Брэд Паркс

Ничего не говори

Я женат на удивительной женщине. Много лет назад она сказала мне, что я должен следовать за своей мечтой, и с тех пор каждый день делает все для того, чтобы воплотить эту мечту в реальность. Этот роман – особенно этот – я посвящаю ей.

Глава 1

Их первый выпад против нас оказался крошечной вспышкой на радаре грохочущей вокруг жизни, настолько тусклой, что я не придал ему никакого значения.

Он пришел мне на телефон в виде сообщения от моей жены Элисон в среду, в 3 часа 28 минут пополудни:

Привет, забыла сказать, что детям сегодня после обеда надо к врачу. Заберу их сама.

Я не почувствовал ничего, кроме легкой досады. Среда была Днем Плавания с Папой, и этот еженедельный ритуал в нашей семье удостаивался больших букв. В последние три года мы с близнецами регулярно отдавали ему дань. И хотя начало предсказуемо обещало быть провальным, потому что дети не столько плавали, сколько старались не пойти ко дну, впоследствии все начали получать большое удовольствие. Сэм и Эмма, которым теперь было по шесть лет, страстно полюбили воду и превратились в настоящих ондатр.

Все сорок пять минут, пока один из них не начинал стучать зубами и я не понимал, что пора вылезать из воды, мы получали удовольствие от общества друг друга. Мы брызгались, бросались из одного угла бассейна в другой, играли в выдуманные нами самими игры, вроде полюбившегося всем Детеныша Бегемота. Когда веселишься со своими детьми, душа наполняется такой радостью, что заменить это уже ничего больше не может, даже если при этом ты навеки застрял в роли Бегемотихи.

Я каждый раз предвкушал этот день с тем же трепетом, с каким относился ко всем тем ритуалам, которые вскоре обозначили границы нашей маленькой семейной вселенной. Пятница, к примеру, была ознаменована Феерией Настольных Игр, воскресенье было Блинным Днем, а понедельник Днем Танцев и Шляп, подразумевавшим, как следует из названия, танцы. Танцы в шляпах.

Вполне возможно, что в этом нет ничего сногсшибательного. Оно и понятно, кому придет в голову украсить обложку «Космополитен» броским заголовком «Как устроить своему мужчине лучший в его жизни Блинный День!». Но с некоторых пор мне стало ясно, что сложившийся распорядок становится фундаментом счастливой семьи, счастливого брака, а значит, и счастливой жизни.

Поэтому в тот день, лишившись своего маленького еженедельного удовольствия, я был раздосадован. Одно из преимуществ профессии судьи заключается в том, что при составлении графика работы я пользуюсь определенной свободой. Коллеги знают, что как бы остро ни стоял вопрос о восстановлении справедливости в среду днем, Его Честь Скотт А. Сэмпсон в четыре часа покинет кабинет, чтобы забрать детей с «продленки» и поехать в бассейн Молодежной Христианской Организации.

Я подумал о том, чтобы все-таки сходить куда-нибудь поплавать. Рыхлые сорокачетырехлетние белые мужчины не должны упускать возможности позаниматься спортом. Но в конце концов я представил себя в бассейне без Сэма и Эммы и понял, что это было бы не то. Я поехал домой.

Последние четыре года мы живем в старом деревенском доме на берегу реки Йорк, который называем «фермой» – потому что там мы становимся похожи на творческих людей. Этот сельский район прибрежной Вирджинии, который еще называют Срединным полуостровом, находится в округе Глостер в трех часах езды от Вашингтона и в стороне от проторенных троп.

История о том, как мы там оказались, началась в Вашингтоне, где я был правой рукой и консультантом одного влиятельного американского сенатора. Продолжением был один случай – точнее даже, Инцидент, тоже с большой буквы – в результате которого я оказался на больничной койке, что обычно способствует пересмотру жизненных приоритетов. Закончилось все назначением меня на должность федерального судьи в Норфолке, в Восточном округе Вирджинии.

Возможно, это было и не совсем то, что я рисовал в своем воображении, когда пятиклассником впервые открыл «Конгрэшнл Куортерли»[1]. Сказать, что мое назначение было из тех, что открывают путь на политическое поприще, тоже нельзя. С точки зрения нагрузки, федеральные судьи как утки: под водой происходит гораздо больше, чем кажется.

Но это, конечно, было куда лучше морга, которым для меня мог закончиться тот Инцидент.

Поэтому я, по зрелом размышлении, мог бы вам сказать, что дела у меня идут как нельзя лучше – двое здоровых детей, любящая жена, трудная, но приносящая удовлетворение работа и наполненная семейными радостями повседневная жизнь.

По крайней мере, так можно было сказать до 17.52 той среды.

В это время домой вернулась Элисон.

Одна.

Я был на кухне, резал фрукты, которые дети возьмут завтра в школу.

Я слышал привычные звуки: Элисон открывает дверь, Элисон ставит сумку, Элисон шуршит конвертами, просматривая почту. Каждый день с девяти до половины шестого она работает с детьми с нарушениями умственного развития – настолько тяжелыми, что у местной школы не хватает средств, чтобы удовлетворить их нужды. На мой взгляд, это мучительная работа – из меня она выжимала бы все соки. Но Элисон почти всегда возвращается домой в прекрасном настроении. Она – воплощение заботы.

Мы вместе со второго курса колледжа. Я влюбился в эту девушку, потому что она была красива и все равно при этом считала милым, что я могу назвать всех 435 членов Конгресса вместе со штатами и партиями, которые каждый из них представляет. Что делать такому парню, как я, повстречав такую девушку, как она? Правильно, вцепиться в нее мертвой хваткой.

– Привет, дорогая! – крикнул я.

– Привет, милый, – ответила она.

Я сразу понял, чего не хватает, – я не слышу близнецов. Шестилетний человек – создание шумное, а двое шестилетних – и подавно. Обычно Сэм с Эммой влетают в дом, хлопая дверью и топоча ногами, болтая, напевая под нос, неизбежно создавая вокруг себя какофонию звуков.

Единственное, что обращает на себя внимание больше, чем производимый ими шум и гам, это его отсутствие. Я вытер полотенцем мокрые от яблочного сока руки и направился по коридору в переднюю – задавать вопросы.

Элисон стояла, склонив голову и просматривая вынутый из конверта счет.

– А где ребята? – спросил я.

Она озадаченно подняла на меня глаза.

– Что ты имеешь в виду? Сегодня же среда.

– Я знаю. Но ты прислала мне сообщение.

– Какое сообщение?

– Что вы идете к врачу, – сказал я, доставая из кармана телефон, – можешь прочитать.

– Я ничего тебе не присылала, – ответила она, даже не глядя на экран телефона.

В этот момент я со всей ясностью понял, что такое сидеть на берегу и наблюдать, как вода непостижимым образом отступает от берега – такое бывает перед цунами. Человек просто не в состоянии представить себе масштаб того, что вот-вот на него обрушится.

– Погоди, ты хочешь сказать, что не забрал близнецов? – спросила Элисон.

– Нет.

– Они не у Джастины?

Джастина Кемаль, студентка из Турции, училась в колледже и бесплатно жила у нас в небольшом домике в обмен на то, что некоторое количество дней в месяц присматривала за детьми.

– Сомневаюсь, – ответил я, – сегодня среда, и она…

В руке зазвонил телефон.

– Наверное, это из школы, – сказала Элисон, уже хватая с тумбочки ключи от машины, – скажи им, что я сейчас буду. Ну ты даешь, Скотт!

Входящий номер не определился. Я нажал кнопку ответа и сказал:

– Скотт Сэмпсон.

– Здравствуй, судья Сэмпсон, – прозвучал чей-то голос, глубокий, глухой и неразборчивый, будто трубку прикрыли куском толстой ткани, – приятно, наверное, когда жена приходит домой.

– Кто это? – глупо спросил я.

– Тебе, вероятно, интересно, где Эмма и Сэм, – произнес голос.

Мое тело откликнулось на все первобытные инстинкты разом. Сердце бешено заколотилось о ребра. Кровь бросилась в лицо и зашумела в ушах.

– Где они? – спросил я.

Вопрос еще глупее первого.

Элисон застыла на полпути к двери. Тело у меня было напряжено, как будто я готовился раздавать удары направо и налево.

– Скаврон, – сказал голос.

– Скаврон… – повторил я. – Что «Скаврон»?

Судебное заседание по делу «Соединенные Штаты против Скаврона», связанному с торговлей наркотиками, было назначено на следующий день. На подготовку к нему у меня ушла вся первая половина недели.

– Завтра получишь сообщение. В нем будут указания по поводу приговора, который бы нас устроил, – произнес голос. – Выполни их в точности, если хочешь увидеть детей живыми.

– Какие указания? Что вы…

– Нельзя идти в полицию, – продолжал голос, – нельзя идти в ФБР, нельзя ставить власти в известность. Дети останутся живыми и невредимыми до тех пор, пока ты будешь делать вид, что ничего не произошло. Ничего не предпринимай, ничего не говори. Это ясно?

– Нет, подождите, я не понял. Я ничего не понимаю.

– Тогда я тебе объясню. Если у нас возникнет малейшее подозрение в том, что ты сообщил властям, мы начнем отрезать пальцы. А если подозрение подтвердится, в ход пойдут уши и носы. Теперь понял?

– Да. Да. Пожалуйста, не причиняйте им вреда. Я сделаю все, что вы хотите. Пожалуйста, не…

– Ничего не говори, – повторил голос.

И связь оборвалась.

Глава 2

Входная дверь была по-прежнему распахнута. Глаза у Элисон были широко раскрыты от ужаса.

– В чем дело? – спросила она. – Что происходит? Что значит: «не причиняйте вреда»?

