и в знак монарших почестей сопровождал казачий конвой.

Шах за это время был сильно впечатлен казаками, их обмундированием, вооружением, оснащением и подготовкой. Но мудрый шах не стал повторять ошибки европейцев и предложил «пересадить» казаков из России на «иранскую почву». Он еще в дороге обратился к наместнику императора на Кавказе великому князю Михаилу Николаевичу отправить российских казачьих офицеров в Персию для подготовки таких же бойцов.

Положительный ответ на эту просьбу был получен уже от царя в Санкт-Петербурге, хотя у него на тот момент еще не было четкой политики по продвижению российского влияния в Персии.

Начали с самого простого: с организации казачьего конвоя для иранского правителя. По просьбе шаха для этих целей в Тегеран в апреле 1879 г. направили целый ряд казачьих офицеров «по назначению русского Генерального штаба, но с предварительным согласием Шаха»[5].

В том же году конвой был развернут в кавалерийский казачий полк. В дальнейшем, видя успехи русских офицеров, в 1882 г. шах приказал развернуть его в двухполковую бригаду, находившуюся в подчинении персидского монарха. Впоследствии на ее базе начали формировать дивизию. Так появились персидские казаки.

Следует сказать, что первым начальником Персидского казачьего конвоя стал подполковник Генерального Штаба Алексей Домонтович[6], направленный в Персию буквально «из боя», после победоносного завершения русско-турецкой войны 1877–1878 гг., у которого в подчинении первоначально находились 400 всадников, в основном бывших мухаджиров, ранее сопротивлявшихся российской власти на Северном Кавказе и в Закавказье, собранных ранее в одно кавалерийское подразделение. В основном они были представлены черкесами и закавказскими татарами (азербайджанцами)[7].

Столь странное, на первый взгляд, решение было обусловлено следующими мотивами: на тот момент воинские части из местных жителей после внутреннего упадка страны середины XIX века фактически находились в зачаточном состоянии, и персидские власти направили для соответствующей подготовки те немногочисленные нерегулярные кавалерийские подразделения из иностранцев, которые у них были.

Кроме того, они полагали, что лучше постигать новации военного дела смогут именно мухаджиры, многие из которых, в отличие от коренных жителей Персии, владели русским языком и обладали определенными знаниями относительно российской воинской организации вообще и казачества в частности.

Для успешного решения задумки о создании персидских казаков ему потребовались для запуска этого проекта «с нуля» немалые на тот момент для скудной казны Тегерана средства, которые были с немалым трудом получены им в результате проведенных переговоров с шахом.

После этого Домантович и несколько других российских офицеров и унтер-офицеров начали в апреле 1879 г. организовывать и обучать бывших мухаджиров. Шах и представители его двора были так довольны первыми результатами, что почти сразу решили развернуть конвой в полк, а уже летом того же года – в бригаду из 600 человек.

Однако тогдашний император Александр III усмотрел в этом опасность для российского влияния (судя по всему, он не верил, что вчерашние борцы против его власти на Кавказе, лишившиеся своего дома, будут ему лояльны, а также был недоволен донесениями о вероятных «несанкционированных» контактах первого командира персидских казаков с англичанами) и, несмотря на протесты шаха, заменил Домонтовича полковником Петром Чарковским[8] и в 1882 г. отозвал его на родину.

Следует особо заметить, что тогда русские офицеры были далеко не единственными там иностранцами, приглашенными для модернизации вооруженных сил Персии. В частности, едва ли не с самого начала их работы они столкнулись не только с главными своими здесь конкурентами – англичанами (они на юге страны стали создавать находившуюся под их фактическим контролем полицию и стрелковые части, практически независимые от официального Тегерана), но и с представителями других европейских стран, которые автоматически стали проводниками соответствующего политического влияния.

Так, например, если шах рассматривал русских как главных консультантов при строительстве собственной кавалерии, то в деле воссоздания на современной основе пехоты и артиллерии он полагался на австрийских офицеров (правда, их работа в Персии оказалась недолгой и неудачной), а в формировании полиции, жандармерии и зачатков железнодорожных войск – на шведов.

При новом командире бригада была усилена артиллерийской батареей из четырех орудий.

На место Чарковского, в свою очередь, в 1885 г. был назначен полковник Александр Кузьмин-Караваев[9], при котором бригада стала испытывать финансовые трудности из-за сокращения персидского бюджета, и поэтому ее урезали до 450 человек. Судя по всему, подобная ситуация стала наблюдаться в результате происков укрепляющихся на юге Персии британцев, стремившихся вытеснить Россию из этой страны путем первоначальной ликвидации в ней персидских казаков как инструмента ее влияния.

Далее на смену ему в 1891 г. прислали полковника Александра Шнейера[10], при котором данное подразделение было снова урезано – на этот раз до 300 человек (из которых лишь 170 были «строевыми» кавалеристами), далее – до 200 человек и тем не менее оказалось под угрозой роспуска из-за отсутствия денег даже на оплату казачьим офицерам. В 1893 г., когда бригада сократилась до 150 человек, он был вынужден под давлением «сверху» (из околошахских кругов) и «снизу» (со стороны собственных подчиненных) фактически сдать командование младшему офицеру.

На тот момент ликвидация Персидской казачьей бригады как инструмента российского влияния в стране казалась делом решенным, и все более утвеждавшиеся в Тегеране англичане предлагали «компромисс» – передать ее остатки под командование германских офицеров.

Однако в мае 1894 г. его заменили полковником В.А. Коссоговским (Косаговским)[11], которому и удалось спасти бригаду от, казалось бы, неминуемого расформирования, ради чего он даже заложил собственное имущество[12].

Что же касается прочего положения дел, то не менее сложным вопросом стало решение проблемы с постоянно фрондировавшими мухаджирами, на тот момент занимавшими важные командные должности в бригаде как «персидские казаки». Как оказалось, они не желали совершенствовать воинскую подготовку и очень слабо подчинялись дисциплине. Соответственно, планы персидских властей относительно ее дальнейшего расширения за счет бывших мухаджиров, не желавших подчиняться «российским порядкам», провалились.

На попытку наведения порядка в 1895 г. под влиянием сына шаха, занимавшего тогда пост военного министра, они подняли восстание, к которому примкнула большая часть тогдашнего состава бригады, и заявили о создании «своего» персидского казачества во главе с сыном шаха Камраном Мирзой.

Однако оно было подавлено, и под давлением российских властей персидский монарх в мае того же года согласился заменить мухаджирский анархический и в подавляющем большинстве своем антироссийски настроенный элемент не только добровольцами, этническими персами и татарами (азербайджанцами), но и представителями прочих этнических и религиозных меньшинств и также рассматривал возможность превращения этого подразделения в кадровое (регулярное).

Например, с середины 1890-х гг. до 1903 года самым высокопоставленным персидским офицером бригады был ее начальник штаба, Мирза Мадрус (Мартирус) Хан, армянин из Новой Джуги (населенный пукнт из окрестностей города Исфахана), получивший образование в Лазаревском институте, созданный в Москве для армян армянским же купечеством[13]].

Как оказалось, данные реформы были проведены очень вовремя: 1 мая 1896 г. шах Наср эд Дин был убит, различные группировки пытались захватить власть в стране, и в результате начался хаос: на улицах бесчинствовали толпы. Единственным инструментом наведения порядка оставалась Персидская казачья бригада, командованию которой в лице Коссаговского премьер-министр Персии эс-Солтан Амин и дал на это карт-бланш, указав буквально следующее: «действовать в соответствии с собственным пониманием и мудростью».

В результате персидские казаки под его руководством быстро навели порядок в столице, заняв ее и временно установив там свою власть (фактически принадлежавшую тогда российским офицерам), после чего небезуспешно участвовали в интригах различных группировок в связи с последующим разделением власти в стране.

Так, Найеб эс-Салтенах, командующий войсками в Тегеране, попытался перехватить власть у законного наследника престола, Мозаффара ад-Дин Шаха, находившегося тогда в Тебризе.

На тот момент интересы русских и англичан сошлись, и во многом благодаря этому Коссаговский с помощью своей бригады предовтратил эту попытку и заявил, что только Мозаффар ад-Дин Шах будет признан законным наследником.

В результате 7 июня 1896 г. последний в сопровождении казаков вступил в Тегеран. С этого времени Персидская казачья бригада получила неофициальный статус «kingmakers» («производители правителей») и в будущем служила важным инструментом для русских и шаха в сохранении контроля над Персией. Благодаря этому русское влияние в Персии чрезвычайно расширилось, и с этого времени Персидская казачья бригада до самого своего расформирования стала главным инструментом управления этой страной.

Примечательно, что тогда быстро стал расти и ее численный состав: например, на 1900 г. он насчитывал 1500 человек, а еще через 10 лет – до 8000 человек (по другим данным – до 2000 человек), а число русских инструкторов увеличилось с девяти человек при Домонтовиче до более чем 120 на момент расформирования (дивизии) в 1920 г. (по другим данным, уже в 1900 г. русских при бригаде было 200 человек, что, по мнению тогдашних британских наблюдателей, говорило о степени заботы российского царского правительства о данном подразделенио, поскольку доля офицеров в нем была гораздо выше, чем это было принято в общемировой практике[14].

Формально тогда Коссаговский был подчинен иранскому шаху и являлся его советником, имея местный чин, соответствующий генерал-фельдмаршалу, но фактически комбриг получал все указания из российского Генерального штаба (как доносили британские агенты – через дипмиссию в Тегеране), «который, в свою очередь, действовал в согласии с Министерством иностранных дел (российским) и наместником Кавказа»[15].

Эта тенденция еще больше утвердилась после «конституционной революции» 1906 года. По сути, центральные российские власти решили, «что русские офицеры могут не подчиняться любому приказу персидских властей, если он идет вразрез интересам России»[16].

Между тем взаимодействие между гражданскими и военными властями оставляло желать лучшего, что наносило организации Персидской казачьей бригады безусловный вред. В частности, британские источники указывали на «антагонизм» между ними по даному вопросу: «Хотя отдельные командиры и эмиссары иногда работали вместе, согласно интересам русской политики в Персии, в ряде случаев российский представитель (дипломатический. – Ред.) намеренно подрывал усилия командира бригады по завоеванию поддержки персидского казачества или сознательно выступал на стороне его начальства в России в случае возникновения здесь каких-либо разногласий[17].

По свидетельству офицера Серафима Калугина[18], участвовавшего в организации этого подразделения, «начальник бригады, начальники отрядов и инструкторы были русские офицеры. Их помощниками были сверхсрочные казаки Кубанского и Терского войска»[19].

Кроме того, уже на 1903 г. ежемесячные затраты только на выплату жалования личному составу бригады превысили 40 тысяч золотых рублей[20].

Расходы по бригаде покрывались персидским правительством из таможенных поступлений. Донесения и денежный отчет направлялись начальником бригады в Генеральный штаб.

Немаловажны были и внешнеполитические причины создания казачьей бригады в Персии, означавшего заметный рост здесь влияния России. Тогда, в конце XIX века, Иран попал в полосу затяжного кризиса. Этим воспользовалась Великобритания, пытавшаяся сделать его своей колонией. В этих условиях персидский шах предпочел усилить в стране российское влияние, чем всецело попасть под власть коварных англичан.

По свидетельству русских инструкторов Персидской казачьей бригады, «никаких вооруженных сил защищать порядок в стране Персия создать не могла. Персидская казачья бригада являлась единственной воинской силой, которая поддерживала и охраняла шахский трон и порядок, – это была личная гвардия Шаха»[21].

Организация и структура

По свидетельству русских инструкторов, изначально бригада располагалась в Тегеране и Тавризе. Кроме того, отдельные подразделения бригады были расположены в некоторых городах Северной Персии. Также генерал-губернатор и губернатор имели при себе казачий конвой.

Тогда, по свидетельству русских инструкторов, «вся персидская армия называлась «Персидская казачья Его Величества Шаха дивизия». Все же командиры полков, батальонов, дивизионов, батарей и ниже были персидские офицеры, но при каждом роде оружия, в каждом отряде непременно должен был быть русский офицер-инструктор. Без его подписи ни одно распоряжение командира части – перса, включая и распоряжения хозяйственного порядка, не были действительными…[22]»

По свидетельству инструкторов бригады, «начальниками отрядов являлись русские офицеры-инструкторы, а ротами, батальонами и полками командовали персидские офицеры, находясь в прямом подчинении у начальника отряда»[23].

При этом, по свидетельству самих русских инструкторов, «Уставы, дисциплинарный и строевой были русские»[24].

По их словам, «…все офицеры-инструкторы считались как откомандированные от своих полков и носили погоны своих частей с указанием чина, полагаемого каждому за выслугу лет и за отличия, полученные на войне. Для военных по субординации Персидской армии они числились почти все генералами, ибо командиры полков, офицеры-персы, тоже были в генеральских чинах. Начальник отряда – русский офицер – пользовался «высшей властью» над гражданскими чинами, не исключая и губернаторов провинций»[25].

По оценке русских командиров, «вообще организация этой «дивизии» была необычной и не совсем приятной для национальных чувств персов, которые по привычке относились к сему «пассивно», оказывая полное послушание заведенному порядку»[26].

Соответственно, «персидское правительство было недовольно подобным положением вещей и добивалось подчинения бригады персидскому военному министру. На этом подчинении персидское правительство особенно настаивало»[27] (в 1920 г. этим обстоятельством воспользовались конкуренты русских за влияние в Персии, англичане, для подрыва их влияния. – Ред.).

Комплектование и обучение

Комплектовались казацкие части персидскими добровольцами. Тогда «месячное жалованье рядового кавалериста было 12 туманов (приблизительно 24 рубля – то есть ниже по размеру зарплаты многих российских рабочих. – Ред.)». У пехотинцев – 7 туманов»[28].

По свидетельству русских инструкторов, «поступающие в конницу должны были иметь своего коня. Оружие, обмундирование, седла – все казенное. Выдающихся казаков по службе повышали в званиях, которые были следующие: серджюге – ефрейтор; векиль-чап – младший унтер-офицер; векиль-раст – старший унтер-офицер; векиль-баши – вахмистр, фельдфебель; муин-наиб – подпрапорщик.

Достигшие звания муин-наиба, выдающиеся, производились в офицерские чины. Наиб-сейюм – прапорщик, наиб-дейюм – подпоручик, наиб-аваль – поручик; султан-капитан – ротмистр; явер – майор; наиб-сергенг – подполковник; сергенг – полковник; сартип 1-го ранга – генерал с одной звездой; сартип 2-го ранга – генерал-майор; мир-пендж – генерал-лейтенант; амир-туман – полный генерал; сардар-маршал – маршал; амир-найон – главнокомандующий»[29].

По свидетельству русских инструкторов, «в Персидской казачьей Его Величества Шаха дивизии не было производства за выслугу лет в чине, а производили за доблестную, выдающуюся службу, так что бывали пожилые офицеры в небольших чинах; выдающиеся же доблестные офицеры производились быстро»[30].

Персов обучали русские инструкторы, а командовали ими старшие чины (офицеры) и младшие (подпрапорщики и урядники) российских казачьих войск. Их помощниками были «сверхсрочные» казаки Кубанского и Терского казачьих войск.

Соответственно, порядки, а также уклад жизни персидского казачества были заимствованы у казачьих частей юга России. Впрочем, были у них и свои местные особенности. Так, четко определенного срока службы не было, и каждый казак служил столько, сколько хотел. Когда ему надоедало «тянуть лямку», он выходил в отставку.

Конкурс на командные должности здесь был очень высокий и автоматически на них зачисляли лишь жандармских офицеров[31].

Еще одна причина, по которой шах привечал русских офицеров на командных постах, состояла в том, что на персов во многих вопросах положиться было нельзя. Так, они не могли занимать должности, связанные с деньгами и ведением хозяйства. Этот урок русское командование дивизии усвоило уже давно: стоило только иранцам занять посты, где было что воровать, как они тут же все разваливали и расхищали.

Несмотря на отдаленность и «захолустность» по тем временам службы в Персидской казачьей бригаде русские офицеры туда шли охотно. И дело не только в том, что она оплачивалась выше, чем в России, но и из-за перспектив роста.

Так, инструктор С. Булацель[32] описывает мотивы своего согласия на подобную службу: «В начале 1916 года мне была предложена командировка в Персидскую казачью Его Величества Шаха дивизию. Я хотел воспользоваться этим предложением, так как в нашем «штабс-ротмистерском» полку, в смысле продвижения положения, было совершенно безнадежно. Когда наш Уланский полк выступил на войну 11-го года, в полку было 22 штабс-ротмистра, и я, прослуживший в полку уже 11 лет, был 14-м по старшинству.

Штабс-ротмистры ценза войны не имели и только по выслуге своих законных четырех лет надевали ротмистерские погоны. Командиры эскадронов по цензу производились в подполковники, но большею частью они продолжали командовать своими эскадронами.

В то же время наши сверстники и моложе нас по службе в полках дивизии командовали эскадронами, и многие щеголяли в штаб-офицерских погонах»[33].

Дополнительным стимулом к переходу туда стала Февральская революция и появление печально знаменитого приказа № 1, «превратившего славную Русскую армию в сборище разнузданной банды, – нечего было и думать о продолжении войны. Императорская Великая Россия катилась в пропасть…[34]»

Однако в Персидской казачьей бригаде он не действовал, и некоторые русские офицеры, включая С. Булацель, поспешили уехать туда[35].

Важность для российского командования Персидской казачьей бригады подчеркивается тем, что в ее расположение, даже несмотря на сложную обстановку в период Первой мировой войны, продолжали откомандировывать боевых опытных офицеров. Например, в ноябре 1916 г. туда направили инструктором подхорунжего 1-го Кубанского казачьего полка Захарина[36], который на тот момент уже находился в Персии, где сражался против турок. Всего туда тогда направили только из этого подразделения 12 человек.

Примечательно, что тогда у офицеров (особенно младших по чину) такие назначения вызывали зависть[37].

Следует заметить, что русские офицеры имели огромное влияние не только на своих подчиненных, но и на население страны, которое видело в них своих защитников от местных бандитов[38].

По свидетельству как иранских, так и русских источников, престиж казаков внутри страны стоял очень высоко, а их имя пользовалось уважением настолько, что богатые помещики и сыновья ханов, даже бывшие сардазские офицеры (персидской армии) поступали в бригаду рядовыми[39], считая за честь служить в ней. За отличную боевую службу впоследствии многие из них достигали высоких, в том числе и генеральских чинов.

Примечательно, что инструкторский состав казаков постоянно обновлялся, даже в период Гражданской войны. Так, в июне 1920 г. в дивизию были приняты по меньшей мере трое уральских офицеров (Климов[40], Мезинцев[41] и Фадеев[42]) капитанами и еще двое унтер-офицеров. По другим данным, всего тогда в нее приняли девять уральских казаков.

По словам П.А. Фадеева, «репутация наша, как командного состава «легендарного похода»[43], сделала свое дело: я немедленно был зачислен в Тегеранский конный полк, а Климов и Мезинцев – в Хорасанский отряд, готовый к отправке на фронт».

Их, как и других белогвардейцев, руководство Персидской казачьей дивизии набирало «для усиления кадров». Многие из них, не желая вести «скучную» жизнь беженцев в отведенных для этого англичанами лагерях, охотно шли на такую работу.

И это несмотря на то, что даже офицеров «принимали на условиях исключительных – на окладах младших инструкторов, то есть втрое меньших, чем у обычных офицеров-инструкторов, но с надеждой быть принятыми в настоящие кадры».

При этом «уральцам было дано исключительное право взять с собой по два казака из отряда, как было принято в казачьих частях, – денщика и вестового. Мой постоянный «спутник» Иван Павлович Фофонов был даже недовольно удивлен, когда я ему предложил выбор идти со мной на новые авантюры или остаться в отряде. «Будет, что будет! На все воля Божья, говорит, а я «не изменщик» и от вас не отстану…» «Холодный вахмистр» Иван Завалов, несмотря на свой «чин», настоял, чтобы я его взял вестовым.

«Холодными» уральские казаки называли вахмистров и урядников, не окончивших учебных команд.

Оба Ивана были большими друзьями, несмотря на разницу их характеров: насколько Павлыч Фофонов был молчалив, настолько Панкратыч Завалов был говорлив. Имея таких испытанных компаньонов и в силу своего постоянного оптимизма молодости, я смотрел спокойно и даже весело на предстоящую службу Его Величеству Шаху Персии. О нашем выходе из уральского отряда войсковому атаману было доложено после приказа о нашем зачислении в «дивизию»[44].

Повседневная служба

Для облегчения работы инструкторов в Тегеране при Персидской казачьей бригаде был организован Кадетский корпус, из которого выпускали хорошо обученных русскому языку и воинскому искусству местных офицеров[45].

По словам российских командиров, «окончившие (его молодые люди) принимались на службу в чине наиба-сейюма. Среди персидских офицеров были окончившие в России кадетские корпуса и военные училища, и такие принимались на службу в чине султана»[46].

Русские командиры при этом указывали, что «среди офицеров-персов к тому времени было немало таких, которые кончили свое образование в России, Франции или Германии».

При этом «для младшего командного состава были учебные команды»[47].

Не случайно, что среди казаков даже в условиях происходящих боевых действий было немало желающих заняться русским (а среди малограмотных и персидским) языком. В результате русские учителя, распускавшие на лето своих учеников, продолжали работу со взрослыми[48].

Это отмечалось даже летом 1920 г., когда в стране продолжались бои против советских войск и сил местных феодалов: только с одного конного казачьего полка параллельно учить русский язык и различные науки вызвались 23 казака[49].

Поэтому в общей массе казаки-персы хорошо владели русским языком. И как знать, если бы не последующие события, быть может, сейчас в Иране на нем разговаривали бы также запросто, как и на фарси. Впрочем, как известно, говорить об утраченных перспективах можно до бесконечности и дело это неблагодарное.

Как бы там ни было, вновь прибывающих инструкторов полковник Филимонов из штаба бригады оставлял в Тегеране на три месяца для изучения фарси, родного языка абсолютного большинства персидских казаков. Обычно занятия вели офицеры-персы, говорящие по-русски[50].

Занятия у казаков, в том числе и строевые, производились утром. После обеда, с 13 до 18 часов, ежедневно или через день, они проходили упражнения, позволявшие держать дивизию «в форме».

По свидетельству русских инструкторов, в конце 1916 г. они проводили «строевые и словесные занятия, а также гимнастику по методу, применявшемуся в Русской армии. Кавалерия обучалась по уставу русских казачьих войск: построение, стрельба, рубка лозы и чучел, уколы, взятие препятствий, джигитовка, атака лавой и т. д. Работали мы не покладая рук. Персы воспринимали неплохо нашу выучку. Отдыхали только вечерами, собираясь вместе и отводя душу в беседе с воспоминаниями о привольной жизни на Кубани»[51].

Однако, чтобы поддерживать подготовку бригады на должном уровне, тогдашнему ее начальнику Старосельскому[52] пришлось приложить немалые усилия, поскольку на деле ситуация с обучением казаков была далека от идеала.

Так, он отмечал, что «9 июля (1920 г.) была назначена учебная стрельба команде разведчиков, пулеметчиков и конному полку. Придя на стрельбу, я не нашел ни офицера-инструктора пехоты, ни конницы, они отсутствовали, не имея на это разрешения. Стреляли в полном беспорядке, особенно в конном полку, где людям не было даже показано, как это делать. Казаки ставили произвольные прицелы и не знали своих мишеней. Ставлю это на вид сотнику Гридасову и поручику Гараконидзе. Конному полку повторить это упражнение на 600 шагов»[53].

Воинская форма, экипировка

По данным русских инструкторов, они говорили про себя о том, что носили форму терских казаков, тогда как персы – кубанскую, которая последним, по свидетельству русских инструкторов, очень нравилась. А «Пехота в дивизии носила пластунскую форму». По свидетельству русских инструкторов, «для кавалеристов выдавались черкеска, бешмет, брюки, сапоги и белье».

При этом они указывают, что «в конницу персов принимали только со своими конями, но оружие и обмундирование выдавали за счет казны. Они должны были приобрести за свой счет коня, седло, шашку, кинжал и папаху. Пехотинцы получали шинель, куртку, брюки, рубашки, сапоги и белье…».

Погоны у офицеров, генералов и казаков – русского образца, но как у русских, так и у персидских чинов был накладной бронзовый знак: у казаков – Лев с Короной, у обер-офицеров – Лев с Короной в лавровом полувенке. У штаб-офицеров этот венок был в три четверти. У генералов – полный венок вокруг Льва с Короной. У сардара – большой Лев с Короной без венка»[54].

У персидских казаков существовала и летняя, и зимняя форма одежды. Ее последний вариант был утвержден особым приказом полковника Старосельского от 6 мая 1920 г. Он указал: «устанавливаю образцы формы летней одежды для достижения ее единообразия. Для инструкторов, персидских генералов, обер- и штаб-офицеров: а) вне строя – китель и френч защитного и белого цветов; б) в строю – китель, френч и рубаха – тех же цветов, что и у находящихся в строю казаков; в) в строю и на занятиях головным убором может быть исключительно папаха казачьего образца. В строю обязаны иметь снаряжение казацкого образца: пояс с кинжалом, кобуром и портупеей; г) шаровары синего или черного цветов с галунным лампасом; д) сапоги русского образца и чувяки черного цвета.

Для казаков. В строю и вне строя: рубахи защитного и белого цветов, одного цвета в каждом отряде. Шаровары – защитного или синего цвета и чараха защитного цвета с обмотками или наговицами.

Категорически воспрещено: 1) ношение широких поясных ремней русского и английского образцов как в строю, так и вне строя, а также всевозможных сапог со шнуровкой, в пуговицах и пр.; 2) во время занятий вне города и в лагере разрешается всем офицерам быть в шароварах защитного цвета и в ботинках черного цвета с обмотками при условии однообразия в одной и той же части; 3) при повседневной форме разрешается носить только медали за боевые отличия»[55].

Впрочем, далеко не вся экипировка персидских казаков отвечала реалиям службы. Так, русские инструкторы свидетельствуют, что обувь их подчиненных – туфли (чорохи) с парусиновым верхом и с подошвами из прессованного с клеем тряпья, которую они называли «немудреной», почти моментально выходила из строя при горных подъемах[56].

Как бы там ни было, комбриг полковник Старосельский установил в дивизии жесткую дисциплину, касавшуюся в том числе ношения формы с ее атрибутами и рядовыми персами, и русскими инструкторами. Например, в приказе по дивизии от 13 апреля 1920 г. за № 10 комбриг обратил внимание на офицеров, появляющихся в городе без шашек. В частности, он отметил: «Несмотря на мои категорические требования в правильном ношении формы, некоторые офицеры, как персидские, так, к глубокому моему сожалению, и русские, продолжают уклоняться от этого. Требую от начальников принять для устранения этого явления самые энергичные меры. Предписываю коменданта доносить мне обо всех чинах дивизии, замеченных им без оружия на улицах и в публичных местах, независимо от их служебного положения»[57].

Наградная система

В бригаде был и ряд присущих только персам особенностей, в том числе касавшихся наградной системы. В столкновениях с мятежниками, курдами, большевиками и просто бандитами казаки всякий раз показывали высокую боевую выучку и неоднократно били более многочисленного противника с гораздо меньшими потерями. Не случайно, что благодарственные телеграммы от шаха Старосельскому за боевую службу[58] и вообще поддержание боевой готовности бригады, а также награждение ее личного состава были обычным явлением.

При этом многие русские офицеры за проявленную в боях доблесть и рвение в подготовке казаков также награждались персидскими «позолоченными» и серебряными медалями, а также орденами Льва и Солнца разных степеней, которые носили так же, как российские знаки отличия[59].

Так, 2 ноября 1920 г. шах на сорокалетие дивизии также пожаловал ряд наград. Например, наиболее отличившимся в осенних боях 1920 г. есаулу Кузнецову – орден и ленту Мирпенджа; штабс-капитанам Шафлик-Гротовскому, Зайцеву и поручикам Лилиенталю и Пупойко – по ордену и ленте Сартипа 2-го ранга; врачу Якобсону – орден Льва и Солнца 2 степени[60].

Примечательно, что, согласно персидским порядкам, «русские офицеры-инструктора, после награждения орденом Льва и Солнца 2-й степени и лентой сартипа 2-го ранга были (становились. – Ред.) генерал-майорами, а после награждения орденом Льва и Солнца 1-й степени и лентой мирпенджа были генерал-лейтенантами. Начальник дивизии имел чин сардара – маршала»[61].

Следует особо отметить, что личному составу бригады запрещалось носить орденские ленточки «по иностранному образцу» и разрешалось это делать лишь «по русскому образцу с персидской мотивировкой»[62].

Вооружение

Вооружили персидских казаков русским, немецким, французским, американским и японским оружием. Стрелковое вооружение персидских казаков было преимущественно японским. В первую очередь речь шла о карабинах и пулеметах «Шоша» (в том числе и «ружьях-пулеметах, которых, например, на Тавризский отряд или дивизион насчитывалось три единицы) и «Арисака»[63].

Впрочем, на каждый дивизион приходилось и по 12–14 станковых пулеметов «максим». Например, в Тавризском отряде числилось 13 пулеметов, из которых четыре были немецкими, восемь – русских и один – «морской»[64]. Однако среди пулеметов с конца 1916 г. стали попадаться и американские «кольты».

При этом японские карабины «Арисака» с расширением бригады до дивизии к концу Первой мировой войны стали вытеснять русские трехлинейные винтовки[65].

Артиллерия была представлена французскими полевыми и горными орудиями Шнейдера и Крезо, а также российскими пушками Обуховского завода[66].

Однако в плане холодного оружия чинам бригады позволялась большая вольность. Так, русские инструкторы свидетельствуют, что «Офицеры и казаки (персидские) украшали свои шашки, кинжалы и газыри серебром и даже золотом (сыновья ханов)»[67].

Бытовые особенности

В числе сложностей службы русские инструкторы отмечали, что «с большими трудностями пришлось разрешить квартирный вопрос из-за мусульманских обычаев обитателей, изолирующих своих женщин.

Дома в Ардебиле с плоскими крышами, обнесены стенами высотой приблизительно в 3 метра, с наглухо закрытыми воротами. Снятая мною квартира была примитивна: она имела стены; в середине комнаты, служившей кухней, была яма объемом в кубический метр, а в потолке отверстие. Яма служила печкой, а отверстие в потолке предназначалось для эвакуации дыма. Яма нагревалась дровами или же кизяком.

В ней персы пекли их «лавай» (лепешки). Тяжело было моей жене, привыкшей к зажиточной кубанской жизни, очутиться в первобытных условиях. Пришлось мне в свободное от занятий время обустраивать квартиру: соорудить из кирпича печку для приготовления пищи и даже голландскую – для отопления»[68].

Отношения между русскими инструкторами

Отношения между самими русскими чинами дивизии не всегда были ровными. Так, немало претензий имелось у них к командующему дивизией. Например, ротмистр С. Булацель пишет, что он достаточно странно и «противоречиво» назначал русских инструкторов на должности.

Так, они получали сначала одни назначения и, зачастую не вступив в должность, вскоре перенаправлялись на другие посты. Причем сам С. Булацель пишет, что его отозвали с такого назначения в Урмийский отряд, который он так и не принял и прождал этого назначения с конца июля по начало октября 1919 г., пока полковник Старосельский не «вспомнил» о своем приказе и не назначил его во главе Тегеранского отряда.

В свою очередь, не были ровными отношения и между самими русскими офицерами, а также между ними и персидскими коллегами, о чем свидетельствует уральский войсковой старшина П.А. Фадеев: «Полковник Хабаров встретил меня довольно сухо. Причиной тому, как я узнал позже, было мое вынужденное появление там в форме Уральского войска, с погонами войскового старшины…

Это было большим промахом с моей стороны и нарушением условий службы. Вместо выцветшей добела малиновой фуражки я имел на голове папаху-кубанку. За спешностью отправления на фронт и отсутствием средств я не мог приобрести в Тегеране требуемую форму. Даже поиски погон капитана не увенчались успехом.

Мое равнодушное отношение к «опасному» местонахождению штаба, наличие при мне двух (настоящих) казаков вызвало также у него некоторую неприязнь»[69].

Боевая служба

Охранительская деятельность

В конце XIX – начале ХХ веков местных казаков и их русских учителей использовали, главным образом, для подавления внутренних беспорядков. По свидетельству капитана Серафима Калугина, «офицеры-инструкторы принимали участие не только в военных, но также и в политических делах; проводили русское влияние в стране и охраняли русские интересы»[70].

По его же словам, «в 1909 году (реально 24 июня 1908 г. – Ред.), во время персидской (Конституционной. – Ред.) революции, бригада, по приказу Магомет Али Шаха, обстреляла меджидие (парламент). (Тем самым казаки под руководством русских офицеров фактически участвовали в антипарламентском перевороте)»[71], заставив следовать в русле шахской и одновременно пророссийской политики.

Казаки тогда сильно выручили местного правителя: они были единственной вооруженной силой, на которую он мог безоговорочно опереться. Не случайно, что казачий конвой, как самая надежная воинская часть, постоянно охранял семью шаха[72].

Персидская казачья бригада также несла и полицейско-охранную службу. Ее нередко привлекали к сопровождению по территории Персии иностранных представителей, в том числе французского и британского консулов[73]. Например, последнего казаки из Гилянского отряда охраняли во время его путешествия из Миана в Тавриз в июне 1920 г.[74]

Персидские казаки во время Первой Мировой войны. Из бригады в дивизию

С началом Первой мировой войны забот у персидских казаков прибавилось в связи с тем, что германские и турецкие спецслужбы пытались «взорвать» Персию и уничтожить здесь британское и российское влияние. Деструктивные элементы подняли голову и усилили борьбу против центральной власти. Казакам пришлось охранять от разбойников дороги, вести борьбу против сепаратистов – по свидетельству русских инструкторов, «полудиких кочевников, не признававших центральной власти и не плативших податей», непокорных племен кочевников и мятежников.

Они выступали по наущению немцев и турок, которые рассчитывали «сбросить шаха Антанты», посадив на его место ориентированного на Германский блок правителя. Территория Персии им была также нужна для связи с прогерманскими и протурецкими группировками в Афганистане, которые они рассчитывали использовать для повстанческой борьбы в английских колониях и в российских владениях в Средней Азии.

В это время персидские казаки защищали и принадлежавшие Российской империи в Иране концессии, торговые предприятия, переселенческие хутора и т. п.

Усиление внутренней нестабильности Персии побудило русское правительство приступить к переговорам с персидскими коллегами об увеличении численного состава бригады и расширении ее до дивизии, поскольку русские военные опасались, что турецкие войска могут напасть на Иран и быстро смять малочисленную казачью бригаду.

И 23 июня 1916 г. шах заключил с русскими и англичанами соглашение, по которому на юге Ирана под контролем Великобритании начали формировать еще одну казачью бригаду. В итоге планировалось создать дивизию расширенного состава из двух бригад на севере и юге общей численностью 24 тысячи штыков и сабель.

По данному договору «охрана порядка в Северной Персии поручалась Персидской казачьей дивизии, начальником коей был назначен генерал барон Майдель (ее тогдашний командир, офицер русской службы), а в Южной Персии, на подобных же условиях, под руководством английского генерала Сайкса, формировалась южная бригада (эспиар)… Россия и Англия соглашались авансировать Персии соответствующие средства. Между зонами русского влияния и английского была проведена нейтральная полоса»[75].

Реально эти планы остались на бумаге: Южную бригаду Персидской казачьей дивизии не удалось реально развернуть из-за начавшейся вскоре революции в России и волнений в самой Персии.

По свидетельству русских инструкторов, «это соглашение (по созданию дивизии) было подписано премьером Персии господином Салехсальяром, и требовались только ратификация меджлиса и утверждение Шаха. Но… пришло известие о занятии турками Хамадана. Персидский кабинет пал, а новый отказался признать соглашение. В январе 1917 года, в связи со слухами о тревожном положении в России, персидское правительство официально аннулировало соглашение, но все же Казачья дивизия на севере успела развернуться и занять намеченные пункты и начала выполнять все возложенные на нее задачи»[76].

Тем не менее Северную бригаду удалось увеличить до восьми тысяч штыков и сабель, то есть фактически до размеров дивизии. По свидетельству русских инструкторов, тогда «организация ее была своеобразной – отрядами, называвшимися по провинциям. Каждый отряд состоял из всех родов оружия, его начальником должен быть непременно русский офицер»[77].

В дополнение к уже существующим двум «особым большим» Тегеранскому и Тавризскому казачьим отрядам создали еще шесть – два «больших» и четыре малых отряда: Ардебильский, Буруджирский, Гилянский, Исфаганский, Урмийский, Хамаданский и Хорасанский отряды.

Об их составе можно судить по соответствующему Тегеранскому подразделению, состоявшему «из Гвардейского Стрелкового полка (8 рот), пулеметной команды (8 пулеметов Максима), полевой батареи (8 орудий), конной (6 орудий), конно-горной (4 орудия). Все орудия – наши, русские 3-дюймовые. Гвардейский Конный полк – 6 эскадронов»[78].

При этом, по данным русских инструкторов, «к апрелю (1920 г.) состав частей (Ардебильского отряда) значительно увеличился: в кавалерии насчитывалось 250 бойцов (2 сотни), в пехоте – 300 (2 роты), в артиллерии 30 человек (1 батарея в 3 пушки), в пулеметной команде – 20 человек (4 пулемета), в хоре трубачей – 20 музыкантов. Персидский командный состав – 12 офицеров. Командир отряда – генерал Гусейн Мамед-Хан, младшие офицеры: Гусейн-Али-Хан, говоривший по-русски и служивший переводчиком, Рагим-Мамед-Али, Реза-хан и др.

Новое пополнение было нанято для расширения бригады до дивизии и в том числе формируемого Ардебильского отряда: «Начальником отряда был назначен капитан Добромыслов, его помощником – поручик Гедеонов, младшими инструкторами: кавалерийским – я, подхорунжий Захарин, пехотным – урядник Симоненко, пластун»[79].

Подхорунжий Захарин так описывает его формирование: «Начальство дало объявление в газетах и расклеило афиши о том, что принимаются молодые люди в Ардебильский отряд персидской армии, в кавалерию и пехоту. Стали поступать добровольцы: в кавалерию шли главным образом сыновья богатых ханов, в пехоту – бедные»[80].

Также, по свидетельству русских инструкторов, «кроме этих отрядов, был сформирован из Сарбазских полков Арагский стрелковый батальон (впоследствии развернутый в бригаду. – Ред.), дивизионная учебная пехотная команда и пулеметная команда, также подчиненные русскому командованию Персидской казачьей дивизии (вспомогательные подразделения, в формировании которых также активно участвовали русские инструктора. – Ред.). Штаб дивизии находился в Тегеране»[81].

Против курдов Кучик-хана и большевиков

С весны 1917 г. спецслужбы Турции и Германии усилили попытки дестабилизации Ирана. С этой целью они подкупали вождей курдских племен, поднимавших мятежи. Главным мотивом для их выступления стало «засилье иностранцев» – англичан и русских в Иране. Эти сепаратисты и стали тогда основным противником казаков.

Они были обучены немецкими и турецкими офицерами, наладившими снабжение их из Турции боеприпасами и всем необходимым для ведения войны, а также внедривших среди курдов настоящую воинскую дисциплину. В результате их действия стали представлять серьезную опасность для Тегерана.

Так, русские инструктора писали, что «за время войны с Германией и Турцией в Гилянской провинции (Решт) образовалась революционная организация, которую возглавлял Мирза Кучик-хан. Лозунгом этой организации была борьба с правительством, отдавшим страну в чужие руки»[82].

Примечательно, что вожди курдского национального движения поклялись не брить бород и не стричь волос, пока не изгонят иностранных «оккупантов» из страны. Они и раньше славились своим бандитизмом, а теперь, чувствуя за своей спиной поддержку извне, и вовсе осмелели. Сепаратисты не ограничились объявлением «независимости» своего района и стали совершать разбойные набеги против персов за его пределы.

Между курдами и казаками нередко происходили стычки и даже настоящие бои, которые обычно мятежники проигрывали. Так, весной 1917 г. Персидская казачья дивизия участвовала в подавлении мятежей курдских племен шахсевени в районе Тавриза.

В операциях против шахсевени участвовал и отряд подхорунжего Кубанского казачьего войска Исидора Захарина. С 16 апреля 1917 г. он руководил в районе Арбебиля двухнедельной карательной экспедицией.

При этом во время оборонительных боев за деревни Гурдопу и Каранк его отряд, не имевший нормального вооружения, едва не был разбит мятежниками. Так, во время налета курдов, прорвавшихся из окружения, казаки-персы в панике ударились в бегство. Казалось, что сражение было проиграно.

Но когда шахсевени уже праздновали победу, русский командир своей личной доблестью, бросившись в бой, «привел казаков в чувство» и превратил поражение в победу. По словам самого Захарина, «во время боя погиб командир одной из застав и «казаки обратились в бегство, крича как дети. Заметив это, я поскакал навстречу беглецам, угрожая им револьвером. Мне удалось повернуть их обратно и отбить атаку»[83].

В это время одним из самых опасных направлений для казаков было гилянское. Собственных сил казаков в Гиляне для стабилизации положения не хватало. Это угрожало устойчивости власти в северном Иране.

Понимая это, русское командование решило отводить имеющиеся силы из опасного района на соединение с основными частями. Зная, что мятежники особенно ненавидят русских, на штыках которых и держалась шахская власть в этой части страны, инструкторы и командиры дивизии увозили с собой семьи, что стесняло действия казаков.

Так, около деревни Каракирах по дороге на Астару курды-шахсевени напали на Ардебильский казачий отряд, направлявшийся в Гилянскую провинцию на борьбу с мятежным Кучик-ханом, ставшим тогда самым влиятельным сепаратистом.

В ходе скоротечного боя курды были отброшены, но отряд понес потери ранеными и убитыми – не только среди казаков-персов, но и среди членов русских семей. Во время боя две женщины не перенесли психологического напряжения и сошли с ума, а сам Захарин лишился своего грудного ребенка.

Однако он смог на время забыть личное горе и весь отдался бою. Лихой подхорунжий собрал две сотни казаков и контратаковал курдов. Шахсевени не выдержали казацкой атаки и уступили дорогу.

Однако это не было последним их столкновением. В августе 1917 г. отряд казаков во главе с Захариным совершал переход из Сераба в Ардебиль. По дороге у деревни Ныр курды снова попытались его уничтожить. Нападению предшествовал подозрительный визит к русскому командиру местного муллы, который пытался выведать у Захарина его планы и вообще сведения, явно не относящиеся к религиозной сфере. Поэтому русский командир приказал не в меру любознательному служителю культа убраться.

И только мулла удалился, как на дозор отряда напали конные шахсевени. Захарин контратаковал противника, выручив казацкий дозор, и загнал остатки нападавших на курган. Курды заняли оборону на его вершине и кричали: «Не подходи, убью!»

Это не остановило русского командира, который смело атаковал врагов на коне. Их оказалось шесть человек. Захарина не смутило, что его сопровождал всего лишь один казак. Несмотря на свое численное превосходство, курды не выдержали удара и обратились в бегство. И пока спутник Захарина гнался за одним из мятежников, сам русский командир по очереди снес им головы шашкой.

Однако у его напарника дела шли не столь блестяще: его едва не убил из винтовки шестой курд. Но Захарин опередил повстанца и метким винтовочным выстрелом уложил его наповал. Им оказался приходивший накануне в отряд мулла[84].

Уничтожив часть бандитов, Захарин продолжил преследование. В результате казаки отбили у курдов захваченный ими ранее караван и взяли троих пленных.

После этого отряд Захарина отличился в операциях против Кучик-хана в Гилянской провинции. Они были настолько успешными, что за их проведение он удостоился одной из высших наград шаха – серебряной медали[85].

Однако в начале 1918 года недобитый Кучик-хан восстанавливает силы, захватывает важный город Решт, обезоружив небольшой персидский отряд дивизии, занимает дорогу и приносит немало беспокойства остаткам русских войск экспедиционного отряда корпуса генерала Баратова, сражавшихся в Персии против турок, отрезанных от снабжения.

Во многом именно помощь большевиков и способствовала поражению (пленению) небольшого казачьего отряда в Реште в начале 1918 г. и уничтожению к середине мая того же года Урмийского казачьего отряда (совместно с большевиками, о чем речь пойдет ниже)[86].

Положение для центральной иранской власти стало очень тяжелым: в результате весь север Ирана был захвачен мятежниками. Тегеран лишился помощи из России и был вынужден рассчитывать исключительно на свои собственные силы.

Тогда шах назначил полковника Старосельского «главнокомандующим гилянскими вооруженными силами», куда вошли почти все имевшиеся на тот момент у него под рукой части, поручив ликвидировать Кучик-хана. В резерве оставили лишь небольшие силы, в том числе и Гвардейскую батарею, плохо подготовленную для таких операций[87].

Старосельский «4 марта 1919 года при участии небольшого английского отряда выступил в поход и 16 марта освободил Решт, взял много пленных и рассеял всю банду Кучик-хана»[88].

О том, как происходила эта борьба, свидетельствует документы по Персидской казачьей дивизии. Среди них – приказ самого полковника Старосельского по Гилянским экспедиционным силам 1 марта 1919 г. № 1 По строевой части § 1[89]: «По приказанию Совета Министров и в интересах страны, терроризируемой в течение многих лет шайками разбойников, наводнивших страну и мешающих прогрессу, торговле и общественному спокойствию, я, как главный начальник казаков, верно несущих службу правительству, с 1 марта 1919 г. назначен Главнокомандующим Гилянскими экспедиционными силами для приведения Гилянской провинции в порядок и для уничтожения причин, мешающих течению в ней правильной жизни.