Я не сразу смог ответить. Я не мог даже вздохнуть.

– Скотт, скажи что-нибудь!

– Дети… Их… – мне пришлось сделать усилие, чтобы произнести это слово, – …похитили.

– Что? – пронзительно вскрикнула она.

– Этот голос… он сказал… что я должен вынести приговор по делу, слушание которого назначено на завтра, а потом… добавил, что если мы пойдем в полицию, то они начнут отрезать… – я непроизвольно поднес руки к лицу и судорожно открыл рот, чтобы сделать глоток воздуха, – …отрезать пальцы. Велел ничего никому не говорить. Молчать, иначе…

Сердце колотилось в груди. Мне казалось, что как жадно бы я ни втягивал в себя кислород, его все равно будет недостаточно. Грудь мне сдавила огромная невидимая рука.

«О боже, – подумал я, – у меня сердечный приступ».

Дышать. Надо было дышать. Но, несмотря на все усилия, мне не удавалось наполнить легкие воздухом. Я рванул чересчур тугой ворот рубашки. Ох нет, это же галстук. Мне казалось, что он меня душит.

Я поднес к шее другую руку, чтобы сорвать любую одежду, препятствующую доступу крови в мозг. И только тогда понял, что галстука на мне сейчас нет.

Лицо превратилось в пылающую печь. Из каждой поры сочился пот. В ноги вонзались иглы и булавки. Еще немного, и я упаду.

– Скотт, что происходит? – кричала Элисон. – Что значит «похитили»?

Я до абсурдного отстраненно наблюдал, как у нее на шее вздувались вены.

– Скотт! – закричала она, схватила меня за плечи и с силой встряхнула. – Скотт, черт бы тебя побрал, что происходит?

Этого я не знал. Но Элисон, видимо, хотела получить ответ и с силой колотила меня в грудь, бессвязно крича:

– В чем дело? Что происходит?

Наконец мне пришло в голову защититься. Как только я поднял руки, чтобы оградить себя от ударов ее кулаков, Элисон сползла на пол, обняла себя за колени и зарыдала. Она как будто повторяла: «О господи». А может быть, «мои дети». А может, и то и другое вместе.

Я наклонился, чтобы поднять ее – не понимая зачем, – но безуспешно. Вместо того чтобы поставить на ноги ее, я сам начал оседать на пол. Я встал на одно колено, а потом опустился на оба. В глазах все плыло. Я почувствовал, что теряю сознание, и громко застонал.

Какая-то часть мозга, которая все еще вяло выполняла свои функции, подсказала, что если я умираю, то надо лечь. Я повалился на бок, перекатился на спину и уставился в потолок, жадно хватая ртом воздух и ожидая момента, когда начнет темнеть в глазах.

Но вот только ничего не произошло. Лицо по-прежнему горело, и я был почти уверен, что лоб вот-вот лопнет от жара. Постепенно начало приходить сознание того, что жар означает переизбыток крови в голове, а не ее недостаток.

Это был не сердечный приступ, а паническая атака.

Паника не убивает. Я должен был заставить тело действовать, даже если оно этому противилось. Я был нужен своим детям. Больше, чем когда-либо за всю свою жизнь.

Эта мысль заставила меня снова встать на четвереньки, подползти к стене, опереться о нее и с трудом подняться на ноги. Я захлопнул входную дверь – сам не знаю зачем – и посмотрел на телефон, лежащий на полу.

Я подобрал его и стал просматривать список контактов в поисках нужного номера. Я был поглощен желанием спасти своих детей, как за несколько мгновений до этого был поглощен необходимостью вдохнуть.

– Что… что ты делаешь? – спросила Элисон.

– Звоню в Службу федеральных маршалов.

Маршалы отвечают за мою безопасность, пока я нахожусь на территории суда. За ее пределами я нахожусь в зоне ответственности Федерального бюро расследований. Ни одного сотрудника ФБР у меня в телефоне не оказалось, зато был номер заместителя главы Службы маршалов, ответственного за охрану здания суда. А он, в свою очередь, мог позвонить в ФБР.

– Что? – переспросила Элисон.

– Я звоню первому заместителю…

Со сверхъестественной скоростью Элисон вскочила на ноги и выбила из моих рук телефон, который отлетел в противоположный угол комнаты.

– Совсем спятил? – спросила жена.

– Зачем ты…

– Ты что, всерьез решил звонить маршалам?

– Ну да, я…

– Не вздумай, – произнесла она пронзительно, как будто вонзив в меня острое лезвие.

– Послушай, Эли, мы должны обратиться за помощью, нам нужны люди, обученные вести переговоры с похитителями. Без ФБР не обойтись. В их распоряжении есть то, о чем…

– Не вздумай! – повторила она, на случай, если я не услышал с первого раза. – Что он тебе сказал по телефону? Что если мы обратимся в полицию, они начнут отрезать пальцы?

А еще уши. И носы.

– В их распоряжении явно есть все необходимое, – продолжала она. – У них есть способ изменить координаты исходящего сообщения. Они достали номер твоего мобильного. Они позвонили, как только я вернулась домой, – то есть они прямо сейчас за нами наблюдают. Что ты собрался делать? Убедиться в том, что они не шутят? Я сама тебе скажу – не шутят, понятно? Они наверняка сидят там, в лесу, – она показала в сторону перелеска площадью в десять акров, отделяющего дом от дороги, – и стоит им заметить на дороге к дому полицейскую машину, они начнут резать, и неважно, будут на ней опознавательные знаки или нет. Я не хочу получать кусочки своих детей по почте.

От страха у меня скрутило желудок.

– Я никогда, слышишь, никогда не смогу себе простить, если из-за нас дети… – начала она, но так и не смогла закончить. По крайней мере, не вслух. Вместо этого она произнесла: – Эти пальцы… я их вырастила.

Ее слова положили конец любым возможным спорам. Мы с Элисон считаем себя одной из тех современных семей, где ответственность за воспитание детей родители делят пополам. Это действительно так. Но только до тех пор, пока не начинаются разногласия. На поверку оказывается, что в глубине души мы старомодны. Когда дело касается детей, право голоса за Элисон.

– Так, ладно, что мы, по-твоему, теперь должны делать? – спросил я.

– Ты говорил «Скаврон». Это дело, на которое они хотят повлиять?

– Да.

– И когда слушание?

– Завтра.

– Тогда ты сделаешь все, что они хотят, в точности следуя инструкциям, в чем бы они ни заключались, и завтра к вечеру все будет кончено.

– Я вынесу нужный им приговор, и они вернут детей целыми и невредимыми.

– Правильно.

– То есть ты им веришь? Ведь похитители детей славятся своей порядочностью?

Ее лицо исказилось гримасой.

– Извини, – сказал я.

Элисон отвела взгляд.

Я бы, наверное, попытался настоять на своем, если бы не вспомнил, что мне когда-то рассказывали о ФБР. В случаях с похищением агент не несет дисциплинарного наказания, если жертву убьют. Считается, что это сопутствующий риск, который сложно предотвратить. Карьера может пострадать, только если похитителям удалось сбежать.

А это означало только одно – что у ФБР и семьи Сэмпсонов на данный момент были совершенно разные приоритеты.

– Хорошо, – сказал я, – мы будем молчать.

Глава 3

Одноэтажное ранчо на краю леса было построено человеком, который хотел только одного – чтобы его оставили в покое. Здесь не было ни одного светофора – так мало людей жило в этих местах. К дому, заросшему ядовитым плющом, окруженному соснами и болотами, вела пустынная дорога с выстроившимися вдоль нее заброшенными фермами и ржавыми трейлерами.

Единственной связью с внешним миром, если не считать линии электропередач, была спутниковая тарелка, через которую небеса посылали сюда интернет и телевидение.

Подъездная дорожка представляла собой заросшую, ухабистую, усыпанную песком вперемешку с грязью тропинку, перегороженную ржавой цепью. Вдоль нее было выставлено сразу несколько внушительных предупреждающих знаков «Въезд запрещен».

Нет, этот был еще не край света, но впечатление дом производил именно такое.

У крыльца, на небольшой, усыпанной сосновой хвоей полянке, служащей разворотным кругом, стоял белый фургон без окон в грузовом отсеке. В доме за круглым кухонным столом сидели двое мужчин. Оба бородатые, с выдающимися носами и глазами цвета крепкого кофе, широкоплечие и крепкого телосложения. Было очевидно, что они братья.

Старший, чуть повыше ростом, читал потрепанную книгу в бумажном переплете. Молодой, более коренастый, играл в игру на айпаде, пытаясь захватить планету.

Говорили они не по-английски.

– Сходи покорми их, – сказал старший.

– Зачем? – спросил молодой, не отрываясь от экрана.

– Они дети. Им надо есть.

– Пусть голодают.

– Если их покормить, они будут послушнее.

– Они станут послушнее, если их связать.

– Заказчик запретил.

Младший в ответ только хмыкнул. Старший вернулся к книге, даже не посмотрев в сторону холодильника или шкафов. Младший в конце концов закурил и несколько раз затянулся, продолжая тыкать пальцем в айпад.

На столе перед ними лежал SIP-телефон – ближайшая вышка сотовой связи была так далеко, что звонить можно было только через Интернет. Когда раздался звонок, ответил старший брат, включив громкую связь, чтобы оба могли слышать разговор.

– Да, – сказал он по-английски с акцентом.

– Я звонил судье.

– И что?

– Он все понял. Не думаю, что возникнут проблемы, но на всякий случай приглядывай за ним, понял?

– Конечно.

– Первая посылка должна быть доставлена сегодня вечером, ты не забыл?

– Не забыл.

– Хорошо. Не давайте ему расслабляться.

– Не дадим.

Связь оборвалась. Старший брат положил телефон обратно на стол.

Потом наклонился к лежавшей у его ног сумке, вытащил зазубренный охотничий нож с длинной рукояткой и протянул его младшему.

– Все, – сказал он, – пора браться за работу.

Глава 4

В течение следующего часа мы с Элисон, постепенно осознавая ужас происходящего, безуспешно пытались друг друга утешить. Пока наконец не разошлись по разным комнатам – каждый в свой собственный ад.

Она ушла в гостиную, накрылась одеялом и уставилась в одну точку на стене, поддавшись мучительному отчаянию. Время от времени до меня доносились звуки, сопутствующие горю: всхлипы, тихие стоны и различимая на слух дрожь.

Соблазн последовать ее примеру был велик. Я уверен: стоило мне тогда задуматься о нахлынувшей на нас новой реальности и увидеть, что этот поток смыл фундамент наших жизней, что от него ничего не осталось, я бы рухнул в пропасть, сдавшись перед неминуемым коллапсом.

Но меня не отпускало желание сделать хоть что-то, чтобы помочь детям, пусть даже этот жест будет совершенно бесполезен. Я с маниакальным упорством расхаживал по дому кругами, пока наконец не пришел на кухню и не сел за стол, за которым обычно ели близнецы, будто так мог оказаться к ним поближе. Прогнав посторонние (жуткие) мысли, крутившиеся в голове, я заставил себя сосредоточиться на деле Скаврона. Похитители моих детей должны были быть с ним как-то связаны. Я мог попытаться понять как.

До 17 часов 52 минут той среды я мог бы сказать, что ничего необычного в этом деле не было. Если уж на то пошло, оно, напротив, представлялось до боли типичным. Приговоры, связанные с торговлей наркотиками, в федеральной судебной практике по-прежнему остаются самым распространенным явлением, что лишний раз доказывает, насколько провальной является борьба общественно-политических сил с распространением наркотиков. Каждый год мне приходится разбирать по меньшей мере три десятка подобных случаев.

Материалы по этому делу предоставили мне в понедельник. Я созвонился с инспектором, под наблюдением которого находился условно освобожденный, во вторник он прислал предприговорный рапорт. Большую часть той самой среды я провел в кабинете, читая рапорт, который по сути был жизнеописанием обвиняемого.

Рэйшон Скаврон родился в Данвилле, захудалом городке в штате Вирджиния. Отца своего он не знал. Когда ему было шесть лет, мать арестовали по обвинению в торговле наркотиками и лишили родительских прав. Его воспитывала тетка. Первый раз Скаврона задержали в тринадцать лет, и с этого началась длинная череда арестов. Наркотики и оружие, оружие и наркотики – и, для разнообразия, нарушение правил дорожного движения. Вплоть до восемнадцати лет он с перерывами отбывал сроки в учреждениях для несовершеннолетних, пока не получил почетное право претендовать на место в тюрьмах штата.

В какой-то момент он оказался в Вирджиния-Бич, может, чтобы начать жизнь сначала, а может, просто искал место, где полицейские еще не были с ним знакомы. Два года он провел на свободе, а потом попал по-крупному: свидетель, оказавший содействие, и один из родственников Скаврона, уставший от его образа жизни, помогли полиции доказать, что ему принадлежал тайник с пятью килограммами героина и некоторым количеством кокаина и крэка[2].

К чести его будь сказано, он избавил правоохранительную систему от издержек на судебное разбирательство и пошел на сделку, выразив готовность сотрудничать с властями.

Из-за большого количества наркотиков его дело подпадало под федеральную юрисдикцию. Признание вины, конечно, могло бы облегчить его участь, хотя нормы федерального законодательства не отличаются гибкостью. Учитывая многочисленные аресты в прошлом и тяжесть преступления, Райшон Скаврон мог бы сесть надолго.

Разве что, конечно, кому-то очень захочется этого не допустить.

Но кому? И почему?

Мои познания о вселенной наркотиков ограничивались тем, что я наблюдал в зале суда. Но Скаврон явно был средним звеном в лучшем случае. Если верить обвинительному заключению, наркотики он получил от человека, который значился в документах как НСП № 1, то есть «неназванный соучастник преступления № 1». У Скаврона было несколько собственных клиентов, но в основном он выступал в роли передаточного звена, упаковывал товар и продавал дилерам, которые потом уже распространяли его на улицах.

Доказательства свидетельствовали о том, что схема не была особенно прибыльной. До ареста и заключения под стражу Скаврон жил в небольшой квартирке, ездил на видавшем виды «Крайслере» и время от времени подрабатывал поваром. Последним местом его работы был дом престарелых, где ему платили по минимальной ставке. Полиция нашла у него дома незначительную сумму денег, кажется, двести тридцать восемь долларов. Счета в банке у Скаврона не было. Внести залог или нанять частного адвоката он не мог.

Как человек в его положении мог найти средства и способ организовать, сидя в тюрьме, похищение детей судьи? Я задумался о шагах, которые подразумевал подобный ход. Во-первых, сообщение. Похитителям надо было убедиться, что я, с одной стороны, не заберу детей, с другой, не брошусь сразу на их поиски. Поэтому они каким-то образом взломали сервер сотового оператора и прислали мне сообщение, якобы с номера Элисон.

Следующий шаг – собственно похищение, подробности которого представить гораздо труднее. Сэм и Эмма учились по системе Монтессори[3] в школе «Миддл Пенинсула». Школа была маленькая, в первом классе, кроме близнецов, учились еще трое детей, поэтому исчезнуть оттуда незамеченными они не могли.

Кроме того, у персонала школы не было привычки отпускать учеников с незнакомыми людьми. Школа составляла список тех, у кого было право забирать детей. Сэма и Эмму могли отдать только Джастине и нашим родственникам со стороны Элисон: ее матери, двум сестрам и их мужьям. Может, охранника каким-то образом ввели в заблуждение?

Все это, вкупе с сообщением, говорило о том, что кто бы ни стоял за похищением, от него требовались хитрость, дисциплинированность и организаторские способности.

Рэйшон Скаврон, образ которого сложился у меня на основе рапорта, не обладал ни одним из этих качеств. Ему должен был помогать человек гораздо более искушенный. Так кто же?

Ответ напрашивался сам собой – НСП № 1. Теоретически этот человек стоял выше Скаврона в пищевой цепи, и, возможно, ему нужно было, чтобы Скаврон вышел на свободу и не стал бы давать показаний против него самого.

Проблема была лишь одна – буква Н в аббревиатуре НСП. Неназванный. Что могло также означать Неизвестный. Если бы против НСП № 1 было возбуждено дело, мне не пришлось бы выносить приговор Скаврону. Федеральная прокуратура сначала взялась бы за НСП № 1 и только потом за Скаврона. Первым делом они всегда выуживают более крупную рыбу.

Вполне возможно, что Скаврон и не знал ничего стоящего об НСП № 1. Наркокартели именно поэтому нанимают сотни и тысячи мелких дилеров, таких как он. Продавать наркотики на улице – занятие рискованное, потому что отличить покупателя от осведомителя или работающего под прикрытием копа практически невозможно. Аресты – неотъемлемая часть бизнеса. Настоящие боссы никогда не имеют дела непосредственно с покупателями. От царящего на улицах хаоса их всегда отделяет несколько слоев термоизоляции в виде таких вот скавронов.

«Изоляционный материал» всегда пребывает в неведении. Скорее всего, Скаврон даже не знал, на какую организацию работал.

У Федеральной прокуратуры не было никакой возможности продвинуться в этом деле дальше. Арест Скаврона завел расследование в тупик.

Через час или два, когда я все еще прокручивал в голове все, что мне было известно, в кухню, громко хлюпая носом, вошла Элисон. Глаза ее покраснели от слез.

Она не задержалась у стола и вообще никак не обозначила, что замечает мое присутствие. Просто подошла к полке и достала стакан.

Даже под угрозой нависшей над нами опасности она двигалась грациозно и легко. Элисон тоже было сорок четыре, но она не выглядела на свой возраст. Ее тело было таким же изящным, что и двадцать с чем-то лет назад, когда мы только познакомились. Она по-прежнему держалась идеально прямо, а плечи – у моей жены роскошные плечи, надеюсь, это не очень странно звучит – не уступили гравитации ни миллиметра.

У нее появилось несколько седых волос, но их не было заметно на фоне ее естественного пепельного оттенка. Наблюдая, как мои волосы редеют, а морщины углубляются, я был уверен, что Элисон если и стареет, то едва заметно. А может, я просто этого не замечал. Когда любишь, такое возможно.

Я отнюдь не считаю Элисон образцом совершенства. Она пачками поглощает шоколад и чипсы, хотя с ее метаболизмом и регулярной физической нагрузкой может себе это позволить. Она тайком покуривает на работе, думая, что я ничего не знаю. Она ужасно водит машину.

Назвать нас идеальной парой я тоже не могу, поскольку это явление существует лишь в воображении одиноких людей и производителей поздравительных открыток. Между нами бывают размолвки, но сопровождаются они не шумными скандалами, а яростной тишиной. Мы можем не разговаривать по нескольку дней, и мы оба слишком упрямы, чтобы уступить, независимо от того, с чего началась ссора. Иногда, подавленный этим молчанием, я всерьез начинаю думать, что мы на грани развода.

Но в конце концов один из нас всегда сдается. И если мы что и умеем в жизни, так это потом над этим посмеяться. У нас есть дежурная шутка про то, что Элисон намерена сбежать от меня к Полу Дрессеру – это ее школьный бойфренд, у которого с каждым годом прибавляется денег, дорогих костюмов и любовниц. После нашего примирения она говорит что-нибудь вроде: «Знаешь, личный самолет Пола Дрессера задержали на Мальдивах. Думаю, я еще немного поживу с тобой».