С 1 марта 1919 г. объявляю на военном положении части вверенной мне дивизии и назначаю в состав экспедиционных сил части Тегеранского, Тавризского, Гилянского, Ардебильского, Курдистанского отрядов и учебные команды.

Всего в состав Гилянской экспедиции входят: 2 русских полковников, 13 обер-офицеров, 23 урядника, персидских – 6 генералов, 4 штаб-офицера, 60 обер-офицеров, 31 муин-наиб, 316 конных казаков, 125 артиллеристов, 1267 пеших казаков, 13 сарбазских офицеров, 522 лошади, 370 сарбазов, 1 сарбазский муин-наиб и 27 сарбазских лошадей. Кроме того, к штабу дивизии прикомандирую для разных служебных поручений: 1 капитана 2-го ранга, 7 штаб-офицеров, 5 обер-офицеров и 2 чиновников».

Далее, после выдвижения русских и персидских казаков, начштаба дивизии полковник Филаретов издал приказ Менджильской колонне экспедиционного отряда Персидской казачьей дивизии 26 марта 1919 г., Решт[90]: «Кучик-хан находится в районе Шафт-Фамен-Масулэ; Ходжи-Ахмет (один из подчинявшихся ему ранее лидеров курдов) со своей шайкой изъявил полную покорность и 28 марта должен сдать все свое оружие и боевые припасы.

Приказываю выступить из Решта 27 марта в 9 часов по дороге на Кесму. Войти в связь с Зенджанской колонной есаула Ходалицкого; отбирать оружие по пути следования отряда у местных жителей, ведя строгую регистрацию всему собранному, как оружию, так и боевым припасам».

Между тем казаки продолжили преследование противника, о чем говорится в Приказе Экспедиционному отряду Персидской казачьей Его Величества Шаха дивизии, Решт, 31 марта 1919 г.[91]: «30 марта Кучик-хан с шайкой от 300 до 700 человек при 6 пулеметах был в окрестностях Рештабада. По полученным сведениям, он предполагает пройти через Мазандеран в Тегеран.

По установлении связи с Ардебильским отрядом и подходом его головных частей, подразделениям Экспедиционного отряда принять следующее положение: Ардебильский отряд есаула Ходамицкого из 3 рот, 2 пулеметов, 2 орудий и полуэскадрона конницы, не задерживаясь в Мосуле, спешно двигается в Фуменат, оставив в Маклаване полуроту казаков. Сменить гарнизоны Тегеранского и Гилянского отрядов, поставив по одному взводу пеших казаков в Гурабзармах и Кесьме, по полуроте сарбазов в Хосров-абаде и в Базар-Текрем, штабу отряда с одной стрелковой ротой, пулеметной командой и сарбазской горной артиллерией стать в Фумене. Подъесаул Ходамицкий назначается Военным Губернатором Фумената. На Ардебильский отряд назначается наблюдение за ущельем к югу от Хосров абада. Планомерно обезоруживать все население Фумената, выдавая разрешение на ношение оружия только благонадежным лицам.

Тегеранский отряд, полковник Филаретов, двигаются по направлению селения Ляхиджан по дороге Джума-базар-Решт-Кучисфаган – 4,5 роты, 2 эскадрона, 4 пулемета, 4 орудия».

Эти действия были удачными, о чем свидетельствует новый приказ по Гилянскому экспедиционному отряду, г. Решт, № 5, 4 апреля 1919 г. По строевой части § 1[92]: «Счастлив объявить отрядам и частям вверенной мне дивизии и иррегулярным частям, участвовавшим в экспедиции, телеграмму Председателя Совета Министров с Высокомилостивыми словами Его Величества Шаха:

“Его Превосходительству господину полковнику Старосельскому, главнокомандующему Гилянскими экспедиционными силами. Получил телеграмму Вашу № 90 и был обрадован успехами экспедиционных сил. Обо всем повергнул к стопам Его Императорского Величества и получил приказ передать Вам радость Его Императорского Величества по поводу достигнутых Вами успехов. Его Императорское Величество поручил Вам передать офицерам и казакам и всем прочим частям экспедиционных сил радость Августейшего монарха и Высочайшее благоволение.

Прошу Вас передать офицерам и казакам также и мою благодарность за службу за № 491 28 хамал. Председатель Совета Министров Цосугов Довле” (Уд-Доуле).

Уверен, что и впредь мы оправдаем высокое доверие Монарха и не пожалеем последней капли крови для славы и величия Персии».

И когда удача стала покровительствовать казакам, многие их противники стали переходить на их сторону, о чем свидетельствует новый приказ ротмистра Сливицкого по Гилянским экспедиционным силам 8 апреля 1919 г. № 7, г. Решт, по строевой части § 1[93]: «Вчера в Фумен прибыли вызванные мной ардебильские всадники, в числе которых позволили себе прибыть 46 всадников Наминского хана Сааром Салтане с братом его – Баба-ханом.

Всадники эти в прошлом году, когда Ардебильский отряд вверенной мне дивизии ввиду наступления турок отходил из Ардебиля на Астару, внезапно предательски дважды напали на этот отряд и нанесли ему потери, причем были убитые и раненые офицеры, казаки и даже их семьи.

Наглость появления этих всадников с Баба-ханом среди нас возмутительна и недопустима. Все должны твердо помнить, что предательские нападения на казаков не прощаются, пролитая кровь верных слуг Его Величества должна быть отмщена и виновные рано или поздно понесут суровую кару.

Терпеть в качестве своих союзников предателей и убийц казаков я не мог и отдал приказание арестовать их начальника Баба-хана, а всадников – разоружить и отправить обратно по домам. Только то, что эти всадники все же явились к нам на помощь, заставило меня дать им свободу, не предприняв против них более строгих мер, но им приказано передать всем Наминцам, что казаки всеми силами защищают и оказывают всякую помощь своим верным союзникам, но никогда не забывают своих врагов-предателей. По этой причине после окончания Гилянской экспедиции участвовавшим в ней силам придти в Ардебиль для сурового и беспощадного наказания виновных».

Таким образом, в ходе нескольких серьезных стычек менее чем за месяц силы Кучик-хана были рассеяны. К началу апреля того же года основная часть Гилянского экспедиционного отряда Старосельского, выполнив задачу, прекратила боевые действия.

Преследование разбитого противника в апреле 1919 г. продолжал Курдистанский отряд Персидской казачьей дивизии[94]. В середине апреля 1919 г. его силы выдвинулись против объединившихся противников шаха – Эсануллы-хана и Мирзы-Кучик-хана, обосновавшихся в старой крепости, находившейся юго-восточнее Дильмана около Имама и Сиакала[95].

В течение апреля русские и персидские казаки одержали новые победы, о чем свидетельствует очередной приказ полковника Старосельского по Гилянским экспедиционным силам, г. Решт, № 11 22 апреля 1919 г. По строевой части § 1[96]: «окружаемые со всех сторон нашими отрядами, мятежные банды Кучик-хана находятся в безвыходной ситуации. Энергичным преследованием конный отряд ротмистра Вербы принудил главные шайки Кучик-хана и доктора Хешкета к бою. В результате доктор Хешкет и 190 вооруженных дженгилийцев были взяты в плен. 80 других бросили на поле сражения оружие и бежали в сторону города Казвина. Сам Кучик-хан с небольшой группой скрылся в неизвестном направлении. По последним донесениям, еще 40 личных людей Кучик-хана пришли и сдались нам с оружием в Хурем-Абаде.

Шайка Эсанулла-хана, находящаяся в районе Умама-Покама-старой крепости, при приближении Гилянского отряда разбилась на три небольшие партии и рассеялась в разные стороны.

Достигнуты значительные успехи, но все же еще нельзя сказать, что цели экспедиции окончательно выполнены. Это цели: 1) полное разоружение населения Гиляна; 2) совершенное уничтожение шаек Кучик-хана; 3) поимка и наказание виновных и 4) установление в крае порядка и законной власти. Поэтому приказываю всем отрядам и командам продолжать энергичную работу для исполнения поставленных нам задач.

Отряду полковника Филаретова приказываю выйти на Ешкивар в районе Палама-Баргана-Келаруда-Умама, по дороге исполняя основные задачи, и очистить этот район от мятежников. Поручику Гараконидзе и всадникам и взводом Тавризского конного полка пройти до Рудессера и очистить береговую полосу до гор Джурдешта, включив в свою зону и селения Рагимабад, Мачиан-Мианруд. Гилянскому отряду ротмистра Булацель – 2 роты и другие части – продолжать исполнение основных задач в районе Пелама-Умама, Кала-Руда».

В мае Кучик-хан был снова разбит, и казаки взяли многочисленных пленных. Оказалось, что он мог громить только небольшие отряды правительственных войск, а «лобовые» столкновения с казаками неизменно проигрывал, оставляя им многочисленные трофеи. Однако всякий раз после неудачного боя он избегал пленения и гибели, уходя с кучкой верных сторонников в горы.

Точку в деле Гилянского мятежа 1918 г. поставил военно-полевой суд, председателем которого назначили ротмистра Сливицкого. Он рассматривал дела плененных мятежников, которые «понесли заслуженное наказание»[97]. В основном речь шла о смертной казни.

Против большевиков

Однако вскоре персидским казакам пришлось схлестнуться с куда более грозным противником – советскими войсками. Причем русские, белые и красные, снова столкнулись друг с другом уже на иранской земле.

Большевики появились в Иране уже в 1917 г. В то время северная и центральная часть Персии была занята регулярными русскими войсками, которые вели бои против вторгшихся на ее территорию турок.

Но вместе с ними сюда проникли и революционные настроения, угрожавшие не только персидским казакам, но и власти шаха в целом. По мере их разложения большевики начинали все больше пересекаться в своих интересах с ними. Например, уже осенью 1917 г. большевики пытались разложить отряд Захарина, находившийся в Астаре.

Тогжа же, в конце 1917 – начале 1918 гг., у персидских казаков и их русских командиров произошли с ними первые столкновения. Так, ротмистр С. Булацель пишет: «Приказом по дивизии от 10 мая 19-го года № 13 я назначался начальником Урмийского отряда…» Его «надо было формировать заново, потому что он подвергся нападению озверевшей солдатской массы, квартировавшей после войны в районе Урмии, и был разбит и разграблен. Начальник отряда и вся его семья были убиты. Штабс-ротмистр Макаров выпустил в бунтующих шесть пуль из нагана. Седьмую – себе в висок.

Благодаря доблестному подхорунжему Терского войска Дашкову остался в живых единственный поручик Гловачевский. Дашков, увидев, что творится, схватил солдатскую шинель и винтовку и побежал к живущему поблизости его поручику Гловачевскому. Надел на него шинель, дал винтовку и сказал: «Изображайте собой часового у склада фуража»[98].

Сложность ситуации для казаков усиливалась тем, что в начале 1918 г. агенты немецких и турецких спецслужб организовали в Гилянской провинции и ее столице Решт новый мятеж местных племен во главе с Мирзой Кучик-ханом, который, видимо, отдавая дань «моде» и желая получить помощь от своих единомышленников из Советской России, создал для борьбы против шаха «революционную» организацию. Между тем его девиз остался фактически прежним – борьба «с продажным правительством, отдавшим Персию в руки гяуров – русских и англичан».

Параллельно борьбе с «революционными курдами», в 1918 г. персидские казаки и их русские учителя-командиры приняли активное участие в подавлении большевистского движения в Азербайджане. В частности, по данным бывшего капитана дивизии Константина Карташевского, с советским движением в Азербайджане, возглавляемым мятежником Хиабаном, «покончили 200 казаков»[99].

Возвращаясь непосредственно к самой Персии, следует особо заметить, что, хотя сепаратистский мятеж подавили, нанеся курдскому национальному движению тяжелый удар, до конца Курдистан усмирить не удалось – основные его лидеры, обосновавшиеся в труднодоступных горных районах, готовились к продолжению борьбы. Они к тому времени были окрылены установленной связью с красной Москвой и ожидали от них серьезной помощи.

Впрочем, это не помешало казакам одержать в январе 1920 г. новую крупную победу над мятежными курдами, которые, правда, сами понесли большие потери.

А в 1920 г. Персидской казачьей дивизии уже по-настоящему пришлось скрестить с красными шашки. Тогда, по свидетельству русских инструкторов дивизии, «большевистские полчища вторглись в Персию в районе Энзели и повели наступление на юг. Против них была экспедиция, то есть настоящая война почти всей дивизией.

Первый период войны был победоносным. Красные потеряли все орудия, сотни пулеметов (явное преувеличение. – Ред.), все обозы и сотни пленных. Взятых в плен главарей уничтожили, а банду пленных отпустили.

По признанию русских инструкторов, «второй период войны для нас был неудачен. Большевики имели неисчерпаемые резервы, мы же – только потери, и среди наших казаков начала появляться красная зараза, так что я даже приказал в моем отряде пристрочить погоны к рубашкам на машине, а то они их снимали.

У большевиков снарядов и патронов было сколько угодно, а у нас все это уже кончалось. Силы неравные, и после боев в районе южнее Энзели мы с большими потерями отошли…

Англичане, которые были якобы нашими союзниками, – но без войск, – заключили с большевиками договор, по которому они прекращали военные действия»[100].

Следует напомнить, что в апреле – мае 1920 года в Персию отошли остатки белых войск Северного Кавказа и Уральской отдельной армии. Тогда же британские войска оккупировали северную Персию под предлогом ее защиты от возможного вторжения коммунистов на юг страны.

Англичане, будучи господами положения, интернировали Белую армию и захватили в порту Энзели белогвардейскую Каспийскую флотилию. На севере Персии они устроили укрепленную позицию в районе Энзели – Газиан вдоль Каспийского моря.

В это время в Энзели эвакуировалась белогвардейская Волжско-Каспийская флотилия. По свидетельству русских инструкторов Персидской казачьей дивизии, «англичане, сняв с орудий (корабельных) замки, разрешили офицерам носить оружие»[101].

Англичане, пользуясь беззащитным положением русских, ограбили их. Так, по приказу британского командования отобрали войсковую казну уральских казаков, вывезенную на вспомогательных крейсерах «Милютин» и «Опыт» из форта Александровского.

Впрочем, англичане не брезговали ничем, даже грабежом имущества простых беженцев, которое они забирали под самыми нелепыми предлогами. Каково же было удивление русских, когда они увидели свое добро (в том числе их серебряную посуду и рубли) на местных базарах![102]

Впрочем, несмотря на такие действия «союзников», которые читатель может охарактеризовать по достоинству лично, коммунисты его не оценили. Не успели англичане распродать награбленные у беженцев вещи, как 5 мая 1920 г. на рейде порта Энзели, где стояли английская и интернированная русская флотилии, появился каспийский красный флот, по свидетельству русских инструкторов, «начавший обстрел порта и позиции. Офицеры-добровольцы, желая вступить в бой с большевиками, просили англичан выдать им замки от орудий (отобранные по приходу в Энзели в апреле), но получили отказ.

Англичане вступили с большевиками в переговоры, которые закончились сдачей англичанами позиции, богатых складов имущества и около 10 тысяч пудов бензина («повелители океанов» быстро бежали из Энзели, оставив большевикам громадные трофеи, включая вспомогательные крейсера, радиостанции, орудия и пулеметы, а также предметы снабжения. – Ред.).

Сами они отошли в Решт, где находился отряд Персидской казачьей дивизии. Тогда персидское правительство отдало распоряжение гарнизону Решта и всем учреждениям оставаться на местах»[103].

В борьбе против Гилянской советской республики

Как писали русские инструкторы, «красный десант этим не ограничился и, соединившись с Кучик-ханом, повел наступление на юг и вдоль побережья, захватывая новые порты. Коммунисты помогли ему собрать и вооружить (в том числе за счет захваченных в Энзели трофеев) новый крупный отряд взамен разбитого казаками. Их соединенные силы стали окружать Решт.

22 мая большевистский отряд, состоявший из матросов Балтийского флота и других частей Красной армии, вошел в него с Кучик-ханом и его партизанами. На площади Сабз-майдан состоялся митинг, на котором было объявлено отделение Гилянской республики во главе с президентом Кучик-ханом от Персии.

Однако по оценкам русских инструкторов, амбиции курдского вождя не ограничивались лишь одной провинцией, а простирались на всю страну: «к весне 1920 года, в Гилянской провинции имелся претендент на персидский престол Кучук-Хан, не признававший власти шаха Ахмед-Каджара. В других провинциях также было неспокойно…» [104]

По данным русских инструкторов, «через несколько дней (после провозглашения Гилянской советской республики. – Ред.) большевики потребовали, чтобы Персидский казачий отряд признал Кучик-хана, но, несмотря на все уговоры и угрозы, он остался верен Шаху и категорически отказался перейти на его сторону.

Тогда большевики решили уничтожить отряд. 2 июня около 5 часов утра, арестовав всех русских и персидских офицеров на их квартирах, открыли огонь по казармам. Бой продолжался более 3 часов. Когда казармы были разрушены артиллерийским огнем, казаки вынуждены были сдаться и вскоре бежали поодиночке в Тегеран, где и сообщали о событиях.

После этого большевики повели русских офицеров-инструкторов в революционный комитет, который приговорил 4 офицеров к смертной казни. Но выполнить приговор немедленно не решились, а послали его на утверждение Кучик-хану, который отказался подписать, сказав: «Русские офицеры – наши гости, а Коран не разрешает убивать гостей».

Всех инструкторов с семьями и всех служащих в отряде Кучик-хан отправил с конной охраной в лес, где все воспользовались свободой. Все арестованные русские, находившиеся в лесу, были отпущены на свободу, получив на дорогу деньги»[105].

Так начинались серьезные трения между курдами и коммунистами, которые, однако, временно сохранили свой союз.

Ответному удару по ним мешали англичане, надеявшиеся договориться с большевиками. Их действия тогда усугублялись и поднявшими голову противниками шаха внутри Персии. Не случайно, что по данным инструктора Захарина, «в мае 1920 года отряд наш получил приказ о переводе его в Тегеран. В столице Персии было неспокойно»[106].

Однако на пути красной угрозы снова стали русско-персидские казацкие отряды, которые нанесли противнику, особенно курдам-«революционерам», несколько чувствительных поражений.

Об этом более подробно можно узнать из дивизионной «Сводки сведений о событиях на севере Персии» полковника Филиппова: «В последних числах июня и в начале июля месяца мятежники прибыли на нескольких пароходах из Энзели, произвели высадку в Мешедесевер и Бен-Рьяз (Риз или Рияс) и, завладев этими портами, они распространились на Барфруш на Ам… и временно до Сари, каковой порт был эвакуирован жандармами и Мандараманским [казачьим] отрядом. Мятежники арестовали часть Администрации, чины которой не все успели бежать, и ввели свое управление занятой части территории.

5 июля есаул Иолкин выдвинулся спешно частью Хорасанского отряда на Бендергаз и его авангард стремительно атаковал высадившихся там мятежников, потеряв четырех казаков ранеными, но полностью, до последнего человека, истребил весь десант мятежников.

Канонерка мятежников «Товарищ Ленин» (бывший «Карс») открыла огонь по казакам, но огнем Горного (артиллерийского) взвода была повреждена, потеряла часть команды от него и была вынуждена скрыться, отойдя сперва к Ходжанефесу, а потом в море.

Через два дня прибыли в Бендергаз пять пароходов мятежников из Мешедесера с целью произвести высадку (десанта), но есаул Иолкин ее своими войсками не допустил, продовольствия взять с берега не разрешил, и мятежники, увидев твердое положение отряда, решившего боем препятствовать их высадке, и имея пример 5 июля, и не встречая сочувствия населения, определенно вставшего на сторону Правительства (шахского – ред.) и не польстившегося на их старания, все 10 июля удалились в Малые Туркмены.

Предпринятым по приказанию начдива (Персидской казачьей дивизии. – Ред.), назначенным Правительством (шахским. – Ред.) Главнокомандующим всеми силами для борьбы с мятежниками, комбинированным движением с трех сторон казаков и жандармов город Барфрун был взят 10 июля с боем и с небольшими потерями со стороны казачества. Причем первыми в него вошли тегеранские казаки авангарда капитана Дигмелова-второго.

Мятежники понесли потери убитыми и ранеными, 17 – пленными, взяты пулеметы, орудие, и путь на Мешедесер был одновременно с этого момента отрезан конными жандарами, а по Акманской дороге наступал капитан Кнорре. Об изложенном сообщаю для сведения. Начдив (Старосельский. – Ред.) отбыл на Амма»[107].

Далее, по свидетельству русских инструкторов, «в конце августа 1920 года красные, выйдя из Энзели, легко заняли Решт в 12–15 км на восток по шоссейной дороге на Тегеран. Шах все еще не мог принять решения (британцы предложили ему оказать помощь в обмен на его переход под их протекторат. – Ред.). Все, что было свободное в Тегеране, и отряды из провинций, были брошены на фронт.

Большевики, заняв Решт, почему-то остановили свое наступление, а персидская армия, получив подкрепление, перешла в наступление. Решт был ею занят, и там захвачено много оружия и военного материала.

С Кучик-ханом против большевиков

Отчасти этому способствовала ссора Кучик-хана с большевиками, недовольного их религиозной политикой и еще больше – попытками поставить его под жесткий контроль. По данным русских инструкторов, «большевики, заняв Гилянскую провинцию, начали насаждать советский строй, начались аресты, конфискация имущества, оскорбление национальных чувств и т. д. Видя все это, Кучик-хан отказался сотрудничать с ними»[108].

В результате, как это нередко бывает на Востоке, вчерашние союзники стали врагами, а враги – союзниками.

Однако в тот момент, когда, казалось бы, надо было объединить все силы в борьбе с общим противником, англичане решили вместо этого раз и навсегда покончить с русским влиянием в Персии. Они просто прекратили снабжение Персидской казачьей дивизии, которая, как они рассчитывали, оказавшись без боеприпасов и продовольствия, быстро развалится, тем более что у коммунистов тогда вопрос снабжения был поставлен лучше. И хотя в полной мере замысел англичан не удался, в итоге казаки потерпели поражение и были вынуждены отступить.

Тем временем большевики высадили крупные силы в Энзели, повели наступление на Решт и вынудили казаков отойти за этот город.

Но советское руководство не ограничилось северным Ираном (британцы рассчитывали, что тем самым они установят с красной Москвой прежний дореволюционный «статус-кво», поделив Персию на зоны влияния по старому образцу) и стремилось оккупировать всю страну.

По данным русских инструкторов, большевики «повели наступление на Казвин, сбив по дороге англичан, и уже передовые части их были в 35 верстах от Казвина».

Видя, что аппетиты коммунистов заходят слишком далеко и их действия напрямую угрожают интересам Лондона, британское командование решило исправить ситуацию.

И, как это неоднократно происходило в истории, англичане по согласованию с персидскими властями решили воевать чужими руками. Так, адмирал Норрис предложил уральскому казачьему атаману, генерал-лейтенанту В.С. Толстову[109] и его казакам участвовать в защите Персии. Тогда-то и вошла небольшая группа бывшей Уральской отдельной армии в состав Хорасанского отряда Персидской казачьей дивизии. Ее возглавлял полковник П.А. Фадеев, герой разгрома и гибели знаменитого красного начдива В.И. Чапаева 5 сентября 1919 г.

Примечательно, что еще недавно остро стоявший вопрос снабжения для казаков тут же был решен, после чего уральцы сразу выступили на фронт.

Инструктор П.А. Фадеев свидетельствовал, что в то время «железных дорог в Персии не было. Поэтому путь в 250 км от Тегерана до Решта казаки шли походным порядком. Этот переход был очень тяжелым и изнурительным. Отягощенные полным комплектом оружия и амуниции, войска под палящими лучами солнца двигались очень медленно»[110].

Примечательно, что, согласно свидетельствам русских инструкторов, квартирование происходило по старым порядкам русской армии: «при движении на Решт наш отряд останавливался на ночлег по деревням, и староста размещал «казаков» и офицеров по обывательским домам»[111].

Далее, по словам Фадеева, чтобы остановить продвижение большевиков и выгнать их из Персии, шах и правительство назначили полковника Старосельского Главнокомандующим всех вооруженных сил Персии, и он между 10–12 августа выступил против красных и 3 колоннами повел наступление на Решт. 22 августа Решт был взят. Население в белых одеждах, с цветами встретило полковника Старосельского как своего освободителя.

Во время наступления было захвачено до 1000 пленных, 14 орудий, много пулеметов и склады в Реште. Шах благодарил Казачью дивизию и пожаловал полковнику Старосельскому титул «Князь из князей».

Периодически происходили и стычки с отрядами мятежников, тормозившие продвижение казаков и приводившие к ощутимым потерям. В этот период снова снабжение из Тегерана и от англичан заметно ослабло. В связи с этим имущество убитых и умерших казаков и офицеров, от личных вещей до лошадей, шло на аукционе с молотка. Вырученные таким образом деньги шли в то подразделение, в котором служил погибший, а его родственники с этого ничего не имели.

За время сентябрьских боев 1920 г. Персидская казачья дивизия нанесла противнику новые поражения, захватив у мятежников орудия и пулеметы, немало лошадей[112].

По свидетельству инструктора И. Захарина, «командовал экспедицией поручик Гедеонов, есаул Ходалицкий и я оставались в Тегеране. Большевики были выбиты с персидской земли. В боях против них погиб поручик Гедеонов»[113].

За участие в летне-осенних боях 1920 г. многие казаки, в том числе и русские, удостоились высших персидских наград. Персидская казачья дивизия вообще и ее командир в частности в очередной раз были буквально засыпаны благодарностями и наградами от высших иранских сановников и самого шаха, а 35 наиболее отличившихся русских и персов были произведены 9 сентября в новые чины[114].

При этом казаки показали такую высокую выучку, что за «отлично-усердную службу» русское командование с 14 сентября сократило для них занятия на один день в неделю[115].

Русские инструктора писали, что «после сдачи Решта и отхода в Энзели красные долгое время не проявляли никакой активности. Этот временный успех поднял дух персидской армии и внушил какие-то надежды персидскому правительству… В результате была создана благоприятная обстановка для разгрома советских и курдских отрядов. Однако персидская армия, обложившая порт Энзели, не рисковала атаковать укрепленную красную базу, находившуюся под защитой морской артиллерии»[116].

Летне-осеннее бездействие

По признанию русских инструкторов, около трех недель они, не имея приказаний сверху, фактически предавались безделью. Так, капитан П.А. Фадеев пишет: «В Реште, куда наконец прибыл наш отряд, находился штаб фронта, операциями руководил начальник штаба «дивизии» Генштаба полковник Филиппов.

После двух дней отдыха в Реште я, со своими казаками и с проводником-офицером, отправился на правый фланг фронта, который охранял Тегеранский конный полк, целиком расположенный в одном селении в 10 км от моря, отделенного от него рисовыми полями. К берегу моря высылались лишь посты для наблюдения. После сдачи Решта и отхода в Энзели красные долгое время не проявляли никакой активности…

Ротмистр Трофимов – инструктор полка – был человек приятный, размещение в доме губернатора с его прислугой было удобно, и около 10 дней, проведенных в его обществе, прошли незаметно.

Только один раз, и то по своей охоте, я поехал посмотреть на «свое казачье море Хвалынское» под предлогом ознакомления с расположением постов и для обмена бутылки коньяка и килограмма сахара на банку икры и тешку балыка (традиционная для многих уральских казаков до революции еда. – Ред.) на рыбных промыслах Леонозова.

Эта «операция» делалась по совету ротмистра Трофимова, так как управляющий промыслами брать деньги за икру отказывался.

Через неделю из штаба фронта я получил приказание отправиться на левый фланг в непосредственное распоряжение полковника Хабарова, начальника Тегеранского отряда.

Это был самый сильный отряд по вооружению и численности. Состоял он из одного пехотного полка (4 батальона), кавалерийского полка (6 эскадронов), одной батареи 3-дюймовых орудий и нескольких других разнокалиберных пушек и пулеметной команды. Штаб полка находился в местечке Пир-Базар в 3–4 км от залива Мурдаб под Энзели.

При полковнике Хабарове в роли адъютанта с погонами капитана я встретил полковника Бондырева Донского войска.

Позицию по заливу Мурдаб, имевшую целью защиту левого фланга фронта, занимал батальон Тегеранского полка с 2 орудиями и 3 пулеметами. Левее позиции было устье большой реки Сифид-Руд, а за ней непроходимые болота и рисовые поля.

На другой день я был послан командовать этим отрядом. В Пир-Базаре был, собственно говоря, лишь резерв (1 батальон), а остальные части Тегеранского отряда занимали позиции по главному направлению левее шоссейной дороги Ензели – Решт – Тегеран.

Батальон, занимавший позицию, из-за частых разливов реки Сефид, с пулеметами был расположен на большой барже. Орудия стояли сзади нее на возвышенности. Залив Мурдаб – очень мелкий, и большие суда с орудиями входить в него не могут. Красные катера, появлявшиеся перед позициями, легко разгонялись огнем пулеметов, а в случае их настойчивого желания приблизиться к позициям – огнем из орудий.

В такой обстановке протекали дни. От бездействия мы с Фофоновым ловили сомов, которых в реке было неисчислимое количество»[117].

Отступление

Подобным бездействием персидской стороны воспользовались большевики. «В конце сентября 1920 года красные, выйдя из Энзели, атаковали персидскую армию на главном направлении, откуда нам хорошо слышна была артиллерийская стрельба.

В заливе Мурдаб появились красные катера. В первом же наступлении большевики заняли Решт со стороны Пир-Базара, высадив там десант. К 10 часам утра полковник Бондырев передал мне по телефону: «Начальник отряда приказал: орудия, тяжелые пулеметы направить на шоссейную дорогу выше Пир-Базара, как и все тяжелое имущество батальона…»

Перед отправкой орудий было приказано разогнать наседающую флотилию катеров красных, после чего все было отправлено согласно полученному приказанию, а я перешел на баржу.

За несколько дней до этого моего испытанного Фофонова заменил вестовой Завялов, претендуя, что он должен находиться при мне «в боях», а Фофонову нужно оставаться сзади…

Наступление было плохо организованным и проходило от залива Мурдаб через реку Пир-Базар. При этом командир Тегеранского отряда Хабаров, будучи человеком крайне суеверным, был абсолютно не на высоте занимаемого им положения. Также выяснилось, что персы-казаки абсолютно не готовы к форсированию даже самых незначительных водных преград: «Правый берег реки Сефид – низкий, со многими ериками, заполненными водой, но, к счастью, неглубокими. Перед самым Пир-Базаром широкая низина была вся залита водой.

Персы боятся идти в воду, нам же это дело знакомое. «Завялов, покажи дорогу!» Завялов идет вперед, винтовку, патронташ держит над головой. «Батальон, за мной!»

Вода достигает лишь первой пуговицы у гимнастерки, и батальон без потерь вместе с пулеметом Льюиса пересек низину.

Два взвода пехоты, 10 конных с конями для меня, Завялова и командира батальона ожидали нас вместе с приказанием спешно отходить.

Отходить можно только через Решт, а до него нужно пересечь речку с мостом. По лесу к дороге уже слышна ружейная стрельба. Чтобы не быть отрезанным от Решта, я с конными скачу к мосту, приказав батальону бегом двигаться за мной.

Стрельба приближалась, но нам удалось пройти по мосту до занятия его красными и двинуться на Решт по проселочной дороге, правее шоссейной, по которой отходили главные силы.

Заняв окраину Решта, я выслал конный разъезд на шоссе для осведомления, а в ожидании результатов командир батальона наводил справки о пути на юг от Решта. Прошло добрых полчаса – разъезда все нет.

Жители этой окраины не знали, что происходит на другом конце города. Обязав жителей в случае возвращения разъезда направить его за нами, но допуская и возможности, что он целиком попал в плен, батальон направился к выходу из Решта на его юго-восточную окраину. Карт этого района у нас не было.

Я предполагал, отойдя от Решта на десяток километров, повернуть на восток и параллельными дорогами по лесам обойти фронт, зная по опыту нашей войны, что большевики в подобных случаях далеко в стороны «не распространяются».

По выходе из Решта сделали привал. Разъезд не возвращался, и батальон двинулся дальше. Начинало уже темнеть.

В селении, где, по моему плану, батальон должен был повернуть на восток, находилась большая группа партизан Кучук-хана, от которых стало известно, что по этой же дороге на юго-восток прошла часть Тегеранского отряда с полковником Хабаровым и генералом Реза-ханом за 2–3 часа до нашего прихода.

План обхода фронта лесами был оставлен, и после хорошего отдыха было решено двигаться дальше ночью для соединения с отрядом.

С проводниками от партизан мы целую ночь усиленным маршем двигались вперед. По пути попадались селения, бесчисленное количество речек, ручейков без мостов… Дорога чаще шла лесом.

Встречавшиеся группы партизан информировали нас о движении Тегеранского отряда. В этом марше «казаки» персидской армии показали свою необыкновенную выносливость и… послушание.

Лишь к утру мы нагнали Тегеранский отряд, расположенный в одном из селений для ночлега.

После одного дня марша Тегеранский отряд догнал есаула Ходолицкого с его Тавризским отрядом, очутившимся там по неизвестным мне причинам и двигавшимся на селение Массула, находившееся в горах, под снежным перевалом того же названия.

Есаул Ходолицкий предполагал от Массулы до пересечения перевала повернуть на Тавриз. Хабаров решил вместе с Тавризским отрядом подняться на Массулу, но пересечь снежный перевал и восточным его склоном спуститься в тылу фронта.

Никакой связи с фронтом у нас тогда не было. На мое предложение (вторичное) приблизиться к фронту, как я предполагал сделать с батальоном, обойдя его лесными дорогами, полковник Хабаров ответил отказом.

От последнего селения на равнине в горы вела узкая тропа с выдолбленными копытами мулов в течение веков ямками. Только пользуясь ими, ставя ноги из одной в другую, мулы и кони, по одному, могли подняться в гору.

Подъем до Массулы был очень утомительным и занял целый день. Много коней и мулов сбили свои подковы, «казаки»-персы за день истрепали вконец свою немудреную обувь, состоявшую из туфель (чорохи) с парусиновым верхом и с подошвами из прессованного с клеем тряпья.

Селение Массула было особенным. Жилые помещения были высечены в скалах и этажами, так что потолок одной скалы служил полом другой. Жители его – полудикий народ – занимались разведением мулов и разбоями.

Для Кучук-хана Массула была как бы убежищем от преследований правительства шаха. В Массуле, уже с участием Ходолицкого и Реза-хана, вновь поднялся вопрос, что делать дальше Тегеранскому отряду.

Полковник Хабаров, видя снежные вершины, решил спуститься с гор, приблизиться к шоссе Решт – Тегеран и присоединиться к главным силам – тем способом, что предлагал я. Спуск с гор был еще более труден и занял также целый день.

Другой день ушел на приближение к фронту. В тылу и на флангах все было спокойно, и отряд повернул направо по хорошей проселочной дороге.

Все шло хорошо, но полковник Хабаров был хмур и плохо настроен. И нужно было, чтобы к вечеру этого дня при приближении к одному селению (я и Реза-хан ехали впереди вместе с полковником Хабаровым) черная кошка, именно черная, пересекла нашу дорогу!..

Полковник Хабаров немедленно приказал отряду идти обратно на Массулу, несмотря на наши с Реза-ханом уговоры и на мое предложение с конной группой заставой идти впереди отряда.

Мы не имели ни малейшего понятия, где установился фронт, но через жителей мы могли это выяснить и установить связь с ним, но полковник Хабаров приказал вновь идти на Массулу.

Еще с большими трудностями, чем в первый раз, только поздним вечером мы добрались до нее, так как и люди, и мулы, и кони были сильно переутомлены. Снежная линия вершин, к счастью, была не широка, и мы ее пересекли без особых трудностей, но для спуска с гор по их восточному, крутому склону дорог не было, склон был каменистый и с колючей травой и очень редко населен.

Большая половина «казаков» шла босыми. Первую ночь отряд остановился на ночлег в поле около одного ручья. Полковник Хабаров был очень хмур, со мной почти не разговаривал, но в то же время, боясь измены со стороны партизан Кучук-хана, меня просил (приказывал) на ночлег останавливаться вместе с ним и чтобы Завялов был бы непременно с нами…

Ниже гор поселения были более частыми, ночлеги более удобными, так же как и питание. Только на 16-й день отряд вышел на шоссейную дорогу главного управления, сзади установившегося фронта, около селения Мын-Жиль»[118].

Попытка контрнаступления

Но в этот момент, несмотря на тяжелое положение казаков и в том числе острую нехватку лошадей[119], командование Персидской казачьей дивизии разработало стратегический план освобождения всего северного Ирана.

Так, 7 октября 1920 г. есаул Ходалицкий сообщил ротмистру Савичу, начальнику Ардебильского отряда: «Ардебиль. Сегодня предполагается общее наступление всех экспедиционных сил на Энзели. В поддержку этого наступления Вам с 40 пешими казаками под командой наиба 2-го ранга Мамеда Керим Хана с 15 конниками и под командой наиба 3-го ранга Мухтар Низама и с одним французским горным орудием поручика Коченержского, приказываю выступить 8 октября в 8 часов в район расположения Сардара Мухтадыра»[120].

Однако этот план не удалось воплотить в жизнь. Большевики, подтянув дополнительные силы, поспешили опередить казаков. В результате произошел встречный бой. Персидская казачья дивизия столкнулась с превосходящими силами противника. Она не только не выполнила поставленных перед ней задач, но и потерпела поражение и была вынуждена отступить, огрызаясь контрударами и нанося врагу поражения местного значения.

В ходе этих столкновений казаки понесли большие потери. Были жертвы и среди русских инструкторов. Так, 9 октября 1920 г. в бою с большевиками под Козьяном погиб поручик Гараконидзе[121].

Всего же, по данным инструктора дивизии С.М. Калугина, «в боях против большевиков было убито 4 офицера-инструктора»[122] (русских. – Ред.).

Есаул Ходалицкий писал ротмистру Савичу о бое под Козьяном достаточно кратко: «Сегодня в ночь под натиском противника наши главные силы отошли на Хуламские позиции. По этой причине приказываю Вам оставаться со своими частями в Зиабаре до последующего распоряжения и постоянно и бдительно наблюдать побережье Мурдаба»[123].

Однако Персидская казачья дивизия, несмотря на новые происки англичан, еще не раз показывала свои лучшие боевые качества. Так, 12 октября русские инструкторы сообщали с фронта, что «сего числа в районе Посейхона оттеснены мелкие части противника»[124].

Но в целом бои шли с переменным успехом, и вскоре ситуация снова изменилась в худшую сторону, хотя некоторые лидеры курдов, враждовавшие друг с другом, решили пойти на временный союз с казаками. Так, 14 октября ротмистр Савицкий сообщал полковнику Хабарову: «Я с конницей был сегодня в Посейхоне, но вечером большевики меня выбили. Их было не больше 100 человек пехоты с одним пулеметом. Сегодня у меня был брат Кучук-хана Исмаил-хан, который заявил, что будет помогать казакам»[125].

В то же время русские офицеры сообщили, что «казаки нанесли большевикам сильное поражение у Думамбэбазара, у них много раненых и убитых. Сардар-Моги ранен»[126].

При этом чины Персидской казачьей дивизии тогда захватывали немало трофеев, включая орудия, пулеметы, лошадей[127]. А бойцы Тавризского отряда даже захватили, как они сообщали, «у мятежников шестиместный легковой автомобиль Стевер»[128].

За это в конце октября – начале ноября 1920 г. сразу несколько русских офицеров были награждены персидскими орденами и медалями[129].

Впрочем, из скупых фронтовых сообщений русских инструкторов, датированных серединой октября, явствует, что бои в это время были ожесточенные и приводили к большим потерям среди казаков, хотя русских среди них почти не было[130].

При этом дивизию тогда сильно ослабили и небоевые потери, например, от болезней, в том числе малярии, что соответствующим образом отразилось на ее боеспособности[131].

Денежный вопрос

Был и другой негативный для дивизии момент: вопрос о пенсиях и пособиях для родственников погибших был проработан слабо. Семьям убитых казаков и офицеров полагалась сравнительно небольшая пенсия. Так, жена убитого в январе в столкновениях с курдами командира эскадрона ежемесячно получала 150 кран, тогда как зарплата учителя русского языка в дивизии составляла 450 кран в месяц[132].

При этом раненым, но уцелевшим русским офицерам единовременно выплачивали более серьезные суммы. Например, за ранение в Салмасской экспедиции сотнику Гридасову выплатили пособие в 5000 кран[133].

Для сравнения – штаб-трубач получал 250 кран в месяц, фельдшер (в том числе и русские женщины на таких должностях – 500 кран ежемесячно, а делопроизводитель дивизии, ведущий все канцелярские работы, – 150 кран в месяц[134]. На конец 1920 г. последнюю должность замещал одновременно фельдшер Тимонин[135].

Нередко деньги выдавались и за сдельную работу. Так, прачка Панкратова за стирку лазаретного белья получила единовременно 189 кран[136].

Несмотря на то, что по персидским меркам жалование русских было велико и большинство персов о нем просто мечтали, далеко не все были довольны своим положением. Так, в августе 1920 г. ежемесячная зарплата санитара дивизии составляла семь туманов (70 кран), и на нее он не мог прокормить свою семью из семи человек[137]. Вскоре после его жалобы она была увеличена до 11 туманов, но это не сильно изменило его положение.

Разложение казаков, проступки и наказания

Уже к концу Первой мировой войны среди чинов Персидской казачьей дивизии, в том числе и русских, стало заметно разложение, заметно ослаблявшее ее боеспособность. Нередким явлением тогда среди добровольцев-казаков стало дезертирство, особенно среди новобранцев. За это виновных сурово карали, даже если они одумывались и возвращались в часть. Например, в таких случаях сердазов разжаловали в рядовые казаки и держали под арестом семь суток[138].

Подобным образом наказывался за неявку на службу и младший командный состав. Например, за подобные преступления наибов также арестовывали на семь суток.

Кроме того, казаки неоднократно грабили местных жителей. Например, на станции Зенджан русские чины дивизии самовольно захватили два фургона, а в другом случае персидские казаки ограбили зажиточных граждан, закопав по шею в песок нескольких людей известного местного авторитета Морад-хана, и разгромили один дом[139].

Также нередко в Тегеране казаки массово ходили к проституткам. После этого они сильно напивались, ходили пьяными по улицам и «злодействовали». Ситуация достигла такой остроты, что 27 ноября 1919 г. решено было отныне судить таких дебоширов[140].

Кроме того, в марте 1920 г. в Тавризе казак убил местного жителя. Начальство и власти не смогли его осудить, поскольку жертву быстро похоронили до заката солнца по мусульманскому обычаю и не провели освидетельствование относительно причин его смерти[141].

А 27 апреля эта история фактически повторилась в городе Зенджане, где якобы в хлебопекарне казак во время массовой давки убивает кинжалом пекаря. Местное население поймало его и жестоко избило, несмотря на то, что вина конкретного человека не была доподлинно установлена.

Как бы там ни было, но после этого здесь настроение к казакам было крайне враждебно, и жители города даже хотели отомстить товарищам задержанного, напав на них.

Впрочем, и сами казаки нередко страдали в результате своих «гуляний». Так, в мае 1920 г. в пьяном состоянии покончил с собой казак Нестроевой команды Сеид-Гасан[142].

В результате буйства казаков и осложнения внутренней ситуации в стране появление их в крупных населенных пунктах становилось все более опасным. Осознавая это, командир Тавризского отряда в июне 1920 г. написал предписание: «Прошу всех русских чинов отряда по возможности избегать посещения города и в случае такового посещения возвращаться засветло»[143].

О том, что такое предостережение было нелишним, свидетельствует июльское избиение тавризскими жандармами группы казаков, на которых напал их караул, стоявший возле жандармского штаба, представители которого заявили о недопустимости нахождения посторонних возле данного объекта. Примечательно, что они еще до этого проявляли к казачеству явно враждебное отношение[144].

Многие из казаков не всегда хорошо исполняли порученную им службу и задания командиров, опаздывали на строевые и стрелковые занятия и даже прогуливали их, что наказывалось лишь «строгим выговором»[145].

В свою очередь, чины дивизии, обязанные также выполнять работы в отрядных саду и поле, как оказалось в середине апреля 1920 г., делали это плохо, и командованию тавризского отряда пришлось специально назначать наиба для контроля над ними[146].

Также казаки порой совершали преступления и в отношении друг друга. Например, кражи[147].

Более того – некоторые из них совершали явные должностные преступления, например, читали секретную почту их русских командиров[148].

При этом русские также допускали злоупотребления. Так, начальник казаков полковник Старосельский отмечал, что в дивизионных пекарнях хлеб выпекают хорошего качества, а казаков кормят плохим.

Это объяснялось тем, что интенданты продавали хорошую продукцию на сторону, а подчиненных кормили более дешевой и худшей по качеству. Поэтому начдив поставил раздачу хлеба под строгий надзор и организовал расследование этого злоупотребления с обещанием «строгого взыскания» с виновных[149].

Впрочем, подобная ситуация отмечалась и в отрядных хлебопекарнях в отдаленных районах с подачи представителей русского командования, которое нередко злоупотребляло не только с хлебом, но и с прочим вверенным ему имуществом[150].

Старосельский стал активно бороться против этих непорядков и вообще начавшегося разложения во всех его формах. Положение действительно было серьезным. Так, например, несмотря на то, что большая часть казаков была персами-мусульманами, это не мешало им регулярно буйствовать и пьянствовать[151].

В марте 1920 г. был разжалован в казаки и исключен из состава дивизии за пьянство и стрельбу в городе сердаз (урядник) Гасаид-Мехмед.

В таких случаях жалование увольняемых удерживалось в казну. Подобные случаи наказаний за чрезмерное употребление алкоголя и злостное нарушение по службе были нередки.