Кроме этого, я могу с уверенностью сказать, что искра влечения, из которой столько лет назад разгорелась моя влюбленность, по-прежнему не угасла. Жена не верит мне, когда я ей это говорю, но я не сомневаюсь: если мне стереть память и привести в комнату, где кроме нее будет еще сотня женщин, я все равно выберу только ее.

Поэтому если я на мгновение и залюбовался ею, когда она открыла кран, чтобы налить в стакан воды, то только потому, что для меня это уже рефлекс.

Элисон повернула голову в мою сторону и спросила:

– Тебе что-нибудь налить?

– Нет, спасибо.

Она невидящим взглядом смотрела на стакан.

– Еще вчера Эмма была здесь, – глухим голосом сказала она, – она так хотела мне помочь, что я разрешила ей встать на стул и вымыть посуду. А я только вытирала. Она казалась такой взрослой.

Стакан выскользнул из пальцев Элисон. Когда он разбился о дно раковины, она уже снова рыдала.

– Ну ты что, ты что, – сказал я, вскакивая со стула и подбегая к ней.

Она не выпрямилась и не повернулась, поэтому мне пришлось наклониться к ней и обнять сзади. Мы на несколько мгновений застыли в этой неудобной позе – мне хотелось, чтобы она почувствовала – я рядом.

– Я просто не могу о них не думать, – произнесла Элисон. – Где они? Что сейчас делают? Им страшно? Их кто-то обидел?

– Я понимаю…

В первый триместр беременности жены в моем мозгу в качестве неожиданного эффекта отцовства образовалась отдельная область, отвечающая исключительно за беспокойство о детях. И даже когда мысли заняты чем-то совсем другим, этот участок не перестает мягко пульсировать.

Сейчас он громко стучал.

– Похоже, у меня по-прежнему шок, – сказала она, – если бы я попыталась осознать это по-настоящему, я бы просто потеряла сознание.

– Ну да, – ответил я.

Пытаясь успокоиться, она делала такие глубокие вдохи, что содрогалось все тело. Я погладил Элисон по спине, надеясь, что от этого ей станет легче.

– Завтра к вечеру все будет кончено, – сказал я, – нам просто надо держаться вместе, делать, что они велят, и тогда все будет хорошо.

– Я знаю, знаю. Если бы не это…

Она не смогла договорить. Я еще какое-то время не выпускал ее из объятий.

– Скотт, если мы их потеряем, я…

– Тсс… Не надо об этом думать. Так ты им все равно не поможешь.

– Я знаю, но…

– Тсс… – повторил я, как будто озвученная мысль могла обрести власть над реальностью.

Мы стояли так до тех пор, пока Элисон не нашла в себе силы от меня отстраниться.

– Прости, – вновь сказала она.

– Тебе не за что передо мной извиняться.

Она шагнула к раковине, чтобы убрать осколки, но я преградил ей путь.

– Я сам все сделаю. Правда. Ты, главное, не волнуйся.

Она на мгновение застыла в нерешительности.

– Хорошо. Думаю, мне лучше лечь в постель.

– Отличная мысль.

– Будет ли… будет странно, если я пойду в комнату близнецов?

– Конечно нет.

Она кивнула. Я поцеловал ее в щеку, все еще мокрую от слез, и она вышла из кухни, больше не проронив ни звука.

Я убирал из раковины остатки стакана. Все это время я ждал, что меня охватит ярость, что в груди родится желание обрушиться на тех, кто это с нами сделал, что я начну вынашивать фантастические планы мести.

Но, подбирая осколки, коловшие мне пальцы, я чувствовал только одно – полное бессилие.

Для человека моей профессии это странное ощущение. В рамках нашей демократической системы федеральное правосудие – единственный институт, где правят диктаторы. Федеральных судей назначают пожизненно. Нам не нужно ни проходить отбор, ни лебезить перед начальством. Сместить кого-то из нас можно только по решению Конгресса. У нас нет ни избирателей, ни начальства, перед которыми нужно было бы ежедневно отчитываться, – только совесть.

Юристы иногда называют федеральных судей Маленькими Цезарями, по аналогии с сетью пиццерий, и в этой шутке есть доля правды. И правда, даже удивительно, какой мы наделены властью. Да, некоторые мои решения могут быть пересмотрены или отменены судами высшей инстанции, но значительная их часть обжалованию не подлежит.

Опираясь на то, что подсказывает мне чутье, и в меньшей степени на все остальное, я ежедневно выношу приговоры, которые определят всю дальнейшую жизнь этих людей. Самые успешные адвокаты страны кланяются мне в ноги. Целые чиновные институты вынуждены следовать моим приказам. Самых заметных в нашем обществе людей одно-единственное неверное решение отделяет от зала суда, где они будут стоять передо мной, моля о снисхождении, а иногда в буквальном смысле слова дрожа от страха.

Я прекрасно понимаю, что это преклонение перед занимаемым положением, а не перед личностью. И, конечно же, не делаю ничего, чтобы это поощрять. Я хоть и Цезарь, но скорее вынужденно, и постоянное виляние хвостом меня смущает.

Но на моей работе без этого не обойтись.

Хочется мне того или нет, но я представляю власть.

Хочется мне того или нет, у меня есть власть.

По крайней мере была до сегодняшнего дня.

Глава 5

Ближе к полуночи я поднялся в спальню и лег в постель. Вскоре я оставил бесплодные попытки уснуть, а просто лежал и смотрел в потолок, а тот дополнительный участок мозга – отвечающий за детей – лихорадочно работал.

Я думал о Сэме. Моем славном, храбром Сэме. Мы с Элисон сделали все возможное для того, чтобы вырастить детей вне гендерных стереотипов, но Сэм все равно оказался на сто процентов мальчишкой. В нем бурлит энергия, которую нужно ежедневно расходовать. А если его такой возможности лишить? Горе тогда мебели, стенам и людям, которые окажутся у него на пути. Иногда по вечерам, не в силах больше вынести его буйства, мы отправляли его нарезать круги вокруг дома.

Я думал об Эмме. Моей нежной, задумчивой Эмме. У нее тоже есть свой запас энергии, но она выплескивает ее не физически, а эмоционально. Она удивительно восприимчива. Стоит нам с Элисон начать говорить громче обычного – иногда мы даже не спорим, а просто горячо что-то обсуждаем, – она просит нас не ссориться. Я знаю, что в тех редких случаях, когда мне нужно сделать ей замечание, я должен быть предельно мягок и прежде заверить ее в своей бесконечной любви. В противном случае одного недовольного взгляда будет достаточно, чтобы она разразилась слезами и тем самым пресекла любые попытки провести воспитательную беседу.

Меня мучали те же вопросы, что и Элисон, – где они? что сейчас делают? – и я сочинил сценарий, в котором дети были целы и невредимы.

Надеясь на силу самовнушения, я представил, что похитители изобрели какую-нибудь хитроумную ложь, чтобы дети решили, будто это игра, и даже не поняли, что происходит. Им не давали арахисового масла и орехов (у Эммы на них аллергия), кормили Великой Троицей блюд, составляющих рацион шестилетнего ребенка – пицца, макароны и куриные наггетсы, – позволяли смотреть телевизор без ограничений.

Дети, конечно, понимали, что все это немного странно, но в целом были в порядке. В конце концов, у Сэма была Эмма, а у Эммы – Сэм. В определенной степени, когда близнецы вместе, уже можно считать, что с ними все в порядке.

Это был самый благоприятный сценарий.

О том, что с ними происходит, если сценарий неблагоприятный, я изо всех сил старался не думать.

Время двигалось вперед крохотными толчками. Ближе к двум часам ночи Элисон тихонько вошла в комнату, откинула одеяло и забралась постель. Мы лежали рядом, каждый замкнувшись в своем собственном горе.

Дом стоял темный и неподвижный, издавая привычные шорохи, хотя без близнецов они звучали странно. Мы поселились здесь не для себя, а для них. Мы купили этот дом, потому что знали – дети полюбят реку и покато спускающийся к воде пляж с белым песком. Потому что на участке росла тысяча деревьев, в тени которых можно было укрыться в летний день; потому что это был большой, беспорядочно выстроенный фермерский дом, который должен был стать фоном для кучи воспоминаний. Элисон не раз говорила, как важно для нее, что детство близнецов проходит не в типичном пригороде, как у других детей, принадлежащих к обеспеченному среднему классу.

Но главной причиной стало то, что до Инцидента я был жизнерадостным оптимистом, слепо верившим в доброту ближнего своего, а после, увидев заложенный в человеке потенциал зла, решил воспитать детей в максимально безопасном месте. Мне казалось, что все эти деревья и акры земли станут для них чем-то вроде крепости и что наша неасфальтированная подъездная дорожка, растянувшаяся на четверть мили, окажется достаточно длинной для того, чтобы оградить нас от худшей части этого мира.

Только сейчас я осознал свою ошибку. Безопасность оказалась мифом, великой ложью, которую мы повторяли сами себе, пытаясь замаскировать неприятную реальность человеческой жизни – общественный договор написан на песке, а не высечен в камне, и нарушить его в любой момент может каждый, у кого на это хватит пороху.

Пока я лежал под одеялом, а ночь медленно плелась вперед, эта мысль без конца крутилась в голове, не давая покоя. Я попытался думать о будущем, которое было лучше настоящего. Все закончится. Скоро. В это просто нужно верить.

Я чувствовал, что тело медленно оседает на матрасе. Дыхание Элисон стало спокойнее. Я уже подумал, что смогу подремать пару минут, но в этот момент раздался звонок в дверь.

Длинное, протяжное «бом-бом» еще висело в воздухе, а я уже был на ногах. Элисон села на кровати, и в темноте я разглядел белки ее глаз, напряженно раскрытых в темноту. Часы показывали 3.17.

Не задумываясь, я направился к двери в спальню.

– Погоди, что ты делаешь? – свирепо зашептала Элисон.

– Ты о чем? А если это дети?

– Дети? Просто так пришли, позвонили в дверь и…

– Ну… может, их привел помощник шерифа!

Я не стал ждать, пока она мне возразит, подошел к двери в спальню и взялся за ручку.

– Подожди, – сказала она, спрыгнула с кровати и схватила меня за запястье, – тебе не кажется, что нам бы сначала позвонили из участка? А что, если это похитители? Вдруг у них оружие?

– Сиди здесь, – сказал я и вырвал руку.

– Скотт! – крикнула она мне вслед, но я уже был за порогом и спускался по лестнице.

У нас есть пистолет, девятимиллиметровый «смит-и-вессон», купленный, когда Элисон была беременна, потому что меня почти никогда не было рядом. Она шутила – хотя в этой шутке была доля правды, – что это все гормоны матери-волчицы подсказывали, что ей нужен пистолет. И горе тем злодеям, которые в те времена осмелились бы бросить Элисон вызов. Она была из семьи военного, и в представлении ее отца не было лучше занятия для отца и дочери, чем стрелять по мишеням после обеда. С детства у нее хранилась целая куча наград с состязаний по стрельбе. И судя по тому, как она обращалась со «смит-и-вессоном», с тех пор как мы его купили, навыка она не потеряла.

К сожалению, сейчас пистолет лежал в разобранном виде – половина на чердаке, половина под раковиной в ванной. Я настоял на этом после того, как изучил статистику смертей из-за неосторожного обращения с оружием для одного законопроекта. Цифры позволяли не сомневаться, что пистолет в доме представляет для детей куда большую опасность, чем любая угроза, подстерегающая на улице.

Сегодня я впервые пожалел о своем решении. Быстро перебрал в уме все, что могло служить оружием – кухонные ножи, отвертки, кочергу, – и остановил выбор на клюшке для гольфа, хранившейся в чулане гостиной.

Тогда я еще не вполне ясно представлял себе абсурдность этого решения – разве сможет не отличающийся богатырским телосложением мужчина средних лет с клюшкой в руках противостоять вооруженному нападению? Я включил свет на крыльце и тихо скользнул в гостиную. Я собирался выглянуть из окна, чтобы быть готовым к тому, что меня ждет снаружи.

Как и многие другие сельские дома на юге, наш дом с двух сторон огибает широкая веранда. Мы поставили там плетеную мебель и развесили кормушки для птиц – дети сами их разрисовали, когда у Джастины прошлым летом случился приступ любви к ремеслам. Перед крыльцом раскинулся двор, на котором тут и там растут магнолии и сосны, а вдаль уходит та самая немощеная подъездная дорожка.

Я выглянул в окно, но едва ли мог что-то разглядеть. Ни на крыльце, ни на той части участка перед домом, которая теперь была освещена, не было ни малейших признаков присутствия человека. Деревья и дорожка в призрачном свете лишь смутно угадывались.

Перехватив покрепче клюшку для гольфа, я подошел к входной двери – старой и тяжелой. Снял цепочку и приоткрыл створку, прикрываясь ею, как щитом, на тот случай, если кто-то выскочит из засады.

Но в этом не было никакой необходимости. На крыльце никого не было. Слышен был только отдаленный лай стаи полудиких собак, время от времени обходящих дозором наш лес.

Потом я посмотрел вниз и увидел картонную коробку высотой около тридцати сантиметров с логотипом «Хоум Депо»[4] на боку, крышка которой была заклеена серебристым скотчем.

Чтобы понять, насколько она тяжелая, я осторожно сдвинул ее ногой. Что бы в ней ни находилось, оно явно было не тяжелее самой коробки. Я прислушался – неужели рассчитывал услышать тиканье? – но ничего слышно не было.

А потом вдруг понял, что веду себя как параноик. Кто бы за этим ни стоял, я нужен был им живым, по крайней мере до одиннадцати утра завтрашнего дня, чтобы выполнить их инструкции. Я положил клюшку рядом, сорвал скотч, поднял крышку и увидел внутри два прозрачных пакета для сэндвичей. Внутри лежали волосы. Точнее, волосы моих детей. У Сэма они были прямые и выгоревшие на солнце, у Эммы вьющиеся и по-детски белокурые, хотя уже начинали темнеть.

Я поднял руку к горлу – классический жест, выдающий уязвимость. Судья всю свою жизнь изучает свидетельские показания и улики. Того, что я видел, было достаточно, чтобы понять: это кошмар происходит на самом деле. Чтобы не упасть, мне пришлось схватиться за дверной косяк.

Почувствовав, что могу стоять на ногах, и сделав пару глубоких вдохов, я увидел, что в коробке еще есть конверт. Маленький, из тех, что кладут в букеты цветов. Я вытащил его, открыл и увидел сложенный вдвое листок бумаги. Послание было напечатано заглавными буквами:

СУДЬЯ СЭМПСОН,

СЛЕДУЙ НАШИМ ИНСТРУКЦИЯМ, ИНАЧЕ В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ МЫ ОТРЕЖЕМ НЕ ТОЛЬКО ВОЛОСЫ.

ДРУЗЬЯ РЭЙШОНА СКАВРОНА

Я опять вгляделся во мрак. Все было по-прежнему. Но снова переведя взгляд на крыльцо, я заметил, что ближайший к ступенькам столб выглядит странно.

Пропала кормушка для птиц.

Глава 6

Датчик движения так громко задребезжал, что младший брат, дремавший в глубоком кресле, сразу же проснулся. Он вскочил, схватил упавший на пол автомат и подбежал к окну.

На лужайке перед домом ярко вспыхнули две фары, погасли и несколько раз мигнули.

Сигнал о том, что все чисто. Младший брат опустил штору и отключил сигнализацию. Ее устанавливал еще тот псих, что построил этот дом, она была старой и не передавала сигнал на центральный пульт охраны, но по-прежнему визжала как ненормальная, когда кто-то открывал дверь или окно. Младший брат повесил оружие на крючок, где ему и полагалось быть, и к моменту, когда старший переступил порог, уже сидел за кухонным столом с айпадом в руках.

– Как все прошло? – спросил он.

– Отлично, – ответил старший, вновь включая сигнализацию.

– С посылкой проблем не возникло?

– Нет. Здесь все нормально?

– Не особо. Мальчишка разнылся, что хочет есть. Я покормил его, просто чтобы заткнулся.

– Я же говорил, они будут послушнее, если покормить. Что ты им дал?

– Бутерброд с арахисовым маслом и джемом. Ты говорил, что американские дети такое любят.

– Они поели?

– Мальчишка да, а вот девчонка даже не притронулась.

– Ничего, проголодается, тоже поест.

Младший мотнул головой в сторону одной из спален.

– Мальчишка все время плакал. Все просился к маме с папой. Это действует мне на нервы.

– Ну, тогда решено.

– Что решено?

– От кого из них избавиться.

Глава 7

Сна ночью больше не было. Одни лишь смятые простыни.

Утром над округом Глостер, штат Вирджиния, взошло солнце раннего осеннего утра, безжалостное, равнодушное к мукам тех двоих, чью жизнь оно озаряло. Элисон уже встала. Слушая, как она принимает душ, я, вероятно, вновь задремал от звука льющейся воды.

Потому что в следующее мгновение она уже была в комнате и одевалась.

– Ты идешь на работу? – спросил я.

– Господи, нет, конечно. Я уже предупредила, что меня не будет. Я поеду в школу.

Я приподнялся на локте.

– Ты что, нельзя. Неужели ты забыла, что мы ничего никому не должны говорить?

– Я не буду ничего говорить. Я просто… хочу задать несколько вопросов, и все. Я всю ночь об этом думала. Как это могло произойти? Неужели кто-то просто так пришел и забрал их? Мне надо понять. Или хотя бы попытаться. Чтобы не сойти с ума. Да и потом, администрация школы в любом случае спросит, почему Сэма и Эммы сегодня нет. Нам надо что-нибудь придумать.

– Я поеду с тобой, – произнес я, опуская на пол ноги.

– Не стоит. Ты судья, и людей это иногда пугает.

– Тогда говорить будешь ты, – возразил я, – а только хочу послушать, что они скажут.

– Но я не…

Элисон осеклась, а потом сказала:

– Ну хорошо.

Добившись этой уступки, я заставил себя пойти в душ. Потом быстро оделся, и мы ушли. Без близнецов дом казался невыносимо тихим.

Мы сели каждый в свою машину и через пятнадцать минут уже подъезжали к «Миддл Пенинсула Монтессори». В округе Глостер живет не так много состоятельных людей, и скромный внешний вид школы был тому подтверждением: небольшое здание из стальных конструкций, рядом с которым располагалась посыпанная гравием парковка. Глядя на рисунки учеников, украшавшие здание снаружи, я всегда радовался тому, что в этой тихой гавани любви и знаний, куда я каждый день посылал своих детей, царит атмосфера веселья и дружелюбия.

Но сегодня они показались мне зловещими.

Мы приехали в начале девятого, меньше чем за полчаса до начала занятий.

– Я буду говорить сама, – вновь сказала Элисон, когда я вышел из машины и подошел к ней.

– Конечно, – ответил я.

Шурша подошвами по гравию, мы прошли к входной двери. Она была закрыта – в соответствии с правилами школы, – поэтому Элисон пришлось позвонить.