Однако во взаимоотношениях с рядовым составом русское начальство в большинстве случаев было строгим, но справедливым. И нередко ранее разжалованных за разные проступки не только восстанавливали в сердазах[152] «за усердную службу» и «боевые отличия», но и производили в более высокие чины, например, в наибы, если они показали своё рвение к службе.

Например, 2 мая 1920 г. «за незнание устава караульной службы» были разжалованы в рядовые сразу несколько сердазов дивизии, а казак Аскер-Мовли Кули, напротив, был произведен в «урядники». Будучи часовым, он стоял на посту несколько лишних часов. Сердазы его хотели сменить не по уставу караульной службы. Однако он отказался им сдать пост, пока его не приняли по установленным правилам[153].

Так русское командование поощряло казаков, которые исправно несли службу и наказывало относящихся к ней халатно, не исключая и офицеров. Так, 26 мая 1920 г. «за неисправимо дурное поведение» был отстранен от командования ротой Мамед Али Хан.

Это свидетельствовало о том, что русское командование стало гораздо более сурово реагировать на малейшие нарушения службы, предпочитая избавляться от негодного элемента. Например, был разжалован в казаки и исключен из состава дивизии сердаз, который подменил казенные патроны более худшими по качеству (кустарными).

При этом даже боевой успех не гарантировал провинившимся прощения. Так, несмотря на победу над мятежниками в 1920 г., наиб 3-го ранга Мамед-хан получил от российских офицеров выговор. Взыскание на него было наложено за то, что он вовремя не известил вышестоящее начальство о ходе боя и оставил у себя трофеи, в том числе лошадь, которую по правилам должен был отослать в распоряжение командования дивизии[154].

Отчасти подобное положение дел можно было объяснить неудовлетворительной ситуацией со снабжением чинов дивизии, как офицеров, так и рядовых казаков, денежным довольствием. В 1920 г. обычным делом были задержки жалования на один – два месяца. Например, за 9 августа – 9 сентября того же года персидским казачьим офицерам не выплатили 1390 кран, казакам – 24 660 кран, запасным офицерам – 1860 кран, русским офицерам – 25 860 кран[155].

Впрочем, реально положение дел было еще хуже, поскольку из-за сильно ухудшившегося снабжения казаков из «центра» в 1920 г. командование дивизии пошло на экстренную меру – заимствование жалования на нужды соединения у ее же чинов[156]. Подобная ситуация стала наблюдаться не позднее марта 1920 г.[157]

Так, на октябрь только у офицеров для этого были заняты более 150 тысяч кран[158].

В результате к концу 1920 г. соответствующие задержки составили четыре – пять месяцев, а некоторым и больше, причем казакам долги отдавали гораздо реже и меньше, чем офицерам. Так, только делопроизводитель Ченчиковский, находившийся продолжительное время в Ардебильской экспедиции (с 18 августа 1920 г.) при увольнении 23 декабря того же года получил 5040 кран задержанных ранее денег[159].

Отчасти подобное положение скрашивало лишь безвозмездное выделение на проживание офицеров достаточно крупных сумм. В частности, в делах дивизии отложилось распоряжение командования, согласно которому «пришедшую в негодность на квартире № 5 железную кровать с сеткой выписать в расход по книге квартирной обстановки»[160].

Соответствующим образом меняли и «пришедшие в негодность стулья», в том числе и сравнительно дорогие по сравнению с остальными – венские[161], и даже за счет казны были оплачены «переданные в Российское консульство три портрета царских особ», также «выписанные в расход по книге квартирной обстановки из квартиры № 1»[162].

Персидское казачество на заключительном этапе

Тем не менее, несмотря на подобные проявления, персидские казаки продемонстрировали тогда свои лучшие качества и нанесли противнику сильный урон. Не случайно, что сам шах отметил доблесть русских офицеров, многие из которых были награждены персидскими орденами и медалями. Например, подполковнику Равичу персидский шах пожаловал орден Льва и Солнца с почетной зеленой лентой[163].

В результате большевиков поздней осенью 1920 г. все же удалось остановить. И хотя персидские и русские казаки из-за колоссального превосходства противника не смогли освободить от красных север страны, их действия были очень успешными. Благодаря доблести персидского казачества и его русских учителей план советизации Персии был сорван.

Однако на этом соответствующие замыслы коммунистов не были похоронены. И сражения между белыми и красными русскими в этой стране происходили не только на фронте. Шла борьба и на «невидимом» фронте. Советское руководство рассчитывало революционизировать Персию и Афганистан и отсюда экспортировать революции в британские колонии, в первую очередь в Индию.

Среди тех, кто работал в этих странах, по данным разведки РОВС, числились многие бывшие русские офицеры и генералы. Это генерал Григоржицкий, специально командированный большевиками для проведения подрывной работы в Южной Азии, поручик Дренер, работавший по заданию коммунистов в южном Иране, а также Сергей Викторович Мединский, преимущественно работавший на севере страны. Ранее он занимал видную должность в автомобильном транспорте Ставки во время Первой мировой войны[164].

Британские интриги и ликвидация Персидской казачьей дивизии

Между тем положение в Персии все более осложнялось. Большевики, сохраняя контроль над значительной территорией этой страны, готовились продолжить наступление.

Не было единства и среди представителей противостоящих им сил. Так, освободить север Персии от красных не удалось во многом потому, что в разгар октябрьских боев 1920 г. англичане в очередной раз резко сократили финансирование персидско-русских частей, задумав ликвидацию казаков под предлогом их «слабой боеспособности» и «непригодности для службы» находящихся при ней русских офицеров.

В качестве «доказательства» они приводили примеры их недавних поражений, которые в целом не были фатальными, особенно если учесть уровень и численность противостоящих им сил.

Однако не исключено, что именно плохо организованное сентябрьско-октябрьское отступление и стало одной из весомых причин последующего устранения русского командования. Так, Фадеев пишет, что после отхода главного Тегеранского отряда дивизии к персидской столице «на другой день прибывший из города Казвина на автомобиле поручик русской службы Пупейко привез приказание: «Полковнику Хабарову и капитану Фадееву немедля прибыть в город Казвин. Генералу Реза-хану с частями присоединиться в тылу (указано место) к дивизии и принять командование ею»[165].

Уже по пути туда от поручика Пупейко стало известно, что фронт занимают английские части, а русские офицеры-инструкторы освобождены от службы в персидской армии, будут заменены англичанами и должны покинуть Персию. Эти изменения были следствием принятия шахом Ахмед-Каджаром всех условий английского правительства, к чему он был вынужден последними неудачами персидской армии»[166].

Но что могла сделать одна недоформированная дивизия против огромной закаленной в трехгодичных боях Красной армии, если сами британцы без боя сдавали целые города и порты, как это было в случае с Энзели?

При этом они явно кривили душой, забывая, что персидские казаки не раз показывали лучшие боевые качества, чем англичане. Например, они сильно выручили британские войска в боях в феврале – октябре 1918 г.

И именно благодаря персидским казакам и их русским учителям англичане сохранили свои позиции в южном Иране и обеспечили снабжение своих войск в Месопотамии. И это заставляет задуматься о том, чья боеспособность была реально выше.

Подобное отношение британцев объясняется тем, что, когда казаки были нужны англичанам, чтобы парировать выпады их конкурентов, те поддерживали их деньгами и снабжением. В это время Великобритания, ведущая борьбу против Германского блока на других фронтах, не могла направить сюда большой контингент своих войск. Поэтому Персидская казачья дивизия охраняла и британские интересы.

Но после того как турецкую угрозу в ноябре 1918 г. с окончанием Первой мировой войны устранили, англичане сразу изменили свое отношение к казакам в худшую сторону.

Примечательно, что поводом для таких действий послужила ее «неспособность полностью покончить с Кучик-ханом в Гиляне»[167]. По словам инструктора Карташевского, якобы Старосельский, «занимаясь хозяйственными делами», не справился с задачами, порученными ему шахом[168].

Однако следует оговориться, что в октябре 1920 г., перед началом роспуска русских инструкторов, казаки почти без особых усилий разбили Кучик-хана, снова попытавшегося «оседлать ситуацию», пользуясь их затруднениями[169].

На решение об увольнении также повлияли события революции и ход Гражданской войны в России. Параллельно этому влияние России в Иране падало, чем в итоге и воспользовались британцы для усиления своей власти и вытеснения русских конкурентов.

На октябрь 1920 г., время активных боев против советских войск и их местных союзников, численность персидских казаков в результате потерь и дезертирства упала до шести тысяч человек. При этом к концу того же года по плану англичан она должна была быть урезана вдвое. Командир Персидской казачьей дивизии полковник Старосельский справедливо заметил, что это – проявление падения российского влияния в Персии[170].

Причем немалая доля ответственности за подобные неудачи приходилась на долю самих англичан, не выполнявших условия соглашения о снабжении казаков.

Однако вчерашние союзники русских этим не ограничились и в том же месяце предприняли против них явно враждебные действия. Например, в Нефпаф-абаде, где находился конный отряд Трофимова, между русскими и иранцами с одной стороны и англичанами с другой едва не дошло до вооруженного столкновения. Конфликт произошел по вине британского командования, которое предъявило казакам ультиматум: очистить занимаемые ими помещения и впустить туда англичан[171].

Однако положение на фронте тогда было не из лучших, и оно отложило выяснение отношений с русскими до прибытия в Иран дополнительных британских сил. Кроме того, они тогда даже в два раза увеличили им прежде уменьшенное жалование: для казаков с двух до четырех туманов (один туман равнялся 10 кранам) и с 15 до 30 туманов для офицеров в месяц[172].

Наступление Красной армии в этой стране по данным русских инструкторов дивизии «вызвало опасение англичан за свое влияние в южной части Персии»[173].

Но период «потепления» в отношениях русских и англичан продолжался недолго. После того, как угроза советизации ее отошла на второй план, британцы продолжили интриги. По информации самих русских инструкторов, тогда британский адмирал Норрис от имени властей своей страны предлагал генералу Толстову создать в контролируемой ими зоне Персии «собственную» дивизию из курдов с вариантом получения Персидской казачьей дивизии под свое командование «на английских условиях»[174].

Они рассчитывали, что он, в отличие от прежнего ее командования, будет им полностью лоялен. Однако бывший уральский атаман отказался работать против русских интересов, и «адмирал Норрис предложил ему вместе с отрядом уральцев покинуть Тегеран», после чего он «должен был быть отправлен в Месопотамию, в существовавший там уже лагерь русских беженцев».

Также Норрис оказывал давление на персидского шаха в плане принятия от него помощи англичан (что должно было усилить влияние Лондона в Тегеране и параллельно снизить русский авторитет) под предлогом «защиты страны от красных».

По данным русских инструкторов, «шах Ахмед-Каджар раздумывал со своим парламентом, не решаясь принять окончательного решения»[175].

В это время сам полковник Старосельский буквально «бил в набат», говоря, что Персидской казачьей дивизии, «этому сорокалетнему учреждению, созданному руками России», угрожает гибель[176]. Это не было преувеличением: англичане уже начали заменять русских инструкторов другими иностранцами.

Он писал 8 октября 1920 г., что «не так давно военный министр официальным письмом просил меня о назначении четырех русских офицеров-инструкторов для реорганизации Военного Министерства и сарбазской бригады “Маркези”, но потом, по желанию Восуг-эд-Довле (премьер-министр, ориентированный на Великобританию), туда был назначен мало знающий шведский инструктор, офицер запаса Лумберг. Замена русских инструкторов в дивизии специалистами других национальностей невозможна ввиду наличия в дивизии огромного русского имущества и потому что персидский состав ее, сроднившийся за 40 лет с русскими, не признает других»[177].

Однако никакие аргументы уже не могли вразумить былых союзников по борьбе против сил Германского блока и большевиков.

Уже в начале ноября 1920 г., когда к британцам подошли подкрепления, а натиск красных удалось приостановить, они уже явно изменили отношение к казакам в худшую сторону: русских инструкторов начали массово увольнять и передавать российское имущество персам. На фоне этого между самими нашими офицерами начались дрязги, которые англичане подогревали специально для ускорения ликвидации Персидской казачьей дивизии[178].

Ее инструкторы свидетельствовали, что «пока продолжались военные действия, англичане воспользовались отсутствием дивизии в Тегеране, где оставалась небольшая команда, и явились к Шаху. Английский посланник Норман и генерал Айронсайд потребовали, чтобы Шах подписал приказ об удалении полковника Старосельского и всех русских инструкторов из пределов Персии; в противном случае они грозили увести свои войска из Персии и прекратить кредиты и вообще всякого рода помощь стране.

Британцы стали оказывать давление и на русское командование. В результате с помощью интриг им фактически удалось понизить статус комдива полковника Старосельского до начальника штаба дивизии. Дошло до того, что в ноябре 1920 г. британское командование потребовало от Старосельского, признанного и русскими, и персами «доблестным и умелым командиром», сдать свою должность младшим и неопытным офицерам.

Некоторое время он противился такому произволу, но был вынужден уйти, подчинившись воле шаха, который после некоторых колебаний дал свое согласие, подчинившись давлению британского командования. Начальником дивизии временно стал полковник князь Торковский[179]. Так началось реальное изгнание из Ирана русских офицеров.

Полковник Старосельский и инструкторы пользовались большой популярностью среди народа, и удаление их из Персии вызвало неодобрение и гнев среди лидеров демократической партии и духовенства, которые предлагали полковнику Старосельскому полную поддержку, если он открыто выступит против такого решения и останется в Тегеране. Так, аятоллы предлагали ему даже бест (защита в мечети).

Между тем Старосельский в это время был арестован в Казвине известным по интервенции британских войск на российском севере генералом Айронсайдом и получил разрешение выехать в Тегеран только на 24 часа. Будучи отделен от своей казачьей дивизии, он не решился на сопротивление.

По данным его подчиненных, «в то же время англичане тайно заключили договор с Его Величеством Султаном Ахмед-Шахом об увольнении из дивизии всех русских. Английские инструкторы становились на наши места».

Показательно, что все это совпало с поражением армии Врангеля. Видя, что Белая армия проиграла, англичане окончательно решили уничтожить «оплот русского влияния» в Персии.

Вскоре англичане заменили и начальника штаба дивизии капитана Кондратьева более удобным капитаном Карташевским, сея среди казаков интриги и рознь. Первая неудачная попытка сделать это была предпринята ими 20 ноября. Против англичан, ставших господами положения и почти открыто распоряжавшихся шахскими деньгами, выступать было бессмысленно, и Кондратьев уступил[180].

Сразу после этого началось повальное увольнение из дивизии русских инструкторов. Британцы, по данным капитана Константина Карташевского, с конца 1917 г. взявшие на себя финансирование казаков ввиду отсутствия денег в персидской казне, просто сократили штаты дивизии, мотивируя это «недостатком средств». Отсутствие ресурсов у местной стороны было обусловлено фактическим крахом местной экономики, что во многом было обусловлено восстанием курдов и различных ханов на местах[181].

Правда, при этом он оговаривается, что «при ставленнике англичан Сепехдаре Эзем под их давлением был уволен в отставку весь русский инструкторский состав казачьей Его Императорского Величества Шаха дивизии».

И уже с 19 октября (1 ноября по новому стилю) 1917 г. число русских офицеров в ней сократилось с 41 до 27, а подпрапорщиков – с 59 до 49. Резко уменьшилось и жалование остающихся на службе русских инструкторов. Таким образом, англичане вынуждали их уйти с занимаемых ими должностей.

Между тем отчасти критика в адрес целого ряда русских командиров Персидской казачьей дивизии была справедливой. Так, командир дивизии полковник Старосельский еще 8 октября 1920 г. писал: «Безусловно, большой процент офицеров и подпрапорщиков не удовлетворяет своему назначению, но, к сожалению, я бессилен заменить их лучшими. Дальнейшее сокращение состава русских инструкторов возможно, но до известного предела, так как вся дивизия держится на них. Приезжавшие сюда наши офицеры, испробованные мной, за редкими исключениями не годятся. Движение в России не могло не наложить на них своего отпечатка, и они могут быть инструкторами разве только революционного характера»[182].

И многие русские инструкторы действительно оказались не на высоте положения. Об этом говорит и тот факт, что некоторые из них покинули к концу декабря 1920 г. Персию и, несмотря на то, что они получили от англичан причитающиеся им деньги, не рассчитались по долгам со своим же русским командованием. В их оправдание можно сказать, что реально эти люди, жертвовавшие своими жизнями во имя благополучия и мира чуждой им страны, за свою службу сами недополучили миллионы рублей, в том числе и за участие в боевых операциях[183].

Впрочем, отчасти в подобном была вина и русского командования дивизии, которое не смогло защитить интересы подчиненных ему людей, хотя в начале 1920 г. оно еще имело для этого «силы и средства».

В любом случае, русские инструкторы подытоживают, что «с момента же удаления полковника Старосельского и русских офицеров русское влияние в Персии, естественно, было окончено.

В декабре 1920 года Персидская казачья дивизия была упразднена. В начале 1921 г. это подразделение окончательно ликвидировали, и на его базе англичане создали лояльные им вооруженные силы страны. Так кончилась многолетняя история военного сотрудничества персов и русских.

Известие об этом застало большинство из них «в поле». Так, капитан Фадеев пишет: «Во время перехода (от Решта к Тегерану. – Ред.) я получил приказание передать отряд старшему персидскому офицеру, а он получил приказание вести отряд в район Казвина. Вскоре все русские чины получили приказание прибыть в Тегеран для сдачи хозяйственной части отрядов… и получить расчет, и 27 октября я прибыл в Тегеран. В моем послужном списке значится: «По ликвидации дивизии оставил в ней службу 9 ноября 1920 года»[184].

При этом еще 18 октября вся дивизия была собрана у деревни Ага-баба, и, по приказу Шаха, командование отрядами было передано персидским офицерам. При последнем свидании с полковником Старосельским Шах сказал ему: «Я подписываю свое отречение». Вскоре Шах уехал из Персии и больше не вернулся в страну Льва и Солнца, а на шахский престол вступила новая династия Пехлеви, родоначальником которой был бывший генерал Персидской казачьей дивизии Риза Пехлеви»[185].

Говоря о нажиме англичан на тогдашние власти страны, русские инструкторы пишут, что «у шаха другого выхода не было, но национальное чувство персов не было удовлетворено, ибо это соглашение перемещало их из одной зависимости в другую»[186].

Примечательно, что и офицерский и рядовой состав британской армии не разделял позицию свою командования по отношению к русским. Так, капитан П.А. Фадеев пишет: «По пути движения к Решту нам попадались бивачные расположения английских частей. Будучи снабжены и оборудованы к ведению колониальных войн, англичане никогда не располагались в селениях у обывателей.

В память войны 1914–1918 годов они очень тепло и дружески относились к русским офицерам. При приближении нашего отряда к их расположению офицеры бивака выходили на дорогу, становясь поперек ее и, смеясь и шутя, ни за что не соглашались пропустить отряд, настаивая сделать привал, а русским офицерам посетить их удобные палатки, где были уже приготовлены закуски, пиво и в изобилии виски с прохладной содовой водой»[187].

Русские офицеры и будущий персидский шах

Один из самых интересных эпизодов службы русских инструкторов в Персидской казачьей бригаде (дивизии) – их взаимодействие с будущим шахом Ирана Реза Пехлеви, служившим под их началом. По их мнению, именно они сыграли заметную роль в последующем развитии этой страны, поскольку без них этот человек не должен был стать ее правителем.

Вот фрагмент воспоминаний С. Булацель: «Гвардейским Стрелковым полком командовал сартип 2-го ранга Реза-хан, которого я знал по моей службе еще в Хамаданском отряде.

Когда же подполковник Ф. получил Тегеранский отряд, то и Реза-хан был переведен туда и назначен командиром Гвардейского Стрелкового полка. За это время сергенг Реза-хан был произведен в сартипа 2-го ранга, то есть в генерал-майоры», произведенный в этот чин, согласно свидетельствам русских инструкторов дивизии, за свои исключительно выдающиеся воинские качества.

Начал он службу рядовым казаком и дослужился до командира полка. Кроме того, что он был блестящим строевым офицером, он пользовался большим авторитетом и в полном смысле слова был настоящим начальником.

Когда я принял Тегеранский отряд, то часть его, главным образом пехота, находилась в экспедиции и возвратилась через несколько дней с сартипом Реза-ханом. Явившись ко мне, сартип Реза-хан вдруг подает мне рапорт об уходе в отставку. Зная Реза-хана еще по моей службе в Хамаданском отряде, да и потом, – а мы хорошо знали старших офицеров, – я его рапорта не принял.

Реза-хан совершенно свободно говорил по-русски, мы с ним дружески побеседовали, и я сказал, что в отставку его не пущу и что мы отлично будем служить вместе. Прошло несколько дней; опять приходит ко мне сартип Реза-хан и второй раз подает мне рапорт об уходе в отставку. Я его опять уговорил, и он остался служить.

Какая же причина побудила сартипа Реза-хана уходить в отставку? Его начальник, подполковник Ф. (Филаретов. – Ред.), был уволен из дивизии, как говорили, – да оно и ясно, – за непорядки в отряде во время экспедиции.

Отсюда вывод, что непорядки были в Стрелковом полку у сартипа Реза-хана, и, быть может, у него были угрызения совести, что он был в некоторой степени причиной увольнения своего начальника….»[188]

После того, как в октябре 1920 г. англичане прекратили борьбу против коммунистов и добились увольнения русских инструкторов, Реза-хан всем преподнес сюрприз, которого от него не ждали.

По свидетельству ротмистра С. Булацель, «когда мы прибыли в Керманшах, то узнали новость: сартип Реза-хан, не считаясь с позицией своего нового начальства – англичан, собрал все отряды, находившиеся в Казвине и его районе, и двинулся на Тегеран. В подступах к Тегерану у него произошел бой с персидскими жандармами и сарбазами. С обеих сторон были убитые и раненые.

Сартип Реза-хан триумфально вступил в Тегеран. Затем он сделался военным губернатором, потом диктатором и, наконец, Его Величеством Шахом Реза Пехлеви.

В заключение могу сказать, что, когда я командовал Тегеранским отрядом и сартип Реза-хан мне два раза подавал рапорт об уходе в отставку, прими я его рапорт, дай ему ход, я совершенно уверен, что его желание было бы исполнено. Никакого отношения он к дивизии не имел бы и Его Величеством Шахом никогда бы не стал»[189].

А вот воспоминания от 9 февраля 1929 г. другого офицера Персидской казачьей дивизии Верба[190] о совместной службе с будущим шахом Персии:

«…Уже война с Турцией была почти объявлена (1914 г.) и граница с Месопотамией – почти закрыта, но паломники и караваны все еще продолжали ходить по инерции. Здесь еще не было слышно грома пушек и не было еще воюющих сторон.

В моем отряде в то время находился теперешний шах Персии, он был там в чине капитана и командовал полуротой, я его послал из Керманшаха в небольшую экспедицию против курдов в Суингур. Он кого-то разбил, кого-то повесил и усмирил. Этот недюжинный человек был четыре раза в моем прямом подчинении, и я здесь остановлюсь подробнее на его личности и его карьере.

Впервые я с ним столкнулся, придя с отрядом персидских казаков в город Хамад. Я был тогда новичком в Персии и ехал в Курдистан, сопровождая губернатора. Небольшой наш отряд находился под командой полковника Ушакова.

В старое время престиж русского имени и офицера в Персии был велик. По приезде ко мне явился губернатор и другие власти. В честь моего приезда был обед у губернатора и здесь я познакомился с высоким, крепкого сложения офицером с мужественной осанкой, решительного вида – это был султан Реза-хан, слывший храбрым командиром.

И невольно вся его осанка и наружность внушали доверие и уважение. Держал он себя скромно и просто, был одет скорее бедно, но чисто. Его наружность не отличала в нем перса, сам он был родом из гор Савадкуха, местности, лежащей в трех переходах от Тегерана на пути к побережью Каспия в Марайдерам.

Спустя три месяца на усиление моего отряда для действий против курдов была выслана мне полурота во главе с Реза-ханом. Я часто звал его к себе и разговаривал с ним. Он был настоящим воякой, но под его кителем скрывалась бурная энергичная натура и сильная воля.

Как-то я послал его окружить одно небольшое укрепление с курдами-разбойниками и захватить их, что ему не удалось. Исполнив задание маневра, он не смог взять их, поскольку они заперлись в башне и убили нескольких наших казаков. Им благоприятствовала местность.

Получив донесение об этом, я взял людей, которые были под рукой, и выехал в горы, хотя нас было мало. Прибыв через три часа к месту боя, я оценил обстановку. Взять башню действительно было трудно. Это было целое [оборонительное] сооружение, которое не поддавалось огню горного орудия.

Курды метко отстреливались. Пулеметы, хотя и работали хорошо, ничего не могли сделать. Они били по башне, от которой летели пыль и мелкие камни, но она, конечно, не пробивалась.

Я стоял рядом с шахом на позиции на возвышенности. Мимо свистели пули, а он был спокоен и невозмутим под огнем.

Решили под сумерки пойти на штурм и двинуть всех людей, но курды успели вывести лошадей, вскочить на них и прорваться через линию слабых постов по ту сторону небольшой деревеньки, на окраине которой и стояла башня.

Правда, внутри ее кроме массы стреляных гильз была кровь. Нам это стоило жизни нескольких казаков.

Шах был опечален нашей неудачей, но этот день во мне внушил к нему еще большее уважение: он был, безусловно, храбрым и очень решительным человеком, что впоследствии и доказал, заняв исток Кадмаров.

Второй раз, когда я был снова командирован в Персию Генеральным Штабом как офицер, знающий язык и страну, я уже застал Шаха Ули Сергенбом (подполковником). Тогда, летом 1916 г., в Тегеране царила паника. Турки заняли Хамадан.

Командующий казачьей бригадой полковник Борис Степанович Продаркевич, личность, ничего из себя не представляющая, впал в панику и решил уехать в Решт. Предварительно он собрал персидских генералов и офицеров, перед которыми держал речь о своем отряде и так глупо себя вел, что сразу одним этим подорвал к ним доверие и в силу этого только 14 персидских офицеров и 500 казаков вышли с ним в лагерь Каср-Каджд, находившийся в шести верстах от Тегерана.

Старшим среди них был Реза-хан. Он был очень предан русским офицерам и следовал за ними без рассуждений. Командование этим отрядом было поручено мне.

Прозаркевич представлял собой труса. Миссия (дипломатическая. – Ред.) была в панике. Приехали на совещание с графами генерал-лейтенантом Нирод и полковником Одльберг. В принципе, было решено эвакуировать русскую колонию. Реза-хан ходил по лагерю и готовил свой патронташ к походу на Мешхед. В случае надобности я должен был отходить по Хорасанской дороге.

Но турки, обойдя Хамадан, остановились. Их, видимо, пугала длинная необеспеченная линия с Багдадом, а главное – незначительность их сил. Будь их больше, они бы свободно могли отбросить русские войска к Каспию и занять Тегеран.

Прозаркевич и не думал оборонять Тегеран и решил не оставаться при шахе. Это был офицер, не поехавший добровольно на войну и попавший туда случайно, не будучи даже офицером Генерального Штаба, оставленный князем Вадбольским его замещать.

Спустя год, в 1917-м, я прибыл из Исфахана, где формировал отряд: бригада разворачивалась в дивизию. У нашей канцелярии я встретил Реза-хана. Он подошел ко мне и просил рекомендовать его на должность батальонного командира: «Вы должны меня отметить, я способен на занятие лучшей должности, чем командир роты».

Я позвал его и представил полковнику Филаретову. С этого дня началась его дальнейшая карьера.

В 1918 г. полковник Филаретов произвел против полковника Клерма, назначенного вместо барона Майделя, начальником дивизии, переворот. Во главе батальона стоял Реза-хан. Этот поступок полковника Филеретова дал Реза-хану идею и впоследствии, будучи уже премьер-министром, и находясь на пути к шахскому трону, он ему сказал: «Я сделал так, как ты – этому я научился от тебя».

Осенью 1919 г. Реза-хан был опять под моей командой в Тарайдуране. Здесь он был недолго, заболел и уехал в Тегеран. Кроме того, он стоял передо мной больной и говорил, что очень желает, но не может продолжать экспедицию.

Был момент, когда он готов был уйти в отставку. Произошло это, когда полковник Старосельский отчислил полковника Филаретова, который и посадил его на место начальника дивизии. Реза-хан остался без своего любимого командира и готов был уйти на покой. Ротмистр Булацель уговорил его этого не делать. Не отговори он его – история не узнала бы его имени.

В последний раз я командовал Тегеранским отрядом, а Реза-хан – гвардейским пехотным полком и был флигель-адъютантом шаха. Видный и уже великий, он ходил перед полком на занятиях. У нас с ним сохранялись всегда наилучшие отношения.

От меня отряд принял полковник Хабаров, тип простого грубого офицера из туркестанских стрелков, окончивший Казанское пехотное училище. Здесь с Реза-ханом произошел инцидент, который его сильно оттолкнул от русских офицеров и, к сожалению, оставил у него неприятные воспоминания.

Хабаров его грубо и безжалостно выругал в момент выхода в экспедицию против большевиков. Реза-хан, побагровев, сорвал с себя погоны и заявил ему: «Я служу 20 лет, и никто из русских офицеров меня не смел так ругать, и я ухожу!»

В ответ на это Хабаров заявил: «Боишься идти в экспедицию!»

Еще больше побагровев, Шах сказал: «Я пойду, но кто из нас боится, это мы еще увидим».

Действительно, в этой экспедиции полковник Хабаров проявил трусость. А Реза-хан, сохранив спокойствие и храбрость, благополучно вывел его с отрядом из [затруднительного положения. – Ред.] в труднопроходимом лесу Гиляна.

По ликвидации нас англичанами он не позволил себе ничего оскорбительного по отношению к кому бы то ни было из бывших русских чинов дивизии и всегда был готов им помочь.

Простой солдат – он стал шахом. Воспитанный в военном деле русскими офицерами, он не забыл своих учителей и даже сейчас, встречая оставшихся в Персии наших соплеменников, он всегда оказывает им помощь, разговаривая при встрече и предлагая службу. Так, принимая полковника Филаретова, он дал ему место и даже из своих средств пенсию»[191].

В пользу данного свидетельства о личности Хабарова свидетельствует и капитан П.А. Фадеев. По его словам, в конце сентября, когда большевики повели наступление из Энзели и далее из Решта в глубь Персии, основные силы дивизии (Тегеранский отряд) Хабарова стали отступать. При этом его адъютант капитан Бондырев передал начальнику группы персидских казаков капитану Фадееву для отступления «ждать второго вызова…».

Однако он так и не был получен.

Прошло добрых полчаса. Вызова никакого нет, а артиллерийская стрельба слышна уже далеко сзади нас, под Рештом. И, чтобы не оказаться в окружении красных, с командиром батальона, хорошо говорившим по-русски, мы решили, не дожидаясь вызова, отойти на Пир-Базар.

В Пир-Базаре полковника Хабарова уже не было. Приказ об отходе по телефону будто был мне дан.

Полковник Хабаров отказывался верить мне, что батальон прошел через Решт. По его словам, он оставил Пир-Базар на два часа раньше меня (приказание мне об отходе будто было мне дано по телефону) и через Решт пройти уже не мог, так как он был занят красными.

Не доходя до Решта, он с отрядом повернул вправо и через рисовые поля и болота, утопив двух мулов с пулеметами, смог выйти на шоссе.

Бондырев с артиллерией и обозами успел пересечь Решт до занятия его красными. С ним был и мой Фофанов. Во время этих разговоров пришел Реза-хан, подтвердивший мой доклад на основании донесения командира батальона.

И этому не поверил полковник Хабаров. Был вызван командир батальона – в результате полковник Хабаров был сильно смущен»[192].

А вот другой фрагмент воспоминаний инструктора П.А. Фадеева, в котором он также дает будущему персидскому шаху наилучшую характеристику: «До отъезда на позицию мне было необходимо познакомиться и повидаться с командиром Тегеранского пехотного полка, а именно с тем самым Реза-ханом Пехлеви, исторической личностью, который сыграл такую крупную роль в судьбах Персии.

В то время мне казалось, что ему было за 50 лет, и указание французского историка, что он родился в 1878 году (то есть в 1920 году ему должно было быть 42 года), считаю сомнительным. Роста он был большого, весьма представительной наружности, с сединой в висках. Спокойный, приветливый, он хорошо говорил по-русски.

Из дальнейшего с ним знакомства и из рассказов офицеров, служивших долго в Персидской армии, стало известно, что он прибыл из провинции Пехлеви, граничащей с Кавказом, поступил в Персидскую армию, как и все, вольнонаемным простым «казаком».

С этого момента и началась «сказка из 1001 ночи». Происхождения он, как и герой сказки, очень скромного. Приставки к именам «хан», «ага», «али» и прочие, обычные для Персии, не означают еще высокого происхождения. Все рядовые «казаки»-персы имели такие приставки. Вскоре он стал вестовым у одного из русских офицеров-инструкторов.

Возможно, что уже тогда он говорил по-русски, но, будучи вестовым, усовершенствовался в русском языке, научился читать и писать. Затем, кончив учебную команду, молодой, красивый и ловкий, Реза вернулся в строй.

В провинциях в то время происходили постоянные стычки с недовольными, «вечная война». Реза отличается, производится в офицеры и к 50 годам своей жизни он, генералом, командует самым большим и лучшим Тегеранским полком»[193].

Особое внимание Фадеев уделяет дальнейшей роли Реза-хана в истории Персии. По его словам, «большевики, зная хорошо настроения в Персии, не дремали и через головы англичан связались с национальными кругами персов, предлагая им полную независимость ценой освобождения страны от англичан и их сторонника, шаха Ахмед-Каджара. Во главе этой национальной группы оказался генерал Реза-хан Пехлеви.

Не успели англичане укомплектовать своими инструкторами персидские войска и усилить свои части, как были атакованы с фронта Красной армией, а с тыла Персидской, Реза-хана. Им ничего не оставалось, как разоружиться и покинуть поначалу пределы Северной Персии.

Реза-хан, уже в роли председателя национального движения, совместно с частями Красной армии занял Тегеран. Шах Ахмед-Каджар был своевременно отправлен в Англию, и Реза-хан без осложнений создал свое правительство.

Расширив конституцию, данную еще Ахмед-Каджаром, усилив и вооружив армию, Реза-хан привел к послушанию всех непокорных или пытавшихся отделиться по этому случаю провинций, как Гилян, шейхов Азербейджана и др.

Рядом социальных законов, практических мер улучшения экономического положения страны, ее финансов Реза-хан привел Персию в порядок, дав населению полное удовлетворение и успокоение. Будучи полным хозяином в стране, в 1925 году Реза-хан объявил себя шахом Персии и занял персидский престол, подобно Наполеону во Франции.

В 1941 году он добровольно уступил престол своему сыну, теперешнему императору Ирана Магомет-Реза-Пехлеви»[194].

В свою очередь, по словам инструктора Вербы, «он поднял свою страну, организовал довольно приличную армию, привел в повиновение феодалов, уничтожил феодальный строй, заставил всех работать и положил основание железной дороге в своей стране.

Но все-таки без специального образования ему было нелегко справиться со всеми этими задачами. Однако, умело подбирая себе помощников, он стал первым шахом этой страны за 300 лет, который вывел ее из вековечной спячки»[195].

При этом Фадеев характеризует его как хорошего друга и коллегу: во время отступления в конце сентября из-под Решта «на ночлеге Реза-хан пригласил меня зайти к нему. Мой конь окончательно сбил подковы и захромал, чего не мог не заметить генерал. Оставив меня на «стакан чая», он мне предложил заводного коня.

Во время этого блуждания по горам я не раз пользовался его любезностью, так как из Пир-Базара я вышел без своего вьюка и в том, в чем был на постах»[196].

Русские военные в Персии после расформирования дивизии

Бывшие русские инструкторы писали: «По договору (с британским командованием. – Ред.), мы все должны были быть эвакуированы на английский счет и куда кто хотел. Сборным пунктом была назначен город Казвин. Все, конечно, ехали через Персию на Багдад, Индию… и только один офицер из всей дивизии, поручик Самойлов (Ив. Дмитр.), поехал в СССР.

Эвакуируемых, считая семьи, было более двухсот, а перевозочных средств – мало, и в Казвине надо было ждать очереди. Во время нашего пребывания в Казвине мы встречали своих сослуживцев – персидских офицеров, и все они насмешливо и иронически отзывались о своих новых начальниках-англичанах.

Сардара Старосельского и начальника штаба дивизии полковника (амир-тумана) Генерального штаба Филиппова эвакуировали немедленно, чтобы, так сказать, нас поскорее обезглавить. Я тоже скоро был отправлен, и не сомневаюсь, что причина была та, что ко мне в гостиницу часто приходили бывшие сослуживцы, персидские офицеры»[197].

По словам самих бывших русских инструкторов, «русские офицеры получили расчет жалованьем за шесть месяцев вперед (и за четыре месяца те, кто пробыл в дивизии меньше полугода), каждому было дано письменное обязательство от имени английского правительства доставить каждого в любую страну с содержанием в пути согласно его положению.

Первым этапом был указан Бомбей, через Багдад. Все свои обязательства английские власти выполнили даже с избытком»[198].

Роль инструкторов Персидской казачьей дивизии в ее гибели

В связи с произошедшим в белоэмигрантской прессе появились материалы, в которых в ликвидации Персидской казачьей дивизии обвинялось ее командование. В частности, речь идет о материале «Письмо из Тегерана», помещенном в № 477 газеты «Общее дело» о ликвидации данного соединения, в ответ на которое бывший капитан этого подразделения А.К. Казирия в своем материале «Обвинители» дал на это свой ответ: «В № 477 «Общего дела» в статье «Письмо из Тегерана» некто, предусмотрительно скрывшись за инициалом «Н.С.», старался забросать грязью полковников Старосельского и Филиппова, бывшего начальника Персидской казачьей дивизии и его помощника.

Обычная современная манера некоторых из господ русских: не имея в руках никаких документов, не опираясь ни на какое положение, пытаются вывести кого-нибудь на чистую воду – обыкновенно своего личного врага – и в результате сами садятся в лужу.

Картина ясна: г-н Н.С. тоже, очевидно, получил некую мзду от «добрых друзей» англичан, и, может быть, и теперь еще получает ее от них, старающихся поддержать такие действия, чтобы ругать русских. Но с его стороны – это покушение с негодными средствами.

Н.С. пишет, что организацию русской казачьей дивизии погубили вовсе не англичане, а полковник Старосельский. Но неужели ему даже неизвестно, что «Русской казачьей дивизии» в Персии вовсе не было, а была чисто «Персидская», лишь с русскими инструкторами?

Как же не англичане ее погубили? Очевидно, господин Н.С. даже краем уха не слышал о той борьбе, которую приходилось вести дивизии с англичанами в продолжение двух с лишним лет?

Разве он не знает всех обстоятельств, предшествующих ее ликвидации и сопровождавших ее? Быть может, он помнит, что Персидский кабинет министров в середине октября 1920 г. полностью подал в отставку, не согласившись на требование англичан об удалении русских инструкторов?

Кто ставил в вину инструкторам дивизии событие 3 февраля 1918 г. – смещение полковника Клерже персидским правительством – оно было признано того же числа (военного министра Машира эд-Довлэ) за конкретное событие – снятие вопроса об улучшении положения дивизии, поднятого с прибытием полковника Клерже.

Так как полковник Клерже прибыл в Тегеран в декабре 1917 г., то есть во время захвата в России власти большевиками, то Персидское правительство ошибочно, но упорно считало его командированным большевиками.

Никогда в Персии не поднималось вопроса об образовании «Второй Русской дивизии» во главе с атаманом Уральского войска Толстовым. Тут уже, очевидно, Н.С. перестарался за английские деньги. Ведь были попытки английского политического генерала Диксона (речь о нем будет дальше) нанять генерала Толстова с несколькими офицерам и на службу к англичанам с тем, чтобы впоследствии заменить ими законных инструкторов Персидской казачьей дивизии и таким образом совершенно забрать ее в свои руки.

Вопрос этот отпал после того, как я лично переговорил с генералом Толстовым и указал ему на английскую ловушку. Полковник Старосельский, наоборот, хлопотал у Персидского правительства в Тегеране о принятии всех прибывших уральцев на персидскую службу, о сформировании из них особой сотни, которая могла бы принести пользу в борьбе с большевиками и почти добился разрешения, но… англичане оказали куда следует давление, и данное предложение провалилось. Многие из уральских офицеров были приняты в дивизию инструкторами.

Заявление, что полковник Старосельский не признавал генерала Деникина, – сплошная наглая ложь. К генералу Деникину был командирован с докладом ротмистр М. С. Сливицкий, умерший в Екатеринодаре от сыпного тифа.

Помимо устного доклада ротмистру Сливицкому было поручено передать в штаб главнокомандующего ВСЮР обширный письменный доклад, специальный шифр дивизии, которым и давались телеграммы в дивизию от штаба главнокомандующего, а также несколько миллионов рублей, собранных на нужды Добровольческой армии.

Было еще очень много случаев сношения дивизии с Добровольческой армией, которые в настоящее время я не могу огласить в печати…

По сообщению Н.С., какая-то группа старших офицеров-инструкторов сочла своим служебным долгом «зафиксировать деятельность полковников Старосельского и Филиппова». Я принадлежу к числу старших инструкторов дивизии, назначен сюда в конце 1916 г., но никакого протокола не писал и не подписывал.

Смею надеяться, что суд законного Российского правительства разберет и без протоколов, кто прав, а кто виноват. О том, что кто-то собирается писать какой-то протокол, я мельком слышал в Тегеране после ликвидации дивизии, но не помню точно от кого, так как не обратил тогда на это внимания, полагая, что это верный выпад против полковника Старосельского его личных врагов.

Но кто же составляет эту группу «старых инструкторов»? Не входят ли в ее состав ротмистр Верба и капитаны Добромыслов (ныне именующий себя полковником) и Карташевский? Быть может, и господин Н.С. принадлежит, хоть душой, к этой группе?

Если это «тройка лиц», запятнавших себя изменой России и русскому делу, продавшиеся английскому генерал-шпиону, пишет этот протокол, то цена этой бумажки будет весьма невысокой. А «служебный долг» надо рассматривать с точки зрения купившей эту «тройку» генерала Диксона.

Вот в кратких словах описание деятельности этих трех лиц, деятельности прямо преступной, которая в значительной степени подвинула падение дивизии; вот кто именно и был орудием ее гибели.

Все подготовительные работы к ликвидации дивизии в течение целого года вёл английский генерал Диксон. Этот очень ловкий политический офицер, полуангличанин-полуармянин, хорошо говорящий по-русски и по-персидски, с момента своего прибытия в Тегеран старался втереться в дружбу и знакомство с инструкторами дивизии, и отчасти достиг своей цели.

Но ему нужен был человек, (непосредственно. – Ред.) знакомый со штабом и с делами дивизии. Были сделаны очень хитрые подходы в этом направлении, но уже в самом начале они потерпели неудачу.

И вот, после интернирования англичанами в Энзели остатков Добровольческой армии, в Тегеране появился выгнанный годом раньше из дивизии за грубость начальнику дивизии капитан 145-го Новочеркасского полка Владимир Васильевич Добромыслов. Вскоре он был взят генералом Диксоном к себе официально в качестве преподавателя русского языка, а неофициально – в качестве шпиона и помощника по подготовке ликвидации дивизии.

Во время своей службы в дивизии Добромыслов однажды остался за начштаба, так что отчасти был в курсе дел штаба и был знаком с шифровальным аппаратом дивизии. И вот он попал в руки опытного английского политического генерала. До ликвидации дивизии его не было видно и слышно, но после 19 октября (1 ноября) 1920 г., когда началась сдача русскими инструкторами частей дивизии персам и расчет русских чинов и удовлетворение их разного рода деньгами (ликвидационными, недополученное содержание и пр.), он открыто стал адъютантом генерала Диксона и дошел до такой наглости и бесстыдства, что, служа англичанам за деньги, ликвидируя насильно русское дело, – не последней политической важности, надел форму русского офицера с погонами полковника Генерального штаба.

При этом он всюду подписывался: «полковник Добромыслов» и даже придумал себе титул, выставляя его на всех бланках: «Помощник генерала Диксона по ликвидации русских чинов Персидской казачьей дивизии», очевидно, не сообразив, что это звание навсегда клеймит его позором изменника и предателя и что оно должно быть перефразировано впоследствии так: «изменник, помогающий англичанам захватить то, что принадлежит только России».

В общем, картина такова: из личной ненависти, из желания отомстить полковникам Старосельскому, Филиппову и Филаретову за свое изгнание из дивизии, Добромыслов нанялся к англичанам, служа им шпионом, и помогает погубить остатки русского влияния в Персии.

В № 473 «Общего Дела» он поместил объявление о розыске брата. Но почему он скрывает свое местопребывание и дает чужой адрес?

(Далее) немедленно по приезде в Тегеран генерал Диксон старается завязать знакомство с инструкторами дивизии и делает им визиты. Его сопровождал старший инструктор дивизии ротмистр Крымского конного полка Николай Митрофанович Верба.

Напрашивается вопрос: почему и зачем инструктор дивизии сопровождает английского генерала при его визитах? В качестве кого? Переводчика? Нет, генерал Диксон хорошо говорит по-русски. Лакея? Нет, Вербу тоже приглашали в (его. – Ред.) гостиную и просили садиться. Пальто генералу (им. – Ред.) тоже не подавалось, так как он был только во френче. Проводника? Нет, персидский жандарм – нукер прекрасно знает квартиры русских инструкторов.

Миссия Вербы была особой. Согласно вполне достоверным сведениям агентов и перекрестных проверок, ротмистр Верба служил в английской миссии в качестве шпиона, о чем неоднократно докладывалось полковнику Старосельскому как его личными агентами, так и начальником штаба.