Вскоре к нам вышла директор школы Сюзан Фридли. Мисс Сюзан, как ее все называли, была одним из тех необычайно спокойных людей, со стороны которых было бы преступлением не работать в образовательной среде. Она магическим образом находила подход к любым детям.

– А! Доброе утро, миссис Сэмпсон. Судья, – сказала она, открыв дверь. – Входите, входите. Чем обязаны визиту?

Мы стояли в небольшом вестибюле школы, который также был библиотекой. Я посмотрел на Элисон, давая понять, что говорить будет она.

– Мой вопрос может показаться странным, – начала жена, – но мы хотели бы знать, кто вчера забирал наших близнецов?

Мисс Сюзан невозмутимо взяла с небольшого столика у двери планшет с зажимом для бумаги, где велся учет того, с кем и в котором часу ученики уходили из школы, и перевернула страницу.

Она замолчала, нахмурив брови, а потом произнесла:

– Как кто? Вы.

Она повернула планшет так, чтобы Элисон сама могла увидеть страницу. Там действительно было написано, что в 15.57 Сэма и Эмму забрали из школы. В графе «Кто» стояло слово «мама», а внизу – неразборчивая подпись сотрудника школы.

Думаю, если бы на месте жены был я, у меня бы отвалилась челюсть. Но Элисон, надо признать, лишь спросила:

– Это подпись мисс Пэм, да?

– Да, это так.

– Она здесь? – спросила Элисон.

– Одну минуту.

Мисс Сюзан, не выразив удивления, направилась в соседнюю комнату и через пятнадцать секунд вернулась с мисс Пэм, добродушной пожилой женщиной, которая была в школе помощницей учителя.

– Судья Сэмпсон и миссис Сэмпсон хотят задать несколько вопросов по поводу того, кто вчера забирал их близнецов, – сказала мисс Сюзан, – вы помните, кто за ними приезжал?

– Да, – недоуменно ответила мисс Пэм.

– И кто же?

– Э-э-э… Миссис Сэмпсон… – ответила мисс Пэм и посмотрела на Элисон, которая тут же залилась румянцем.

Тут в разговор вмешался я:

– Просто у нас произошла некоторая путаница. Кто-то вчера забрал из школы детей, но мы никак не можем разобраться, кто именно. Я понимаю, это может показаться вам странным, но… вы уверены, что это была она?

Мисс Пэм нервно перевела взгляд с меня на мисс Сюзан, потом обратно на меня, а затем на Элисон.

– Ну да… думаю, да, – сказала она. – На вас еще была бейсболка и солнцезащитные очки, да?

Элисон не показывалась на улице в бейсболке со времен студенческих бессонных ночей.

– Вы видели ее лицо? – настаивал я.

– Нет, я… Только затылок. Волосы были убраны в хвост.

– Она что-то сказала?

– Мм… нет, – ответила мисс Пэм.

Ее слова окончательно убедили меня, что это была не Элисон, потому что Элисон всегда здоровалась и благодарила направо и налево. Кто-то явно надеялся, что бейсболка и темные очки помогут некой стройной блондинке выдать себя за Элисон.

– А машина была та же, что обычно? – спросил я.

– Ну конечно, – ответила мисс Пэм.

Она снова посмотрела на мисс Сюзан. В ее взгляде читалось отчаяние, она как будто говорила: Помогите мне, я ничего не понимаю.

Наконец мисс Сюзан предложила:

– В прошлом году мы установили камеру видеонаблюдения. Если хотите, я могу показать вам вчерашнюю запись.

– Было бы просто здорово, – сказал я.

– Следуйте за мной, – сказала она.

Мы прошли в ее тесный кабинет, расположенный прямо у входа. Мисс Сюзан села на стул перед экраном компьютера, на котором вскоре появилось изображение школы в режиме реального времени. На самом деле объектив был направлен на главный вход, но в кадр все-таки попадал кусок парковки.

– Давайте я отмотаю назад, – сказала мисс Сюзан и несколько раз кликнула мышкой. На часах в правом верхнем углу замелькали цифры обратного отсчета. Утро сменилось ночью, потом сумерками вчерашнего вечера, а затем и днем, который с каждой секундой становился все солнечнее и светлее.

Вскоре на экране замелькали легковые автомобили и пикапы – все двигались задним ходом. Я не видел ничего имеющего отношение к делу, но Элисон вдруг сказала:

– Вот сейчас.

– Хорошо, – ответила мисс Сюзан и включила воспроизведение с нормальной скоростью. Часы в правом верхнем углу показывали 15 часов 55 минут 06 секунд, то есть без нескольких минут четыре. Еще семьдесят две секунды ничего не происходило. Затем в 15 часов 56 минут и 18 секунд в левой части экрана показался серый минивэн «Хонда Одиссей», проехал несколько метров и остановился.

Несколько лет назад мы купили подержанную «Хонду Одиссей», чтобы Джастина ездила на ней забирать детей.

Я бы не смог сказать, нашу машину вижу на экране или какую-то еще. Но марка и модель были точно такие же. Поскольку машина стояла боком, номерных знаков видно не было. Однако я все же сумел разглядеть на правой стороне заднего стекла наклейку «Миддл Пенинсула Монтессори» – в том же месте, что и на нашей машине.

Это была либо наша машина – которую, возможно, угнали с подъездной дорожки, а потом вернули, – либо ее старательно выполненная копия.

За рулем сидела женщина в солнцезащитных очках и розовой кепке, из прорези которой торчали убранные в хвост волосы. Смотрела она прямо перед собой. Это, конечно, могла быть и Элисон. А мог бы кто-то другой. Сказать наверняка было нельзя – слишком нечеткая запись.

В 15 часов 57 минут и 13 секунд появилась мисс Пэм. Боковая дверь минивэна отъехала в сторону.

Мне пришлось подавить судорожный вздох, когда я увидел, как наши дети, наши чудесные близнецы, выбегают вприпрыжку на улицу. Сначала Сэм, потом Эмма. Я с трудом сдержался, чтобы не попросить Сюзан остановить запись – просто чтобы подольше на них посмотреть.

Но мне не оставалось ничего другого – только молча смотреть, как автомобиль выезжает за пределы кадра. Я посмотрел на часы. Они показывали 15 часов 59 минут и 45 секунд.

Чтобы разрушить всю нашу жизнь, понадобилась пара минут. Две минуты и тридцать две секунды.

– Хотите посмотреть еще раз? – спросила мисс Сюзан.

Когда мы смотрели запись, Элисон в какой-то момент поднесла ладонь ко рту. Теперь она опустила руку, выпрямилась и попыталась снова взять переговоры на себя.

– Нет-нет, не стоит, – сказала она, – мы и так уже отняли у вас много времени.

– Ничего страшного, – сказала мисс Сюзан, сбитая с толку еще больше, чем раньше.

– Сегодня дети остались дома, – сказала жена.

– Что-нибудь случилось? – спросила мисс Сюзан.

– Вечером у них поднялась температура, – ответила Элисон, – с ними сегодня побудет моя мать.

– Ну что же, надеюсь, им скоро станет лучше, – сказала Сюзан.

– Да. Спасибо вам. А теперь нам пора.

Спасаясь бегством, мы быстро вышли на парковку. Все это время Элисон старательно подавляла рвущиеся наружу рыдания. Я подошел к ней и обнял за плечи. Она бросила на меня косой взгляд.

– Иди спокойно, – произнесла она сквозь зубы, – и не устраивай сцен.

Все это время она шла спиной ко входу. Даже если мисс Сюзан и наблюдала за нами в окно, то все равно ничего бы не увидела.

Я не был уверен, что это еще имело какое-то значение. Устроить такое представление было под силу только тем, кто окончательно потерял всякий разум.

Глава 8

Как только мы сели каждый в свой автомобиль и отъехали от парковки, мне позвонила Элисон.

– Это была не я, – сказала она, – я не забирала вчера детей.

– Да, я знаю.

– Не могу поверить, что они просто так запрыгнули в машину к совершенно незнакомому человеку. Они что, в самом деле ничего не заметили?

– Это был обычный день, в том, что их забирают из школы, не было ничего особенного, – попытался возразить я, – у них не было повода быть настороже.

– Но ведь это… дикость какая-то. Я… – в этот момент у Элисон перехватило дыхание, она умолкла, а потом резко выдохнула. – Я не знаю, смогу ли это выдержать.

Я подумал, что, возможно, тоже не смогу. Но момент для того, чтобы это признать, был неподходящий. Мне всегда казалось, что одно из неписаных правил поведения родителей гласит, что отец и мать не должны одновременно паниковать – только по очереди.

– Представляешь, что они там подумали – что мы окончательно выжили из ума. «Эй, не знаете, случайно, кто вчера забрал наших детей? Мы такие плохие родители, никак не можем выяснить». – «Вы же и забрали. Совсем чокнулись»

– Это да. Они точно решили, что мы спятили, – сказал я, – но, честно говоря, у нас сейчас заботы и поважнее.

– Я знаю, – тихо сказала жена, – знаю.

Я повернул налево и направился на юг по трассе 17, четырехполосному шоссе, по обеим сторонам которого мелькали нескончаемой вереницей рестораны фастфуда и сетевые отели, торговые центры и банки, автомастерские и заправки – безвкусные декорации великой американской коммерции.

– Ладно, поезжай на работу, – сказала она. – Сразу сообщи, когда дети будут с тобой, договорились?

– Ну конечно. Не волнуйся, ничего не предпринимай. Скоро все закончится.

Мы попрощались. Когда я проехал по мосту Коулмен Бридж через реку Йорк и въехал на федеральную трассу 64, телефон зазвонил вновь. Я подумал, что это опять Элисон, но вместо этого увидел на экране фамилию Франклина.