О службе ротмистра Вербы у англичан было известно через сыскную полицию Председателю Совета Министров, и он тоже сообщал об этом полковнику Старосельскому. Наконец, о шпионской деятельности ротмистра Вербы последний был уведомлен Российской (дипломатической. – Ред.) миссией.

После ликвидации дивизии ротмистр Верба подал прошение генералу Диксону об оставлении его, уже официально, на службе у англичан, которое было принято, о чем сказал сам генерал Диксон в присутствии нескольких русских офицеров.

Но не большое приобретение сделали таким образом англичане: глупость и никчемность ротмистра Вербы известны всякому, кто хоть полчаса говорил с ним.

Еще хуже и подлее оказался капитан Константин Иванович Карташевский, большой друг и приятель Добромыслова. В то время, когда он за три месяца до ликвидации дивизии, оставался за начальника ее штаба, из «весьма секретной» переписки Штаба «исчезли» несколько важных бумаг, которые уже в скором времени фигурировали в английских руках.

В том, что эти бумаги исчезли не без участия и ведома капитана Карташевского, убеждали его поведение и приемы при сдаче секретной переписки штаба по возвращении из командировки его (действительного. – Ред.) начальника уже 19 октября. Достаточно сказать, что вся «весьма секретная» переписка и секретный входящий и исходящий журналы были у него на квартире, где бывал Добромыслов, а может быть, и генерал Диксон, и были возвращены только через три дня после неоднократных требований»[199].

Персия после ликвидации казачьей дивизии

Примечательно, что, когда в декабре 1920 г. прежнее правительство Персии ушло в отставку (в том числе из-за «русского вопроса»), на его место пришел новый кабинет, который сразу же попытался создать новую армию вместо казачьих и сарбазских подразделений. По свидетельству бывших русских инструкторов, «в премьеры попал издатель газеты «Гром» Рэд Сейед Зия-эд-Дин. Случай небывалый в Персии, чтобы пост Председателя Совета Министров занял обыкновенный журналист»[200], да еще в условиях, когда большевики продолжили работу по советизации страны.

«Он состоял в партии, поставившей себе целью проведение в жизнь злополучного англо-персидского договора (так называемый «Железный Комитет»). Был сделан переворот. Казаки дивизии во главе с генералом Мирпэнорж Реза-хана Пехлеви (будущий шах Ирана, служивший ранее под командованием русских офицеров в казачестве) самовольно покинув Казвинские позиции, ночью 11 (24) февраля 1921 г. вошли в столицу, ознаменовав свой приход несколькими орудийными выстрелами»[201].

В результате Сейед (Сейид), совершивший много ошибок при внутреннем управлении, восстановив против себя не только народ, но и знать, был вынужден уйти со своего поста, занимая свою должность всего лишь два с половиной месяца[202].

По свидетельству бывших русских инструкторов, данной ситуацией воспользовались большевики, приславшие в Тегеран свое посольство, среди состава служащих которого было много евреев (в том числе и его временный глава Ротштейн), и сразу же начавшие здесь свою пропаганду[203].

А представители местной стороны при этом почти открыто говорили: «Деньги мы всегда берем, кто бы их нам не предлагал, русские или англичане, но вы знаете, какие из нас выйдут большевики»[204].

При этом прибывшие попытались распространить советское влияние и на имевшуюся здесь русскую колонию. Однако, по свидетельству Карташевского, «на зов большевиков откликнулся из Казачьей дивизии единственный бывший офицер-инструктор штаб-ротмистр Высоцкий»[205].

Однако бывшие русские инструкторы Персидской казачьей дивизии все же оказались замешаны в скандал с коммунистами, который, впрочем, вряд ли имеет смысл записывать в список их заслуг. Речь идет о деле Израиленко, занимавшего в комиссариате Советского Азербайджана серьезный пост, связанный с управлением нефтяными промыслами. Этот человек бежал в Персию и обвинялся коммунистами в растрате казенных средств.

По свидетельству бывшего капитана Персидской казачьей дивизии Константина Карташевского, большевики требовали его выдачи, и персы хотели его обменять на захваченных ими советских пленных и местных революционеров (по «официальной» версии – на укрывшегося в советском Закавказье персидского бандита).

Однако за него вступилась французская миссия в Тегеране, представители которой совместно с бывшими инструкторами Персидской казачьей дивизии и чины бывших белых армий, включая сотника Кравченко, поручика Похитонова и др., содействовали его побегу из тюрьмы. Это стало своего рода русским ответом на предыдущие действия местной стороны в отношении их службы, после которого им, впрочем, пришлось самим скрываться от властей Персии как преступникам[206].

Однако далее русская колония в Персии и в том числе в Тегеране, лишившись защиты казаков, стала разъезжаться.

Но некоторые из ее представителей и в том числе капитан Добромыслов, остались здесь и небезуспешно вели бизнес. Однако это продолжалось не так долго. Согласно утверждениям служившего здесь бывшего ротмистра Вербы, уже после расформирования дивизии, Добромыслов погиб по дороге из Тегерана в Бейрут (где он должен был «принимать» магазины) в Месопотамии.

Произошло это, по его словам, при следующих обстоятельствах: «Он выехал еще засветло на автомобиле с шофером и ночь застала их в дороге. Они заночевали, и в три часа утра Добромыслов поднял водителя, чтобы продолжить путь. Вскоре после этого их автомобиль был обстрелян неизвестными бандитами, ожидавшими появления почтовой машины. Пуля попала ему в сердце. Шофер был контужен. Бандиты ограбили остановившуюся машину и скрылись»[207].

В этот момент подоспела стража, но было уже слишком поздно: преступники успели бежать, а Добромыслов был убит наповал. Его труп доставили в Каср-Шерин и оттуда в Тегеран, где проживала его семья и где состоялись похороны. Верба писал, что «Персидское правительство ничего ей не уплатило, хотя он был одним из офицеров нашей военной миссии, присланных еще правительством Империи»[208].

Несмотря на роспуск Персидской казачьей дивизии, в 1925 г. некоторые бывшие офицеры Русской императорской и белой армий занимали важные посты в местных силовых структурах.

Об этом, в частности, свидетельствует «Агентурное сообщение ИНО ОГПУ с текстовым отчетом агента «ПК» о результатах поездки в Персию 16 августа 1925 г.»: «…Управляет страной командующий всеми персидскими войсками, он же военный министр и военный диктатор Персии – Реза-хан.

Помощником его во всех делах управления и начальником его штаба – бывший русский полковник Филаретов[209]. Крупным лицом в персидском войске является полковник бывшего русского войска Шихминский. В персидской армии служит большое число бывших офицеров русского войска…[210]»

В свою очередь, Н.Л. Марков (1882, Тифлис – 1957, Тегеран), адъютант знаменитого генерала Н.Н. Баратова, командовавшего корпусом в Персии в 1915–1917 гг., после революции 1917 г. служил инструктором в Персидской казачьей бригаде и некоторое время занимал здесь должность начальника ее штаба, а позднее остался в местной армии служить генералом[211].

Вместе с тем они, даже занимая в этой стране положение, о котором большинство жителей Персии могли только мечтать, порой грустили о тех временах, когда они были властителями положения в этой стране. Так, бывший инструктор Верба вспоминает: «Вдали мелькали огни города, в нем я был 14 лет тому назад и из него я вышел, чтобы присоединиться к своему полку под Варшавой. Помню, в него я вошел с отрядом, спасая его от разграбления курдами.

Теперь же я, грязный от дороги, без торжественной встречи, скромно и тихо, не считая шума мотора, выехал усталый в Керманшах, сдав машину, и в чем был, бросился на кровать гостиницы и уснул.

Судьба изменчива: 14 лет назад губернатор и масса народа встречали меня как избавителя. Запоздай я на три дня – город был бы ограблен курдами. А сейчас он тихо и мирно спит, дабы проснуться и зашуметь дневной жизнью Востока»[212].

Заключение

Русские инструкторы и командиры Персидской казачьей дивизии вписали свое славное имя в историю Персии. В первую очередь – как защитники ее территориальной целостности, борцы против сепаратизма и как создатели ее вооруженных сил современного образца.

Может быть, кое-кому такой вывод покажется странным, но именно русские военные помогли Персии стать тем Ираном, который мы знаем сегодня, сохранить в конце XIX – начале XX веков свою независимость, не допустив его распада и захвата Великобританией, и они же заложили камень в фундамент добрососедских отношений между двумя странами.

Сейчас об этом мало кто вспоминает. Впрочем, напоминая эту страницу истории отношений Ирана и России, мы можем смело, опираясь на былую дружбу, продолжать сотрудничество в разных сферах, в том числе и военной.

Турция и Греция: междоусобная белогвардейская война

Оказавшись в конце 1920 г. в турецких и греческих лагерях, некоторые русские эмигранты, не имея средств к существованию, пошли на службу в местные армии. Интерес к ним во многом обусловила начавшаяся между этими странами война.

Нередко конкретный выбор определялся тем, в какой лагерь попадал при эвакуации тот или иной человек. Так, из турецких лагерей вроде Чаталджи многие пошли в турецкую армию, а из греческих (например, Лемнос) – в греческие части, в том числе и пограничные.

Информация об этом в том числе содержится в воспоминаниях генерала от кавалерии П. Шатилова: «…Часть армии была переселена в Грецию, так как от командира Кабалджинского лагеря, генерала Фицхелаурова (27 апреля 1923 г. разжалован и выгнан из армии Врангелем за растрату и присвоение 217 турецких лир из полковых сумм Сводно-Донского полка, 75 из которых он выписал себе, а остальную сумму – нескольким другим чинам в виде пособия и наградных, чем «поставил полк в очень затруднительное положение»[213]), поступило официальное предложение от Греческой военной миссии о принятии для внутренней военной службы в Греции около двух-трех тысяч казаков. В результате дело это вылилось в предложение поставить на службу в пограничную стражу около четырех тысяч человек, примерно на тех же условиях, на каких были приняты наши кавалерийские части на пограничную службу в Югославии»[214].

Кроме того, тогда бывшие белые офицеры записывались в греческую железнодорожную охрану. Так, личный курьер Врангеля В. Каменский пишет: «В Салониках… вечером сел в поезд, отходивший на Белград. Перед отходом поезда на каждую площадку вагона стали один-два вооруженных русских офицера, которые на мой вопрос, что означает их присутствие здесь, ответили мне, что они являются охраной пассажирских поездов от грабежей разбойничьих банд, которыми полна эта горная местность около Салоник. Конвой этот сопровождал ежедневно поезда в оба конца»[215].

Впрочем, греки вспомнили о русских во вторую очередь, самонадеянно полагая, что не выходившая с 1911 г. из войн Турция, ослабленная ими, не будет для них серьезным противником. К сожалению, при этом белогвардейцы в греческой и турецкой армиях по сути были вынуждены сражаться друг против друга. Впрочем, об этой не самой приятной странице истории известно немного.

Что касается турецкой армии, то туда немалое число белоэмигрантов шли из чувства мести по отношению к странам Антанты, против которых боролся лидер турецкой революции Мустафа Кемаль, с которым еще весной 1920 г. Врангель начал весьма успешные переговоры, продолжавшиеся и летом того же года. При этом от него к турецкому вождю направлялись офицеры как с официальными, так и с неофициальными поручениями[216].

Во многом такое взаимодействие было обусловлено тем, что еще до эвакуации из Крыма они были озлоблены на ту политику Великобритании и Франции по отношению к Белому делу, которую они стали проводить после ноября 1918 г. (капитуляция Германии в Первой мировой войне, в которой они сражались против нее как союзники) как «предательскую».

Попав в отведенные им лагеря на безлюдной территории Греции и Турции и столкнувшись с хамским к себе отношением со стороны недавних союзников по Первой мировой войне, многие из них горели желанием отплатить им «звонкой монетой».

Отчасти понять их было можно: недавние «друзья» отобрали у русских даже те ценности, которые они вывезли с собой, обещав «в обмен» снабжать их всем необходимым, от чего они очень быстро отказались, параллельно препятствуя выполнению распоряжений белогвардейского командования среди подчиненных ему подразделений.

Жить зимой 1920–1921 гг. в условиях сильного холода и бескормицы в палаточных лагерях было тяжело даже бывалым воинам, прошедшим не одну войну. Поэтому многие из них были рады любой возможности не только продать агентам Кемаля оружие, за что им угрожала гибель (пойманных с поличным британская полиция, по свидетельству некоторых эмигрантских источников, топила в Босфоре), но и вступить в турецкую армию.

«Союзники», опасавшиеся массового перехода туда белогвардейцев, предпринимали соответствующие контрмеры. Они оцепили лагеря врангелевской армии, поставив задачу своим войскам: «не допустить бегства российских офицеров к Кемаль-паше».

В свою очередь, врангелевское командование стремилось любыми мерами воспрепятствовать распылению армии и сохранить в своих руках ее личный состав. Для этого использовали вооруженные караулы из юнкеров, которые блокировали выходы с Галлиполийского полуострова, где находился один из главных лагерей белогвардейцев и ловили направлявшихся к Кемалю. Также они охраняли тюрьмы и гауптвахты, откуда было особенно много попыток сменить голодное лагерное сидение на турецкую службу[217].

Такое отношение приходилось проявлять и потому, что «союзники» угрожали в случае продолжения ухода из белогвардейских лагерей людей к Кемалю «распылить» врангелевскую армию и даже выдать красным.

Особую нервозность представители Великобритании и Франции стали проявлять, когда армия Кемаля, разгромив в 1921 г. союзные им силы греков, стояла всего в 50 километрах от Стамбула. Осознавая отношение к себе со стороны белогвардейцев, британское и французское руководство не могло не испытывать еще большее, чем прежде, волнение.

У «союзников» были проверенные данные, что, невзирая на охрану лагерей, русские, особенно казаки, продолжают бежать как из Галлиполи, так и с острова Лемнос. Англичане всерьез опасались, что в случае дальнейшего продвижения Кемаля к Стамбулу измотанные тяжелой лагерной жизнью казаки, находившиеся на Чаталджи, окажут им помощь и совместными усилиями возьмут Стамбул, а «союзнический» гарнизон будет не в силах отбить этот комбинированный удар.

Во многом поэтому Великобритания и Франция неожиданно помогли врангелевскому командованию перевезти в почти полном составе русскую армию на Балканы, подальше от эпицентра борьбы.

Однако некоторые белогвардейцы и в этот период бежали в греческую и турецкую армии, невзирая на двойное охранение мест ее расположения со стороны врангелевского и союзного командования.

Впрочем, можно предположить, что представители Лондона и Парижа могли сознательно склонять белогвардейцев к записи в союзную им греческую армию, чтобы канализировать их устремления в противоположную от Турции сторону.

Однако часть врангелевцев занимала по отношению к данному вопросу вполне выраженную отрицательную позицию из-за того, что «на Лемносе… пиндосы-греки грабили своих «братушек», пользуясь их безвыходным положением. Россия им этого не забудет»[218].

Об их службе грекам и туркам известно немного, но, судя по всему, эти обещания были претворены в жизнь. Едва ли не единственным выявленным источником по теме служит письмо офицеров Даватца и Екадечевского полковнику Тихобразову, видному представителю Русской группы войск в Китае, в котором они, видя неудачи войск Северной коалиции маршалов-националистов в борьбе против Чан Кай Ши и его союзников, предлагали организовать кавалерийские рейды по тылам противника, исходя из опыта российской Гражданской войны. Они же писали, что «во время Греко-турецкой войны то же самое сделали турки под руководством наших же. Благодаря нашим, турки забрали штаб греческого главнокомандующего и командующего армией»[219].

Исходя из этого документа можно предположить, что русские сыграли важную роль в победоносном исходе этой войны для Турции. Но, к сожалению, больших подробностей автору данного издания по этой теме пока обнаружить не удалось.

Впрочем, только этим эпизодом история пребывания выходцев из Российской империи в турецкой армии не ограничилась. Еще с середины XIX века, когда русские войска покоряли Кавказ, а местное население зачастую предпочитало устроиться на военную службу в Османскую империю, это открыло последующую дорогу для их единоплеменников после 1920 года.

Например, в турецкой армии было традиционно много черкесов. После гражданской войны турецкая армия пополнилась очередной «волной» кавказцев из числа тех, кто не принял Советскую власть. Среди них было немало бойцов Черкесской и Чеченской конных, а также Сводной Горской дивизий.

Следующая «кавказская волна» в турецкой армии приходится на период Второй мировой войны и после 1945 г. В 1941–1945 гг. в плену оказались или добровольно перешли на сторону Германского блока тысячи бывших жителей северокавказских республик СССР. А с захватом летом-осенью 1942 г. части Северного Кавказа немецкими и румынскими войсками некоторые его жители, недовольные Советской властью, помогали захватчикам (в том числе в составе особых подразделений, формируемых на национальной основе, – «легионов») бороться против советских войск.

Однако немало было и тех, кто не стал воевать за немцев и предпочел уехать в Турцию, чтобы вступить в ее армию. Сравнительная легкость данной процедуры во многом объяснялась тем, что традиционно кавказцы там (особенно черкесы и в меньшей степени чеченцы) занимали привилегированное положение. Из них приобрели широкую известность представители княжеской семьи Гиреев[220].

Саудовская Аравия

В поисках лучшей доли российские военные проникли даже на родину пророка Мухаммеда. Говоря об этом, следует напомнить о предыстории российско-саудовских отношений.

Сегодня почти никто не знает о наличии в истории между Москвой и Эр-Риядом почти забытых сегодня историко-политических и военных страниц сотрудничества, во многом благодаря которым и существует сегодня Саудовская Аравия.

Предыстория этому была положена в июне 1916 года, когда в разгар Первой мировой войны правитель Хиджаза Хусейн ибн Али аль-Хашими объявил о его независимости от Османской империи и основал свою столицу в Мекке.

Сразу после турецкого краха в 1918 г. за Аравийский полуостров (как, впрочем, за все «османское наследство») началась конкуренция западных держав из числа бывших участников Антанты (Великобритании, Франции и Италии). В частности, их представители пытались «подмять» под себя вооруженные силы нового королевства, находившиеся тогда, по сути, в зачаточном состоянии. Особенно это касалось сравнительно новых «технических» родов войск (в частности, боевой авиации), создать которые в Хиджазе было возможно только при иностранной помощи.

Учитывая тяжелые условия местной службы, британцы ее не жаловали. Ранее уже их представители набрали для нее «значительное число пилотов и механиков разных национальностей». Большинство из них покинули королевство в течение короткого периода, и в итоге ставку решено было сделать на менее прихотливых русских летчиков, которые и помогли местным правителям создать современные ВВС.

Британская разведка сообщила королю Хусейну Хашеми, что поблизости, в Египте, обосновались несколько иностранных пилотов, работавших «не по специальности» – кто водителем такси в Каире, кто уличным торговцем дешевыми вещами, а кто и портовым грузчиком в Александрии[221].

И вот однажды в авто к бывшему офицеру Белой армии Максимову подсел явно не местный араб. И когда водитель спросил его, куда ему направляться, последовал ответ: «В самый лучший ресторан». Однако странный пассажир не торопился расплачиваться и предложил ему пообщаться за столиком «тет-а-тет».

Максимов был не в духе – последние дни были не лучшими в плане заработка – и потребовал расплатиться. Хитро улыбнувшись, гость вывалил ему в руку горсть золотых монет, которых бы хватило на оплату как минимум полгода его труда.

Таинственный араб не уходил и вновь настойчиво предложил ему переговорить в ресторане. Оставив свой старенький «Ситроен», Максимов не без опаски направился на свидание с таинственным гостем, в котором он заподозрил вербовщика убийц. Такие предложения нередко поступали оказавшимся в трудных условиях русским военным.

Но когда он оказался с арабом наедине, тот назвался личным посланником правителя Хиджаза и в качестве доказательства представил несколько вещиц, наглядно и красноречиво об этом говоривших. Гость был не по-арабски краток: «Нам нужно обсудить предложение о настоящей подходящей для вас работе»[222].

Щедро накормив Максимова, несколько лет, с момента эвакуации из России, не видевшего подобных застолий, гость назначил ему встречу в отеле для более предметного разговора через день, предложив собрать всех известных ему русских, имевших отношение к авиации.

Гость кратко изложил напоследок свою идею: создать иностранный офицерский авиационный отряд, за поступление в который инструкторами и техниками он пообещал огромную сумму денег и всевозможные льготы, включая настоящие каменные дома каждому в подарок в Хиджазе.

В итоге Максимову было предложено 30 золотых фунтов стерлингов в месяц. Такую зарплату многие в послевоенной Европе не мечтали получить и за год.

Дело же с поиском кандидатов в отряд было непростое, поскольку, затянутые суетой жизни и добыванием средств, русские в Египте общались между собой не так уж и часто. Кроме него, в Каире тогда жил другой летчик, Булацель, представитель известной в России политической фамилии. Группа остальных проживала в Александрии, где они зарабатывали на жизнь тяжким трудом портовых грузчиков и торговцев разной мелочью. Максимову удалось найти и привезти в Каир капитанов Боброва, Найденова и нескольких других летчиков и военных механиков.

Назначивший встречу купил всем билеты. Уже на следующий день вся группа отправилась при удивленных взглядах их былых работодателей на комфортабельном пароходе из Александрии в Джидду.

И удивляться было чему: их привыкли видеть чуть ли не в лохмотьях, а теперь они были одеты не хуже британских господ и ехали в привилегированном первом классе.

«Араб» оказался знаменитым полковником британской разведслужбы Лоуренсом Аравийским, благодаря деятельности которого в период Первой мировой войны удалось поднять восстание в арабских провинциях Османской империи и в целом ухудшить стратегическое положение. На обломках ее владений и создавались новые государства, нуждавшиеся в современных вооруженных силах.

29 июля 1921 года бывший капитан ВВС Великобритании Брук прибыл с этой целью в Джидду в сопровождении легендарного полковника Лоуренса. Они подписали с королем Хусейном соответствующее соглашение[223].

Вскоре по прибытии русские специалисты подписали с королевством Хиджаз шестимесячный контракт и приступили к освоению и ремонту предоставленной им техники (в основном британской и германской), обучению местных летчиков авиационному искусству. Так, авиамеханик Максимов почти сразу после своего приезда отправился на ремонт сломанного при посадке Брука самолета в Таифе.

Особую роль среди них сыграли летчики-белоэмигранты полковник Широков и капитаны Бобров и Найденов. Они вступили в 1921 г. в армию правителя Хиджаза короля Хусейна Хашеми. Дольше всех служил Николай Найденов[224].

Причем цельных подразделений из них в силу разных причин создать не удалось. Это произошло из-за гибели части русских летчиков (в первую очередь в результате аварий) и их ухода из-за неудовлетворенности условиями службы, а также личных амбиций. Об этом речь будет ниже.

Создание саудовских ВВС началось с многочисленных трений между местным командованием и иностранными специалистами, вызванными во многом ужасным состоянием авиационной техники, очень быстро в пустынных условиях (из-за сильного ветра с песком) приходившей в негодность.

Тем не менее Максимов успешно и в кратчайшие сроки выполнял поставленные перед ним задачи. После успешного осуществления этой работы ему поручили организацию технического обслуживания закупленных в Великобритании и Италии самолетов «Кондиционер» DH.9s, Armstrong Whitworth, MorisFarman и бипланов Caudron, а также оставшихся от турок немецких «Альбатрос» и AEG.

Однако его «притирка», как и других русских с «местными» была длительной и тернистой. Во многом это было вызвано тем, что, столкнувшись с ухудшением ситуации на фронте, власти Хиджаза вынудили его и прочих русских специалистов лично включиться в борьбу.

Например, после того как 4 декабря 1921 г. Найденов и Максимов вернулись на отремонтированном DH.9 обратно в Джидду из Таифа, первому приказали бомбить Турабах[225].

По договору Найденова с властями Хиджаза он был не обязан выполнять «любые задачи военного характера» и поэтому отказался. Однако с помощью «кнута и пряника» его после второго приказания все же удалось заставить вылететь на бомбометание в сопровождении местного офицера-наблюдателя.

Впрочем, сразу после этого он решил уехать в Египет на первом же корабле.

Отчасти понять его поведение было можно: на первый взгляд, ВВС Хиджаза для страны «третьего мира» к середине января 1922 г. выглядели весьма презентабельно. Они состояли из девяти «рабочих» самолетов (по два Armstrong Whitworths, DH.9s, Farmans и три Caudrons). Однако из-за износа самолетов часть из них была охарактеризована Максимовым как «бесполезный хлам», а другие требовали самого серьезного ремонта и поставок дополнительных запчастей.

Заключение русского авиамеханика подтвердилось на практике, и, к сожалению, заплатить за это пришлось русскими жизнями. Тогда на службе в ВВС Хиджаза появились трое новых российских летчиков – Юнгмейстер, Минчанок, Кузнецов, а также авиамеханик Агнаев.

Им-то и предстояло «обкатать» часть хиджазских боевых самолетов после отъезда Найденова и К°. Первым должен был выполнить полет на смотре самого короля Хусейна 10 января 1922 г. Минчанок, который тогда же разбился почти у самых его ног. По сообщению британского офицера разведки, бывшего свидетелем этого события, «король покинул сцену без комментариев».

После этого русским летчикам продолжало не везти, что лежит на совести властей Хиджаза, проигнорировавших сделанное Максимовым заключение. Так, прошло полтора месяца, и за Минчанком последовал Юнгмейстер, разбившийся на «Каудроне» в Таифе 25 февраля, после чего Кузнецов объявил, что он специализировался как пилот гидросамолета и не готов к управлению другими типами летающих машин.

Он и трое других россиян (чьи фамилии установить пока не удалось), заявивших об отказе использовать изношенную авиатехнику, были уволены к началу апреля 1922 г.[226]

В этих условиях основная задача приведения старых и выработавших свой ресурс самолетов в боевое состояние легла на Максимова. Более того – ему приказали лететь в Медину и быть в распоряжении сына Хусейна, эмира Али, чтобы участвовать в боевых действиях против Неджда.

Однако Максимов, будучи техником, а не пилотом, вместе с оставшимся иностранными летчиками и авиамеханиками (главным образом, греками и итальянцами), отказался сделать это. Он принял участие в их забастовке, вызванной несоблюдением принимающей стороной условий контракта, и временно уехал в Египет «для решения личных проблем».

В ответ на это, как сообщали британские источники, «король закрыл аэродром». Не зная об этом, 12 апреля Максимов прибыл из Каира в Хиджаз для продолжения исполнения своих непосредственных обязанностей по ремонту самолетов. Однако он, как и прибывший оттуда же в Королевство 8 апреля другой русский механик, Клибенский, обнаружили себя уволенными[227].

Это означало временное прекращение существования ВВС Хиджаза, поскольку никто из иностранцев не согласился на навязываемые им условия службы.

В итоге король Хиджаза снова вспомнил о наименее притязательных из всех иностранцев русских. В результате туда в августе 1922 г. вернулся Найденов, которому и поручили задачу возрождения королевских ВВС. Ему в этом помогали греческие и итальянские авиаторы (в частности, известный на тот момент летчик Константин Янни), а также нанятая в Египте русская группа из пилота Широкова и четверых механиков, включая Клибенского, прибывших в Хиджаз в январе 1923 года.

23 марта Широков совершил успешный полет на отремонтированном россиянами Armstrong Whitworth. В вылете его сопровождали российский авиамеханик и его местный арабский ученик. Маршрут по тем временам был сложный – из Джидды в Таиф.

Это продемонстрировало властям Хиджаза, что русские успешно справились с восстановлением ВВС и что теперь их можно направить в бой. В начале 1924 г. белогвардейские летчики участвовали в нескольких воздушных рейдах на Турабах для бомбардировок там сил Неджда – тогда Хусейн, поддерживаемый британцами, попытался победить своих конкурентов, и авиации в этом уделялось особое значение.

Однако расчеты властей Хиджаза не оправдались. В конце марта 1924 года британское правительство перестало субсидировать короля Неджда Абдул Азиза Ибн Сауда, который, довольно успешно подготовившись к решающей схватке, в результате почувствовал себя свободным для начала более решительного наступления против Хиджаза.

20 августа 1924 года его войска вошли в Хиджаз. 3 октября король Хусейн отрекся от престола, и его сын Али Ибн Хусейн взошел на престол. Однако это не помешало 13 октября силам Неджда захватить столицу Хиджаза Мекку – стратегически важный город в борьбе за объединение Аравийского полуострова.

Под контролем Хашимитов осталась сравнительно небольшая территория. Однако они попытались вернуть контроль над Меккой, используя свое авиационное преимущество. Широков тогда почти каждое утро и вечер совершал разведывательные полеты на вновь прибывших DH.9s, стремясь добыть точные данные о силах противника и их расположении[228].

Однако этого командующему армией Хиджаза Тахаин-паше показалось мало. Он приказал ему бомбить расположение войск противника и в том числе Мекку. Сложность состояла в том, что авиационные бомбы в его распоряжении отсутствовали. В качестве альтернативы руководство хиджазской армии предложило гранаты и кустарно переделанные для бомбометания снаряды.

Это было очень опасно. Широков согласился на использование данного арсенала лишь при увеличении зарплаты. Руководство Хиджаза пошло ему на встречу и, по сообщению британской разведки, она составила 60 золотых фунтов стерлингов в месяц и бутылку виски в день[229].

И полковник Николай Широков, возглавивший тогда отряд русских летчиков Хиджаза, лично вылетал на бомбардировку войск Неджда[230].

Появление на бреющем полете самолетов, посыпавших скопления кавалерии ваххабитов бомбами и расстреливавших их из пулеметов, способствовало перелому ситуации. В панике обезумевшие от страха верблюды, услышав шум самолетных двигателей, сбрасывали седоков и разбегались в разные стороны[231].

Очень быстро именами «русских шайтанов» женщины стали пугать детей, а день ото дня расценки за их головы неуклонно росли.

Примечательно, что его представители, отправляя Широкова бомбить священный для всех мусульман город, отнюдь не задумывались, что эту миссию поручили осуществить иноверцу, и не анализировали, как такое решение отзовется среди солдат и офицер-мусульман обеих армий.

В рамках операции против Мекки, запланированной на середину декабря, 18 декабря Широкова отправили бомбить Бахра, но он, не выполнив это приказание, вернулся, не найдя войск противника.

Однако последующие миссии были осуществлены им более успешно. В том числе 3 января 1925-го, когда он бомбил Мекку, а в других случаях сбрасывал прокламации в расположение войск противника, в которых их призывали «сдаться, чтобы не быть уничтоженным новым оружием с воздуха».

Развязка наступила неожиданно, и 18 января 1925 г. за его голову реально получили награду. При каких именно обстоятельствах это произошло, до конца неясно.

По одной версии, несчастье с Широковым, летавшим на бомбардировщике DH.9C, произошло в результате «технической неполадки», приведшей к тому, что его самолет перевернулся и разбился.

По другой информации, на его борту произошел подрыв специально заложенной бомбы.

А по данным третьего, британского источника, все было гораздо проще и опять-таки объяснялось удручающим положением дел в хиджазских ВВС, и гибель Широкова стала результатом преждевременного подрыва кустарно переделанного в бомбу снаряда с дистанционным взрывателем[232].

Согласно его информации, это произошло не над Меккой, а в нескольких милях от города Джидда, когда Широков пилотировал над расположением войск Неджда гражданский самолет-биплан «Кондиционер» («де Хэвилленд») Wapiti DH.9C, переоборудованный в двухместный легкий бомбардировщик. С ним также находились два местных пассажира – редактор хиджазской газеты и летчик-наблюдатель.

Неожиданно самолет, оснащенный самодельными бомбами, переделанными из снарядов, взорвался в воздухе и упал на землю. Все находившиеся на борту погибли.

Голову Широкова пронесли по позициям войск Неджда как доказательство их способности бороться против крылатого противника, доставившего им столько неприятностей[233].

Как бы там ни было, среди консервативного и суеверного аравийского населения это вызвало толкования о том, что «за удар по священному городу нечестивцев постигла Божья кара».

Оставшиеся русские сражались вплоть до капитуляции 21 декабря 1925 года короля Хиджаза Али Хуйсена Ибн Сауда. Точно неизвестно, какова была судьба находившейся в составе его войск группы россиян. По одним данным, они попали в плен к силам Неджда, по другим – бежали с территории Аравийского полуострова, а по третьим – продолжали сражаться против войск Ибн Сауда.

Последнюю версию исключать нельзя. Ведь до окончательной победы Неджда было еще далеко – лишь 28 января 1927 года было создано объединенное Королевство Хиджаза и Неджда.

Как бы там ни было, но их служба не спасла ни Хашимитов, ни прочих противников короля Ибн Сауда от поражения и уничтожения. Однако что они могли сделать в условиях отсутствия боеспособной техники и нормальных боеприпасов?

Видимо, подобное объяснение вполне удовлетворило короля Ибн Сауда, на службе у которого тогда появились русские пилоты и авиамеханики, ранее работавшие в ВВС Хиджаза.

Судя по всему, ощущая чувствительные «уколы» от боевой работы русских авиаторов, сражавшихся за его конкурентов из Хиджаза, он решил расширить за их счет численность иностранных летных специалистов. Ему требовалось эффективное оружие для нейтрализации верблюжьей кавалерии ваххабитских мятежников, не желавших установления над собой крепкой власти.

Также на Ибн Сауда якобы повлиял и его сын Фейсал благодаря его детским впечатлениям, когда над портовым городом Джидда в 1914 г. он впервые увидел самолет[234].

Тогда британские военные летчики совершили над ним разведывательный полет, вызвавший панику не только у местного консервативного населения, незнакомого с последними новшествами цивилизации, но и у верблюдов, разбежавшихся при шуме авиационного двигателя. Некоторые особенно впечатлительные люди усмотрели в этом даже «явление Сатаны».

В результате 20-летний принц задумался о создании собственной авиации, способной эффективно бороться против крупных масс верблюжьей кавалерии ваххабитов, совершавшей быстрые рейды и наносивших чувствительные удары по его войскам.

Однако, по данным белоэмигрантского журнала «Сегодня», идея сформирования авиационного отряда при саудовской армии принадлежала королю Ибн Сауду[235].

Как бы там ни было, этому предшествовал ряд обстоятельств.

Тогда кроме освоения новой техники русским специалистам пришлось готовить к полетам и старые машины, доставшиеся в качестве трофеев от прочих разгромленных Абдель Азизом ас-Саудом правителей. Это произошло в 1926 г., когда с большим трудом после взятия Джидды и Медины им удалось подчинить весь Хиджаз. Среди взятых его воинами самолетов оказались шесть устаревших и небоеспособных британских бомбардировщиков de Havilland D.H.9A (DH-9)[236].

Авиатехник Максимов уже через месяц смог два из них поставить «на крыло», и Николай Найденов осуществил на отремонтированном «британце» первый полет на курорт Таиф, расположенный между Джиддой и Меккой. Тем самым он доказал королю растущие возможности боевой авиации, а заодно продемонстрировал способности российских военных специалистов не только к бою, но и к ремонту малознакомой им боевой техники.

Одновременно русским пилотам приходилось готовить и местные летные кадры. По данным белоэмигрантской печати, ссылающейся на саудовские источники, на середину 1927 г. они успешно обучили восемь арабских летчиков авиационному искусству[237].

За столь напряженную работу русским пилотам были предоставлены всевозможные льготы и крупное жалование»[238].

Но несмотря на это такая служба в замиренной, казалось бы, стране, отнюдь не была для русских летчиков курортом. Тогда страна еще не изжила внутреннюю усобицу и сепаратизм, пребывая в крайней бедности, что приводило к периодическим «бурлениям» ее консервативного населения, стремившегося сохранить в неприкосновенности свой убогий средневековый быт.

Соответственно, очень многие в Королевстве косо смотрели на иностранцев, принесших с собой новшества цивилизации, на глазах рушившие их размеренную жизнь. «Местные» подчас негодовали не только на появление самолетов, но и на брюки и часы на иностранцах. Подобные вещи они считали проявлением «дьявольщины».

Вместе с жарким климатом это заметно отягощало службу русских летчиков. К слову сказать, через несколько десятилетий сам король Фейсал, сменивший Ибн Сауда, падет от руки одного из таких фанатиков, оказавшегося его родным племянником.

Кроме того, тогда по всему Аравийскому полуострову шла междоусобная борьба, в которой семья Саудов, нацелившаяся на объединение страны, постепенно продвигалась к своей цели. Однако до этого еще было далеко. И даже после ее формального объединения предстояли еще долгие годы борьбы с многочисленными и воинственными кланами соперников.

Положение самого Фейсала и его отца в Хиджазе было непрочным: они заняли его, нанеся поражение воинственной племенной группе «Ихванов» («Братьев»), исповедовавшей ваххабизм, которые то и дело поднимали против него мятежи. Одной из главных причин стал запрет, введенный ими на совершение их набегов в соседние страны, в ходе которых они грабили и убивали местное население, уводя женщин в рабство. В результате «Ихваны» портили отношение только что созданной страны с окружающим миром.

Участие в борьбе против них приняли и русские пилоты, включая бывшего белогвардейского летчика капитана Боброва, погибшего в этой борьбе. Что с ним случилось, до сих пор не ясно. По одной версии, в один из дней 1927 г. он сел в пустыне из-за боевого повреждения или технической неполадки и был вынуждены отстреливаться до последнего патрона, пока не был схвачен и зверски убит разъяренными ваххабитами[239].

По другой версии, он стал жертвой предательства со стороны подчиненных самих Фейсала – Ибн Сауда. Как бы там ни было, ваххабиты были настолько разозлены его смелыми воздушными рейдами, что обезглавили его труп и пронесли голову русского пилота на пике по своим населенным пунктам как доказательство собственной способности эффективно бороться против «неверных крылатых шайтанов»[240].

Однако с русским участием им уже был нанесен чувствительный удар. В конце концов, ихваны согласились на почетную капитуляцию и постепенно к концу 1920-х гг. влились в привилегированную Национальную гвардию страны. В результате база для их мятежей довольно быстро сошла на нет.

В условиях кратковременного мира на Аравийском полуострове серьезной потребности в русских авиаторах не стало. В результате основная часть бывших «русских саудовцев» лишилась прежней работы и тратила заработанные деньги в соседнем Египте, находясь преимущественно на местной гражданской авиационной службе у британцев.

Однако их мирная служба продолжалась недолго. Тогдашний амбициозный король Абдель Азиз ас-Сауд, объединивший страну, получившую в 1932 г. название Саудовская Аравия, пытался поставить под свой контроль почти весь Аравийский полуостров и решил присоединить его южную часть, Йемен, откуда на север постоянно совершали набеги представители полудиких племен.

К тому времени он набрал иностранный авиаотряд (преимущественно из немцев и англичан), принявший активное участие в Йеменской войне. Но после того, как в сентябре 1932 г. йеменцам удалось подбить один из его самолетов, оставшиеся иностранцы, за исключением немногочисленных русских, попросту сбежали со службы[241].

Они открыто отказались бомбить Джизан, куда их направили. Сами британцы и немцы объясняли свои действия тяжелыми болезнями, якобы поразившими весь личный состав авиаотряда (в том числе малярией), а также отсутствием в их контрактах обязательств лично участвовать в боях. Примечательно, что один из пилотов вернулся через несколько минут после взлета, мотивируя это поразившим его приступом дезинтерии, и едва не разбил свою крылатую машину.

За неисполнение распоряжений некоторых из них выпороли по приказу саудовского короля и почти всех уволили[242].

После этого снова наступило время благоволения к русским. В Саудовскую Аравию пригласили нескольких русских авиационных специалистов, живших, главным образом, в Каире и Александрии. Среди них были и некоторые из специалистов, уже служивших правителю Хиджаза.

В ходе Йеменской войны 1932–1934 гг. русские летчики вновь продемонстрировали свои выдающиеся качества по сравнению со своими западными конкурентами.

Между тем их единоплеменники-авиамеханики успешно поддерживали техническую эксплуатацию оставшихся в саудовских ВВС бомбардировщиков Wapiti. Причем им удалось совершить по саудовским меркам чудо и отремонтировать сбитый в 1932 г. йеменцами такой же бомбардировщик, сэкономив Эр-Рияду деньги на закупку дорогостоящей машины[243].

Но хотя эта война шла успешно (далеко не последнюю роль в этом сыграли русские летчики) и Абдель Азизу удалось в результате в целом повысить свой авторитет и значимость Саудовской Аравии, западные державы все же воспрепятствовали его дальнейшему усилению и приросту за счет йеменской территории.

Однако история взаимодействия русских авиационных специалистов с местными властями демонстрировала неизменное возобновление конфликтов, после чего они в очередной раз уезжали в Египет, как это произошло в начале 1934 г. Далее от короля прибывали представители с «предложением, от которого невозможно было отказаться», и все возвращалось на круги своя.

В результате 3 июня 1934 года Николай Найденов и механик Максимов снова вернулись в Джидду с приказом вновь возродить ВВС страны, сильно потрепанные в Йеменской войне.

Примечательно, что первого лично принял сам монарх, чего не удостаивались даже многие видные западные политики.

Он подробно расспрашивал русского летчика о его службе и воздушных боях, в которых он участвовал. Вскоре после этой беседы, носившей в том числе «технический характер», король заказал в Великобритании четыре бомбардировщика Westland Wapiti, считавшиеся на середину 1920-х гг. скоростными машинами, развивавшими 250 километров в час, а Найденова сделал старшим в небольшой русской авиационной группе. Он и Максимов сразу же обнаружили, что большинство из девяти самолетов нуждаются в поставках запчастей и замене шасси. Кроме того, русские специалисты настояли на закупке авиационных бомб весом до 400 килограммов включительно.

На этот раз Его Величество пошел им навстречу, и уже 2 июля Максимову удалось починить первый бомбардировщик Wapitis DH.9[244].

Найденов начал ее послеремонтные испытания. Однако 5 июля он врезался при посадке в стену, окружавшую аэродром, перевернув самолет, но сам при этом выжил и отделался легкими травмами.

Уже 31 июля Найденов возобновил полеты на втором бомбардировщике Wapitis DH.9 и перегнал два таких отремонтированных Максимовым самолета в штаб-квартиру саудовских ВВС в Таифе.

Их успехи еще больше повысили «русские ставки» в Эр-Рияде, и власти сразу после этого пригласили еще двоих русских, Л. Кучлавского и В. Маковецкого, пилота и механика, прибывших в Саудовскую Аравию 18 ноября того же года. Немного позднее сюда же приехал еще один авиаинженер, фамилию которого пока установить не удалось. Все они отличились при ремонте и восстановлении старых Wapiti[245].

Тогда же с их помощью саудовский король решил оборудовать полноценную современную главную базу ВВС в Таифе, переоборудование которой они завершили в 1935 г. Туда были переведены практически все боевые самолеты страны. На эту же базу стали перегонять новые крылатые машины, полученные во Франции, в Италии и США. И там происходило их дальнейшее освоение.

Среди них были достаточно сложные и отчасти «капризные» учебно-тренировочные «Капрони» Са 100 и Ca 101bis, а также гражданский «Кодрон C.510 Пеликан», переоборудованный для перевозок короля и его семьи.

Далее последний при активном участии русских специалистов был переоборудован в летающую «скорую» для членов королевской семьи.

Впрочем, сам монарх, судя по данным британских источников, предоставил возможность ее использования прочим членам своей семьи. Видимо, еще были свежи в его памяти многочисленные в прошлом воздушные аварии.

Следует заметить, что, несмотря на наплыв в это время итальянских летчиков и механиков, обусловленный потеплением отношений между Римом и Эр-Риядом, трое русских авиационных специалистов, включая Найденова с Максимовым, продолжали выполнять свою работу.

С лета 1936 г. они стали выполнять более сложные, чем раньше, задачи, осуществляя полеты зачастую в сложных погодных условиях при сильном ветре с песком на протяженные дистанции в 300 км и более, выводя на них обученные ими саудовские летные кадры.

Всего с учетом закупленных весной 1937 г. новых Caproni и Ca-100, а также скоростного американского моноплана Bellanca, маленькой русской группе пришлось обслуживать практически все 12 крылатых машин, составлявших саудовский парк ВВС[246]. Благодаря их работе по авиационной мощи страна была одна из сильнейших в регионе.

В связи с этим возникла потребность в дополнительной подготовке саудовских летчиков. Предыдущая попытка наладить ее в Италии на учебно-тренировочных самолетах Campini Caproni Ca-100 и Ca-101 фактически провалилась из-за сложности данной техники для аравийцев и неспособности итальянцев найти с ними общий язык.

Поэтому основная нагрузка по их подготовке по-прежнему лежала на русских (особенно на капитанах Найденове и Булацель), которые одновременно были вынуждены сглаживать противоречия между «горячими» саудовцами и итальянскими инструкторами, оставленными им в помощь.

Причем качество работы русских специалистов было таково (в том числе и при подготовке местных летных кадров), что более с 1934 г. они не попадали в продолжительную опалу к Его Величеству.

Об уровне их подготовки свидетельствует тот факт, что за почти 15 лет подобного взаимодействия в Саудовской Аравии не было ни одной катастрофы в мирное время, тогда как в середине 1920-х гг. они происходили регулярно и часто[247].

Этому способствовали более высокие профессиональные данные белогвардейского летного и технического персонала по сравнению с иностранными конкурентами. Так, Найденов выиграл фактическое состязание со своим итальянским напарником (вернее будет сказать, конкурентом) Кикку при перегонке в мае 1938 года из Таифа в Янбу на самолетах Bellanca и Caproni Ca 101bis.

Не случайно, что, когда однажды Его Величество пожелал продемонстрировать собственную силу внутри страны и за ее пределами, он устроил воздушный парад, в котором участвовали шесть самолетов, из которых два пилотировались именно русскими летчиками, а остальные – воспитанными ими саудовцами.

Влияние русских авиационных специалистов дополнительно усилилось после того, как к маю 1939 г. он разочаровался в итальянцах и уволил их со службы. Одна из причин – тогда саудовский король сделал оправданную ставку на более сильных в военном плане британцев, которым Аравийский полуостров был необходим в качестве тыловой базы для обеспечения своих войск в Северной Африке и Индии. И его значение по мере ухудшения обстановки в мире перед Второй мировой войной постепенно усиливалось.

В итоге подготовка местных пилотов была поручена британцам в Египте, которые привлекли для этого в том числе русских специалистов. По имеющимся данным, это произошло по просьбе Найденова и других русских офицеров, семьи которых постоянно проживали на египетской территории.

Следует особо заметить, что к тому времени благодаря им страна уже получила собственные летный и технический отряды, а также две современные авиационные базы.

Дальнейшему укреплению позиций белогвардейцев здесь содействовало назначение с ноября 1939 года нового командующего ВВС страны Абдуллы Мандили, при котором плодотворное сотрудничество Саудовской Аравии с русскими офицерами продолжилось.

Капитан Николай Филиппович Найденов умер в Каире 28 марта 1947 г. в возрасте 56 лет. Здесь же, на кладбище православного греческого монастыря Святого Георгия в Старом Каире, в 1948 г. была похоронена и его супруга Лидия Анисимовна.

О судьбе остальных членов саудовско-русской летной школы пока доподлинно неизвестно. Судя по всему, эта история сотрудничества сторон далеко не полная и ее восстановление может поспособствовать дальнейшему укреплению отношений между нашими странами.

Во всяком случае, обнародование данных об активном строительстве ВВС Саудовской Аравии с русским участием способно в будущем не только сблизить позиции Москвы и Эр-Рияда, но и содействовать успешному восстановлению военно-технического сотрудничества, налаженному еще в 1920–1930-е гг.

К вышеизложенному следует добавить, что власти страны параллельно развивали достаточно успешные связи с красной Москвой. Так, в истории ее взаимоотношений с Саудовской Аравией имеется и другая позитивная страница: именно СССР после ухода оттуда турок первым признал в 1924 г. во время междоусобной войны на Аравийском полуострове права клана ас-Сауд на власть. В 1926 г. он установил официальные отношения с только что созданным «железом и кровью» на обломках Османской империи Королевством Хиджаза, Неджда и присоединенных областей, на основании которых и была создана впоследствии Саудовская Аравия.

И, как ни покажется это сегодня странным, именно он помог ей решить топливно-энергетическую проблему, согласившись поставлять керосин: тогда еще месторождения нефти не были открыты, а страна остро нуждалась в горючем.

Сегодня, когда Россия и Саудовская Аравия пытаются найти точки соприкосновения, широкое обнародование данной истории взаимоотношений должно поспособствовать этому процессу.

Эфиопия

Переехавшие в Эфиопию в 1920–1930-е гг. десятки белогвардейских офицеров встретили здесь довольно теплый прием. Кроме наличия «общего православного корня», это было обусловлено тем, что первые русские военные эмигранты сумели очень ярко проявить себя здесь еще в XIX веке.

Интерес к Эфиопии как к «православной стране», пусть и со своим особым африканским укладом, в России был велик. Во многом он был вызван нападением на нее католической Италии в 1885–1889 гг. Слабая эфиопская армия несла поражения, и в результате итальянцы оккупировали север страны. В России эти события воспринимались как проявление агрессии католического Запада против православного Востока.

В декабре 1888 г. с молчаливого согласия властей России в Эфиопию прибыла частная экспедиция атамана Ашинова с иеромонахом Паисием (из Афонского монастыря). Кроме них в этом мероприятии участвовали четыре офицера, 12 кавказцев и 30 казаков – всего 48 человек.

Ашинов и его отряд решили основать на берегу Красного моря новое казачье войско. Они высадились в Сомали, где к тому времени уже обосновались итальянцы. После долгих препирательств с ними итальянские колониальные власти перевезли их на территорию Эфиопии с согласия ее императора.

В январе 1889 г. Ашинов занял старый заброшенный форт Сагало на границе с французской колонией Джибути. Первоначально французы встретили русских радушно, но это радушие было показным.

Уже через месяц они неожиданно напали на горстку русских, обстреляв артиллерией занятый ими форт с поднятым на нем русским флагом, после чего высадили десант. Отряд Ашинова, не имевший артиллерии, способной нанести урон французской эскадре, ничего не мог ей противопоставить. Пользуясь численным и техническим превосходством, французы в итоге захватил форт. Во время боя погибло восемь казаков, а остальные были захвачены в плен.

Вскоре конфликт был улажен дипломатическими средствами, но Ашинову и оставшейся группе казаков и кавказцев пришлось уехать из Африки[248].

Почему стал возможен этот конфликт с, казалось бы, дружественной России нацией, которая была обязана ей своим спасением в 1871 г., когда за разгромленную Францию заступился император Александр II?

Все объясняется просто: европейские державы были озабочены возможным укреплением России в Восточной Африке, на которую у французских и итальянских буржуа были свои агрессивные планы.

Но эта неудача не остановила русских, и уже в конце того же 1889 г. в Эфиопию была отправлена миссия гвардии поручика Машкова, находившаяся там до начала 1892 г. Она была более успешной, чем авантюрная экспедиция Ашинова, поскольку российские власти как следует подготовили ее заранее.

Примечательно, что на этот раз французы уже охраняли отряд Машкова в пути. Такое «странное» изменение в их поведении на самом деле не было случайным и объяснялось просто. Тем самым, отправляя русских поближе к владениям итальянцев, они рассчитывали столкнуть лбами своих конкурентов.

Париж был недоволен растущей год от года в регионе активностью Рима, стремящегося к захвату всей Восточной Африки. Такой вариант развития событий был невыгоден и Великобритании. Французы и британцы резонно опасались, что с захватом итальянцами побережья Восточной Африки их сообщения с азиатскими колониями будут находиться под угрозой. Поэтому они и были непротив как минимум «переключить» итальянцев на русских, а как максимум – вызвать между Россией и Италией войну, над пламенем которой английские и французские дельцы были явно не против погреть свои руки.

Целью экспедиции Машкова стало установление постоянных дипломатических и церковных связей между двумя странами. Ее появление в Африке было неслучайным: тогда российские власти стали еще больше обеспокоены растущей активностью Италии в регионе, выражавшейся в том числе в давлении католической церкви и ее миссионеров на «православных» Эфиопии.

В результате открытое желание папы римского расширить свою паству за счет эфиопов обеспечило мощную поддержку Машкову со стороны православных церквей двух стран, усмотревших для себя в этом реальную угрозу.

К тому времени Италия оккупировала прибрежную полосу Красного моря – Эритрею и готовилась захватить и Эфиопию. И боевые действия не заставили себя долго ждать.

В 1895 г. в Эфиопию в разгар начавшейся очередной войны с итальянцами была направлена еще одна миссия – капитанов Елисеева и Леонтьева, одной из целей которой стало объединение Русской православной и Эфиопской Церквей под главенством первой. Время для этого было выбрано удачное – казалось, что в условиях войны против заведомо более сильной в техническом отношении Италии эфиопам не остается ничего иного, кроме как принять российское предложение.

Однако этого добиться не удалось. Впрочем, результаты этой миссии можно считать успешными – главное, что благодаря ей удалось завязать постоянные дипломатические отношения между двумя странами и обменяться посольствами.

В 1896 г. в Россию прибыла высокопоставленная эфиопская миссия, заручившаяся поддержкой Москвы. На Родину она уехала, увозя 135 больших ящиков с винтовками и патронами. А в Эфиопию прибыла русская военная миссия.

Благодаря этому эфиопская армия получила современное вооружение и компетентных советников, что немедленно отразилось на ходе боевых действий, и итальянцы стали терпеть поражения. Так, эфиопы разбили захватчиков при Амбаладжи, а в 1896 г. русские винтовки помогли доблестной эфиопской армии наголову разгромить итальянцев при Адуа. В результате этой победы Италия еще 40 лет не рисковала испытывать силу солдат негуса и официально признала независимость Эфиопии.

Русское оружие, создаваемое в первую очередь для действий в условиях холодов, блестяще проявило себя и на жарких африканких плоскогорьях и равнинах. В результате в 1897 г. эфиопское руководство заказало из России еще дополнительно 100 тысяч винтовок и 12 миллионов патронов к ним[249].

Следует заметить, что тогда в Эфиопию на «защиту православных братьев» также поехали добровольцы, среди которых оказался зауряд-прапорщик Гогосов, который на тот момент уже успел повоевать и за греческих единоверцев против турок.

Но и это еще не все. В условиях развязанной Италией против Эфиопии войны император Александр III был готов на военный «антиитальянский» союз с Францией. Нельзя исключать, что он мог открыто заступиться за «черных братьев по Вере».

Однако сменивший его в 1896 г. Николай II, слабый в моральном и политическом отношении, был прямой противоположностью своему отцу-богатырю как физически, так и духовно, и был неспособен на принятие подобных самостоятельных волевых решений. В итоге Россия ограничилась лишь присылкой военных грузов для эфиопской армии и инструкторов, а также дипломатической поддержкой негуса.

Но и этого хватило, чтобы остановить итальянцев, которых явно подвело стремление сравниться по колониальному величию хотя бы с немцами. В погоне за ними они нарвались на крепкий эфиопский кулак с «русским кастетом».

Тогда же, в период Первой Итало-Эфиопской войны 1895–1896 гг., к эфиопам прибыл отряд Российского Красного Креста, спасший жизни не одной сотни местных жителей. Помощь российских военных медиков единоверцам-эфиопам продолжалась и в последующие годы.

При этом действовавший тогда русский госпиталь, подаренный Эфиопии, оказывал медицинскую помощь не только раненым и больным местным солдатам и офицерам, но и итальянцам.

Кроме того, во время войны в России был проведен сбор благотворительных средств для народа этой страны, что также внесло немалую лепту в победу над одной из европейских армий.

Фактически это был едва ли не единственный пример такого рода, когда такую помощь африканскому государству оказывали белые люди. Не случайно, что здесь сложилось особенно трепетное отношение к России и русским.

Одновременно в самой России для эфиопов широко открылись двери учебных заведений, причем не только военных. Туда поехали учиться дети знатных эфиопских семей. Список учреждений, принявших в своих стенах единоверцев, довольно широк: от фельдшерских военных школ-«учебок» до полковых оркестров.

С этого времени местные вельможи стали оправлять своих детей на учебу не в Европу, а в Россию. Самих же русских охотно принимали в домах эфиопской знати и даже зазывали на государственную службу. Так, в 1897 г. на службу эфиопскому монарху перешел бывший русский поручик И.Ф. Бабичев[250].

Там он занимался разными важными делами правителя Эфиопии – от финансов двора до закупок вооружения для эфиопской армии. Его произвел в полковники эфиопской армии Леонтьев, первый русский советник при дворе негуса, «красочный, волевой и яркий искатель приключений», попавший в Эфиопию с Русской миссией в 1895 г.

К тому времени он выгодно женился на «войзере» или, по эфиопским меркам, «боярыне», имел почетное воинское звание «дадиазмач» и, будучи одним из высших иерархов страны, мог зачислять в вооруженные силы по своему усмотрению тех или иных лиц офицерами и производить их в следующий чин[251].

Впрочем, Леонтьев не ел просто так эфиопский хлеб. Очень большую пользу Эфиопии принесла работа его и других русских исследователей на юге страны, особенно топографов, которые помогли уточнить границы страны и закрепить за негусом обширные и богатые территории.

Начало этому было положено именно Леонтьевым, которого эфиопский император за его выдающиеся качества полюбил настолько, что сделал не только главным советником, но и наместником южных провинций, большая часть которых к северо-востоку от озера Рудольфа была присоединена к Эфиопии только благодаря его смелым, продуманным и энергичным действиям.

Причем иногда для установления эфиопского флага требовалось применить силу. Леонтьев умело привлекал для этой цели и французских авантюристов. Сформированный им русско-эфиопо-французский отряд под его командованием успешно сломил слабое и неорганизованное сопротивление местных жителей и установил границу с англичанами в Кении, кое-где даже «подвинув границу» в пользу негуса[252].

В этом отряде работали и сражались в числе прочих русских тогда еще поручик (по другим данным, корнет) И.Ф. Бабичев, барон Шедевр и еще один офицер – Е.В. Сенигов, находившийся в этой стране с 1898 г.

Последнему, тогда еще молодому 26-летнему офицеру, негус подарил крупный кусок земли. Здесь же Сенигов женился на местной красавице и остался постоянно жить. В молодости он симпатизировал народничеству и, попав в Эфиопию, плененный красотой местной природы (особенно на озере Тана), мечтал открыть здесь «нечто вроде демократической коммуны».

Он получил в командование «правое крыло» армии Вольда Гиоргиса, наместника царя в провинции Каффа, фактически синекуру и должен был, казалось бы, забыть свои прежние мечтания.

Однако этого не произошло. С годами он все больше сближался с жизнью местных людей и лишь еще больше желал воплотить идею о коммуне в жизнь. Так, например, он сознательно жил не в европейском доме, а в простой хижине, предаваясь работе художника.

Тогда он тратил большую часть добываемых им денег на эту коммуну. Их объемы были немалыми, учитывая то, что он вел совместный бизнес с крупным торговцем Ханафи Магомедом по перепродаже табака в Россию[253].

Коммунальные дела в итоге не пошли, и он увлекся сбором фольклора в поездках по стране, отказавшись от участия в авантюрах других проживавших здесь европейцев и политических интригах Леонтьева, которые в итоге кончились для последнего плохо.

Его подвела жадность: он обнаружил в африканской глуши «кладбище слонов», куда приходили умирать эти животные. За несколько лет своего наместничества этот авантюрист вывез из Эфиопии и выгодно перепродал огромное количество слоновьих бивней и множество золотых слитков, не поделившись с негусом. По подсчетам эфиопского монарха, вывезенного хватило бы на несколько годовых бюджетов страны. Поэтому разозленный негус уволил Леонтьева и выслал его из страны.

Однако данная история научила не всех «русских эфиопов». Так, оказавшись на эфиопской военной службе при весьма относительном контроле, бывший поручик Бабичев также «зарвался» и стал заниматься аферами. В пользу этого говорит то, что полученную им привилегию по закупке оружия он использовал для собственного обогащения, приобретая подержанные винтовки и пушки в европейских странах[254].

И однажды Английский банк, у которого он брал в кредит деньги для подобных закупок, потребовал вернуть взятую им сумму, которой у него тогда не оказалось, и ему едва удалось спасти свое имущество от распродажи для погашения долга[255].

Тем не менее на момент завершения гражданской войны в России он фактически достиг положения Леонтьева. Благодаря последнему, обладавшему почти неограниченной властью в Эфиопии, Бабичева произвели в «фитаорари», положение которого соответствовало чину российского генерал-майора. Кроме того, его усилил и последующий уход самого Леонтьева, в результате чего молодому Бабичеву перешла часть его земель.

Примечательно, что большевики, осознававшие степень влияния его в Эфиопии, делали ему приглашения о сотрудничестве. Но бывший поручик, занимавший антикоммунистическую позицию, на это не пошел. К тому времени он поддерживал отношения с белогвардейскими офицерами, которые благодаря ему после завершения активной фазы Гражданской войны в 1920 г. в России стали прибывать в Эфиопию[256].

Всего сюда перебрались 50 бывших офицеров белых армий. Основная их часть – 33 человека – приехала на эфиопскую землю в 1920–1925 гг., а 17 других, включая двоих генералов, прибыли в Эфиопию в 1925–1935 гг.[257]

Значительная часть из них, опять-таки благодаря хлопотам И.Ф. Бабичева, была принята инструкторами в местную армию, а кое-кто добился и действительно выдающихся успехов. Так, полковник Ф.Е. Коновалов достиг в армии Эфиопии очень высокого положения и в начале 1930-х гг. занимал пост ее начальника штаба[258]. Генерал-майор Дроздовский ведал в Аддис-Абебе топографическими работами, а полковник Петр Федосеев руководил фабрикой по производству пороха и пороховыми складами эфиопской армии[259].

А по свидетельству другого участника тех событий, П. Булыгина, к началу войны с Италией «лейб-улан ротмистр Фермор обучает конную гвардию регента» и является начальником корпуса конвоя»[260].

Причина, почему русских офицеров охотно брали на военную и иную службу в Эфиопии, во многом крылась в том, что русские, по сравнению с другими европейцами, были здесь как родные. Во-первых, они были единоверцами, а во-вторых, очень многое для этой страны их предшественники сделали бескорыстно, что не могло быть незамеченным народом Эфиопии.

Не случайно эфиопская императрица Заудиту взяла над прибывшими в ее страну русскими своего рода шефство и оказывала им покровительство. Следует заметить, что еще в 1919 г. бывший посол России в Эфиопии П.К. Виноградов прекратил исполнять свои обязанности, бросил посольство и уехал из Африки. Большое здание бывшего российского диппредставительства в Аддис-Абебе пустовало. Видя, что прибывшие в Эфиопию русские эмигранты бедствуют, негус приказал сдать это здание в аренду и вырученные от этого деньги пустить для оказания им помощи[261].

Так, советский представитель Ниалло Азиз, посетивший Эфиопию в начале 1930-х гг., писал о русских офицерах, осевших здесь, так: «исконными абиссинцами[262] считают себя полсотни русских офицеров, белых эмигрантов. Появившись в Абиссинии (так до революции зачастую именовали в России эту страну. – Ред.), они стали всех уверять, что являются единоверцами амхарцев (основная нация Эфиопии. – Ред.). Богомольная императрица Заудиту взяла их под свое покровительство и пристроила этих тунеядцев на государственную службу»[263].

Но это было мнение коммуниста, враждебно настроенного к белогвардейцам. «Тунеядцы» из России выполняли очень полезную для эфиопов работу по повышению обороноспособности Эфиопии. Например, подчиненные генерал-майора Дроздовского фактически завершили начатую при Леонтьеве работу по созданию топографических карт Эфиопии[264].

Некоторые из попавших в Эфиопию белогвардейцев были довольно известными людьми, например, вышеупомянутый писатель Павел Булыгин, ранее служивший начальником личной охраны вдовствующей императрицы Марии Федоровны, матери Николая II.

В 1919 г. он служил у Колчака, вместе со следователем по особо важным делам Соколовым участвовал в расследовании убийства царской семьи.

В Эфиопии Булыгин в 1924 г. устроился военным инструктором, высоко ценимым в местной армии[265]. На заработанные деньги приобрел кофейную плантацию. Одновременно по 1934 г. продолжал работать военным инструктором, пока не уехал в Парагвай, там основал старообрядческую общину, где и скончался[266].

Главной причиной его переезда из африканской глуши в глушь южноамериканскую стала характерная особенность многих белоэмигрантов – грызня из-за привилегий[267].

И это проявлялось не только в Китае и во Франции, где проживали десятки и сотни тысяч русских беженцев, но и даже в Эфиопии, в которой русских было во много раз меньше и где практически все они были безбедно устроены.

Примечательно, что даже у их благодетеля Бабичева, благодаря которому многие русские беженцы обрели здесь второй дом, отношения с ними складывались сложно. Одной из причин этого стало то, что своей неоднократной женитьбой на эфиопках из собственной прислуги Бабичев раз и навсегда отрезал себе путь в русские аристократические дома Эфиопии, куда его за такие поступки отказались даже пускать на порог. Это привело к его обособлению от колонии соотечественников.

Впрочем, деятельность русскоязычных в Эфиопии не ограничивалась одним лишь военным делом. Кое-кто из «тунеядцев», о которых говорил Ниалло Азиз, подобно Бабичеву, стали заниматься здесь бизнесом. Так, Ханефи Магомет Оглу, партнер по бизнесу Сенигова, кавказец из России, купил в Эфиопии целый ряд коммерческих предприятий, хлопковые плантации в провинции Сидамо и несколько доходных домов в столице Аддис-Абебе, а также особо важное предприятие по выработке древесного угля, который шел на нужды местной железной дороги.

Сам же Сенигов в 1921 г., как человек «левых» убеждений, обрадовавшись революции, выехал на историческую Родину, чтобы «связать» Эфиопию с Россией, но, приехав туда, писал, что «бедствует»[268].

Часть из живших здесь русскоязычных офицеров оставалась служить в эфиопской армии во время новой войны с Италией 1935–1936 гг. Так, участвовали в боях против итальянцев сын эфиопского генерал-майора Бабичева капитаны М. Бабичев и В. Дитерихс, родственник известного одноименного белогвардейского генерала. Большую роль в создании вооруженных сил Эфиопии сыграл полковник авиации Ф.Е. Коновалов, военный советник в этой стране, который фактически зародил и развил ВВС эфиопов, и многие другие. Так, Георгий Николаевич Турчанинов организовал при нападении итальянцев эфиопскую стрелковую бригаду, принявшую активное участие в войне.

И хотя участие русских в этой войне носило не такой массовый характер, как, например, в болгарских событиях 1923 г. или во времена китайской гражданской войны, оно помогло эфиопам осознать, что в этой борьбе они не одни.

Любопытно упомянуть в этой связи, что при вступлении в Аддис-Абебу 5 мая 1936 г. передовые итальянские части первым делом разрушили русский православный храм.

Итальянское командование прекрасно знало, что во главе многих эфиопских частей стоят русские военачальники, и это стало не последней причиной, почему итальянская армия, вооруженная по последнему слову техники, в том числе и активно применявшая химическое оружие, целый год не могла справиться с нередко имевшими только копья эфиопскими солдатами.

Правда, сами итальянцы отрицали свое участие в уничтожении русского храма, утверждая, что он пострадал в те четыре дня анархии, установившейся после ухода из Аддис-Абебы эфиопских сил, когда якобы итальянцев в столице Эфиопии еще не было[269].

После поражения Эфиопии большинству белоэмигрантов и членов их семей из-за угрозы преследования пришлось отсюда уехать, в основном в Европу. Те из них, что остались в этой стране после захвата ее итальянцами, нередко принимали участие в местном Движении сопротивления.

Так, бывший военный советник негуса Турчанинов лично сражался против захватчиков в партизанском отряде эфиопов[270].

Среди русских подпольщиков особенно отметилась Мария Ганаф-Лапина. Она, мать 16 детей, которые жили вместе с ней, в 1939 г. укрывала на своей квартире троих партизан-эфиопов, которых искала итальянская полиция за покушение на итальянского главнокомандующего Грациани.

Она рисковала своей жизнью, поскольку, если бы партизан поймали у нее дома, то ее могли за это казнить. Впоследствии о поступке Марии Ганаф-Лапиной все же стало известно итальянцам. Они ее арестовали и увезли как опасную государственную преступницу в Италию. Она провела в итальянской тюрьме за свой поступок долгих четыре года, пока в 1943 г. ее не освободили войска британо-американских союзников[271].

Во время итальянской оккупации Эфиопии Ханефи Магомет Оглу и его семья лишились всех своих богатств. Сам он, его жена, дочь и несколько других членов его семьи также были арестованы в 1939 г. за помощь эфиопским партизанам и также провели за это четыре года в тюрьме Неаполя как особо важные преступники[272].

И лишь немногие «русские эфиопы» после окончания Второй мировой войны вернулись в Эфиопию. Среди них был Ханефи Магомет Оглу, который восстановил здесь свой бизнес, вновь уничтоженный после революции 1975 г. с приходом «красного» диктатора Менгисту Хайле Мариама, ориентированного на СССР. Однако его родственники, в частности, дочь, до недавнего времени продолжали жить в Аддис-Абебе и после его краха и прихода новой власти[273].

Также необходимо сказать и о потомках от смешанных браков русских с эфиопами. Например, у Бабичева от браков с эфиопками было пять детей – двое сыновей и три дочери. Больше всего был известен его сын Михаил, окончивший за границей военную школу и ставший первым летчиком Эфиопии. К началу Итало-Эфиопской войны 1935–1936 гг. он был командиром эфиопской авиационной эскадрильи, принявшей активное участие в боях против итальянцев.

После освобождения Эфиопии от итальянцев в 1941 г., Михаил Бабичев уходит на дипломатическую службу[274]. Некоторое время он исполнял должность военного атташе Эфиопии в СССР, однако, заболев, был вынужден вернуться домой, где вскоре скончался.

Как бы там ни было, но белоэмигранты сыграли здесь значительную роль в разгроме союзника германского нацизма – итальянского фашизма. Кроме того, их вклад в развитие и обороноспособность Эфиопии заслуживает более детального изучения, которое бы способствовало выведению ее отношений с Россией на более высокий уровень.

ДОКУМЕНТЫ

Воспоминания Г. Турчанинова[275] «Русские в Эфиопии после революции 1917 года» были впервые опубликованы в белоэмигрантском «Военно-историческом вестнике» в №№ 45–46.

«Последний русский поверенный в делах П.К. Виноградов покинул Эфиопию в 1919 году. Из посольства остались в Аддис-Абебе один служащий Седов с женой и дочкой и повар Эфим. Дочь вышла замуж за русского и оставалась в Аддис-Абебе до 1968 года, потом уехала в Европу.

После трудной жизни в Европе русские эмигранты стали просачиваться в Эфиопию. Эфиопия, как старинная монархия и очень близкая по вере к православию, вызывала симпатию среди русской эмиграции, а поездка Императора Хайле Селассия (тогда еще наследника) в Европу в 1923 году дала толчок этой иммиграции.

Можно сказать, что их было две волны: первая – самотеком, после революции и первой Великой войны, а вторая – после второй Великой войны, главным образом из лагерей беженцев в Германии.

За первый период с 1925-го по 1935 год в Эфиопию прибыло 17 русских офицеров, из них 2 генерала, 6 инженеров, 4 доктора, 8 человек разных профессий и один протоиерей. Одна группа, состоящая из трех инженеров с женами, чтобы доехать из Европы в Африку, давала по дороге концерты, подрабатывая для оплаты проезда на пароходе. К концу этого времени русская колония насчитывала около 80 человек. Эти люди в Аддис-Абебе устроили церковь во имя Святой Троицы.

Большинство русских офицеров работало топографами, но были и исключения. М.В. Банкул[276] был директором компании «Зингер» (швейные машины); И.С. Хвостов стал адвокатом; нетрудоспособные получали пенсию из сумм по найму бельгийцами здания русского посольства. Ротмистр Фермор[277] сформировал конную гвардию Императора. Русские инженеры работали по специальностям: Ф.А. Шиманский стал старшим инженером муниципалитета, а Н.П. Вороновский – старшим инженером пути железной дороги Джибути – Аддис-Абеба.

В общем, до прихода итальянцев всем жилось хорошо, но с их появлением стало туго. Большинство потеряло работу, а итальянцы старались выжить из Эфиопии вообще всех иностранцев.

Кое-кто умер, многие уехали. Когда итальянцы покинули Аддис-Абебу (1940), то в ней русских оставалось только 12 человек. Русская церковь была разрушена во время разгрома Аддис-Абебы в 1936 году, в четыре дня анархии между уходом эфиопской полиции в партизаны и приходом итальянцев. Протоиерей Павел Вороновский скончался.

После ухода итальянцев и возвращения Императора в Аддис-Абебу оставшимся в столице русским удалось устроить на службу эфиопского правительства русских из лагерей беженцев в Германии (главным образом из Чехии и Югославии), так что большинство приехало на работу с готовыми контрактами, а переезд их был оплачен УHPА.

Русская колония ожила, была восстановлена церковь во имя Святой Троицы и выписан священник – отец Анатолий Миловидов. Приход состоял из около ста прихожан. Инженер-агроном Лисицын организовал метеорологическую службу и был ее начальником; инженер-агроном Турчанинов стал главным инспектором Министерства агрокультуры; архитектор фон Клодт построил несколько церквей, а художник и архитектор Г.Я. Киверов расписывал эти храмы и строил здания…

Но лет через 6–8 русские стали уезжать из Эфиопии, главным образом по трем причинам: 1) отсутствие пенсии, которую стали давать только бывшим государственным служащим, ввиду дороговизны жизни и трудности составить капитал для обеспечения старости; 2) ввиду образования эфиопского технического персонала (инженеров, докторов и т. д.), то есть плохой перспективы для молодых русских, и 3) оплата через УНРА переездов в Америку и Австралию и устройство в старческие дома во Франции с помощью Совета Церквей.

Священник отец Анатолий заболел и уехал в старческий дом во Францию. Десять человек скончались. Средств на выписку и содержание нового настоятеля не было, и церковь пришлось закрыть. Сохранилась в доме одного инженера часовня, в которой греческий священник отправляет иногда требы.

В настоящее время (1973 год) русских эмигрантов в Эфиопии осталось чуть более 20 человек».

Глава II

Балканы

Королевство сербов, хорватов и словенцев (Югославия)

Из армии – в пограничники

После эвакуации из Крыма в ноябре 1920 г. армия Врангеля оказалась в исключительно трудных условиях. Союзническое командование, несмотря на холодную зиму, разместило ее под открытым небом в греческих и турецких (в основном палаточных) лагерях.

Деньги и продовольствие, вывезенные из России, быстро подошли к концу. Отказавшиеся далее снабжать Русскую армию французы стремились ее ликвидировать и предлагали три «официальных» выхода из ситуации: распыление армии (то есть фактический самороспуск), отправление на сельскохозяйственные работы в Бразилию и возвращение в Советскую Россию.

Неофициально также оставался еще один выход, которым, по разным данным, воспользовались в 1920–1921 гг. от пяти до десяти тысяч врангелевцев – запись во Французский Иностранный легион. Возможно, жесткие меры давления, оказываемые на чинов Русской армии, как раз и преследовали одной из целей получение Парижем дешевых и квалифицированных солдат для завоевания и удержания колоний.

Говоря о сложившейся ситуации, военный профессор В.Х. Даватц пишет: «Последняя надежда была, конечно, на славянские страны на Балканах. Генерал Шатилов, А.С. Хрипунов[278] и Н.Н. Львов спешно выехали в столицы Сербии и Болгарии хлопотать о срочной помощи. Прибыв в Белград, генерал Шатилов представился 13 апреля Н. Пашичу (тогдашний премьер-министр КСХС) и вручил ему письмо генерала Врангеля для Престолонаследника Александра, Регента Королевства. Королевич Александр принял генерала Шатилова в милостивой аудиенции»[279].

Генерал от кавалерии П. Шатилов сыграл особенно важную роль в успешном завершении переговоров. По его воспоминаниям, «…в Белград мы прибыли днем 6 апреля. В тот же день я побывал у нашего посланника В.Н. Штрандтмана и нашего военного агента Д.Н. Потоцкого. ⁴⁹

Из разговоров с ними я выяснил, что и Штрандтман, и Потоцкий уже предприняли шаги к тому, чтобы склонить правительство Королевства принять наши контингенты для постановки на работу массового порядка. Однако эти шаги до того времени существенных результатов не дали. Потоцкий мне доложил, что в военном министерстве имеется предположение использовать чинов армии на службу в пограничной страже, к организации которой будет приступлено в ближайшее время.

Со Штрандтманом мы наметили порядок моей работы… Прежде всего надо было добиться свидания с председателем правительства Н. Пашичем, затем представиться Королевичу Александру и параллельно сделать визиты всем министрам к наиболее влиятельным политическим деятелям.

Штрандтман предложил сопутствовать мне при нанесении визитов и при беседе с Пашичем. Передачу же обращений председателю Скупщины он просил сделать без него, так как по установленным международным правилам официальные переговоры дипломатических представителей с президиумом парламентов иметь место не должны.

Письмо Королевичу-Регенту решено было отправить через Пашича, с особым от меня письмом, в котором просить о передаче письма Его Высочеству и о назначении мне Пашичем приема в возможно непродолжительном времени.

Установив этот порядок официальной работы, мы приступили с Штрандтманом к визитам к министрам и другим лицам. Заставали мы очень немногих (судя по всему, учитывая сложную для белогвардейцев ситуацию, они целенаправленно не желали разговаривать с русскими представителями. – Ред.).

Из разговоров же с теми, которых заставали, мне стало ясно, что все дело зависит исключительно от решения Пашича. Некоторые министры это определенно и заявляли. Между тем приехавшие со мной Н.Н. Львов и А.С. Хрипунов посетили русских общественных деятелей Белграда и наметили с ними устроить целый ряд докладов о положении Русской армии в лагерях.

На эти сообщения решено было привлечь возможно больше влиятельных сербов, дабы путем общественного давления повлиять на решение правительства на делаемое мною представление. На тех же лекциях присутствовал и я и делал доклады о положении армии, об усилиях союзников распылить ее и о необходимости для ее спасения принять все меры к расселению армии в славянских странах.

Кроме того, я принял меры и к воздействию на сербскую печать, в чем мне самую существенную помощь оказал бывший сотрудник петербургского «Нового Времени» – Ксюнин. Он познакомил меня с заведующим бюро печати в Министерстве иностранных дел, который и оказал нам свое содействие помещением в некоторых наиболее ходких газетах благоприятной нам информации. Одновременно с этим появились статьи о тяжелом положении армии и о долге сербского народа помочь, как некогда русский народ помог Сербии в ее бедствии.

Почти одновременно со мной в Белград прибыли и атаманы – генералы Богаевский и Науменко. Они побывали у Штрандтмана и участвовали вместе со мною на докладах, организованных Львовым и Хрипуновым. На одном из докладов генерал Богаевский подчеркнул особенную тягость положения казаков на Лемносе и высказал надежду, что Главное командование выведет их в первую очередь.

Я на это ответил, что Главнокомандующий не раз подтверждал, что все части армии ему одинаково дороги и близки и что, конечно, в первую очередь будут перевезены те части, которым тягостнее всего; если обстановка ко времени переезда не изменится, в первую очередь будут перевезены части, находящиеся на Лемносе. После этого моего заявления генерал Богаевский сказал, что теперь за участь казаков он совершенно спокоен.

К сожалению, нарушение наших добрых отношений с атаманами, вернее, с их правительствами сказалось и здесь, в Сербии. Один из здешних их представителей, Мельников, стал проявлять определенную «самостийность» и желание отмежеваться и от нашего правительственного уполномоченного по делам беженцев С.Н. Палеолога, и даже от русского посланника.

Правда, старания его добиться от сербов официального признания представительства казаков встречали полное противодействие, но зато некоторые русские члены Державной комиссии (ведающей ассигнованиями сербских денег на беженцев) старались поддержать домогания Мельникова и Сушкова, представителя кубанского атамана. Эти лица не останавливались ни перед чем, чтобы проводить свои сепаратистские и левые убеждения.

Что касается В.Н. Штрандтмана, то он старался быть возможно более внимательным к атаманам, но всегда подчеркивал свое отрицательное отношение ко всяким проявлениям самостийного направления. На это его толкала, главным образом, позиция правительства Королевства, которое не признавало никаких государственных образований, возникших на территории бывшей России.

Наконец, 10 апреля состоялось посещение нами председателя Скупщины. Он принял нас в своем служебном кабинете, во временном здании Скупщины. На этот прием, кроме меня, Н.Н. Львова и А.С. Хрипунова, прибыли и два атамана. Говорили мы по-русски, председатель отвечал по-сербски.

Я ему вручил обращение к Скупщине, переданное мне в Константинополе, которое за несколько дней перед приемом пожелали подписать и атаманы. В кратких чертах я ему изложил неблагоприятно сложившуюся для армии, в районе проливов, обстановку и просил оказать содействие в принятии ее контингентов на территорию Королевства.

В ответ мы получили заверение в полном нам сочувствии, но вместе с тем и напоминание, что распорядительные функции власти в Королевстве принадлежат правительству, поэтому участие его, как председателя Скупщины, почти вовсе исключается. Мы все же просили его поговорить с Николой Пашичем и оказать на него давление. Получив довольно уклончивый ответ, мы с ним расстались.

Для меня становилось все яснее и яснее, что только от Пашича зависит решение нашей участи… Штрандтман говорил, что если бы вопрос зависел только от Пашича, то дело было бы решено в положительном смысле и в полном объеме, но Пашич недостаточно самостоятелен. Ему в решении русского вопроса мешают министры-демократы, обработать которых он и должен до внесения нашего дела на обсуждение в Совете министров. Этим Штрандтман и объяснял задержку Пашичем моего приема.

Когда прошло около пяти дней после подачи мною Пашичу письма с просьбой назначения приема и с приложением обращения генерала Врангеля к Королевичу, а из секретариата председателя правительства ни Штрандтман, ни я не получали ни одного слова, я обратился к посланнику с просьбой лично обратиться в секретариат и просить срочно меня принять. После некоторого упорства Штрандтман, наконец, согласился и написал Пашичу об этом письмо, которое и отвез личному его секретарю. Я пошел вместе с Штрандтманом, дабы своим присутствием подтолкнуть необычайно осторожного Василия Николаевича в своих действиях. Секретарь обещал в тот же день лично доложить письмо Пашичу и дать ответ по телефону.

Прошел день, прошел другой, а ответа все нет. Пошел я опять к посланнику и выразил ему свое беспокойство. Я предложил Штрандтману избрать другой путь – непосредственно обратиться к Королевичу-Регенту, которому я должен был представиться уже после приема у Пашича.

Штрандтман запротестовал и просил меня этого не делать. Я тогда предложил ему написать, уже от себя, письмо Пашичу, в котором упомянуть, что больше я ждать не могу, что обязанности моей службы призывают меня в Константинополь и что возвращение мое без определенного ответа повлияет на войска угнетающим образом.

Сначала посланник протестовал, но затем согласился на эту меру, взяв с меня обещание, что письмо Пашичу будет написано не в очень горячем тоне. Я ему на это ответил, что, как и раньше, так и впредь всякое мое обращение к правительственным лицам Королевства я обязательно буду давать ему на просмотр еще в черновом виде. Кроме того, я по-прежнему буду просить его брать на себя их передачу. Штрандтман успокоился, и письмо на следующий день было отправлено.

Уже к вечеру этого дня я получил извещение через посланника, что 14 апреля я буду принят Пашичем. Мы решили с Штрандтманом идти вместе. К этому времени я заготовил справку, в которой изложил обстановку в военных лагерях, дал цифровые данные и просил согласия на принятие около 15 тысяч на работы и около 10 тысяч на службу в пограничную стражу.

Захватив эту справку с собой, я отправился со Штрандтманом в Министерство иностранных дел, где помещался служебный кабинет «Председника Влады» (председателя правительства), в котором Пашич нас и принял.

Пашича я увидел в первый раз. Это был глубокий старик, небольшого роста, довольно плотный, с серой бородой и с добрыми, потухшими глазами. По первому впечатлению, мне стало страшно за успех моих действий. Мне казалось, что такой старик, как Пашич, не сможет уже понять нашу идеологию, наше стремление сохранить армию, не сумеет оценить ее значение и не разберется в том влиянии на ее моральное состояние, какое имеют действия союзных оккупационных властей.

Мне также показалось более чем странным, что управление новым, созидавшимся государством поручено в самый сложный для него период такому старику, как Пашич. Однако мои опасения и первое впечатление оказались совершенно неверными. Уже после первых же слов я почувствовал, что Пашич не таков, каким он мне показался с первого взгляда.

Беседа наша с Пашичем продолжалась около часу. Мы разговаривали на русском языке, который Пашич понимал совсем хорошо и на котором понятно объяснялся. Подав справку, я просил Пашича дать мне определенный ответ. Пашич это сделать не хотел и лишь обещал сделать все возможное, чтобы оказать нам помощь в тяжелое для нас время. Однако я к нему так пристал, что он… выразил согласие на принятие нескольких тысяч человек на службу в пограничную стражу, причем с деталями о точном числе принимаемых в эту службу предложил мне обратиться к военному министру…

Этим разговор наш закончился. Конечно, результатом его не было полное решение судьбы армии, но все же начало было положено, и можно было ожидать в дальнейшем постепенного выполнения плана вывода армии из лагерей (Галлиполи, Лемнос и Чаталджи. – Ред.).

На следующий день вместе с генералом Потоцким мы посетили военного министра, генерала Иовановича, чтобы выяснить возможности принять в пограничную стражу часть наших контингентов. Я передал министру сущность моего разговора с Пашичем и просил его высказать свои соображения. Он отнесся сочувственно к вопросу о принятии наших контингентов, особенно после того, как я его заверил, что для заполнения предоставленных нам вакансий в пограничной страже мы выберем наиболее дисциплинированные и наиболее приспособленные для этого части.

Целый ряд вопросов, осложняющих прием наших контингентов, например о положении офицеров, о предоставлении нам командных должностей и т. п., я умышленно не поднимал, чтобы сразу не провалить дело. Эти вопросы я решил поднять уже после того, как принятие наших частей на границу выльется в реальные формы.

Наиболее существенным являлся тогда вопрос о числе принимаемых. Этот вопрос я старался выяснить, но вполне определенного ответа не получил, так как и сам военный министр на него положительно ответить не мог. Примерное число определялось от пяти до семи тысяч человек. Кроме того, меня, конечно, интересовал и вопрос о сроке приема, который также точно определен не был, но он намечался на май или июнь месяцы.

Ко времени моего пребывания в Белграде король Петр уже совершенно устранился по болезни от дел и его замещал королевич-регент Александр. Личность Королевича давала мне большие надежды на оказание нам помощи… Королевич Александр, как получивший воспитание в России, с особой симпатией относился к судьбе нашей армии, которая подняла свой меч на защиту Сербии в 1914 году.

Кроме того, являясь народным героем во время войны и освободителем своего отечества, он, несмотря на конституционные условия правления, должен был бы иметь значительное влияние в решении государственных вопросов. Личная близость к нему Пашича должна была этому содействовать…

15 апреля я получил от Штрандтмана уведомление о том, что на следующий день, в пять часов вечера я буду принят королевичем Александром.

Я тотчас стал подготовлять подробную справку, которую решил подать при моем представлении в виде доклада по поручению Главнокомандующего. Я заготовил донесение в двух экземплярах, из которых одно, еще до представления Королевичу, послал при особом письме Пашичу для сведения. Донесение это я дал предварительно для просмотра нашему посланнику, который попросил внести несколько редакционных исправлений, что мною и было исполнено.

В назначенный час я прибыл во временный дворец Королевича. Я был принят им в его гостиной. Начал разговор Королевич на русском языке, иногда переходя на французский. Я предложил Королевичу говорить по-французски, чем он немедленно же и воспользовался, так как русский язык он стал, по-видимому, забывать.

По его предложению я ему прочел… поданный ему мною доклад, который он очень внимательно выслушал. Затем он сказал, что имел уже по этому вопросу беседу с председателем правительства, который ему передал о нашем с ним разговоре. Я очень просил Королевича посодействовать Главнокомандующему в вопросе размещения армии в Королевстве и дать толчок к скорейшему разрешению этого вопроса, а также и к увеличению числа принимаемых…

Королевич дал свое обещание…

Представление мое королевичу Александру произвело на меня самое благоприятное впечатление, как той деловитостью, которая была проявлена Королевичем, так и его сердечностью и внимательностью к нашему тяжелому положению…

После представления королевичу Александру, возложив на генерала Потоцкого ведение дальнейших переговоров о принятии первой партии на работы и на службу в пограничную стражу и получив от Штрандтмана обещание постепенно подталкивать решение нашего дела, я 17 апреля выехал в Софию»[280].

Однако В.Х. Даватц указывает, что на этом работа еще не была окончена: «перед правительством (КСХС. – Ред.) самим стоял вопрос: что реальное оно может оказать?

Момент был чрезвычайно тяжелый. Экономические раны от Великой войны были еще свежи. Финансы были расстроены. Белград еще был в развалинах. Вокзалы стояли обугленными – и подвижного состава, с выбитыми дверями и стеклами, не хватало для самых минимальных потребностей. К тому же Сербия была уже наводнена русскими беженцами – и удвоить их число было почти не под силу.

Внешнее политическое положение было тоже неблагоприятным для постановки вопроса о принятии армии. Правда, Сербия была доблестным членом союза держав-победительниц; но Адриатическое море – это яблоко раздора между Сербией и Италией – заставляло итальянцев чутко прислушиваться ко всем деталям размещения наших контингентов. Возможность размещения их на Далматинском побережье уже вызвала у итальянского посланника некоторое беспокойство. (Напротив, подобную ситуацию усиления конкуренции в регионе между Белградом и Римом можно расценивать как благоприятный фактор для приема русских подразделений. – Ред.).

Внутреннее положение тоже было неблагоприятно. Приезд генерала Шатилова в Белград совпал с окончанием разработки основных законов и началом заседаний Учредительного собрания. Министру внутренних дел предстояло отвечать перед парламентом на запрос коммунистов по поводу принятых правительством энергичных мер, не предусмотренных законом: от результата голосования зависела участь кабинета. Смерть военного министра Иовановича и покушение на жизнь заместителя его, министра внутренних дел Драшковича, отодвигали на второй план вопрос о спешной переброске частей. (И опять здесь можно не согласиться с Даватцем – как раз усиление внутренней нестабильности и опасности со стороны коммунистов способствовало приему белогвардейцев, на которых правые круги могли положиться для противостояния «красной» опасности. – Ред.).

К самому вопросу о принятии войск для расселения в Сербии существовало некоторое недоверие. Во-первых, правительство Королевства могло принять их не на свое иждивение, но как рабочую и отчасти военную силу – на постройки дорог и на пограничную стражу.

Надо было получить гарантии, что хотя бы на первое время части армии будут обеспечены собственными ресурсами: денежный вопрос встал во всей своей полноте. Во-вторых, способность русских контингентов, в которых прежде всего видели «аристократов» и «белоручек», была для сербских властей под большим сомнением. Министр путей сообщения не доверял искусству наших солдат и казаков и почему-то сомневался в способности даже военно-технических специалистов. Военный министр колебался в решении принять наши части на пограничную стражу: его смущала мысль о возможности проникновения через ее ряды большевистских агентов.