Сенатор Блейк Франклин пятнадцать лет был моим начальником. Хотя нет, не просто начальником. Он был для меня наставником, сторонником, вдохновителем, мучителем и маниакальным пристрастием. Он принадлежал к тому редкому типу людей, которые повторяют, что ты замечательный, но каждый раз добавляют, что ты можешь стать еще лучше. Что бы он мне ни сказал, я верил всему. Занимаемые мной при нем должности становились все внушительнее, вместе с ними росла и мера ответственности, а выполнение обязанностей отнимало все больше времени. Обычно я приезжал в офис к шести утра и редко уезжал домой раньше восьми вечера, и при этом убеждал себя, что мне это только в радость. Мне отчаянно хотелось ему нравиться.

А потом, пять лет назад, наступил тот самый день, более известный, как Инцидент. У Блейка была назначена пресс-конференция, на которой он должен был объявить решение по поводу нашумевшего законопроекта, регулирующего ношение оружия, – между собой мы называли его Актом о правах и ответственности.

Законопроект, как нам казалось, был составлен очень логично и отвечал интересам обеих сторон. Он прямо признавал, что Вторая поправка гарантирует право на владение личным оружием, закрепляя недавнее постановление Верховного суда по данному вопросу, которое было огромной уступкой оружейному лобби. Он подспудно объявлял вне закона попытки ограничить количество оружия, которым может владеть один человек, – еще один поклон в сторону законопослушных граждан, которые просто хотели, чтобы противостояние тирании правительства не было голословным. С другой стороны, он предписывал гораздо более пристальную проверку данных о покупателях и предлагал другие разумные меры, призванные пресечь доступ к оружию преступникам и людям, склонным к психическим расстройствам и домашнему насилию.

Я работал над этим документом как одержимый, устраняя малейшие несовершенства, доводя до блеска. Сразу несколько вариантов этого билля были переданы на Капитолийский холм, и он, похоже, пользовался в обеих палатах поддержкой, вполне достаточной для его одобрения. Я гордился тем, что стоял за спиной у Блейка, когда он его представлял.

А потом какой-то псих – как раз из тех, кому законопроект ограничивал доступ к оружию, – открыл огонь.

Перед тем как его скрутил подоспевший офицер полиции, он сделал восемь выстрелов. Блейк каким-то чудом не пострадал. Семь пуль ударились в ступеньки здания Сената США имени Дирксона, не причинив никому вреда. Восьмая попала мне в грудь с правой стороны.

Позже врач сказал, что мне страшно повезло: пуля вошла под углом, срикошетила от ребер, свернула влево и вышла под мышкой. Стоило ей пройти навылет, у меня были бы большие проблемы, свернуть направо – и я наверняка был бы мертв.

Как бы там ни было, она вырвала приличный кусок моей плоти, захватив иллюзии по поводу человеческой неуязвимости. Говорят, что человек, столкнувшись со смертью, пересматривает свои жизненные приоритеты. Это, конечно, избитая истина, но недаром ее повторяют все – так и есть. Впечатление от этого выстрела было гораздо глубже оставленного им шрама.

И конечно, она только подтвердила то, что однажды сказал мне покойный отец: ни один человек, лежа на смертном одре, еще не пожалел, что так мало времени посвящал работе. Близнецы тогда только отпраздновали свой первый день рождения, и в ярком свете послеоперационной палаты я вдруг отчетливо увидел, что, работая по четырнадцать часов в сутки, потерял целый год. Безусловно, если бы пуля взяла другое направление, отца близнецы потеряли бы навсегда. Но я лишил их присутствия второго родителя задолго до того выстрела.

Я понял, что если продолжу работать с сенатором Франклином, в моей жизни ничего не изменится. Когда я сообщил Элисон, что хочу уйти – к тому времени я даже еще не отошел от наркоза после операции, – она заплакала от радости.

Два дня спустя, прямо на больничной койке, я написал от руки заявление об отставке и передал его Блейку. Он отнесся к моему решению с удивительным пониманием. Значительную роль в этом, несомненно, сыграло чувство вины, ведь он прекрасно знал, что пули предназначались ему. Вероятно, помогло и то, что он был крестным отцом Эммы, да и наверху ему тоже сказали, что для меня и моей семьи так будет лучше.

Идея стать судьей принадлежала ему. В Норфолке, на востоке Вирджинии, как раз была свободная должность. Я, мягко говоря, был не совсем типичным кандидатом. В истории еще не было случая, чтобы рядового сотрудника Сената назначили федеральным судьей, тем более что в залах судебных заседаний я появлялся нечасто, с тех пор как ушел из Апелляционного суда четвертого округа, куда устроился работать сразу по окончании юридического факультета. Но связи в Сенате и известная доля благосклонности к жертве вооруженного нападения обеспечили мне 88 голосов «за» при отсутствии голосов «против».

Двенадцать сенаторов, выступавшие против моей кандидатуры, побоялись выступить открыто и проголосовать против. Вместо этого они из мстительности стали копать под законопроект, который чуть было не стоил мне жизни.

С тех пор нас с Блейком связывает тесная дружба. День, когда мы оба оказались на грани жизни и смерти, сблизил нас, будто ветеранов боевых действий. К тому же нам нравилось болтать о политике, политиках и слухах, неизменно циркулирующих в Сенате.

Сначала я подумал было перенаправить звонок на голосовую почту. Но привычка в любых обстоятельствах отвечать на звонки сенатора Франклина укоренилась так глубоко, что избавиться от нее было бы непросто.

– Привет, Блейк.

– Доброе утро, судья, – ответил он со своим тягучим южным акцентом, который в течение многих лет зарабатывал для него дополнительные голоса в западной и южной частях штата, – занят?

– Нет, просто еду в машине. Как дела? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

– Ничего, вот на днях пресс-секретарь устроил мне беседу с корреспондентом «Уолл стрит джорнал».

– О твоей кампании? – Блейк баллотировался на следующий срок, и избирательная гонка была в самом разгаре.

– Нет, дорогой мой, о тебе, – сказал он. – Говорят, тебе досталось крупное дело о веществах?

Вся моя выдержка ушла на то, чтобы не потерять управление. Корреспондент «Уолл стрит джорнал» позвонил сенатору, чтобы поговорить о деле Скаврона? Может, я что-то упускаю? Что такого в Рэйшоне Скавроне могло привлечь к себе внимание одной из влиятельнейших американских газет?

– Да? – осторожно ответил я. – И что ты им сказал?

– Как обычно: что ты нам всем рассылал детскую порнографию в виде рождественских открыток, но мы всегда тебя прощали, понимая, что это просто побочный эффект героина.

Да, это был не тот сенатор Франклин, каким привыкли видеть его избиратели. В обычной ситуации я бы парировал такой же рискованной шуткой, но сейчас мне было не до того.

– Надеюсь, они еще не пронюхали о том, какие взятки ты берешь, ведь…

Сенатор осекся, удивившись, что я не подыгрываю, как обычно, и спросил:

– Эй, старина… с тобой все в порядке?

Мне казалось, что я вот-вот разрыдаюсь. Блейк это умел, у него было удивительное чутье. Он мог быть неутомимым деспотом, требовать все больше и больше, но всегда останавливался ровно в тот момент, когда ты вот-вот готов был сорваться. Тогда он щелкал выключателем и внезапно начинал вести себя так, будто единственной его заботой в этом мире было твое личное благополучие.

Мне, конечно, хотелось открыться и излить ему душу, как я неоднократно делал раньше. Мои родители умерли с разницей в один год – им было за шестьдесят, а мне около тридцати. В то время Блейк бережно опекал меня, помогая пережить горе, и если кто-то и мог заменить мне отца, так это он.

Но я упорно сопротивлялся всепоглощающему желанию разделить с ним груз свалившейся на меня беды.

– Да-да, извини, все хорошо, – сказал я, – это просто запутанное дело.

– Я бы сказал, что понимаю, но на самом деле никогда не понимал. Я бы не смог действовать в одиночку, как ты. Когда знаешь, что в случае неудачи ответственность с тобой разделят как минимум человек пятьдесят, решения принимать куда легче.

– Это правда. Спасибо, – сказал я.

А потом, чтобы сменить тему, добавил:

– Как семья?

Мы немного поболтали о его жене и детях – у него было две дочери, обе уже успешно вступили во взрослую жизнь. Потом он вновь вернулся к разговору с корреспондентом «Уолл стрит джорнал» и заверил, что говорил обо мне только хорошее.

А под конец спросил:

– У моей крестницы все хорошо?

У меня перехватило дыхание, но я все же смог произнести:

– Да, спасибо, все отлично.

– Ну, хорошо, – сказал он перед тем, как повесить трубку, – Элисон и близнецам большой привет.

Глава 9

По общему настроению в судейской – которая представляет собой несколько кабинетов в западном крыле четвертого этажа здания Федерального суда имени Уолтера Э. Хофмана – всегда можно понять, что сегодня будет вынесен приговор.

Сотрудники по большей части молчат, обстановка тяжелая. Понять это может только тот, кто хотя бы раз в жизни побывал в федеральной тюрьме. Условия в этих чудовищных учреждениях как будто созданы для того, чтобы лишить тех, кто там пребывает, последних остатков индивидуальности. А если посмотреть на статистику обвинительных заключений с последующим лишением свободы – которые почти в семь раз превышают показатели в соседних странах и оказываются выше даже, чем в Советском Союзе времен Сталина, – то возникает ощущение, что с обществом, которое хочет видеть стольких своих сограждан за решеткой, явно что-то не так.

Но как бы то ни было, это часть моей работы. Не та часть, которая доставляет мне удовольствие. Зная это, коллеги в такие дни стараются меня не трогать.