Можно смело сказать, что благоприятному решению вопроса мы обязаны исключительно доброй воле и желанию председателя совета министров Н. Пашича. Но все изложенное выше показывает, с каким трудом разрешался этот жизненный для армии вопрос.

Очень крупную роль в деле переговоров сыграл российский посланник в Белграде В.Н. Штрандтман. В самые тяжелые минуты для Сербского Королевства, в момент наступления австро-германской армии, он являлся представителем Российской империи: конечно, он должен был пользоваться большим влиянием. Теперь, когда трагические минуты жизни армии как-то стерли противоречия между Главным командованием и Совещанием Послов, В.Н. Штрандтман мог оказывать действительную помощь, не вступая в коллизию с Парижем.

Общими усилиями – обращением Русского Совета, Главнокомандующего, общественных организаций, телеграммами российского посла в Константинополе А.А. Нератова, оказавшего неоценимые услуги Русской Армии, – были получены необходимые средства от Совещания Послов. С получением их создавалась некоторая база для переговоров.

Тем не менее они шли туго. В самом начале, 13 апреля, говорилось о 5000 человек на шоссейные работы, 5000 человек на пограничную стражу и, предположительно, о 2000 человек на службу на железных дорогах; к 26 апреля был вопрос всего о 4000 рабочих в район Скоплье. На следующий день Министерство общественных работ гарантировало всего прием 3500 человек, и только в середине мая была установлена возможность поставить на работы до 5000 человек. Вопрос о пограничной страже сперва был решен отрицательно, и только 21 июня В.Н. Штрандтман телеграфировал о благополучном его разрешении»[281].

На службу в пограничные войска устроили преимущественно кавалеристов, причем некоторые белогвардейские части поступали на сербскую пограничную службу целыми подразделениями, как, например, кавалерийская дивизия генерал-майора Барбовича[282] из 4203 человек[283], зачисленная в армию Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев (КСХС) 1 сентября 1921 г. (Правда, впоследствии сербы оставили из этого числа на довольствии лишь 3382 человека).

Также по соглашению Врангеля с сербским правительством от 15 ноября 1921 г. в пограничники записали перевезенную из Турции казачью группу численностью 1100 человек (в основном донские казаки). Кроме того, сербскими пограничниками также стали еще 300 человек из гвардейских частей: Лейб-Гвардии Донской казачьей батареи, Лейб-Гвардии Казачьего, Лейб-Гвардии Атаманского и Лейб-Гвардии Кубанского дивизионов.

Кроме того, попадали русские эмигранты на службу в местную жандармерию. Речь шла про «часть офицеров различных частей»[284].

Переход на службу Белграду русское командование расценивало как временный шаг. Врангель, заключая соответствующий договор, добился внесения в его текст оговорки, по которой контракт автоматически разрывался, если по каким-то причинам россияне захотят в полном составе вернуться домой. Это позволяло сохранять под ружьем тысячи бойцов в надежде на «весенний поход» в Россию и продолжение борьбы против большевиков[285].

Как говорилось выше, инициатором зачисления белогвардейцев в сербские силовые структуры был генерал Шатилов. Во многом его успех был обусловлен тем, что во главе Военного министерства Сербии находился русофил, генерал Хаджич, который прославился, сражаясь в Первую мировую войну на стороне русских. Он сформировал из пленных сербов и хорватов дивизию, которая достаточно успешно действовала на фронте.

Именно благодаря ему власти КСХС и пошли на беспрецедентный в истории шаг. Когда Кавалерийская дивизия Барбовича и другие более мелкие части вливались в сербскую пограничную стражу, Хаджич, учитывая имеющуюся структуру белогвардейских подразделений, допустил своеобразное смешение русской и сербской военных организаций, «пересадив» таким образом россиян на местную почву.

В результате русские начальники белогвардейских подразделений одновременно являлись инспекторами отделов погранохраны («отсеков») на местах, то есть занимали управленческие посты в структуре сербской пограничной стражи[286].

Старшие же офицеры бывшей врангелевской армии, «контрактуальные чиновники», везде занимали командные должности «водников». Причем почти все командиры погранзастав («страж») были русскими. Сам генерал Барбович с небольшим штабом находился при сербском командире корпуса пограничной стражи и, являясь у пограничников высшим русским начальником, одновременно был у сербов «высшим инспектором»[287].

Для регламентации службы русских пограничников Хаджич издал специальную инструкцию, в которой определялись условия ее прохождения, взаимоотношения белогвардейцев между собой и сербским командованием, параметры и характер сохраненной российской военной организации.

Данный документ, по признанию наших соотечественников, был очень сильно похож на воинский устав былой России. Таким образом, власти КСХС сделали все, чтобы русским пограничникам было максимально комфортно у них служить.

Дошло до того, что белым офицерам, находившимся на сербской службе, разрешили носить русскую форму. Это было нонсенсом: находясь в рядах вооруженных сил одной страны, они носили обмундирование другого государства и уже не существующей армии! В частности, некоторые продолжали щеголять в дроздовских и корниловских мундирах до самого завершения здесь своей службы[288].

В свою очередь, казачьи источники сообщали, что «на левом рукаве сербской формы пограничное начальство разрешило офицерам носить русский погон, а казакам – национальную трехцветную ленточку»[289].

Впрочем, по всей видимости, период ношения русской военной формы там был непродолжительный, поскольку в письме из лагеря у станции Красного Креста около города Ниш 15 сентября 1921 г. генерал-лейтенанту Ф.Ф. Абрамову неустановленный русский офицер свидетельствовал, что чины дивизии Барбовича были экипированы в сербскую военную форму:

«Дорогой мой Федор Федорович!

«…Увидел части Барбовича, уже переодетых в сербскую форму, которые должны были занимать албанскую границу. Говорить мне с ними не приходилось и, не скрою, тяжело мне было как-то смотреть на наших офицеров, разгуливающих в форме наредника или каплера (унтер-офицерские должности в сербской армии, соответствующие приблизительно должности взводного в России)!

Говорившие с ними передавали, как всегда, разное: одни – что настроение у них отличное, другие, напротив, отмечали подавленность…» [290]

Согласно докладу резидента ИНО ГПУ из Берлина, «по мере прибытия военных частей из Галлиполи распределялись [в] уже сформированную пограничную стражу конную и пешую. Конной командует генерал Барбович, пешей – генерал Орлов. Штаб как одной, так и другой – город Панчево. Пешая стража распределена, главным образом, на границе Албании. Что касается частей, предложенных к перевозке из Болгарии в Юго-Славию, о чем уже издан приказ, они предназначаются на службу на границе Болгарии. Конная стража распределена, главным образом, на границе Венгрии»[291].

Столь радушное отношение к изгнанникам из России также было обусловлено решением полковника Ристича, справедливо полагавшего, что интересы дела диктуют сохранение былой военной спайки между русскими.

Но хотя с высшим сербским начальством договорились быстро, «сложнее оказалось наладить нормальные отношения с младшим сербским командным составом, из-за чего у белогвардейцев возникло немало недоразумений. По мнению русских пограничников, в большинстве случаев это происходило из-за незнания сербами характера их подчиненных, большинство из которых были интеллигентными и духовно развитыми людьми. Однако почти все конфликты благополучно разрешались».

Быт

Жили русские пограничники в землянках и сколоченных на скорую руку бараках, которые нередко располагались так высоко в горах, что они наблюдали идущие внизу облака. Зимой эти высоты заносило снегом и по нескольку недель граничары были отрезаны не только от всего мира, но и от своих соседних постов. Такие картины особенно часто наблюдались в диких албанских горах. Несмотря на это, русские пограничники продолжали исправно нести свою службу[292].

Они так описывали свою жизнь: «На постах, куда часто доставлялась почта и раз в месяц провиант, в землянках, сооруженных собственными руками, в постоянном напряжении и ежедневных перестрелках с албанскими разбойниками жили наши пограничники. Жалование было самым скромным: «контрактуальный чиновник» получал 1 тысячу динар, «наредник»[293] – 450 динар, капрал – 365 динар и рядовые – по 350 динар»[294].

Однако поначалу русские пограничники были довольны размером своей зарплаты. Особенно повезло офицерам, принятым на чиновничьи должности, и, как это ни странно, солдатам. При небольшом жаловании последним за счет казны предоставлялись жилье и обмундирование. Кроме того, большинство солдат были холостяками, которым не надо было кормить семьи в отличие от старших по чину товарищей.

Гораздо труднее было семейным офицерам, занимавшим унтер-офицерские и капральские должности, которым приходилось платить за жилье из своего кармана да еще и кормить жен и детей.

Сильно ухудшала жизнь русских пограничников и высокая инфляция. В результате постоянно дорожали товары первой необходимости, в том числе и продукты, а цена на жилье поднималась с угрожающей быстротой. В то же время сербы не спешили увеличивать пограничникам зарплату, и месяц от месяца их положение становилось все более безотрадным.

Уже в своих первых донесениях начальник штаба Кавалерийской дивизии генерал-майор Крейтер[295] 30 апреля 1922 г. сообщал Врангелю, что «в связи со все возрастающей дороговизной, с одной стороны, а с другой вследствие совершенно недостаточно получаемого жалования, положение с довольствием катастрофическое. Если раньше его хватало только на одиноких, то теперь и этого не будет. Уже не только солдат, но и офицер не могут позволить себе мясной пищи хотя бы два-три раза в неделю. Питаемся исключительно картофельной похлебкой, фасолью и чаем»[296].

Положение семейных офицеров было настолько серьезным, что врангелевское командование стало поддерживать их материально, выделяя им специальные пособия. Также на содержание каждого члена семьи выделялось дополнительное содержание – по 125 динар в месяц.

Но этим заботы Врангеля о своих подчиненных не ограничивались. Петру Николаевичу и его штабу также пришлось взять на себя все вопросы по организации санитарного обеспечения и удовлетворения духовных потребностей этих частей, поскольку священников, особенно в Кавалерийской дивизии, очень сильно не хватало[297].

Недостатка в русских докторах не было, поскольку многие врачи были устроены в «пограничники» на унтер-офицерские должности, но возникла проблема с медикаментами, которые пришлось закупать самим в полном объеме.

Также остро стоял вопрос с газетами и книгами. Нередко пограничники целыми месяцами не знали о том, что происходит вокруг, сильно страдая без чтения, когда возможности подвоза всего необходимого становились очень ограниченными. Зимой это было вообще обычным явлением.

Например, в своем письме известному бывшему революционеру, а в эмиграции противнику большевизма Бурцеву полковник Ю.Ф. Новиков 1 января 1922 г. пишет про «…изредка залетающие сюда, в эту дикую глушь гор и ущелий албанской границы, газеты»[298].

Одним из немногих развлечений тогда, по словам того же источника, являлась «наша русская песня, далеко разносящаяся в диких ущельях и местных поселках, удивляя их жителей русской живучестью и русским творческим духом, которые с удивлением восклицают: «О великая могучая Россия!»[299]

Проступки

При этом на русских граничар в большинстве случаев сербы пожаловаться не могли. Проступки со стороны белогвардейцев были редки, хотя не все они несли службу безупречно.

Те же сравнительно немногочисленные нарушения, которые происходили, были связаны с их тяжелым материальным положением. Так, бывший начальник Императорского конвоя Зерщиков докладывал, что «14 августа 1922 г., во время службы вверенного мне дивизиона, взводный урядник Лейб-гвардии 2-й Кубанской сотни, вахмистр Тырин Дмитрий, будучи старшим поста, сбежал с такового в Венгрию с четырьмя своими казаками. Причина побега – его боязнь перед законом за укрывательство бежавших с ним проворовавшихся казаков. Судя по его письмам, полным раскаяния, он сохранил любовь к части, выражающейся в том, как гласят выдержки из его текста, что он “очень сильно любит форму Императорского конвоя и гордится этим, продолжая ходить в черкеске и кубанке”. По его словам, занимаются они джигитовкой на четырех лошадях. В том же письме содержится просьба благословить его “на святое дело. У меня есть связь с Парижем, с генералом Княжевичем, который меня зовет туда для службы у Великого князя Николая Николаевича”»[300]…

«На войне как на войне»…

По признанию русских пограничников, размещенных на границе Австрии, Албании, Венгрии и Румынии, служба эта не была подарком. Ее несли в «диких условиях», зачастую высоко в горах, при отсутствии цивилизации и как это было на албанской границе, нередко в боевых условиях, которая оценивалась в денежном отношении подчас весьма скромно.

Албанский участок границы КСХС считался самым опасным на всем его протяжении. Несмотря на это, русские пограничники быстро отбили охоту ее нарушать, сделав для албанцев ее переход смертельно опасным занятием. В это время значительная часть последних жила преступным промыслом: налетами на приграничные сербские деревни и контрабандой, поскольку выпас коз, а тем более земледелие были у албанских джигитов крайне непрестижными занятиями.

К тому же малочисленная и неповоротливая сербская погранохрана не могла угнаться за бандитами, каждый раз внезапно прорывавшимися на новых участках границы.

Однако в сентябре 1921 г. албанцы смогли на своей шкуре убедиться в правдивости рассказов своих дедов, описывавших их столкновения с русскими военными во время службы в турецкой армии.

Появление на границе нескольких тысяч закаленных в боях русских стало для привыкших к безнаказанности албанцев неприятным сюрпризом. Бахвалившиеся своей меткостью лучшие албанские стрелки, «комиты», вступив в единоборство с русскими ветеранами, быстро потеряли охоту связываться с ними в бою.

После нескольких столкновений среди нарушителей границы пронесся слух, что начинать с белогвардейцами бой равносильно гибели. Если раньше при удобном моменте они смело нападали на сербских пограничников, то теперь им пришлось изменить свою тактику: пытаться быстро прорваться на сербскую территорию, проникнуть в местные незащищенные деревни и, не вступая в бой, отходить на албанскую сторону. Стреляли они по русским пограничникам теперь в основном только исподтишка – противостоять опытным стрелкам мало кто из них изъявлял желание.

И, несмотря на особую специфику службы, отличную от сугубо военной, русские пограничники, особенно казаки, быстро ее освоили.

При этом они не ели сербский хлеб даром и на других участках границы. Так, только за один год службы сентября 1921 по сентябрь 1922 гг. части Кавалерийской дивизии задержали контрабанды на 3 110 931 динар. И это не считая значительного объема валюты, изъятой у контрабандистов, и крупных партий коммунистической литературы, посылаемой из Советской России, чтобы поднять революцию на Балканах.

Власти КСХС не оставило это незамеченным. Подводя итоги работы русских «граничар» за год, начальник сербской пограничной стражи полковник Ристич лично выразил генералу Врангелю за нее благодарность. При этом пять старших русских начальников были награждены почетными сербскими орденами Святого Саввы, а восемь – медалями «За усердие»[301].

Русским пограничникам нередко приходилось применять оружие на поражение не только на албанском участке границы. Так, согласно докладу 9 марта, «конно-гренадер Кобзев был в патруле со своим старшиной оделька», который заметил «подозрительную лодку и приказал ей остановиться», чего «сидевшие в лодке не исполнили. Тогда старшина оделька два раза выстрелил, но лодка продолжила удаляться». После этого он и Кобзев начали прицельную «стрельбу, в результате чего один из сидевших в лодке был убит, а другой – ранен…[302]».

Впрочем, эти успехи давались не только тяжелым трудом, но и жертвами. Как минимум двое русских пограничников на этой службе погибли в столкновениях с бандитами и контрабандистами[303].

Впрочем, большинство потерь были небоевыми и «сопутствующими». Об этом в том числе свидетельствует двухнедельная сводка происшествий (конец февраля – начало марта 1923 г.): среди менее чем 2700 русских пограничников произошло несколько происшествий, включая по меньшей мере одно дезертирство (1-й гусарский Ингерманландский полк) и два случая самоубийства. Одно из них было вызвано получением письма из дома, в котором ему написали, что его невеста в России выходит замуж за другого человека[304].

При этом они, находясь на этой службе, оказывали помощь и своим односумам, находящимся в соседних странах. Это затруднялось позицией официального Белграда. Так, в момент гонений болгарских властей на местную группировку белогвардейцев гражданские чиновники КСХС также стали «затягивать вопрос о выдаче виз для чинов, находящихся в Болгарии».

В частности, с мест сообщали, что «Министерства, кроме военного, чинят затруднения по размещению (уволенных белогвардейцев)…».

В этих условиях им оказали помощь в незаконном пересечении границы их односумы, находившиеся на службе в пограничной страже КСХС[305].

Неожиданные гонения

Но, несмотря на успешное несение службы, военных эмигрантов в Сербии ждало жестокое испытание: уже в апреле 1922 г. сербский парламент – Скупщина – принял закон о ликвидации пограничной стражи и замене ее «финансовым контролем» с переподчинением от военного ведомства Министерству финансов.

В результате пограничники должны были стать гражданскими чиновниками, на которых уже не распространялись прежние государственные гарантии Белграда. И с 1 сентября 1922 г., когда у русских военных должен был закончиться годовой контракт с сербской погранохраной, их должны были постепенно заменить гражданами КСХС. За редким исключением местного подданства на тот момент у белогвардейских граничар не было.

Учитывая тот факт, что чиновники сербского Минфина имели больше преимуществ, в том числе и денежных, чем прежде пограничники, местные жители потянулись в финансовые контролеры, вытесняя русских. Ситуация усугубилась тем, что количество должностей здесь по сравнению со штатом погранохраны сократилось.

В результате из 4500 человек русских пограничников на продолжение службы, по официальному заявлению Минфина КСХС, могли рассчитывать лишь 1700 человек[306].

В момент сокращения русских пограничников среди белогвардейцев стал наблюдаться упадок настроения, что признавали в том числе и источники штаба Врангеля: «Прибывающие офицеры из пограничной стражи кавалерийских полков (то есть уволенные. – Ред.) говорят, что такой Главнокомандующий им не требуется, раз до сих пор наше социальное положение в стране не выяснено»[307].

Таким образом, в самое трудное время, в преддверии зимы, большинство белогвардейцев, исправно несших службу, могли остаться без заработка, пропитания и крова. Фактически они оказывались брошены на произвол судьбы и сами должны были искать себе кусок хлеба.

В результате в 1922–1923 гг. практически все казаки-пограничники были переведены на тяжелые работы по лесозаготовке и постройке дорог в Старой Сербии и других районах страны[308].

При этом уйти с сербской службы тогда сами стремились и многие белогвардейцы, находившиеся в прочих силовых структурах этой страны, что говорит об ухудшении предлагаемых там условий. Так, 20 марта 1923 г. последовало распоряжение генерала Врангеля:

«Г. Сремски-Карловцы. В последнее время офицерами, поступившими в 1921 г. в сербскую жандармерию, возбуждаются ходатайства об обратном возвращении их в свои части. Разрешение этого вопроса в каждом отдельном случае предоставляется начальникам воинских частей. Указанным офицерам по возвращении их в части предоставлять право получения семейного пособия на членов их семейств на существующих основаниях»[309].

Данная ситуация свидетельствует о том, что тогда получение «беженского пособия», выделяемого из достаточно скудных средств Врангеля, представлялось более выгодным, чем работа в сербских силовых структурах.

Возвращение на службу

Однако массовый исход русских из погранохраны имел большее значение для безопасности КСХС. Стоило только Белграду заменить русских граничар местными кадрами, как страну наводнили контрабандные товары и подрывная литература из СССР, в которой местное население агитировалось за свержение короля, как это «сделали русские братья».

На практике выяснилось, что русские пограничники оказались намного эффективнее финансовых контролеров из числа местных граждан. Опытные русские пограничники, особенно казаки, многие из которых несли «кордонную службу» у себя дома, ловили контрабандистов на порядок лучше, чем они. Не способствовало надежному прикрытию границы и сокращение численности пограничного персонала.

Поэтому в 1923 г. сербы снова пригласили русских в обновленную погранохрану, «финансовую стражу». Однако зимой – весной 1923 г. официальный Белград стал демонстрировать желание набрать дополнительное число белогвардейцев в финансовый контроль.

При этом, несмотря на затруднения, о которых докладывали русские начальники с мест об отношениях с новым начальником по финансовой страже Еремичем, в своем рапорте генерал-лейтенант И.Г. Барбович докладывал генералу Врангелю свои ожидания от переговоров с этим командиром, согласно которым тот явно проявлял желание работать с русскими[310].

Одновременно, согласно донесениям руководства врангелевских подразделений, «отношение со стороны финансовых властей в Склатской и Ново-Садском инспекторатах заметно улучшилось к русским частям, чего нельзя сказать про Загребский и Люблянский ректораты, где чиновники-хорваты и словенцы относятся к русским весьма пристрастно, результатом чего являются частые увольнения русских чинов за маловажные проступки».

Тем не менее общее настроение руководства КСХС было в пользу расширения сотрудничества с белогвардейцами.

В частности, высшее белогвардейское командование тогда получало такие донесения: «Конно-артиллерийский дивизион (генерал-майор Щеголев). Генерал-майор Щеголев имел продолжительную беседу с новым областным инспектором; общее впечатление положительно, улучшился взгляд на русских и отношение к ним, благодаря добросовестному несению ими службы, особенно по сравнению с сербами (недобросовестность, частые побеги, торговля казенным обмундированием).

Улучшились также отношения с референтами, особенно довольны полковником Молоховец и капитаном Голиковым. Со стороны финансовых властей замечается сильное желание, чтобы русские чины записывались в «организацию финансового контроля» для большего сближения со своими сослуживцами.

При этом «Благодаря переговорам с шефом «одсека» финансов, инспектором получено предписание шефа одсека впредь все перемещения русских чинов в связи с освобождением 3 зоны производить по соглашению с полковником Апухтиным (командир Гвардейского кавалерийского дивизиона), что благоприятно отразилось на сохранении нашей организации»[311].

В связи с этим врангелевское командование рекомендовало своим подчиненным записываться на вакантные места, угрожая в противном случае снять с выдачи пособий (неработающим и семейным)[312].

Между тем основная часть врангелевцев желала работать, о чем свидетельствовал рапорт генерал-лейтенанта И.Г. Барбовича генералу П.Н. Врангелю 16 апреля 1923 г., в котором он, в частности, указывал: «…В Вальево я смотрел эскадрон Киевских гусар (подполковника Берестовского, более подробная информация о нем предоставлена в последующем параграфе по Албании. – Ред.) Несмотря на трудные условия (предшествующей. – Ред.) работы (в фирме Цейс и Майзель) эскадрон представляется отличным, все люди одеты хорошо, однообразно, имеют сапоги, настроение – отличное, большое желание поскорее стать на пограничную службу»[313]. В данном же донесении он отметил личные заслуги «командира бригады генерал-майора Выграна»[314].

Соответственно, в этот момент настроение чинов Русской армии заметно улучшилось: «2-я бригада (генерал-майор Гернгросс). С 17 по 21 марта генерал-майор Гернгросс обошел расположение эскадрона 3-го кавалерийского полка (ячейка 4 гусарского Мариупольского полка) и 4 и 5 эскадроны 4-го кавалерийского полка (ячейки 1 гусарского Сумского, 2 лейб-драгунского Псковского и 14 гусарского Митавского полков). Настроение чинов особенно бодрое и хорошее в 5 эскадроне, благодаря радению и заботе и попечению о чинах командира эскадрона подполковника Акаро.

Результаты этой работы, весьма благоприятные для воинского воспитания, сказались на отличном воинском духе, спайке эскадрона, сохранении дисциплины, немалую долю труда в этом направлении положил и бывший командир эскадрона Генерального штаба полковник Ивановский, ныне помощник командира кавалерийского полка».

Отчасти этому способствовало устройство командованием церковных служб с участием русских священников. В частности, представители руководства подразделениями на местах доносили: «В 3-й кавалерийский полк (полковник Глебов) 11 марта прибыл священник Ноаров для обхода частей полка и совершения богослужения. Со стороны финансовых властей (сербских. – Ред.) сделано все возможное для сбора большого числа людей на богослужение[315].

Примечательно, что после этого Белграду уже в скором времени пришлось восстанавливать реальную полноценную пограничную службу с упором на русских. Тогда в очередной раз погоны пограничников (формально – «финансовых контролеров») надели 2700 наших соотечественников[316].

В частности, данные об этом можно почерпнуть из доклада «О положении русских офицеров и солдат в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев» генерал-лейтенанта П.А. Кусонского от 15 марта 1923 г. прочим представителям командования «Русской армии».

В нем он, в частности, указал: «К 1 ноября минувшего года пограничная стража… была расформирована…

Путем переговоров генералов Барбовича и Крейтера с главной дирекцией финансовой стражи в Белграде на службу в финансовый контроль удалось устроить 1700 бывших русских пограничников.

На эту службу были поставлены: отдельный гвардейский кавалерийский дивизион (Адриатическое побережье от Катарро до Бакара); 3 и 4 кавалерийские полки, занявшие, за малым исключением, старые места по итальянской сухопутной и венгерской границам; конная артиллерия – на австрийской и румынской границах; группа чинов 1-й бригады и высланных из Болгарии – (в том числе летчиков) – на албанской и болгарской границах.

Материальные условия службы – много лучше пограничной стражи. Всем была обещана выдача нового обмундирования и жалования не менее 580 динар за восьмичасовой рабочий день с особой оплатой сверхурочных часов.

Благодаря переговорам штаба (судя по всему, врангелевской армии, включая представителей Кавалерийской дивизии. – Ред.) с директором финансового контроля, в достаточно приемлемой форме был урегулирован вопрос об эскадронных командирах, бывших водниках пограничной стражи.

Таковые принимались на службу со званием «референтов по русским делам», находились при срезских управах и являлись посредниками между инспекторами срезов (отделов или районов. – Ред.) и русскими чинами.

За ними утверждалось право обходить русских в районах среза. Службу начинали в категориях срезских управ.

Командиры полков и дивизионов, не будучи на службе в финансовом контроле, но оставаясь в районе частей, установили личные отношения с инспекторами областей, оказывая влияние как на положение русских чинов, так и на дополнительный прием таковых на службу. Они также пользуются правом объезда русских в районе области.

Всё это было зафиксировано особым приказом.

Распределение по работам и постам было сделано согласно указаний русского командования…

Все же она (работа в финансовом контроле. – Ред.) не во всех отношениях оправдала наши надежды.

Выдача обмундирования до сих пор не произведена: заменяется только совершенно негодное из того, что было оставлено после пограничной стражи в собственность каждому.

Жалование выдается аккуратно, но только основное. Добавочные деньги выплачиваются без всякой системы. В иных районах до сих пор оно не выдается вовсе, в других – полностью. Таким образом, в уплате содержания царит большая пестрота.

Порядок службы в финансовом контроле в общем такой же, что и в пограничной страже, но только много тяжелее. Наряды чаще и продолжительнее.

К недостаткам ее следует отнести отсутствие взаимной связи между постами из-за удаленности таковых друг от друга и сам полувоенный характер службы.

В противоположность пограничной страже, где 75 процентов командиров постов были русскими офицерами, в финансовом контроле начальники «одельков» (отделов) – исключительно местные уроженцы.

Таким образом, офицеры на постах совершенно уравнены в служебном отношении с солдатами и лишены необходимого авторитета и влияния.

В некоторых районах, преимущественно в Словении, отмечены случаи открытого подстрекательства наших солдат со стороны словенцев против наших офицеров.

Положение эскадронных командиров-референтов следует признать удовлетворительным. Им приходится иметь дело с инспекторами срезов, людьми культурными, а полная выдержка и такт наших офицеров дали возможность установить с ними почти повсеместно приличные, порой дружеские отношения. В некоторых срезах инспектора считают русских референтов своими заместителями, поручая им обход всего участка.

Но… будучи в достаточной мере обременены работой в срезских категориях, референты лишены возможности (отчасти и по недостатку средств) часто обходить посты и влиять в достаточной мере на положение русских чинов своего района.

В этом отношении служба в пограничной страже представляла значительно больше преимуществ.

Все эти условия сделали то, что настроение наших чинов в финансовом контроле, вначале бодрое, стало заметно падать…

Характерно, что в одинаковой мере восстановления пограничной стражи хотят не только офицеры, но и солдаты, и это явление и отрадно, и знаменательно.

Оно подчеркивает, насколько сознательно относится наша солдатская масса к моменту и положению, и, не обольщаясь относительным материальным благополучием, и равным положением со своими офицерами, предпочитает налаженный в пограничной страже порядок, обеспечивающий воинскую дисциплину и подчинение своему командованию, без чего исключительно трудно сохранение отдельных частей и армии в целом…

Писакам из «Новой России» и «Накануне» и прочей специфической прессы будет полезно провести день-другой на каком-нибудь «одельке», послушать, как солдаты, не будучи принуждены, а иногда, несмотря на запрещение какого-нибудь русофоба-словенца, обращаются к своим офицерам, отдают им честь и пр.

Отношения с местным населением в подавляющем большинстве случаев хорошие и даже дружеские…

Довольствие всюду налажено хорошо, большей частью из общего котла.

Случаи поимки контрабанды (происходят. – Ред.) гораздо реже, чем в пограничной страже, что сильно подрывает интерес к службе.

На Адриатическом побережье находится дивизионный священник отец Виктор Пушкин. На празднованиях он объезжал некоторые посты расположения русских. Везде служба (его. – Ред.) произвела глубокое и отрадное впечатление как на наших чинов, так и на местное православное и даже католическое население.

Все референты, а также и некоторые посты, получают газеты «Новое Время», «Русское Дело», «Руль», сводки, информации и т. д.

В частях имеется около 30 подвижных библиотек ВЗС (Всероссийского земского союза), и, кроме того, почти каждый эскадрон имеет свою библиотеку.

Солдаты получают много писем из России, содержание – самое различное. Желающих вернуться в одиночку – нет. По-прежнему все твердо верят в генерала Врангеля и мыслят возвращение в Россию не по милости Бронштейна (Троцкого. – Ред.), а своими рядами, для сохранения коих потрачено так много материальных и моральных усилий…

Вопроса об отношении к большевикам можно, пожалуй, и не касаться. Офицеры и солдаты… не изменили своего отношения к так называемому «рабоче-крестьянскому правительству».

В этом хорошо убедился некий юркий еврейчик, явившийся восхвалять совдепы в расположение 2-го кавалерийского полка. Он был загнан в речку (в январе месяце) и лишь вмешательство командира полка спасло его от еще больших потрясений…[317]»

Вместе с тем, русским пограничникам удалось разрешить далеко не все материальные вопросы, о чем они докладывали «наверх»: «С обмундированием вопрос обстоит по-прежнему (начало апреля 1923 г. – Ред.). Областной инспектор просил генерала Щеголева воздействовать на главную дирекцию для более скорой присылки обмундирования»[318].

Следует заметить, что из-за резкого ухудшения своего материального положения белоэмигранты без раздумий приняли предложение вступить в финансовую стражу. И это при том, что условия службы стали менее привлекательными, а прежние сердечные отношения между русскими и местными пограничниками уже прошли.

Подобному положению дел также способствовало оскудение средств казны самого Врангеля, который уже был не в состоянии выделять полноценные пособия всем нуждавшимся в них.

Не случайно, что уже 24 марта ИНО ГПУ доложил о дополнительном приеме в финансовый контроль КСХС к уже находящимся там 1700 белогвардейцам еще одной тысячи врангелевцев из частей генералов В.Н. Выграна и Краснопольского.

По условиям контракта рядовой финансовый контролер получал 650 динар в месяц, тогда как направляемые на более сложные участки границы («албано-македонский») – 750 и по пять динар в сутки на каждого члена семьи.

Унтер-офицеры (обычно тогда эти должности занимали бывшие офицеры) получали 900 динар[319].

До 20 апреля 1923 г. из Нового Сада в Скопье были направлены по железной дороге части полковника Аглаимова, а остальные, включая зачисленных в финансовый контроль последних представителей галлиполийцев, прибывших весной 1923 г., к месту службы доставили к 1 мая того же года.

Местные власти заявили, что «во время пути все чины будут получать от Главного командования по 8 динар 83 пары кормового довольствия, некоторое пособие семейным и небольшой аванс на перевоз казенного имущества»[320].

Между тем отношения между руководством финансового контроля и белогвардейскими командирами еще больше ухудшились. Во многом в этом были виноваты офицеры-сербы. Например, полковник Еремич, сменивший Ристича, заменил его инструкции, регламентировавшие отношения с русскими, новыми директивами. В результате теперь белогвардейские начальники были лишены возможности поддерживать связь со своими подчиненными, как это было раньше.

Не случайно, что это повлияло и на подчинение ушедших в пограничники офицеров, солдат и казаков Врангелю, которые непосредственно замыкались на генерал-лейтенанта Барбовича, а не входящие в их число подчинялись Кутепову.

Так, 14 мая 1923 г. он издал следующее распоряжение: «г. Сремски-Карловцы. Ввиду назначения частей Галлиполийской группы в Королевстве сербов, хорватов и словенцев за исключением Сводно-Технической роты, на службу в Пограничную стражу Королевства С.Х.С., приказываю Сводно-Техническую роту изъять из подчинения генерал-лейтенанту Барбовичу и подчинить ее непосредственно моему помощнику генералу от инфантерии Кутепову»[321].

Резко ужесточились и требования к граничарам. Во многом поэтому только за первый месяц из тысячи вновь принятых на службу русских было уволено 210 человек, тогда как из 4500 пограничников при Ристиче за 15 месяцев этой процедуре подверглись лишь 15 человек.

Теперь же увольнение грозило любому за малейшую провинность и даже без нее. Нередко неугодному русскому пограничнику просто объявляли без объяснения причин, что он уволен. Таким образом, во время суровой зимы 1923–1924 гг., в самое тяжелое время для поиска работы и проживания, были выброшены на улицу несколько сотен русских пограничников. Им пришлось устроиться на еще более трудную работу по благоустройству шоссе Кральево – Рашка.

Как писал В. Даватц, «так сербы и полковник Еремич благодарили русских за верную и безупречную службу и за каждодневные жертвы в перестрелках с албанскими комитами»[322].

К этому следует добавить, что десятки русских пограничников на сербской службе погибли в стычках с контрабандистами или от несчастных случаев и болезней.

Следует заметить, что на отношение официального Белграда к службе белогвардейцев в его силовых структурах в определенной степени влияла и крайне отрицательная на это реакция Советской России. В зачислении целых подразделений на его службу красная Москва видела для себя опасность – при таком раскладе они могли долго находиться в готовности для боевого использования в «весеннем походе» против нее.

Поэтому после неудач в плане недопущения их привлечения на службу чисто дипломатическими мерами были предприняты и попытки разложения пограничников. В числе агитаторов против дальнейшего пребывания на такой службе зачастую становились унтер-офицеры (особенно урядники и вахмистры)[323].

Несмотря на то, что эту деятельность удалось своевременно блокировать (чему способствовали активные и регулярные занятия самих офицеров с рядовым составом, а также содействие командования в присылке «правильной» литературы) и лишь единицы самовольно оставили пограничную службу, усиливающееся давление со стороны СССР сыграло не последнюю роль в последующем устранении русских граничар с исполняемой ими службы.

Между тем многие белогвардейцы продолжали служить в финансовой страже и весной 1925 г., несмотря на продолжающуюся политику по постепенному вытеснению русских. Так, 21 мая 1925 г. генерал-майор Крейтер разослал подчиненным ему генералам и офицерам информационную записку, в которой говорилось: «Несколько дней тому назад Генеральной Дирекцией было отдано распоряжение об увольнении русских «дневничар» из финансовой стражи путем постепенной их замены «државлянами» (местными гражданами).

При дальнейшем выяснении этого вопроса удалось выяснить, что, во-первых, распоряжение это является условным в том смысле, что эта замена должна иметь место только при наличии «подходящих» кандидатов. Таким образом, в сущности, решение вопроса о замене зависело от отношения Областного Инспектора к русским; во-вторых, до ее начала должен быть заполнен весь штатный комплект; в-третьих, каждого намеченного к увольнению предупреждали о том за месяц».

Кроме того, как писал Крейтер, «мне обещали, что областные инспектора заранее выскажутся, будут ли они заменять русских сербами или нет. Независимо от этого, ввиду критического положения, в которое попадут воинские части при проведении данного распоряжения в жизнь, нами уже приняты все меры и использованы все связи для его отмены, и мне обещали, что увольнение не состоится».

Изучив ситуацию, генерал Барбович приказал «принять изложенное к сведению», держать полученные сведения в секрете, которые «сообщить только командирам частей, пока мы постараемся выяснить отношение к этому распоряжению соответствующих инспекторов.

Приказываю своевременно сообщать мне, если будут замечены какие-либо меры по проведению этого распоряжения в жизнь и ваши соображения о возможности пополнения штата «соответствующими државлянами», а также впечатление от первого деликатного разговора на эту тему с инспектором, не выдавая ему источника вашей информации, поскольку распоряжение об этом Генеральной Дирекции было тайным»[324].

То, что секретные распоряжения сербов, которые еще только предполагалось применить на практике, становились известны русским, говорит о том, что белогвардейцы имели серьезных покровителей и надежные источники информации в высших сербских инстанциях.

Впрочем, это не спасло их от потери прежних пограничных должностей и, как следствие, утраты ранее занимаемого положения.

Свою роль сыграли и усиливающиеся придирки к русским пограничникам со стороны сербских начальников среднего звена. Среди причин для растущего недопонимания следует отметить плохое знание нашими соотечественниками сербского языка, на котором и происходило обычно их общение с вышестоящим командованием. Ведь, несмотря на его сходство с русским языком, на практике, учитывая военно-технические особенности, нашим соотечественникам далеко не все было понятно. Как результат – неточности и ошибки при исполнении тех или иных приказаний.

Примечательно, что искренние попытки нижестоящих русских начальников исправить те или иные упущения обычно вызывали обратную реакцию – за это на них обычно накладывали взыскания.

Поэтому впоследствии они стали копировать сербский стиль делопроизводства и затушевывать ситуацию на местах, пересылая рапорты наверх в духе «всё хорошо, прекрасная маркиза».

Но хотя взыскания несколько ограничились, в итоге страдали интересы службы. Что, в итоге, приводило к новым взысканиям. Тем более что недовольные «нашествием» белогвардейцев сербы на местах, зачастую воспринимавшие их как конкурентов, внимательно за ними следили и раздували в своих донесениях совершенные ими ошибки и упущения.

Это, а также ухудшение условий службы привело к тому, что год от года подписывающих контракты офицеров, казаков и солдат становилось все меньше и к концу 1920-х гг. их служба сошла на нет.

Известные пограничники-белогвардейцы

Кроме начальников Кавалерийской дивизии Барбовича и Крейтера, среди русских пограничников на пограничной службе КСХС отметился целый ряд бывших белогвардейских генералов. Среди них Г.П. Апрелев[325], Н.А. Булич[326], В.Н. Выгран, А.К. Негоднов[327], К.Р. Поздеев[328], С.Н. Ряснянский[329], В.И. Фарафонов[330].

В вооруженных силах

Немало белогвардейцев служило не только в пограничниках, но и в регулярной армии Югославии (создана в 1929 г. на основе КСХС).

Например, сами белогвардейские источники уже в начале 1920-х гг. сообщали: «Есть в районе Бухты Которской такие «счетчики» (лица), которые состоят на сербской службе в артиллерийском, инженерном, интендантском и железнодорожном ведомствах»[331].

При этом некоторые из них, например, бывший «первопоходник» штабс-капитан деникинской армии Г.А. Токаревич, стал в Югославии полковником и командиром полка[332].

В свою очередь, по состоянию на 24 марта 1923 г. Военное министерство КСХС, у которого в 1922 г. изъяли из подчинения пограничную стражу, превратив ее в «финансовый контроль», запросило у ее начальника Ристича «командировать в чиновники по Приморскому району 50 человек», а тот сразу указал представителям белогвардейского командования отправить туда желающих, которым была выделена повышенная зарплата, соответствующая нареднику (командиру) 1-го класса, и Барбович тут же предоставил ему списки на 25 человек[333].

Кроме того, на югославском военно-морском флоте тогда служили офицеры П.А. Бычков[334] и Л.А. Зозулин[335], [336].

Также некоторые бывшие офицеры-авиаторы были зачислены в ВВС этой страны. Среди них капитан авиации Байдак, который занимался в том числе и перегонкой закупленных у Франции бомбардировщиков «Потез-20»[337].

Также в ВВС Югославии (6-й воздухоплавательный полк) служил бывший генерал-майор ВСЮР Г.Я. Ледовский (1878–04.05.1933, Белград), занимавший в 1918–1920 гг. должность коменданта г. Екатеринодар при ВСЮР[338].

Некоторые из русских летчиков-офицеров находились на полувоенном положении. Среди них капитан В.И. Стрижевский[339], ротмистр В.М. Никитин[340] и поручик М.С. Ярошенко[341].

Формально они числились с 1927 г. в только что открытом акционерном обществе «Аэропут», являвшемся гражданским авиационным перевозчиком, но при этом, как и русские военные летчики югославских ВВС, занимались перегонкой купленных у Парижа бомбардировщиков «Потез-20». Например, Стрижевский только в 1927 г. перегнал в Югославию из Франции три таких машины[342].

Кроме того, находясь на данных должностях, они оказывали содействие местным вооруженным силам перевозкой людей и грузов и, по сути, являлись «действующим кадровым резервом югославских ВВС».

И это не случайно: по оценке российских военных авиационных авторитетов, «Югославия обратила большое внимание на развитие своей авиационной промышленности, создала несколько заводов для постройки самолетов и моторов, и, понимая чрезвычайно важное значение гражданской авиации для обороны страны, заложила прочный фундамент для развития воздушных сообщений и спортивной авиации»[343].

При этом якобы белоэмигранты участвовали в вооруженных столкновениях с противниками консервативной внутренней политики местного короля Александра I[344].

Вместо легиона – в армию КСХС

В середине 1920-х гг. численность русских военных, поступивших в местные силовики, заметно увеличилась, когда на службу Белграда поступили десятки и даже сотни молодых беженцев из России. Так, 40 выпускников 1-го русского кадетского корпуса стали сербскими юнкерами, многие из которых в скором времени были произведены в офицеры[345].

Как ни странно, но этому способствовало ухудшение французской политики по отношению к русским. В начале 1920-х гг. врангелевскому командованию, используя старые связи в среде французского генералитета, удалось разместить несколько десятков юнкеров в Сен-Сирскую военную офицерскую школу (училище). Тогда французы обещали, что оттуда русская молодежь выйдет офицерами в кадровые французские части.

Однако по сути они обманули их: в середине 1920-х гг., по окончании учебы, юнкеров неожиданно произвели… в сержанты Французского иностранного легиона (ФИЛ) и отправили воевать в колонии, хотя им обещали, что они будут находиться в европейской Франции.

Они не желали служить в одном строю с преступниками, которые в то время были основой Легиона и которым наказание заменяли опасной колониальной службой. В результате многие из выпускников Сен-Сира перешли на сербскую военную службу, куда их без особых проблем зачислили офицерами. Этому сильно поспособствовал донской атаман А.П. Богаевский, сын которого также учился в то время в Сен-Сире и предпочел стать офицером Сербии, чем служить Франции «унтером-головорезом» и выполнять роль карателя в ее колониях.

Как известно, ФИЛ в первую очередь использовался для их завоевания и подавления национально-освободительных движений. Соответственно, уровень потерь там в «мирное время» в разы превышал соответствующие показатели в прочих подразделениях французских войск.

При этом постепенно происходило сращивание врангелевцев и местных военных. Так, согласно докладу агентов ИНО ГПУ, в начале 1923 г. белогвардейские лидеры отдали распоряжение Начальнику Николаевского кавалерийского училища генерал-лейтенанту Говорову «разработать проект смешанного русско-сербского кавалерийского училища», переходящего «в ведение Военного министерства КСХС, но содержание его делится на командование (русское) и Королевство в половинном размере. Русские офицеры, выпускаемые из него, получат возможность идти в кавалерию КСХС.

Переговоры идут усиленно, и пока Военное министерство разрешило штабу Ново-Садской армии выдать на ремонт зданий в Белой Церкви 150 тысяч динар. Предположительно принять 1 сентября 80 сербов кроме 100 русских»[346].

Говоря о роли наших военных в истории Сербии, стоит отметить, что они не ограничивались простым исполнением возложенных на них обязанностей и оказывали большое влияние на расклад сил внутри страны. Так, по данным советской разведки, белоэмигранты, находясь в Сербии, участвовали в вооруженных столкновениях «в поддержку консервативной внутренней политики короля Александра I»[347].

Также среди побывавших на военной службе этой страны белогвардейцев имеется довольно много представителей высшего руководства врангелевских вооруженных сил. Кроме Барбовича, служившего после исхода из местной погранохраны военно-техническим чиновником в Военном министерстве Королевства СХС, было и немало других видных его односумов на югославской военной службе. Например, это П.И. Аверьянов[348], В.П. Агапеев[349], В.А. Артамонов[350], А.Д. Бубнов[351], Д.П. Драценко[352], Н.Н. Мартос[353], Е.Ф. Новицкий[354], Т.И. Остроухов[355], В.Н. Попов[356], А.Н. Розеншильд фон Паулин[357], Н.П. Савельев[358], И.С. Свищов[359], Ю.В. Сербин[360], Н.П. Стремоухов[361], В.М. Ткачев[362], А.А. Толмачев[363], В.Е. Флуг[364], Ф.Н. Чернояров[365], А.Г. Шольп[366] и А.Н. Шуберский[367].

Одно можно сказать точно: своей службой Югославии тысячи наших соотечественников оказали ей огромную помощь, одновременно отблагодарив за гостеприимство. Ни та, ни другая сторона не забыли, что в Первую мировую войну Россия вступила именно из-за Сербии, подвергшейся агрессии со стороны Австро-Венгрии.

ДОкументы

Текст стихотворения «На границе Албании», написанного на карауле (посту) Лесково в ноябре 1921 г., хранится в ГАРФ. Ф.5802. Оп.1. Д.1905. Л.4:

Медленным шагом на кручи взбираясь

По горной тропе сквозь кустарник колючий

Один за другим, держась и цепляясь,

Над бурным потоком и лесом дремучим,

Отовсюду гонимые, никем не желанные,

Под ношей тяжелою с согнутой спиной,

С чужой стороны шли гости незваные

Честь Родины только храня с собой.

Палит их солнце, мочит дождик,

Сушит их ветром, и с каждым всё днем

Им всё казалось, что, наконец,

Той пытке и муке настанет конец.

Что в их уголке засияет лампада

У Киота Христа, где души всей отрада,

И капли дождем расплывутся по окнам,

И спать не придется на ложе всём мокром.

Но нет! Не лампада им светит в углу у киота,

И дождь не стучит по окну!

Нашла свой приют российская рота,

Глубокую скорбь затаив лишь одну.

У костра, средь ущелья и поверженных скал,

Где только доносится раскатистый вой,

Где ветер справляет бешеный бал,

Там русский стоит часовой.

Пройдут два года, и новый на смену,

Будет ли день или ночь – всё равно.

Немногие знают жизни той цену,

Что Родине жертву несли мы давно».

Материал белоэмигранта Дятлова «о службе русских в югославских пограничных войсках» хранится в ГАРФ. Ф. 5802. Оп.1. Д.1740. Лл.1–5.

«Тихая пристань. Английские чемоданы. Спальный вагон. Мягкая постель. Вагон-ресторан. Тонкие вина. Модный морской курорт. Уютный отель. Солнечный пляж. Южное темно-синее море и небо, всегда ласковое и яркое. Во время сезона – нарядная международная толпа. Румынский оркестр и итальянские костаньеты… Шумная веселая праздная жизнь.

Всюду – русская речь, и речь эта не о куске хлеба, не о стуже нетопленой комнаты и развалившихся башмаках, а речь веселая, полная достоинства.

Это подданные русского царя привезли свой досуг за границу, на берег теплого моря, под южное небо, и здесь забывается и туманный холод Петербурга, и снег, глубоко занесший Россию.

Это 1912 год… Это наши за границей, «там, где апельсины зреют»…

Холодный товарный вагон и трюм товарного парохода. Горы старых мешков и свертков, и на них вповалку лежат, свернувшись, серые фигуры. Лежат не все: многим нет места протянуть ноги. Тесно, душно, грязно. В открытый люк глядит хмурое ноябрьское небо. День дождлив. Мокнут легкие шинели, и зябнет усталое тело. Русская речь, речь будничная – о хлебе, о сахаре, о дороговизне этого или другого города.

Остановка. Лезут наверх серые фигуры. Выбрасываются мешки с несложным багажом, и бредут они по шумным улицам города в бывшую австрийскую казарму, и смотрит на них с любопытством чужая сытая толпа.

– Русски, русски…

Да, это русские! Это граждане свободной России, не захотевшие стать рабами. Это остатки армии. Они идут на пограничную службу.

Это 1921 г. Это – наши на границе, тоже там, «где апельсины зреют».

К 1 декабря последние части русской конницы разошлись по своим пограничным постам. Ехали поездами, пароходами, лодками и шли пешком.

На безлюдном скалистом берегу Новоградского моря (оказывается, есть и такое), где камень, небо и вода в осенние дни сливаются в одно серое, прилепились три дома. Один – старая разбитая мельница, другой – не то гостиница, не то мелкий приют контрабандистов, а в третьей хижине, в четырех квадратных аршинах, живут 12 русских пограничников.

Справа перед окном – пристань, качающаяся одиноко лодка. Два раза в неделю останавливается пароход, выбросит два-три человека из соседних сел и скроется вдали, как бы спеша уйти из этого царства камня и безлюдия.

«Тихая пристань»…

Торжество Орловского наступления, стремительность Кубанского отхода, Новороссийск, Крым, Таврия, Каховка и разгром Жлобы, великий крымский исход, Галлиполи – и всё яркое, шумное осталось позади, и в итоге – эта тихая пристань!

Нет, это еще не итог! Это лишь новая глава той таинственной повести, коей имя – Русская революция.

Королевство Югославия. Братушки и дружки помогают русским, выброшенным в Европу. Они рыцарски помогают остаткам армии, не ставя нас в положение бедных родственников, уповающих «на размен». Они доверили нам большое дело – охрану своих границ.

Сербы не забыли и не хотят забыть, что Великая Россия «матка» и страж славянства. В частной и официальной беседе это неизменно подчеркивается.

Пережив изгнание на Корфу (катастрофа 1915 г. – Ред.), они понимают нас не только разумом, но и сердцем.

Как прежде великая русская армия стояла на страже Сербии, грозя ее врагам, так и теперь сохраняется это преемство, когда ее остатки стоят на страже ее новых рубежей.

Нас, уходящих на границу Далмации, предупреждали, что отношение к русским здесь далеко не такое сердечное, как в старой Сербии. Об этом же здесь предупреждали нас местные русские беженцы.

Не знаю, ошибались ли предостерегавшие – внешний ли порядок и хорошие качества солдат, прошедших очистительный стаж Галлиполи сделали свое дело, но предсказания те не сбылись.

На острове Рай одна из чет была встречена всем населением и флотилиями. Весь город сбежался на пристань. Русских водили по нему. Вышел шумный искренний праздник, и много доброго вина было выпито в знак взаимной дружбы и уважения.

Со всех постов побережья пишут о полном радушии и внимании, и везде и всегда, где только соберутся пять – шесть далматинцев и русских, говорится о величии России, и слышится сердечное сочувствие нашему великому горю.

Мне пришлось с 12 солдатами после трехдневного сидения в трюме сделать сразу утомительный переход в 20 километров по горным тропинкам с вещами за спиной. Уже темнело, когда, усталые и голодные, мы дошли до горного села и просили ночлега.

При содействии местного учителя в пять минут солдаты были разведены по хатам. «Мы знаем русских!» – говорили жители, радушно принимая по два-три солдата.

Когда на утро мы двинулись дальше, я по рассказам и довольным лицам понял, что селяне приняли «братушек» как родных. После казармы и мытарств пути все почувствовали себя как бы дома, в своей деревне, в своей хате.

Правда, здесь редко предложат вам хлеб; им население бедно. Его оно покупает в городе, но зато далматинцы вино заставят вас настойчиво выпить повсюду.

Проходят дни – сегодняшний как вчерашний. Книг нет, газеты еще не дошли, но скуки пока нет.

Зимний день короток, и, когда на дворе воет ветер, монотонный шум моря и в окно бьет осенний дождь, приятно чувствовать и теперь себя в этих тесных местных комнатах и сидеть молча со своими думами у печки.

Весной будет тяжелее, день станет больше, подует теплый ветер, оживет природа, и в сердцах хлеборобов, из которых почти целиком состоит пост, поднимется тоска о земле, по родному полю. Но это еще впереди и можно ли в нынешний век загадывать за три месяца вперед!

Теперь бытие наше не похоже на Галлиполи. Там всю зиму мы жили уверенностью в возобновление борьбы, мыслями возвращаясь в Россию в составе всего корпуса. Шли усиленно занятия, много времени занимало устройство жизни и устранение физических лишений. Был спорт, театр, газеты… Люди не успевали задуматься.

Здесь свободного времени много. Нет голода. Нет развлечений. Люди остаются сами с собой.

Мы проехали почти всю Югославию, наблюдали жизнь этого молодого сильного демократического государства, где все поставлено на действительном уважении к свободе, равенству и порядку.

Забываются тернии войны, остаются плоды победы!

Горячее чувство обиды за Россию поднимается на душе, мучительно думается о ней, хочется многое понять, и, как знать, может быть, эта «тихая пристань» нужна нам, чтобы оценить, наконец, нашу Родину и по-настоящему полюбить ее.

Патрули, осмотр проходящих людей, хозяйственные заботы (хлеб и продукты приходится добывать в городе за 20 километров отсюда) заполняют короткий зимний день, и не замечаешь, как темнеет небо и наступает ночь.

В восемь часов в нашей казарме темно и тишина… Но люди не спят, и, если бы дано было проникнуть в эту тишину, мечты и думы унесли бы вас неизменно туда. Где брошено всё дорогое – семья и дом, где брошена Родина!

– Интересно знать, что делают сейчас в России Слащов и Петлюра? – нарушил вчера вечером молчание один из солдат.

Ему никто не ответил, никто не нарушил тишину, и она стала как бы еще строже…

А я знаю, что этот вопрос занимает и волнует их. Почему Петлюра, виновник стольких бед Украины, за авантюрные попытки которого кровью платил народ, сейчас опять, хоть одной ногой, но стоит на родной земле? Почему Слащов, увешивавший все фонари Джанкоя большевиками, соперничавший (в жестокости и расправах) с самим Петерсом (один из руководителей ВЧК. – Ред.), сейчас в России?

Почему мы, борцы за честные лозунги, здесь, на этом чуждом каменистом берегу?

Вот недоуменные вопросы, и может ли солдат дать себе ясный логический ответ. Лучше обойти их, искусственно закончить и постараться забыть, ибо несчастен тот, кто ищет истину в дни гражданской смуты!

Мы живем здесь сегодняшним днем. В этой жизни нет ни творчества, ни каких-либо исканий. Мы живем, чтобы пережить это время и дождаться того великого дня, когда Родина позовет нас, и если не для спасения, то для службы ей, когда понадобится каждая рука, каждая светлая голова и каждое чистое сердце.

У «Тихой пристани» мы сбережем это для России. И если, не дай бог, у нас отнимется эта последняя надежда, тогда просто не стоит и жить.

9 декабря 1921 г. Масленица. Далмация».

Воспоминания Евгения Обозненко[368] «Из прошлого» о службе врангелевцев в пограничной страже КСХС в Черногории впервые были опубликованы в белоэмигрантском журнале «Вестник первопоходника». Июль 1964. № 34.

Куда не закидывала русского человека в эти годы капризная судьба… Так, совершенно неожиданно для себя, весь личный состав одной из наших конных батарей очутился на службе в пограничной страже на границе с Албанией. Галлиполи, Салоники, Гевгели, Дубровник и, наконец, небольшой и заброшенный черногорский порт Бар на побережье Адриатического моря – вот краткий маршрут скитаний, приведший нас в результате к месту новой и необычной по местным условиям жизни. Из Бара по миниатюрной железной дороге, единственной в те времена в Черногории, мы прибыли в центр нашего нового сосредоточения – в городок Вирпазар, расположенный на самом берегу Скадарского озера.

Городок этот, как показывает его название, являлся центральным по отношению к окружающим его селам базаром и состоял всего из нескольких домов, расположенных вокруг небольшой площади, посередине которой возвышался колодезь. Почти в каждом из этих домов было по одной кафане, а два изображали собой даже нечто вроде гостиниц, причем вход в одну из них был почему-то прямо через окно по приставной лестнице.

Мрачно и пусто было в унылом местечке, заброшенном среди неприветливой природы. Лишь один раз в неделю, а именно в пятницу, в базарный день, оживлялся этот странный городок, заполнявшийся тогда до отказа окрестным народом в живописных праздничных одеяниях, напоминавших так живо ушедшую в вечность героическую старину. Бойко торговали в этот день все кафаны, и веселый, непривычный еще для нашего уха гул черногорской толпы далеко разносился по озеру.

В этом-то городке и поместился штаб нашей «четы», заняв для себя небольшой полуразрушенный замок, построенный на скале, возвышающейся над городом. Пограничные же посты были выброшены вперед по озеру, начиная от реки Бояна и дальше, почти до Плавницы.

Скадарское озеро – обширное, вечно волнующееся и глубокое, замкнутое среди каменистых, лишенных растительности скал – производило угрюмое впечатление. Серо-мутные воды его никогда не бывали в спокойном состоянии. Как будто какая-то подземная сила непрестанно терзала его недра, и даже в тихие ночи, казалось, какой-то неясный и неведомый шум шел от озера… Озеро было богато рыбой, в особенности «уклевой», улов которой составлял единственный промысел, кормивший все прибрежное население. Пограничные посты расположились вдоль берега по разбросанным здесь небольшим рыбачьим поселкам, в большинстве случаев состоявшим из десятка убогих, сложенных из дикого камня хижин. Бедная природа, бедные люди и чувство полной заброшенности и оторванности от всего мира на первых порах буквально подавили нас своей безысходностью. Однако очень скоро мы вполне освоились с новой обстановкой. Быстро привыкает ко всему русский человек и даже в самом унылом и безотрадном положении все же умеет находить некоторые светлые, что-то обещающие проблески.

Через какой-нибудь месяц мы уже свободно объяснялись на местном языке, изучили окрестности, научились ходить по голым каменистым тропинкам и совершенно овладели премудростью управления здешними тяжелыми и неуклюжими лодками. Жизнь не казалась уже невыносимой и неинтересной, как раньше, наладилась связь с Вирпазаром, открылась возможность получать русские книги и несколько улучшилась бытовая сторона жизни. Словом, жить стало легче.

Сама служба, в общем, не была очень обременительна и заключалась, главным образом, в патрулировании между постами по суше и по воде.

Пограничная полоса с Албанией в те времена была наводнена и контрабандистами, и оперирующими здесь разбойничьими шайками. Особенно печальной известностью пользовался некий Савва Распопович, за головой которого тщетно охотилась многочисленная жандармерия. Трем нашим солдатам как-то пришлось познакомиться довольно близко с этой своего рода знаменитостью. Для одного из них это знакомство кончилось весьма трагически; двое других отделались сравнительно благополучно.

Дело произошло следующим образом: как-то однажды в поезде, который два или три раза в неделю курсировал между Баром и Вирпазаром, в числе прочих пассажиров-черногорцев ехали еще и три наших солдата. Двое возвращались из госпиталя в Баре, а третий, вооруженный, сопровождал поезд. На одном из поворотов машинист вдруг заметил впереди на путях сваленные большие глыбы камня. Не растерявшись, он успел, несмотря на быстрый ход, вовремя затормозить и остановить поезд в нескольких шагах от наваленного препятствия. В тот же момент откуда-то с нависших над путями скал по поезду был дан ружейный залп. Пули пронзили деревянную обшивку вагонов, и одним из первых погиб возвращавшийся из Барской больницы молодой солдат Степан Парфенов, уроженец Кубанской области. Конвоировавший поезд другой русский из окна вагона открыл огонь по приближавшимся разбойникам. Расстреляв все патроны и будучи тяжело ранен, он в конце концов был схвачен вместе с другими пассажирами.

Взбешенные оказанным им сопротивлением, грабители хотели было тут же прикончить его. Однако совершенно неожиданно его выручило энергичное заступничество спутников-черногорцев, которые, забыв о собственном несчастье, начали настойчиво умолять банду не трогать «брата руса». Среди разбойников были черногорцы, и то обстоятельство, что сражавшийся с ними солдат оказался русским, немедленно подействовало – «юнаку русу» была милостиво дарована жизнь. Третий русский, безоружный, остался невредим. Ограбив начисто пассажиров, Савва Распопович со своими спутниками не торопясь удалился в горы. Этот опасный разбойник, довольно долго державший в страхе целый округ, вскоре после описанного случая погиб от пули преследовавших его всюду жандармов.

Был однажды и другой случай. Пограничный патруль под командой офицера внезапно в тумане нарвался на какую-то шайку. На требование остановиться шайка открыла огонь. Первая же пуля поразила доблестного капитана Симанкина. Разбойники, понеся потери, скрылись в горах. На следующий день местные власти получили какое-то безграмотное послание, в котором неведомые люди выражали глубокое и сердечное соболезнование по поводу невольно убитого ими русского.

В те дни ореол русского имени здесь был на громадной высоте. Среди суровых гор, где так часто и много говорилось о России, вдруг внезапно появились сыны той могучей и великой страны, легенды о которой не умирали в здешнем народе. Эти русские пришли сюда без шума, спокойно и уверенно. Они жили среди местного населения, во многом помогали ему, терпели те же лишения, умирали от той же свирепствовавшей здесь малярии и безропотно и достойно несли свой тяжелый крест. И это импонировало всем. Необычайно трудно было в столь неблагоприятных и тяжелых условиях не уронить престижа, которым издавна пользовалось здесь русское имя, и все же, несмотря на это, горстью русских воинов эта задача была выполнена блестяще. Вера в русских не была поколеблена, и не была рассеяна живая легенда о нашей Родине.

Вспоминаются объезды пограничных постов генералом Щеголевым[369]. Торжественно, с хлебом и солью встречали черногорские села русского генерала. Всюду, в каждом движении, слове, жесте чувствовалась необычайная преданность, уважение и любовь к России. Вековая забота ее о славянах дала тут, в этих каменистых горах, неумирающие и благодарные всходы…

Незаметно пробежал год. Приближался конец нашей службы здесь; намечался переезд в северные пределы королевства. Грустно было расставаться с этими, сделавшимися вдруг близкими сердцу угрюмыми горами, где, не потухая, горит такая большая сыновняя любовь к России.

Вновь старая дорога на Бар-Ердегнови и дальше, и вскоре величавая, закутанная в облаке голова Ловчена, послав свой последний братский привет, потонула в бесконечно глубоких воздушных далях».

Письмо полковника Щербинина было опубликовано в белоэмигрантском журнале «Донец», № 176, 1921 г.

«Сербия, 17 апреля 1921 г. Жизнь здесь хорошая и свободная, отношение к русским – самое приветливое. Корпус пойдет на пограничную службу. Однако когда вы приедете, то видимо, вас будут сортировать. Дело в том, что корпус разделен на две группы. Одна, наша, сразу идет на пограничную службу, а другая еще должна для этого учиться и после этого отправится на охрану «Юго-Словацкой границы». Словом, служить нам будет хорошо, если мы будем дружно жить с сербами и оставим свои СТАРЫЕ ПРИВЫЧКИ.

Из беженцев выделили категорию, из которой сформировали два полка общей численностью 3500 человек. Командуют ими сербские офицеры, потому что нет наших. Обмундирование сербы выдают великолепное: сапоги, ботинки, рубашки, белье и т. п. Жалование платят так: младшему офицеру – по 550 динар, а командиру полка – 800, казакам или солдатам – по 180. Словом, заживем старой жизнью. Недавно был сделан протест советчиков относительно пребывания здесь наших войск, где было сказано, что «белые банды нашли приют у сербов и снова готовятся напасть на Советскую республику». Советчики требовали от сербов, чтобы они прекратили формирование пограничных частей из белогвардейцев и угрожают им войной. Но сербы категорически отказались исполнить это требование, и, наоборот, они стягивают наши части на свою территорию».

Письмо русского офицера, находящегося на пограничной службе в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев, из Хорватии, 19 декабря 1921 г., генерал-лейтенанту Ф.Ф. Абрамову. Источник хранится в ГАРФ. Ф.6711. Оп.1. Д.79. Л.39. Документ печатается с сокращениями.

«5 чета IV пограничного одсека

Ваше превосходительство,

Глубокоуважаемый Федор Федорович!

«…Описывать нашу жизнь в Сербии и поступление в пограничную стражу подробно я не буду, все это Вы знаете достаточно из писем И.Н. Оприца и Б.Н. Упорникова. Мы уже свыклись со службой, изучили все сербские правила и уставы и служим, как нас учили, отдавая свое сердце и душу службе. Бывают шероховатости, непонимание нас капитаном, кроме четы (сербов из подразделения, в котором служили русские), но и это постепенно сглаживается и, в конце концов, наладится и будет все хорошо…»

Письмо-статья полковника врангелевской армии Ю.Ф. Новикова, 1 января 1922 г., с названием «Армия молчит», известному белоэмигранту Бурцеву хранится в ГАРФ. Ф.5802. Оп.1. Д.1905. Лл.1–2.

«Вы знаете, конечно, что часть армии, наша кавалерийская дивизия, стоит сейчас на службе в пограничной страже Югославии. В частности, конная артиллерия, к которой я принадлежу, стоит на албанской границе. Мы, офицеры, несем солдатскую службу. Например, я, полковник – здесь сербский наредник (старший унтер-офицер). Но Вы, может быть, думаете, что это нас смущает. Нисколько. Мы шли на это совершенно сознательно. Армия должна существовать, что также верно, как изменники и предатели не могут быть во главе России. И мы терпим и идем. Еще засияет солнце…»

Письмо русского офицера, находящегося на пограничной службе в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев, из Хорватии, 23 января 1922 г., генерал-лейтенанту Ф.Ф. Абрамову, свидетельствующее о начале процесса разложения среди русских пограничников. Источник хранится в ГАРФ. Ф.6711. Оп.1. Д.79. Лл.43,44. Документ печатается с сокращениями.

«Ваше превосходительство,

Глубокоуважаемый Федор Федорович!

Получил Ваше письмо. Вахмистра Любовина я совершенно не помню. И лучше Вы его задержите там, в Болгарии, чем присылать сюда к нам. Бог его знает, чем он стал теперь. Боюсь, приедет к нам и станет передавать настроение казаков в Болгарии, начнет говорить: «а там все домой едут» и тому подобное. Кроме того, его и не так легко было зачислить в пограничную стражу. У нас есть пример в этом же роде. На Лемносе мы приняли своего старшего урядника еще мирного времени, Богучарского, который уже стал к тому времени подхорунжим. И что же, по приезду в Сербию, когда мы были на службе, он оказался первым агитатором-растлителем, говорил казакам: «бегите, работа трудная, долго ли вы будете еще плясать под дудку офицеров» и тому подобное. Когда он в этом был уличен, то бежал. Может быть, Любовин тоже будет чем-нибудь вроде Богучарского…

Службу казаки не бросят, они все же помнят, что дали подписку на год. Кроме того, им был объявлен приказ сербов, что если кто убежит, то в случае поимки попадет на 10 лет в тюрьму. Венгры же убивают всякого, кто перебегает их границу. Благодаря этому я за весну спокоен, никто из них не уйдет, но когда кончится год службы, то не знаю, но думаю, что многие по глупости все же уйдут, как говорят, наймутся рабочими к хорватам, но как будто домой не собираются. Многие же, я уверен, останутся и на второй год.

Но против грядущего ухода мы принимаем меры – каждый офицер живет в одном помещении с 9–10 казаками, изо дня в день с ними ведутся занятия по истории полка, России, арифметике, чистописанию, топографии, беседы на различные темы, как-то: 1. Необходимость сохранения Русской армии как фундамента для будущего строительства России; 2. Голод, полная разруха в России, невыразимая тяжесть жизни там и существования; 3. Участь «распылившихся» казаков, уехавших в Россию, Грецию, Бразилию и так далее; 4. Генерал Врангель как Главнокомандующий и как человек, высоко и честно держащий знамя русского национального достоинства за границей и много других тем.

Каждую неделю я собираю офицеров к себе, и мы беседуем с ними, а потом они – с казаками. Результат всего этого уже сказался – казаки любят эти беседы и говорят, что это лучшая часть их дня. Не знаю, верить ли им?

Глубоко Вас уважающий и Вам преданный, Н. Воронин».

Письмо русского офицера И. Оприц, находящегося на пограничной службе в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев, 7 февраля 1922 г., генерал-лейтенанту Ф.Ф. Абрамову. Источник хранится в ГА РФ. Ф.6711. Оп.3. Д.79. Лл.40–42. Документ печатается с сокращениями.

«Ваше превосходительство,

Глубокоуважаемый Федор Федорович!

Прошу принять самую теплую благодарность всех офицеров и казаков дивизиона за разрешенный крупный расход на культурно-просветительские цели. Вопрос о библиотеке дивизиона разрешился вполне, и кроме того, еще получается и солидный остаток на будущее время. Часть книг, выписанных из Белграда, я получил, посты 5-й четы уже обеспечены чтением, на будущей неделе рассчитываю получить следующую партию книг, которую направлю в 6-ю чету. Попутно с чтением офицеры пишут «записки», «воспоминания» и таким образом работают головой.

Служба наша идет своим чередом. Изменений в ней мало. В прошлом письме я писал о предполагаемом введении русской инспекции в четах и гвардейских казачьих частях, подобно инспекции дивизии Барбовича. Но видимо, финансовый кризис и, главное, ненужность этой инспекции с сербской точки зрения, не позволили этому проекту осуществиться теперь, когда сербы вынуждены приступить к сокращению даже своих чиновников-сербов…

Будучи наредником, вершителем должности взводного, я официально никакими распорядительными и командными правами за пределами своего взвода не пользуюсь. Однако на деле приходится в интересах сохранности дивизиона выходить из официальных рамок. Так как сербы, а в особенности мой командир и его помощник ревнивы к своей власти, то иногда бывает очень трудно, будучи наредником, провести нужное изменение: приходится изыскивать особенно тактичную форму, найти которую, принимая во внимание примитивность моего «принципала» (местного командира), нелегко.

В 6-й чете – благополучно: новый командир, образованный человек, требователен по службе, но зато вне службы идет всячески навстречу и своим тактом облегчает положение офицеров.

Служат казаки и офицеры добросовестно и хорошо. Настроение – хорошее, хотя по России скучают. Письма получают из России всякие. Показателем хорошего настроения офицеров и казаков дивизиона служит то, что всякие письма, даже самые негативные, не скрываются от нас, командиров.

Выправкой и щеголеватостью казаки выгодно отличаются от аборигенов, к этому они тянутся сами, без понуждения.

Несмотря на дороговизну, рост цен, отказывая себе во многом, все имеют высокие сапоги и шаровары…

Что до офицеров, то, несмотря на довольно тяжелые условия службы, они духом не падают. В 6-й чете служится легче, в 5-й – тяжелее. Здесь всякое упущение, если его только совершил наш офицер, усиленно подчеркивается сербами, и немедленно следует служебная неприятность в виде нагоняя, иногда в примитивно-грубой форме.

Мне, конечно, могут сказать, что не следует допускать упущений, сами, мол, виноваты, но дело в том, что по границе 5-й четы служить очень трудно:

1. она не имеет естественного рубежа и переходима в любом месте. Частично она – лесная, посты там по 10 человек, что, очевидно, недостаточно, они на два с половиной километра отстоят друг от друга, без зрительной связи даже днем. На участке – две деревни на самой границе, одна из них, вплотную, боком, на протяжении полутора километров прилегает к венгерскому лесу, имея крайние дворы на венгерской территории; 2. участок Подравины отрезан от Корва Дравой и поэтому беден контрабандой, здесь поле для отличия по службе – слабое; 3. отличный офицер – все же офицер, а не урядник, поэтому мелкие упущения на первых порах всегда возможны, в особенности при плохом знании языка; 4. главное же – «принципал» имеет обыкновение писать свои требования «общими местами», держа в тайне мотивы, и мы не всегда в состоянии их понять. Личный разговор с ним ни к чему не приводит, принимает он всегда любезно, выслушает, со всем согласится. Уйдешь от него – 18 верст от штаба четы и… через два дня получаешь приказ, диаметрально противоположный содержанию того, что он говорил. Писать ему еще хуже: злится и ругается с упоминанием родителей, при писарях. Говорит, что и так много канцелярской работы, а тут еще водники пишут.

Писать нам полагается лишь по табели срочных донесений, 12 раз в месяц.

Вначале мы с Николаем Павловичем повели эту переписку добросовестно, как у нас в России это принято, отмечая все неисправности, и донося об желательных изменениях. В ответ стали получать нагоняй за нагоняем, пока не вооружились шаблоном от соседа-серба и пишем кратко, строго по трафарету: «исправно», «хорошо», и дело пошло лучше.

Нагоняи все же изредка сыплются, мотив их не всегда понятен, часто причиной их служит донос, нелепый и вздорный, какого-нибудь водника-серба, обиженного наложенным на него взысканием.

Редко поэтому теперь бываю в хорошем спокойном настроении, ибо неприятность у кого-либо из моих офицеров действует и волнует меня, как личная.

Боюсь, что в этой бестолковщине буду сбит с толку и потеряю способность различать мелочи от существенного.

Ну, ничего, живем и духом не падаем.

Николай Павлович изредка бывает у меня, иногда я бываю у него. Наше положение с ним в материальном отношении несколько лучше, чем Н.Н. Упорникова, ибо мы живем в деревнях, где стол и квартира дешевле, чем в городе. Концы с концами сводим, хотя подчас сидим без табака…

Сербам наша многочисленная пограничная стража не по карману, в особенности теперь, когда они принуждены из-за финансовых затруднений сократить численность даже своих чинов.

От лица всех лейб-казаков прошу принять наш глубокий привет и благие пожелания».

Данный документ является информационной запиской, адресованной штабу Донского казачьего корпуса на Балканах из Югославии, от представителей русских пограничников на сербской службе о посещении их подразделений генералом Врангелем. Хранится этот источник в ГАРФ. Ф.6711. Оп.3. Д.50. Лл.52,53.

«Главнокомандующему генералу Врангелю 25-го января 1923 г. во время его приезда командир кадра 14-го Гусарского Митавского полка подполковник Акаро приподнес от псковских лейб-драгун, митавских гусар и штаба 2-й кавалерийской бригады альбом. В альбоме – фотографии, художественные акварельные рисунки и виньетки из жизни и службы этих частей в пограничной страже Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев в 1922 г. При альбоме приложен краткий отчет о состоянии частей в этот период и из жизни и быта пограничников.

Главнокомандующий подробно интересовался службой этих частей в финансовой страже в настоящем и просил передать частям и Штабу его сердечный привет и глубокую благодарность за их подарок, которым он был очень тронут».

Болгария: в борьбе со старым заклятым врагом

Условия переезда. Первые месяцы жизни здесь белоэмигрантов

После завершения Первой мировой войны союзники быстро забыли былые русские заслуги в деле борьбы против Германии и ее сателлитов. Когда армия Врангеля эвакуировалась из Крыма, оставшись без Родины и дома, для своих недавних боевых соратников представители Антанты выделили практически голые греческий и турецкий берега без помещений. Снабжение же под залог вывезенных из России грузов и уведенных кораблей очень быстро прекратили, потребовав от белогвардейского командования распустить воинские части.

В этих тяжелых условиях именно Болгария была одной из тех немногих стран, которые по-братски приняли белогвардейцев. После переговоров Врангеля и Шатилова с болгарскими властями в этой стране разместился 1-й армейский корпус генерала Кутепова, включая знаменитые «цветные части», Донской казачий корпус генерала Абрамова и другие подразделения. При этом белогвардейское командование обязалось соблюдать законы Болгарии и оказывать приютившей их стране всестороннюю помощь, в том числе при ликвидации стихийных бедствий.

Там своих братьев-славян восторженно встречали болгары, как гражданские, так и военные. По свидетельству очевидцев, «на банкете, устроенном в Софии в зале болгарского офицерского собрания в честь генералов Кутепова и Абрамова, собрались высшие представители болгарской армии и общественности. В многочисленных речах выражалась радость по поводу того, что Болгария сподобилась великой чести – принять у себя потомков героев Шипки и Плевны, выражалась надежда, что воскреснет Россия, которая, как могучий дуб, покроет своим зеленым шатром свою младшую болгарскую сестру». Начальник штаба болгарской армии полковник Топалджиков, обращаясь к русским генералам, сказал: «Мы с Вами по-братски, рука об руку, будем идти вперед». После торжеств командиры русских корпусов разъехались к месту их дислокации и началась обыкновенная будничная жизнь.

Однако приветственные речи болгар не были просто словами. По прибытии белогвардейцев на болгарскую землю местные власти и военные оказывали им всестороннюю помощь – от предоставления еды и казарм для проживания до денег. При этом уже в начале 1922 г. две тысячи казаков по соглашению с врангелевским командованием и болгарским военным министром были устроены на дорожные работы и таким образом получили неплохой заработок, избежав бесконечного поиска сезонной работы, который сопровождал жизнь других эмигрантов[370].

На тот момент казна Врангеля очень быстро истощилась, и чины Донского и Добровольческого корпусов были вынуждены расходиться на временные заработки. Выгоднее всего было записываться на работу большими группами, чтобы получить крупные подряды, позволявшие работать длительное время и при необходимости отстоять свои интересы.

В большей степени это удавалось казакам, которых выгодно отличала большая внутренняя спайка. Например, они целыми сотнями записывались в шахтеры в районе Пловдива, где требовалось много рабочих. При этом не гнушались шахтерского труда даже генералы, например, командир Донской казачьей дивизии Морозов. Впрочем, в сельской местности приходилось работать небольшими группами или вообще порознь.

Как бы там ни было, белогвардейские части в Болгарии полностью сохранили распорядок своей жизни, а также стрелковое оружие, включая пулеметы, и сначала их представители жили с болгарами, что называется, «душа в душу».

К концу 1921 г. переброска в Болгарию белогвардейских частей в основном закончилась.

Начало осложнений. Причины

Однако быстро начались осложнения. Уже в январе 1922 г. между белогвардейцами и болгарскими жандармскими патрулями произошли вооруженные столкновения в городах Великое Тырново и Свищов. По сообщению болгарского жандармского полковника Мустакова, «стрельба производилась обеими сторонами. Жертв нет. По поводу инцидента производится расследование»[371].

Однако, не дожидаясь его окончания, впервые за недолгую историю пребывания в этой стране наших изгнанников болгарские власти стали угрожать высылкой «русских зачинщиков в Советскую Россию»[372], где им грозила расправа со стороны коммунистов.

А 17 февраля 1922 г. начальник софийского гарнизона полковник Личев отдал приказ, по которому все белогвардейцы должны были сдать оружие. Это касалось и личных офицерских пистолетов. Делалось это под предлогом «избежать каких-либо оснований для вмешательства со стороны находящихся здесь военных представителей Антанты». И хотя вопрос решили сдачей лишь самого негодного оружия, отношения с болгарами с этого момента стали день ото дня портиться.

Реальная причина осложнений лежала гораздо глубже. Находясь поблизости от Советской России, Болгария была вынуждена волей-неволей реагировать на происходящие там события. Влияние коммунистов в разоренной Первой мировой войне и последующими репарациями стране росло, соответственно менялось в худшую сторону и отношение болгарских властей к белогвардейцам.

Незадолго до этого, в конце 1919 – начале 1920 гг. болгарские коммунисты, поддерживаемые красной Москвой, попытались взять власть в свои руки, подняв восстание. Однако против них объединились в коалиционное правительство Земледельческая, Народная и Прогрессивная партии Стамболийского, Гешева и Данева. Они успешно мобилизовали своих сторонников и довольно легко подавили мятеж.

Эта победа вскружила голову лидерам Земледельческой партии, которые посчитали, что для «демократического режима» вообще и для нее в частности коммунисты не страшны, и после полученного «урока» они оставят даже мысль о вооруженном захвате власти.

Эта уверенность привела к тому, что среди болгарских политиков родилась мысль использовать коммунистов в своих целях. На «внутреннем фронте» с их помощью они рассчитывали бороться против усиливающегося «буржуазного блока», который стал угрожать левому правительству.

На «внешнем фронте» блок с коммунистами, укрепившийся после разгрома в 1920–1921 гг. наиболее крупных правых группировок, давал правящей Земледельческой партии огромные выгоды. Несмотря на жесткую риторику в отношении красной Москвы ее руководство понимало, что международное признание последней другими странами было уже не за горами. С другой стороны, Стамболийский продолжал наивно полагать, что при необходимости коммунистов можно было бы так же легко, как и в 1919 г., «поставить на место».

Однако он явно недооценил этих партнеров, которые к тому же оказались не такими уж слабыми. Если в 1919–1920 гг. красная Москва не могла им оказать серьезной помощи, то в начале 1920-х гг. ситуация решительно изменилась.

Одержав победу в Гражданской войне, российские «красные» могли уделить своим собратьям в других странах гораздо больше помощи, чем прежде. Идеологи демократического флирта с коммунистами не учли еще одного существенного обстоятельства: наличия почти поголовной коррупции среди болгарских чиновников того времени и, как следствие этого, продажности министров правительства Стамболийского.

В этой ситуации врангелевцы оказались здесь не только «ненужной», но и опасной силой. Неудивительно, что почти сразу по их приезде в Болгарию против них начались гонения.

Все это было на руку красной Москве. Выгодной для коммунистов была и работа в Болгарии эсеров во главе с В. Лебедевым, которые с одобрения Стамболийского и на советские деньги агитировали крестьян за объединение против «буржуазии» в «Зеленый Интернационал».

На местах его возглавляли либо заброшенные сюда Коминтерном русские коммунисты, например Дудаков, либо их болгарские коллеги. В попытке разжечь в стране гражданскую войну они призывали селян грабить горожан[373]. Между ними уже тогда существовали серьезные трения, главным образом в финансовом отношении.

В этом случае белогвардейцы становились серьезной помехой для реализации коммунистических планов по экспорту революции на Балканы вообще и в Болгарию в частности.

Правда, при этом следует оговориться, что отчасти подобное отношение к попавшим сюда белогвардейцам было обусловлено их вооруженной активностью против Советской России. Так, уже в 1921 г. генералы Покровский и Гусельщиков организовали заброску шхунами диверсантов, что привело к 1922 г. к физической ликвидации первого прибывшими сюда чекистами.

Подобная деятельность не привела к подрыву влияния коммунистов в России, но во многом «подставила» всех белогвардейцев, что дало одновременно советским властям серьезный повод вести дипломатическую работу, направленную на ликвидацию антибольшевистских формирований в Болгарии, сопровождавшуюся недвусмысленными намеками со стороны красной Москвы, что «потакание белобандитам будет означать соучастие в этом болгарских властей».

Не случайно в этой ситуации день ото дня выходки болгарской полиции против белогвардейцев становились все более оскорбительными. Дошло до того, что кое-где она стала снимать с русских казарм вывески о принадлежности их тому или иному полку Белой армии.

Подобная ситуация была объяснимой: в преддверии подготовки восстания красных в Болгарии они пытались нейтрализовать белогвардейцев, способных помешать «победному шествию Советской власти».

Это достигалось разными способами. Например, созданием невыносимых условий для жизни, чтобы заставить их переехать в другую страну, и попытками добиться принудительной высылки наиболее опасных, «сознательных» контрреволюционеров в Советскую Россию.

Параллельно в ход шли пропаганда и подкуп слабых духом вернуться туда самостоятельно. Ради этого Советское правительство амнистировало «бывших участников антисоветских формирований» и предложило им вернуться домой, приступив к мирной жизни.

В данном направлении тогда в Болгарии на советские деньги активно работал «Союз возвращения на Родину»[374].

Коммунисты пытались показать, что время нетерпимости прошло и белоэмигранты могут решить все трудности, просто вернувшись домой. В отношении некоторых из них эта агитация была успешной, но в ряде случаев даже в безвыходной ситуации они предпочитали выбирать самоубийство, нежели преклониться перед врагом, надругавшимся над их «Верой и Отечеством», или путь мученичества на чужбине, но не измену своим убеждениям.

Однако в 1920-е гг. тысячи белоэмигрантов, особенно казаков, все же «клюнули» на большевистскую удочку и вернулись на Родину, где часть из них ждали расстрел или концлагеря. Впрочем, убедительных сведений относительно судьбы всех вернувшихся нет, и отличить байки о репрессиях от реального положения дел пока не представляется возможным.

Высшие командиры Белой армии пытались представить дело так, что попытки коммунистов не привели к полному разложению белоэмиграции, на что они надеялись. Так, Врангель утверждал, что в «Союз возвращения на Родину» записались лишь «единицы»[375].

Однако справедливости ради следует уточнить, что только за 1923 г. через данную организацию в Советскую Россию вернулись 121 843 эмигранта. Значительная часть этих людей приходилась и на действовавшую в Болгарии его ячейку – Совнарод, штаб-квартира которого находилась в Софии[376].

Примечательно, что если на июнь 1922 г. среди болгарских «возвращенцев» числилось 3500 эмигрантов, записавшихся на возвращение (и, судя по всему, отправленных до конца того же года), то к 9 июня 1923 г. здесь состояли уже 5300 человек. И это при том, что периодически коммунисты вывозили таких записавшихся на Родину.

Всего за период до свержения правительства Стамболийского в «Союз возвращения на Родину» только в Болгарии записалось свыше 11 тысяч человек. А в целом за 10 лет (1921–1931 гг.) через данную организацию по всему миру прошло 181,5 тысяч человек[377].

Между тем в этот момент отношения между тогдашним болгарским руководством и врангелевским командованием обострились до предела. Дошло до того, что в начале мая 1922 г. власти Болгарии отказались пустить на свою территорию генерала Врангеля, которого они еще недавно чествовали как героя. Главнокомандующий хотел навестить своих подопечных и лично посмотреть, как они устроились. Его развернули обратно, а начальника охраны полковника Самохвалова 4 мая 1922 г. арестовали и избили.

11 мая настала очередь Кутепова. На дачу, где он жил, явились для производства обыска жандармы, которые при этом избили его дежурного офицера. Белый генерал понял, что болгарские власти сознательно провоцируют вооруженное столкновение с белогвардейцами, столь нужное коммунистам, чтобы раздуть его в «вооруженный мятеж» и предпринять против них более решительные действия.

Казалось, еще чуть-чуть – и кровопролития не избежать: узнав про обыск у любимого командира, разъяренные белые офицеры достали из схронов винтовки и двинулись на выручку. Однако Кутепов убедил их сложить оружие, объяснив замысел коммунистов и тем самым предотвратив столкновение.

При этом он 14 мая издал приказ 1-му армейскому корпусу № 356, в котором изложил обстоятельства своего ареста: «болгарское правительство просило меня через полковника Топалджикова приехать в Софию и дало мне категорическое обещание в моем свободном возвращении к воинам 1-го корпуса. Я поверил. По приезду я был арестован и сегодня меня высылают в Венгрию.

Расставаясь с Вами, дорогие мои соратники, я уезжаю в полной уверенности, что я скоро буду среди Вас. Во временной разлуке моё сердце, мои мысли всегда будут с Вами. Исполняйте приказания Ваших начальников, при всех обстоятельствах берегите честное имя русского воина и любите Родину превыше всего. Да хранит Вас Бог»[378].

Вслед за этим русским военным запретили носить свои оружие и форму[379], а 13 мая 1922 г. выслали почти всех высших представителей Белой армии, в том числе ранее арестованных генералов Вязьмятинова, Кутепова и Шатилова, в Югославию, обвинив их главными участниками в подготовке захвата власти в Болгарии.

В скором времени вслед за ними стали высылать и представителей среднего офицерства до подполковников включительно.

Так, 19 мая 1922 г. генерал от кавалерии Шатилов опубликовал «Приказ Донскому корпусу № 95:

1. При сем объявляю предписание.

Генералу Кутепову. Генералу Вязьмятинову. Генералу Ронжину. Генералу Абрамову. Полковнику Алатырцеву.

В связи с делом полковника Самохвалова и выходом нашей вооруженной команды против болгарских жандармов, распоряжением болгарского правительства генералы Кутепов, Вязьмятинов и я должны покинуть пределы Болгарии. Полковник Самохвалов и другие лица, арестованные по его делу, отправляются в Варну для дальнейшего направления в Константинополь или Констанцу по их выбору.

По приказанию Главкома – в должность комкора-1 вступить генералу Витковскому, в должность военного агента вступить полковнику Алатырцеву, о чем донести по команде.

Всем частям приказываю сохранять полное спокойствие и порядок.

В ближайшие дни ожидается полное обследование полковника Самохвалова, и я не сомневаюсь в полной нашей реабилитации по недостойным нападениям»[380].

Между тем в это время обстановка накалилась до предела. В июле 1922 г. правительство Болгарии начало новую волну гонений на русских и в том числе депортацию их командиров. Например, 6 июля из города Белоградчик после очередного обыска в казармах Марковского полка были высланы в Сербию все его начальники (13 человек) во главе с генерал-майором Пешня[381].

По словам юнкера М.Д. Каратеева, «во второй половине августа внезапно были высланы в Югославию генерал Кутепов, его начальник штаба генерал Штейфон и еще несколько русских генералов, а вслед за этим, тоже, по-видимому, в вынужденном порядке, туда отправился и весь штаб нашего армейского корпуса. Училищное начальство пыталось все это объяснить юнкерам распоряжениями, якобы полученными из штаба генерала Врангеля, но мы понимали, что это говорится только для нашего успокоения, а в действительности, дело обстоит гораздо хуже. Тем не менее все сохраняли полное спокойствие, и жизнь нашего училища продолжала идти нормально»[382].

Однако ценой невероятных усилий генералу Миллеру удалось приостановить высылку офицеров, хотя ситуация продолжала оставаться очень тяжелой.

Положение русских эмигрантов осложнилось и тем, что из-за высылки их начальников они утратили непосредственную связь с Врангелем и его поддержку, как моральную, так и материальную.

Еще более сильным ударом для них стало их принудительное распыление в июле 1922 г. по стране малыми группами. Болгарские власти осуществили это по требованию красной Москвы.

Делалось это под жестким надзором полицейских и жандармерии, с введением запрета для белогвардейцев иметь воинскую организацию и какое-либо оружие. Они изгоняли их из казарм и искали там заблаговременно и надежно спрятанные винтовки и пулеметы, перемещали белогвардейские подразделения из одного района в другой, рассредотачивая их малыми группами по селам и делая невозможным дальнейшее пребывание в стране, поскольку при этом многие из «ссыльных» не могли найти себе работу и кров на новом месте[383].

Это делалось левым правительством сознательно, чтобы они не могли повлиять на ситуацию и оказать сопротивление в случае выступления коммунистов или их высылки в Советскую Россию. Однако, несмотря на отчаянное положение, дисциплина русских воинских частей оставалась высокой.

Тем не менее это новое унижение привело к самоубийствам среди белоэмигрантов. Это произошло после массовых насильственных выселений белоэмигрантов из занимаемых ими помещений. Особенно тяжело это происходило в Казанлыке.

По крайней мере, одним из них стал капитан Булыгин Алексеевского артиллерийского дивизиона (покончил с собой 21 июня 1922 г.), «увидевший поругание русского имени»[384].

Перед тем, как ему застрелиться, он оставил характерную записку, в которой обвинял болгарские власти в несправедливых насилиях над теми, кто освободил болгарский народ от турецкого ига[385].

Не случайно, что его смерть всколыхнула всех русских в Болгарии. Когда его хоронили, на гроб Булыгина были возложены венки с характерными надписями: «Лучше смерть, чем рабство, 1878–1922»; «Жертве насилия – от донских казаков»[386].

Примечательно, что даже эти похороны болгарские власти попытались использовать для оказания давления на белоэмигрантскую общину. В частности, 23 июля 1922 г. околоточный начальник запросил у ее руководства – «на каком основании гроб сопровождали два офицера с обнаженными шашками»[387].

Тогда практически не проходило и дня, чтобы полиция не проводила у эмигрантов обыски, в ходе которых у них отбирали не только оружие, но и ценности, а также личные вещи. Воспользовавшись удобной ситуацией, болгарские полицейские и жандармы грабили беззащитных беженцев.

Например, сохранилась «опись имущества, взятого болгарскими военными властями 7 сентября 1922 г. у группы русских офицеров:

«Игральных карт – 3 колоды

Револьверов системы «наган» – 2 штуки

Ящик для укладки бумаг – 1 штука»[388].

Отовсюду доносились тревожные вести об участившихся столкновениях белогвардейцев с жандармами и, что самое печальное, даже с представителями простого населения. Ситуация для наших соотечественников становилась просто нетерпимая, все больше напоминая пребывание в стане врага. Началась в буквальном смысле слова травля русских.

Между тем болгарские источники свидетельствуют, что подобные гонения могут быть связаны со следующими моментами: часть белоэмигрантов (пусть даже и меньшая), оказавшись в тяжелой жизненной ситуации, начала воровать, а другая часть оказалась связана с так называемыми «русофильскими» партиями: «народняками», прогресистами и демократами, в июле 1922 создавшими «Конституционный блок», предпринявшими якобы враждебные действия против правительства Стамболийского. В частности, 17 сентября якобы они попытались выступить против него в Великом Тырнове, однако лидеры блока были арестованы, а потом отданы на суд.

Впрочем, говоря о гонениях со стороны болгарских властей, следует указать, что одновременно они, несмотря на тяжелейшую финансовую ситуацию в стране, положительно решили запрос русских ветеранов русско-турецкой войны 1877–1878 гг. о предоставлении им пенсий, которые выплачивались вплоть по 1944 г.[389]

Как бы там ни было, но особенно тяжелым было положение чинов 1-го армейского корпуса, против которых и было совершено большинство провокаций, немедленно вызывавших ответную острую реакцию. Его руководство в итоге было вынуждено даже разработать на случай принудительной попытки выслать их в советскую Россию план, согласно которому они должны были пробиваться силой в Сербию.

В этот момент стала накаляться обстановка и внутри самой Болгарии. Правые круги были недовольны радикальными изменениями, совершенными левым правительством, с которым у них назревало столкновение.

Видя это, врангелевское командование приказало находящимся в Болгарии частям в случае начала столкновений сохранять полный нейтралитет и выступать с оружием в руках только в исключительном случае. Например, даже если жизни русских изгнанников создавалась непосредственная угроза, они должны были в организованном порядке прорываться в Сербию.

Оговорка, разрешающая сражаться против болгарских силовиков, делалась лишь на случай, если это по каким-то причинам не удастся сделать и если болгарская армия двинется против левых. Врангель был вынужден предупредить болгарские власти, что если его подчиненным будет угрожать гибель, то они будут защищать себя с оружием в руках. Подобное заявление последовало после волны арестов, произведенных болгарской полицией среди простых русских офицеров.

Во многом причина столь болезненных для белогвардейцев действий болгарского руководства крылась в том, что еще на Генуэзской конференции 1922 г. Стамболийский близко сошелся с министром иностранных дел Советской России Чичериным. Большевики тогда сделали ставку на «обиженные» после Первой мировой войны государства Германского блока.

И эта тактика дала свои плоды. Во многом с их помощью красной Москве и удалось сделать первые бреши в своей международной изоляции. В частности, именно Анкара, София и Берлин в числе первых стран осуществили дипломатическое признание Советской России. Сразу после этого началась советизация Болгарии мирным путем, без крови, не штыками и пулеметами, а с помощью золота из Москвы.

Вместе с тем отношение большей части болгарского населения к гонениям на русских было резко отрицательным. Так, по донесению вступившего в командование марковцами полковника Емельянова, местное население «относилось к нам очень сочувственно, пыталось даже протестовать и, провожая наших арестованных (речь идет о высылке 6 июля 13 офицеров-марковцев), бросало им цветы»[390]. Такая же реакция простых болгар на репрессии против русских наблюдалась и в других местах.

Впрочем, так было не везде. По воспоминаниям белогвардейцев, живших тогда в Болгарии, «население относилось к нам, русским, без симпатии, а многочисленные коммунисты, расхрабрившиеся под властью Стамболийского, отравляли нам жизнь»[391].

В ряде случаев чекисты и болгарские коммунисты организовывали покушения на врангелевцев. По их свидетельствам, «Однажды во время танцевального вечера в помещении взорвались две бомбы – шесть русских было ранено»[392].

Кроме того, они указывали, что «до появления этого батальона были нападения на русских на мине Перник, и тогда же пострадал там от них генерал Витковский, прибывший с целью ознакомления с нашей жизнью. После сформирования батальона все это прекратилось, и только в отдельных случаях батальону приходилось малыми группами содействовать болгарской администрации в предотвращении нападений[393].

Как бы там ни было, конфликт достиг своего апогея 16 июля 1922 г. в Великом Тырново, где болгарским солдатом без всякой причины был убит юнкер Сергиевского артиллерийского училища Лобода и ранены шесть других юнкеров, из которых двое – тяжело.

Очевидец этого события, юнкер Каратеев М. писал, что «…часов в 11 вечера, когда несколько юнкеров мылись возле родника, который находился на склоне горы, шагах в ста от нашей казармы, туда подошел болгарский патруль и в грубой форме потребовал, чтобы они удалились. Это был явный произвол – родник находился в нашем расположении, а потому возник спор, вскоре перешедший в громкую перебранку. Дело происходило летом и, спасаясь от одолевавших в казарме клопов, многие юнкера спали снаружи, под деревьями. Человек пятнадцать юнкеров, услышав крики, вскочили с постелей и, как были, в одном нижнем белье, побежали к роднику. Подпустив нас на несколько шагов, патруль без всякого предупреждения открыл огонь из винтовок, в результате чего юнкер моего отделения Лобода был убит наповал, а шестеро – ранены. Один из них, Бетхер, получил очень тяжелое ранение и больше года провалялся в госпитале. Он выжил буквально чудом. Стреляли подло, с очевидным намерением убить нас – все ранения были в голову. Потрясенные и возмущенные юнкера хотели достать винтовки и расплатиться за кровь своих товарищей, но училищные офицеры этому категорически воспротивились.

Видя, что русские этим происшествием чрезвычайно возбуждены, начальник болгарского гарнизона на следующий день официально выразил нам свои крайние сожаления и обещал предать виновных в расстреле наших юнкеров военному суду, но, как позднее мы узнали, их просто перевели в другой полк…»[394]

С этого момента не проходило и дня без антироссийских выходок, которые становились все более наглыми и вызывающими. Причем 24 августа болгарские власти потребовали от чинов Корниловского полка и Технического батальона, сосредоточенных в Горно-Паничерево и Шумене, снять воинскую форму.

Однако 31 августа болгарские жандармы и полицейские избили девятерых молодых офицеров Николаевского инженерного училища. Кроме того, только в начале сентября несколько раз задерживалась корреспонденция, адресованная штабу 1-го армейского корпуса.

О том, насколько нетерпимая тогда сложилась ситуация в отношениях между болгарскими властями и белогвардейским командованием, свидетельствует приказ Главнокомандующего Русской армией от 15 сентября 1922 г. № 295:

«Мир снова свидетель великого предательства. Освобожденный русской кровью народ предает бежавших от кровавого ига доверившихся ему русских людей. Сыновей тех, кто пролил кровь за его освобождение, гонят, бьют, убивают, склоняя идти под красное иго, посягая на их честь, делая то, что не смогли сделать кровавые руки палачей…

Оставленные всем миром, безоружные и нищие, мы можем ответить нашим гонителям только презрением. Страдания и смерть не смутят нас. Мы не опускаем родное знамя, но, сняв с древка, сохраняем его на груди и, тайно храня, донесем его до родной земли. Мы не перестанем быть чинами Русской армии. Воскреснет Русь. Она откроет объятия тем, кто принес ей в жертву здание и жизнь, и с омерзением отшвыривает тех, кто в тяжкие дни продает ее сынов. И, тщетно раболепствуя, будут искать ее милостей предатели»[395].

Как свидетельствуют белогвардейские источники, в этот момент для обострения отношений между болгарами и белогвардейцами чекисты из Иностранного Отдела ГПУ во главе с получившим в Болгарии известность чекистом Чайкиным предприняли попытку подлога документов.

По версии врангелевского командования, они подбросили белоэмигрантам оружие и сфальсифицированные бумаги, якобы исходившие от высших руководителей Белой армии и содержавшие провокационные «приказания» нижестоящим командирам «быть готовыми к скорому захвату власти в Болгарии», сообщив при этом болгарским властям «о заговоре».

Документы были столь профессионально подделаны, что даже хорошо знакомые с подписями Врангеля и других генералов приняли их за настоящие. Пущенные в печать, эти фальшивки натворили много бед и вызвали возмущение болгар против белых русских. Начались повальные аресты белогвардейцев, и фактически их высылка на расправу в Советскую Россию была делом решенным.

Как выяснилось позднее, этот подлог был осуществлен не только с ведома левого болгарского правительства, заинтересованного в сближении с коммунистами, но и при активном участии его министров и высших чиновников.

Однако тогда это поставило находившихся здесь белоэмигрантов в мягко говоря «двусмысленное положение». Если раньше о принудительной высылке в Россию просто ходили слухи, то теперь их официально во всеуслышание подтвердило тогдашнее болгарское руководство. Местные газетчики начали активную пропаганду против русских изгнанников, утверждая, что «неблагодарным «руснаци» («русские» по-болгарски) не место на болгарской земле».

Купленные на советские деньги местные платные перья активно смаковали, фабриковали и раздували случаи «непристойного» поведения чинов Белой армии в Болгарии.

И хотя правительству Стамболийского не удалось столкнуть их лбами с большинством болгар, оно преуспело в создании для русских почти невыносимой обстановки. Распространение этих фальшивок стало давать пагубные для эмигрантов плоды. Агитаторы коммунистов на каждом углу твердили о том, что белые русские хотели совершить переворот, чтобы с болгарской земли начать новую войну против Советской России и втянуть в нее приютившую их страну.

Сенсационному «обнаружению» компромата предшествовал переход к коммунистам капитана Щеглова, хорошо знакомого со штабным делопроизводством, который активно участвовал во всех антироссийских акциях и предлагал начальникам белых частей добровольно перейти на службу к красным. Судя по всему, он мог быть причастен и к изготовлению фальшивых документов.

Однако чекисты, изготовившие эти документы, не учли всех тонкостей делопроизводства у своих врагов, и вскоре этот прокол «всплыл» на поверхность.

По мнению самих белогвардейцев, нахождение у них «компромата» и появление во дворе русского посольства в Софии оружия (якобы подброшенного) произошло после провала попыток агитации к переходу в советский стан.

Впрочем, до конца вероятность участия белогвардейцев в заговоре отрицать нельзя. По их воспоминаниям, «вскоре болгары решили взяться за нас всерьез. Толкнула ли их на это только политическая солидарность с товарищем Чайкиным, или имелись более серьезные основания, сказать не берусь – мы, юнкера, во всяком случае, ничего не знали. Но вполне возможно, что основания были и что в Болгарии уже созрел заговор для свержения правительства Стамболийского, к чему, по всей вероятности, было причастно и наше командование. И это, конечно, была не авантюра, а вынужденная самозащита: в случае дальнейшего усиления советских влияний всем нам грозила выдача»[396].

Сами коммунистические источники, например, речь видного представителя болгарских «красных» В. Коларов на 5-м Всемирном конгрессе Коминтерна, свидетельствуют об этом так: «В мае 1922 г., когда у власти находился Крестьянский союз, был раскрыт антиправительственный заговор русских белогвардейцев и болгарской буржуазии. Тогда партией была принята резолюция о необходимости поддержки крестьянского правительства…» [397]

В свою очередь, сам Коларов пишет: «Русские монархисты и контрреволюционеры в Болгарии… сочувствовали буржуазным партиям и готовы были помочь им, чем могли. Это было документально доказано еще в 1922 г… Раскрытие этого заговора подняло бурю негодования по всей стране»[398].

К удивлению белоэмигрантов, в этот трудный момент им помогла Французская военная миссия в Болгарии. Когда правительство Стамболийского якобы уже готовилось выдать их коммунистам и задержанные русские, в том числе и генерал-лейтенант Витковский, уже простились с жизнью, этому воспротивились высокопоставленные французские военные.

Судя по всему, Париж действовал подобным образом не от «избытка чувств» по отношению к белогвардейцам, а был взволнован попытками Москвы расширить свое влияние на Балканах.

В итоге, под давлением французов болгары ограничились новой высылкой большой группы русских офицеров в соседнюю Сербию и ограничили свободу передвижения оставшихся. В ответ на действия болгарской стороны белогвардейское командование потребовало от нее проведения детального расследования произошедшего[399].

О накале страстей свидетельствует факт закрытия в начале 1923 г. болгарскими властями посольства России и высылки из Софии посла А.М. Петряева[400]. Он как мог защищал русских изгнанников и всякий раз, когда левое болгарское правительство готовилось выдать белогвардейцев коммунистам, с помощью своих зарубежных связей срывал эти планы и был для большевиков словно кость в горле. В результате они продавили через Стамболийского закрытие «дипломатического представительства уже несуществующей страны» и настояли на изгнании «белогвардейского посла».

Деятельность дипломатического представителя А.М. Петряева – особая страница в истории белоэмиграции. Это была поистине напряженная самоотверженная работа: последний посол России в Болгарии почти не отдыхал и постоянно взаимодействовал с представителями Союзников ради отстаивания интересов тысяч своих соотечественников в этой стране. Из-за краха былой России «ставки русских» тогда заметно понизились и добиться выгодного для них решения стоило Петряеву титанического труда.

Поэтому представители прокоммунистических сил предприняли все меры, чтобы устранить его. Кроме того, Петряев серьезно рисковал своей жизнью, ведь тогда в Болгарии почти открыто, под флагом Красного Креста, действовали чекисты Гравицкий, Комиссаров, Секретев, Чайкин, а также выполнявший их указания бывший капитан врангелевской армии Щеглов[401].

Вместе с тем, тогда белогвардейцы оказывали болгарским властям скрытое сопротивление. Так, несмотря на запрет ношения русскими погон и возможности иметь у них военных руководителей, вместо высланных за границу начальников белогвардейцы выбрали новых. Вся переписка для поддержания связи между подразделениями шла глубоко законспирировано, по частным адресам.

Однако ситуация тогда для русских осложнилась еще больше из-за того, что болгары под влиянием коммунистической агитации и действий правительства Стамболийского стали в массе своей отказывать белогвардейцам в предоставлении работы, а все их имущество и деньги были конфискованы полицией и жандармерией. Но благодаря сохранившейся в тайне воинской организации и тому, что русские были в массе своей хорошими работниками, им даже в такой сложный период удавалось найти работу и поддерживать свое существование.

Этому способствовало и ухудшение тогда позиций коммунистов, которые пока не могли добиться ожидаемых «земледельцами» успехов на внешнеполитическом фронте.

Подобная ситуация нанесла правительству Стамболийского, рассчитывавшему на «быстрое признание коммунистов в мире», чем во многом оправдывал свой «флирт» с ними и сам премьер, сильный удар.

Конец правительства Стамболийского

Болгарские военные, недовольные происходящими в стране изменениями и заигрываниями Стамболийского с красной Москвой, 9 июня 1923 г. совершили государственный переворот, подготовленный «Народным сговором», блоком буржуазных партий, и «левый» кабинет Стамболийского пал.

По оценке самих болгарских коммунистов, «в июне банда алчных банкиров и спекулянтов, обанкротившихся на войне генералов и жадных до легкой политической карьеры профессоров, опираясь на силы заговорщицкой военной лиги «Кубрат» и при поддержке находившихся в Болгарии 10 тысяч врангелевцев, Македонской организации Тодора Александрова и генерала Протогрессова, свергла крестьянское правительство Стамбулийского.

Она захватила в одну ночь чисто разбойничьим путем власть, убив часть крестьянских министров, депутатов и других видных деятелей, пополнив тюрьмы тысячами крестьян и рабочих, противившихся перевороту, и подчинила болгарский народ своей военной диктатуре…» [402]

По свидетельству жившего тогда в Болгарии доктора Ретивова, после этого по всей стране прокатились волны беспорядков, в некоторых местах земледельцы и коммунисты оказали кровавое сопротивление новой власти, но оно было быстро сломлено»[403].

По данным другого коммунистического источника, «первая бойня была устроена сейчас же после государственного переворота, свергнувшего земледельческое правительство Стамболийского… Народ восстал против насильников. Значительное восстание было около Пазарджика, где находилась деревня Славовица с поместьем Стамболийского.

Борьба была ожесточенной. Однако победили узурпаторы. Сам министр-президент Стамболийский сдался в плен, был увезен на автомобиле и зверски убит военными властями. Труп его был похоронен в песке на берегу реки Марицы, откуда его вырыли и съели собаки. Официально же сообщалось, что Стамболийский был убит вследствие попытки его приверженцев освободить его…

Рядом с его могилой вся местность была покрыта трупами и могилами восставших. Те из них, кто остался в живых, были преданы суду… Карательные экспедиции свирепствовали по деревням…» [404]

Другой коммунистический источник свидетельствует: «Дня три город (София. – Ред.) глухо волновался. Не было сведений о нем (Стамболийском. – Ред.). Наконец, стало известно, что «он» был настигнут при попытке бежать за границу совместно с русским эсером, белогвардейцем Лебедевым, и убит» (выделено автором публикации). Судя по всему, той же участи подвергся и Лебедев[405].

Якобы тогда, в том числе и в восставшем Плевненском округе, погибли тысячи повстанцев[406].

В свою очередь, видный представитель болгарских коммунистов В. Коларов пишет о косвенном участии в этих событиях белогвардейцев: «Несмотря на то, что их (врангелевцев. – Ред.) военная организация была внутренне разложена, а их масса – деморализована, непримиримые монархисты (русские. – Ред.), однако, во время переворота 9 июня, были на стороне заговорщиков.

Они особенно отличились своими жестокостями и издевательствами над той частью белоэмиграции, которая, раскаявшись, была готова вернуться на свою родину. Специальная миссия врангелевцев заключалась в том, чтобы расправиться под покровительством болгарского правительства над «большевизированными русскими».

Памятными остаются их насилия и убийства, которые привели к отъезду из Болгарии миссии Советского Красного Креста…»[407] (по заявлениям белогвардейцев, под его «личиной» действовали чекисты).

Однако сами белоэмигранты свое участие в данных событиях отрицают. По их данным, накануне переворота болгарские офицеры приглашали своих русских братьев разобраться «с красной угрозой» вместе. Те, несмотря на большое желание отомстить коммунистам за свои страдания, не стали в этом участвовать, помня о приказе Врангеля не вмешиваться во внутреннюю жизнь Болгарии, чтобы в случае неудачи не осложнять и без того тяжелое положение эмигрантов и не давать повода говорить, что белогвардейцы пытаются захватить в ней власть.

Например, из Орхания писали: «Несмотря на полную нашу непричастность к случившемуся, есть сведения, что нас все же в некоторых кругах считают соучастниками и, если последует контрпереворот, особенно с участием коммунистической партии, то чувство самосохранения, вероятно, заставит и нас выступить, даже если бы мы этого не хотели».

В свою очередь, из Горно-Паничерова доносили: «Мы везде руководствовались ранее бывшим приказом Главнокомандующего (о невмешательстве чинов Русской армии в жизнь приютивших их стран. – Ред.). Во многих местах большевики обвиняют русских в участии в перевороте, что, к сожалению, не лишено иногда оснований (выдено автором публикации. – Ред.); но со стороны чинов армии этого замечено не было».

Из Пловдива сообщают: «В первые дни переворота были приглашения со стороны отдельных болгарских офицеров и нам взяться за оружие для поддержания нового правительства, но мы на это отвечали, что это их чисто внутренние дела и что русским не следует вмешиваться».

В Бургасе на аналогичное предложение генерал Греков заявил, что «без разрешения генерала Врангеля он не может начать формирования дружин из русских». «На прощание, – говорилось в донесении, – собеседник, улыбаясь, спросил: «Ну а если в городе выступят коммунисты, можем ли мы тогда рассчитывать на ваше содействие?» На это старший корниловской группы ему ответил, что коммунисты – наши исконные враги и в случае их восстания чины армии едва ли могут остаться безучастными зрителями».

Нужно поистине удивляться выдержке русских войск при этих исключительно трудных обстоятельствах. Едва ли нужно говорить, какая ненависть окружала имена падающего правительства и как трудно было этим «ландскнехтам», как любят выражаться наши левые недоброжелатели, удержаться на нейтральной позиции и остаться верными приказу Главнокомандующего.

Но во всех этих донесениях чувствуется тревога за будущее. Всеми чувствуется ожидание того момента, когда оставаться нейтральными станет невозможно»[408].

Белоэмигранты и правительство Цанкова

На смену кабинету Стамболийского пришло правое правительство Цанкова. По данным коммунистических источников, «профессор Цанков… опирался на самые реакционные слои болгарской общественности… на черносотенное офицерство, как своё, отечественное, так и на врангелевское… Инспирированный им военный переворот должен был положить начало плохо прикрытой военной диктатуре, проводимой в жизнь «Лигой запасных офицеров», русскими белогвардейцами и македонскими «экзекуторами»[409].

Это привело к позитивным изменениям в жизни белоэмигрантов. Например, согласно их воспоминаниям, «…в один прекрасный день по улицам Перника проскакали кавалеристы, разогнали народ, и было объявлено о свержении Стамболийского – Болгарией стал править царь Борис. В связи с этим изменилось и наше положение: в Пернике был сформирован вооруженный отряд из рот Корниловской, Марковской, Алексеевской, Дроздовской. Парад батальона принял болгарский генерал Волков»[410].

По воспоминаниям участников событий, «вторым сильным отрядом против нападений на нас большевиков был батальон, сформированный на Пернике, по роте от каждого полка 1-го корпуса, командиром которого был я. Батальон был вооружен винтовками, которые я сохранил во время разоружения нас Стамболийским[411].

В один из приездов на Перник военного министра генерала Волкова состоялся парад, в котором принимал участие и батальон в Пернике, без оружия, но в своих полковых формах. Командиры рот настолько удачно сделали подбор людей для парада, что вид здоровых, хорошо обмундированных чинов Русской Армии, включительно до парадных сапог, произвел на генерала Волкова большое впечатление, и он в своем слове так представил нас болгарам: «Берите пример с русских, тогда мы разобьем головы большевикам».

У меня до сего времени сохранились фотографии этого парада, где действительно батальон, быть может в последний раз, представился отлично. Мне кажется, что именно это официальное признание нашего участия в деле борьбы с большевиками, хотя бы только в районе мины Перник, вызвало успокоение, с одной стороны, и недружелюбное отношение лично ко мне – с другой, как к лицу, которому болгары оказывали содействие. Все это привело к тому, что после переписки с генералом Кутеповым я, по его совету, оставил работу на Пернике и переехал во Францию»[412].

Коммунистическое восстание

Однако разгон правительства Стамболийского стал для коммунистов сигналом к вооруженному выступлению против новой власти, вспыхнувшему через три месяца после этого. Примечательно, что «красные» припомнили ему подавление их выступления в 1919 г. и не поддержали июньское восстание его сторонников. Все эти счеты заметно ослабили результативность действий левых сил.

Накануне событий из Москвы в Одессу прибыли несколько десятков коммунистических эмиссаров и чекистов. Оттуда их переправили на шхунах в Болгарию, где они должны были руководить восстанием. К тому времени «прочная организация партийных окружных комитетов открыто подготовила на местах захват власти; окружные комитеты имели всюду своих уполномоченных, изучивших наилучший способ перехода власти в их руки»[413].

По плану коммунистов, выступление должно было начаться 17 сентября на юге Болгарии. Это был отвлекающий маневр – южное направление играло для них вспомогательную роль: правительство Цанкова должно было стянуть туда все немногочисленные войска, оставшиеся после разгрома в Первой мировой войне, а коммунисты в это время должны были нанести удар на севере и внезапным ударом захватить столицу.

В Софии действовал тайный революционный комитет, игравший роль штаба восстания, в который входили крупнейшие лидеры болгарских коммунистов Димитров, Колларов и Ванков, а также двое коминтерновцев из Советской России.

Он назначил восстание в столице на 24 сентября, сигналом к которому должен был стать поджог одного из правительственных зданий. Одновременно диверсионная группа коммунистов должна была вывести из строя местную электростанцию и полностью обесточить Софию.

Мятежники рассчитывали, что темнота сыграет им на руку и вызовет панику у сторонников Цанкова. Специально подготовленная дружина, воспользовавшись этим, должна была обезвредить столичный гарнизон. Ее членам заранее было выдано необходимое оснащение, включая фонари для оперативных действий в темноте. Одновременно с этим 250 коммунистов, переодетых в форму болгарских юнкеров, должны были внезапными ударами захватить ключевые здания столицы и нейтрализовать царя.

Расчет был на то, что полицейским и жандармам не придет в голову идея арестовывать «военных». Однако накануне выступления по утратившим бдительность коммунистам, которые стали вести свою разрушительную работу почти открыто, был нанесен сильный удар. Чтобы упредить их, в ночь с 8 на 9 сентября 1923 г. новое правительство Цанкова, извещенное о подготовке восстания, предприняло против заговорщиков превентивные меры, которые достигли своего апогея 12 сентября.

В итоге многие активные мятежники были арестованы еще до начала выступления, из-за чего оно «было обескровлено»[414].

По данным советских источников, «…с целью усиления террора правительство Цанкова по выдуманному предлогу, будто рабочие и крестьяне готовят вооруженное восстание с целью установления Советской власти в Болгарии, арестовало более двух тысяч деятелей рабочего движения; закрыло рабочие клубы, превратив их в полицейские участки, конфисковало имущество, типографии, средства и архивы партийных и рабочих профессиональных организаций и в то же время возбудило массовые преследования против тысяч их членов и сторонников по всей стране.

Таким образом, правительство Цанкова подтолкнуло рабочих и крестьян к сентябрьскому восстанию, которые поднялись на защиту своих прав и свобод, на защиту своего свободного существования…[415]»

Однако превентивные аресты сильно ослабили выступление, которое носило организованный опасный характер лишь на северо-западе страны. Во многих районах коммунисты были обезглавлены, связь между их ячейками была нарушена.

В результате без непосредственного приказа сверху в некоторых местах они не выступили, тогда как в других поднялись на свой страх и риск. В итоге выступление произошло нескоординированно.

В этих условиях восстание разумнее всего было вообще отложить, однако технически это было уже вряд ли осуществимо. Кроме того, в Москве не владели полнотой информации, а прибывшие из нее эмиссары «боялись упустить момент» и требовали «начинать как можно быстрее».

Коммунистическое руководство подталкивали на скорейшее выступление и селяне, желавшие пограбить горожан. В результате в некоторых районах мятежи начались уже 12 сентября 1923 г., за несколько дней до официальной даты восстания и без всякой связи с руководящим им центральным комитетом. Сигналом для них стал арест местных лидеров коммунистов, и их подручные опасались, что вслед за ними задержат и остальных революционеров[416].

Тем не менее кое-где, особенно на северо-западе страны, разыгрались настоящие бои, шедшие с переменным успехом, а в некоторых районах – и неудачные для официальных властей.

Видя шаткость национальной власти в Болгарии, в ряде местностей белогвардейцы пошли на превентивные меры, создав отряды самообороны, что доказало свою эффективность. На случай выступления коммунистов они заранее разработали план, по которому отдельные находившиеся на работах бойцы срочно прибывали на крупные сборные пункты и доставали спрятанное оружие.

Это были вполне оправданные меры, ведь с самого начала белоэмигранты оказались автоматически вовлечены в этот конфликт и «в тех случаях, когда требовали обстоятельства, русские части уже были способны оказать сопротивление»[417].

По воспоминаниям военного профессора Даватца, еще 6 июля 1923 г. «один из видных общественных деятелей, профессор К.Н. Соколов писал генералу Шатилову: «В стране полное спокойствие, но масса взрывчатого материала, и осенние месяцы будут критическими. В случае контрпереворота нас всех, и штатских, и военных, просто и без остатка перережут»[418].

Тревожный прогноз этот факически оправдался уже в конце сентября, когда по всей Болгарии началось выступление коммунистов, переходящее порою в настоящие бои. Но тут уже был открытый враг – и имелась директива Главнокомандующего (относительно самообороны подвергающихся нападениям. – Ред.)[419].

Между тем положение по всей стране было тяжелым. Мятежникам удалось захватить целый ряд сел на юге и в центре, а также почти весь северо-запад страны. Они мобилизовали в захваченных ими селах крестьян, вооружая их примитивным «оружием» – палками и пиками, и лишь проверенным выдавали советские «трехлинейки»[420].

Такое явление наблюдалось повсеместно. Подобное отношение к рядовым участникам свидетельствовало о том, что коммунисты не доверяли «движущей силе народного движения», не имея в его среде твердой опоры. С другой стороны, это отрицательно влияло на настроение крестьян, видевших, что мятежники, по сути, гонят их на убой с голыми руками на пулеметы.

Борьба в центральной и южной Болгарии

Во время этой недолгой, но кровавой гражданской войны белогвардейцы оказали коммунистам упорное сопротивление и понесли потери убитыми и ранеными.

В центральной Болгарии местным красным удалось овладеть многими селами, после чего они попытались захватить города. Так, по донесению из штаба Донского казачьего корпуса в штаб Врангеля, такое нападение произошло в ночь с 19-е на 20 сентября. Оказалось, что «болгарские коммунисты и крестьянская молодежь из окружающих Старую Загору деревень, общим числом около 600 человек, внезапно атаковали казармы, тюрьму, железнодорожную станцию города и ворвались в него, ведя уличные бои против правительственных сил. Наступление это к рассвету было отбито.

Однако вследствие внезапности, около половины четвертого утра коммунисты ворвались в казарму, занимаемую управлением нашей группы, где убили сотника Леонида Игнатьевича Еланскова, урядника Георгия Илларионовича В(Б)орохвостова и ранили подхорунжего Усова и старшего урядника Донской офицерской батареи Ла(о)щилина. При нападении на нас коммунисты потеряли 20–25 человек ранеными и убитыми»[421].

По данным самих белогвардейцев, произошло это при следующих обстоятельствах: в «казарме… в это время было мало народу и все мирно спали. Несколько офицеров было при этом убито, а остальные избежали такой участи лишь потому, что успели забаррикадироваться в одном из помещений и отчаянно отбивались несколько часов, пока восстание не было подавлено»[422].

Возможно, причиной неудачи нападавших стало то, что во время захвата занимаемых белогвардейцами помещений они предавались мародерству и грабежам. Так, в числе похищенных ими вещей были часы[423].

Среди убитых казаками коммунистов опознали сына болгарского генерала Велчева. Незадолго до этого он взял в плен своего отца, сохранившего верность правительству и дравшегося против восставших[424].

Участник событий болгарский коммунист П. Балтаджиев[425] так описывали этот бой: «В Старой Загоре одна часть членов партии (другая часть не принимала участия в движении) вместе с прибывшими из окрестных сел и деревень членами партии и земледельцами атаковали казармы, в которых были размещены войска (болгарские. – Ред.) и врангелевцы, но были отбиты.

Бой был чрезвычайно напряженным. Они успели занять вокзал и новый квартал города. В конце концов бойцы были вынуждены оставить город. Часть из них успела отступить к деревне.

В городе остались анархисты, также принимавшие участие в движении, которые были разбиты и потеряли шесть-семь человек убитыми. Оставшиеся в городе анархисты были убиты до последнего (человека. – Ред.).

Здесь, как и в других местах, было много жертв и жестокостей…

Товарищи, не принимавшие участия в движении, попали в руки противника и были жестоко избиты»[426].

По данным старозагорских казаков, все это после того, как здесь же вооруженная группа коммунистов напала на безоружных казаков. Почти одновременно с этим на шахтах «Вулкан» и «Марица» были арестованы русские рабочие-белоэмигранты, причем, если бы «не подоспел конный эскадрон из Ямбола, были бы расстреляны. Одиночные работавшие по деревням русские были всюду арестованы и только быстрое восстановление порядка правительственными войсками спасло им жизнь»[427].

Одновременно в городах Новая Загора и Чирпан коммунисты также пытались захватить власть, причем в первой их попытки увенчались успехом и там они продержались 15 часов. Однако видимого успеха в этом районе мятежники достигли лишь при захвате ряда сел. Именно отсюда депутат Тодор Луканов, объявленный «советским главнокомандующим», заявил о создании болгарской красной армии[428].

В Новой Загоре находилось белогвардейское инженерное училище и русский инвалидный дом. Юнкера и преподаватели взяли беззащитных инвалидов под охрану, отразили атаки противника и помогли болгарским правительственным отрядам выбить коммунистов из города.

Однако 20 сентября стало критическим днем для живущих в Новой Загоре русских. Восставшие заняли весь город, кроме казармы болгарского пехотного взвода и немногих русских учреждений.

И хотя несколько десятков болгар, блокированных в казарме, с помощью пулемета отразили атаки превосходящих сил противника, их положение было тяжелое. Несколько сотен красных обложили горстку солдат и офицеров, и к ним непрерывно прибывали новые подкрепления.

Мятежники накапливали силы и готовились уничтожить их массированной ночной атакой, когда оборонявшиеся не могли стрелять прицельно. Но «в помощь войскам явились проживавшие здесь русские»[429], которые рассеяли коммунистов и к вечеру помогли восстановить законную власть в городе.

Один из организаторов штурма этого города коммунистами, П. Балтаджиев, писал: «…Решили отправиться на захват казарм, расположенных вне города, в которых находились солдаты (правительственной армии. – Ред.), врангелевцы и три болгарских офицера.

Днем наступление предпринимать было опасно и в целях избежания лишних жертв было решено их атаковать ночью.

В течение дня в занятый город прибыли около 700 вооруженных борцов, занявших пригородные позиции.

Однако после обеда из Ямболя, в четыре-пять часов, прибыла пехота (правительственных сил. – Ред.), три эскадрона кавалерии и два артиллерийских орудия. Начался усиленный бой. Артиллерия стреляла в город.

В первую очередь был разбит сектор, на котором находились товарищ Балтаджиев и 50 бойцов. После этого он был принужден отступить в село.

Другой сектор, которым командовал Петко Иванов, продержался довольно долго, но и тот был разбит.

Ворвавшиеся войска учинили много насилия над населением, бесчинствовали и убивали его. (В том числе. – Ред.) была убита восьмидесятилетняя старуха. Была расстреляна секретарь женской организации (на позиции было четыре или пять вооруженных женщин, жены товарищей, арестовывали буржуазных дам). Был убит Генчо Миланов, местный адвокат. Был также убит его отец. Одежда и вещи Петко Иванова были вынесены (из его дома. – Ред.) и сожжены.

Отступавшие товарищи преследовались солдатами и одетыми в солдатское (болгарскую униформу. – Ред.) врангелевцами.

Усмирение было чрезвычайно жестоким. Захваченные в плен расстреливались. Зверски избивались дети коммунистов»[430].

В Чирпане русских жило очень мало, но и они оказывали активную помощь правительственным силам в наведении порядка.

Но, несмотря на эти успехи, ситуация для них продолжала оставаться очень напряженной. Особенно для района Старой Загоры. Город был обложен коммунистами со всех сторон. По сообщению из штаба Донского казачьего корпуса, «в Старо-Загорском округе, в некоторых деревнях, преимущественно расположенных в горах, таких, как Джлбоко, Хржщение, Мжглиш, Шипка, коммунисты в единении с болгарской молодежью, захватывая власть в свои руки, объявляли Советскую республику. Вблизи этих деревень и на окружающих горах в данное время идут бои правительственных войск, усиленных милицией, с коммунистами.

Ввиду возможного нападения на русские контингенты по соглашению с болгарскими властями в целях самозащиты приказано принять необходимые меры обороны.

Большой процент русских беженцев, живущих в городе, приходит для ночлега в казармы, где имеется болгарский гарнизон и организованные русские части. Жизнь их в городе совершенно не обеспечена.

Перед контингентами наших войск ставится вопрос, что делать в случае усиления гражданской войны: вооружиться ли лишь для самообороны или принимать участие, если к тому будет необходимость, в военных действиях правительственных войск»[431].

Кроме того, агенты ОГПУ отмечали активную роль белогвардейцев и «при подавлении восстания около станции Сарамбей. Участвовали в бою против коммунистических отрядов музыкантная команда Корниловского полка и донские казаки, работавшие в районе станции Сарамбей…» (судя по всему, речь идет о чинах Гундоровского полка, возглавляемых генералом Коноводовым. – Ред.)[432].

В этих событиях обращают на себя внимание следующие детали. Так, список указанных донскими казаками объектов, находившихся в руках болгарских красных, достаточно символичен. Показательно, что в районе Казанлыка первыми поднялись коммунисты, проживавшие в знаменитом с Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. селе Шипка. Дети и внуки тех, кого геройски в условиях жестокого холода и голода защищали на Шипкинском перевале отцы и деды оказавшихся в Болгарии белогвардейцев, вели себя весьма своеобразно.

Они забрали у охраны мемориального комплекса в память русских освободителей три старые «берданки» и церковные ключи. Войдя в храм, мятежники ударили в набат, который стал сигналом к выступлению соседних сел. Этим коммунисты не ограничились и надругались над святыней двух народов.

Впоследствии объединенный русско-болгарский отряд, освободивший Шипку, обнаружил факты глумления красных над православной святыней. Оказалось, что коммунисты выкололи штыками глаза святым на иконах, стреляли по ним как по мишеням и похитили из храма некоторые ценные вещи, после чего «с достоинством удалились».

На этом примере очевидно, что власти и население страны не только не исправили факты запустения и воровства в святом для двух народов месте, отмеченном белогвардейцами еще в апреле 1922 г., но и допустили еще большее кощунство над памятью погибших здесь русских и болгар. Вообще, – как писал один из командиров Корниловского полка в Болгарии М. Левитов, чувствуется «теплая признательность» благодарной Болгарии. Это и ее выпады за последнее время заставляют сожалеть, что рано ее освободили и не помешало бы кое-кому из них (болгар. – Ред.) еще потомиться в турецком плену и до сего времени»[433].

Можно было бы считать это преувеличением, если бы не одно «но». Коммунисты не просто подняли здесь восстание, но и демонстративно осквернили русский храм-памятник героям обороны Шипки.

Как писал живший тогда в Болгарии доктор Ретивов, «молодое поколение Болгарии совсем не знало роли России в освобождении их страны и лишь кое-кто говорил, что Александр II, ведя войну с Турцией, лишь только хотел завладеть проливами…

Вы никогда не можете положиться на вашего друга-болгарина и никогда не знаете, в какую минуту он вам изменит и из друга превратится во врага… В болгарине отрицательные стороны берут верх над положениями, вот почему среди них и трудно жить»[434].

Узнав о вооруженном выступлении болгарских коммунистов, 23 сентября Врангель отправил командующему Донским казачьим корпусом генерал-лейтенанту Ф.Ф. Абрамову предписание: «Ввиду внутренних осложнений, приказываю Вам:

1. Оставаться в Болгарии до моего особого распоряжения;

2. В случае необходимости, о чем всецело предоставляю судить Вам, взять на себя командование над всеми частями Русской армии, расположенными в этой стране, и передаю для этого Вам все мои права»[435].

Между тем в кратчайшие сроки – в течение считаных дней – выступления коммунистов в южной и центральной Болгарии, в том числе Новой Загоре и Чирпане, были подавлены с помощью белоэмигрантов[436]. Разбитые коммунисты отступили в Кортен, где Луканов продолжал создавать красную армию из многочисленных, но разношерстных и неорганизованных отрядов, готовясь к контрнаступлению.

Далее, днем 23 сентября, объединившись с жителями соседних сел, шипкинцы атаковали Казанлык, но с помощью русских добровольцев были отражены правительственными войсками и отошли от него, портя по дороге железнодорожные пути. Попытка поднять восстание в самом городе также провалилась: вечером того же дня на квартире акушерки Златевой были арестованы подпольный комитет болгарской компартии, а также организатор и инструктор местных окружных красных отрядов майор запаса Ванков.

Фактически это привело к разгрому антиправительственного движения в этом районе. Из допроса членов красного штаба выяснилось, что восстание координировали подпольные ревкомы из Пловдива, Софии и Старой Загоры[437]. В итоге при помощи белогвардейцев через два дня после начала коммунистического восстания в районе Казанлыка оно было подавлено.

Были попытки поднять восстания и в Пловдивском районе, но здесь мятежникам не повезло: русско-болгарские отряды их немедленно подавляли. В итоге коммунисты отыгрывались на взятых ими заложниках. Отступая в горы, они их нередко убивали[438].

В то же время отряд коммунистов из 250 человек попытался захватить другой крупный центр – Сливен, но объединенные силы болгарской армии и белогвардейцев отбили эту атаку.

В Софии организованное выступление мятежников удалось предотвратить благодаря профессионализму чинов болгарской контрразведки. Она сработала «на опережение», арестовав свыше 500 столичных коммунистов[439]. Тем не менее остающиеся на свободе мятежники попытались взять город, однако все беспорядки быстро пресекались, а их участники арестовывались[440].

Во время этих событий белоэмигранты организовали охрану наиболее важных объектов и предотвратили их захват. Таким образом, заговор в столице был предотвращен в кратчайшие сроки и почти без потерь с их активной помощью.

Между тем в селах в районе самой Софии было неспокойно, а в двух из них, Курило и Гниленцы, коммунисты захватили власть. Правда, продержались они там недолго: достаточно было появления там всего одного грузового автомобиля с солдатами, чтобы «народная власть» пала[441].

Активно участвовали в коммунистическом движении и женщины: например, «в районе Ихтимана были захвачены две учительницы, которые руководили восстаниями и были провозглашены президентшами советских республик в своих селах»[442].

В Белой Слатине главную роль в мятеже также играли представительницы прекрасного пола – на этот раз гимназистки, которые в числе первых взяли в руки оружие, арестовывали «контру» и несли у коммунистов полицейскую службу[443].

По признанию участвовавших в подавлении мятежа врангелевцев, одним из отличий болгарской гражданской войны от аналогичных событий в России было то, что большая часть российской учащейся молодежи активно выступила на стороне белых, а в Болгарии, наоборот, это была движущая сила мятежа, особенно в городах[444].

Активно участвуя в искоренении мятежа, русские продолжали нести потери. В том числе и потому, что коммунисты вымещали свою бессильную злость на белогвардейцах, спутавших им все планы, осуществляя физическую расправу над одиночными беженцами, попавшими им в руки.

Так, по сообщению белогвардейских источников, «близ станции Павликени, между Горно-Ореховицей и Плевной, 23 сентября группа комсомольцев остановила товарный поезд и произвела обыск. В одном из вагонов ехал русский офицер. Комсомольцы вытащили его из вагона и зверски убили»[445].

Между тем восстание коммунистов в южной Болгарии уже выдохлось. На 26 сентября власть правительства Цанкова была восстановлена в селах Костенец, Дольняя-Баня и Горна Василица, откуда повстанцы совершали нападения по линии железной дороги, и ситуация стала стабилизироваться.

На стороне коммунистов действовал импровизированный бронепоезд, вооруженный одним орудием, курсировавший между центрами восстания и ободрявший коммунистов. Однако на нем быстро закончились уголь и снаряды, и поэтому повстанцы его бросили.

По данным на 28 сентября, только в этом районе при участии белогвардейских отрядов были взяты в плен 3,5 тысяч повстанцев и еще полторы тысячи были убиты.

Утром 29 сентября, с занятием соединенными силами белогвардейцев и болгарской армии последнего красного оплота – села Карагулеш в районе Новой Загоры, в южной Болгарии восстановилось спокойствие[446].

Причем, по свидетельству врангелевцев, одной из причин подавления восстания в данном районе стало то, что далеко не все села и деревни выступили на стороне «красных».

Однако, согласно воспоминаниям белогвардейцев, до полного спокойствия еще было далеко: «В провинции всюду шли брожения и беспорядки, нередко принимавшие форму местных мятежей, которые имели тенденцию в случае удачи перерасти в общее восстание.

Наш район, чисто земледельческий (Тырново-Сейменский. – Ред.), был, пожалуй, наиболее спокойным, но и тут для поддержания порядка требовалось если не вмешательство, то постоянная демонстрация воинской силы.

Взводы и эскадроны болгарского конного полка, которым командовал наш друг полковник Златев, с этой целью беспрерывно разъезжали по округу, и обычно одно их появление умиротворяло политические страсти, разбушевавшиеся в том или ином селе.

Нужно сказать, что в Болгарии каждый безграмотный селяк считает себя великим политиком и обладателем панацеи от всех социальных болезней, и потому подобные страсти в любую минуту готовы вспыхнуть в каждом сельском кабаке, а оттуда вырваться на улицу.

Примечания