Поэтому я удивился, когда, войдя в нашу маленькую кухню, чтобы налить кофе, услышал из кабинета Джереми Фриланда голос:

– Мистер Сэмпсон, можно вас на секундочку?

Джереми было под сорок, он был красив, голубоглаз и тщательно следил за своими пшеничного цвета волосами. Каждую неделю он пробегал как минимум двадцать миль и тщательно следил за тем, чтобы оставаться в форме. Костюмы всегда хорошо на нем сидели, а яркие галстуки идеально вписывались в ансамбль.

Его внимание к себе, некоторая изнеженность и тот факт, что он никогда не был женат, позволяли предположить, что он гей, но мы никогда с ним это не обсуждали. Судебный процесс, нанесший сокрушительный удар по действовавшему в штате Вирджиния запрету на однополые браки, так называемое дело Бостика, слушалось в нашем суде. Я недвусмысленно дал понять Джереми, что судья, по моему убеждению, принял очень правильное и обоснованное решение, ознаменовавшее собой долгожданное торжество гражданских прав и свобод в штате. В ответ он бесстрастно предложил мне анализ Четырнадцатой поправки.

Официально Джереми числился секретарем, но пусть вас не вводит в заблуждение незначительность этой должности. Он опытный юрист и не раз помогал мне избежать позора. Многие процедуры в федеральных судах до сих пор не задокументированы. Они основаны на общепринятой практике, которая видоизменялась десятилетиями, и я, придя в суд из Сената, о многом успел позабыть. Джереми был моим секретным оружием, позволявшим мне выглядеть более компетентным, чем было на самом деле.

Раньше он работал под началом судьи Апелляционного суда четвертого округа, который впоследствии вышел на пенсию. Джереми согласился вернуться в окружной суд, потому что его, как профессионала, привлекла возможность служить поддержкой судье-новичку. Кроме того, он собирал предварительные материалы, надзирал за младшими клерками, писал за меня некоторые рутинные приговоры и был благодарным слушателем, когда мне нужно было вынести решение по какому-нибудь сложному делу. Я не раз говорил Джереми, что он лучший секретарь за всю историю Восточного окружного суда в Вирджинии, и это не было преувеличением.

Я остановился на пороге его кабинета. За кабинетом Джереми следил с той же тщательностью, что и за своим внешним видом. Он держал в нем несколько цветков в горшках, за которыми ухаживал, как за домашними животными. А к настоящим своим питомцам – двум рыбкам, одну из которых звали Тергуд, а другую Маршалл, в честь его любимого члена Верховного суда,[5] – относился как к детям.

– Извините за беспокойство, – сказал он, – просто хотел сказать, что сегодня утром нам звонил корреспондент «Нью-Йорк таймс». Я сказал ему, что вы ничего комментировать не будете, и он предложил поговорить неофициально. В этом я ему тоже отказал. Мне показалось, что вам стоит об этом знать.

Сначала «Уолл стрит джорнал». Теперь «Нью-Йорк таймс». Что я упускаю из вида в деле Скаврона?

– Хорошо, – сказал я, – спасибо.

– Мне звонил еще один репортер, представитель некоего сайта, страх-и-риск. com. Его зовут Стив Полайти. Ресурс представляет собой что-то вроде блога для инвесторов, который сам Полайти и ведет. «Страховые риски», игра слов. Я зашел на сайт и решил, что… В общем, насколько я могу судить, там лишь сплетни и пересуды, что-то вроде «Нэшнл инквайерер» для финансистов. Он утверждает, что его сайт в месяц просматривают два миллиона человек.

А ему-то зачем понадобился Скаврон?

– Ну, естественно, никакого комментария мы давать не будем, – сказал я.

– Конечно, нет.

Я задержался в его кабинете еще на несколько секунд – мое внимание привлекло изображение с камер видеонаблюдения на мониторе у Джереми на столе. Вам вряд ли это известно, но в здании нашего суда, которое было построено во времена Великой депрессии и выглядит так, как будто его ни разу не ремонтировали с тех пор, в каждом углу спрятаны камеры. То есть судья мог видеть под двумя или тремя углами, что происходит в коридоре за пределами судейской. Если кто-то хотел попасть внутрь, мы могли сначала на него посмотреть. Монитор стоял на столе у Джереми, потому что мою помощницу Джоан Смит он раздражал.

В этот момент – как и большую часть времени – коридор был пуст. Но я все равно не мог оторвать взгляда от монитора. В голове тоже царила пустота.

Промямлив Джереми слова благодарности и налив себе кофе, я вернулся в кабинет и попытался заняться привычными делами: еще раз пролистать дело и как следует прислушаться к своей интуиции, чтобы убедиться в справедливости приговора, который я собирался вынести.

Но в то утро мне никак не удавалось сосредоточиться. Я без конца бросал взгляд в окно на щербатую линию крыш офисных зданий Норфолка – я всегда так делал, когда мне нужно было что-то взвесить. Сегодня я мог думать только о детях.

Я отогнал от себя тягостные мысли и воскресил более приятные воспоминания. Я представил себе, как близнецы обычно начинали день, – ритуал они придумали себе сами в прошлом году. Сэм из них двоих всегда вставал раньше, но никогда не спускался вниз без сестры. Просто играл в своей комнате, дожидаясь, когда она его позовет.

Тогда Сэмми направлялся к Эмме в комнату, и они лежали немного обнявшись – когда они были совсем маленькие, мы клали их в одну кроватку, и они привыкли постоянно находиться в тесном контакте друг с другом, – пока Эмма не объявляла, что готова спуститься вниз. После чего Сэм, на два дюйма выше и фунтов на десять тяжелее сестры, сажал ее на спину, и они таким образом спускались в гостиную.

Это все было так мило, что мы с Элисон старались не подавать виду, что получаем от этого огромное удовольствие. Порой мы даже на несколько минут дольше лежали в кровати, чтобы послушать их разговоры, или стояли в дверях нашей спальни и смотрели.

Я позволил себе погрузиться в приятные воспоминания. Внезапно у меня завибрировал телефон. Вытащив его из кармана, я увидел на экране имя Элисон.

– Привет, – сказал я.

– У Джастины есть парик, – сказала она.

– Что есть?

– У Джастины есть белокурый парик, – повторила она, раздельно произнеся два последних слова, как будто смысл фразы был самоочевиден, – я нашла его у нее в коттедже, в шкафу.

– Прости, я не совсем понимаю. У Джастины в шкафу лежит парик. И что?

– Зачем ей понадобилось изображать из себя блондинку?

Джастина была брюнеткой, и я принципиально не хотел замечать никаких других особенностей ее внешности. Когда ты мужчина средних лет, а рядом с тобой живет студентка колледжа, то в интересах семьи лучше обращать на нее как можно меньше внимания.

– Не знаю, – признал я, – погоди-ка, ты думаешь, что она…

– …надела парик, чтобы выдать себя за меня, когда забирала детей. Так оно и есть.

Я задумался над тем, можно ли было таким образом кого-то одурачить. Да, Джастина, особенно со спины, немного похожа на мою жену. Того же роста и такая же стройная. И хотя девушка приехала из страны, служащей водоразделом двум континентам, внешне она напоминает не столько азиатку, сколько европейку. Неужели парика, бейсболки и солнцезащитных очков хватило, чтобы мисс Пэм приняла Джастину за Элисон? Чтобы открыть дверцу «Хонды» и посадить туда детей, достаточно было пары секунд.

– Постой, а зачем ей было себя за тебя выдавать? – спросил я. – Она же в списке тех, кому персонал имеет право отдать детей. И забирает их чаще, чем мы с тобой, вместе взятые.

– Да, но она знает, что мисс Пэм помечает, кто забирает детей, и если бы в списке стояло ее имя, мы бы начали задавать вопросы.

– Ну хорошо. Раз начала, будь последовательной… Почему Джастина хочет добиться освобождения дилера, с которым почти наверняка никогда даже не встречалась?

– Ну… С уверенностью мы этого сказать не можем. Потому что не знаем, чем она занимается и с кем общается, когда не сидит с нашими детьми.

– Справедливо.

– На мой взгляд, здесь возможны два сценария, – сказала Элисон, – во-первых, у девушки могли быть проблемы с наркотиками, которые она от нас скрывала, и она связалась с этими… словом, с этим криминальным элементом.

Я быстро перебрал в уме мои разговоры с Джастиной. Ничего, что вызывало бы подозрения, хотя в суде я не раз получал подтверждения тому, что наркоманы могут быть очень хитрыми.

– А во-вторых, что представляется мне более вероятным, кто-то мог заставить ее сотрудничать, пригрозив ей или ее родителям. В общем, что-то в этом роде. Представить картину во всех подробностях я не могу. Но ты подумай вот о чем: у кого еще есть ключи от «Хонды»?

Я встал и подошел к окну. Родители Джастины жили в Турции, но это еще не значит, что какой-нибудь наркокартель не мог до них добраться. Если Скаврон, конечно, был для этого достаточно важной птицей.

– Ну хорошо, – сказал я, – и что ты собираешься со всем этим делать?

– Я уже написала ей, что детей сегодня после обеда можно не забирать. Подумала, что мы разберемся с этим, когда дети вернутся домой. А пока хочу покопаться в ее вещах, может, найду что-то еще. Например, кучу наличных или наркотики…

– Ладно. Договорились. Держи меня в курсе.

Я повесил трубку, вернулся за стол и задумался о Джастине, которая за два года так полюбилась детям. На мой взгляд, одного лишь белокурого парика было мало, чтобы обвинить ее в заговоре с целью похищения детей, но я был не в том положении, чтобы исключать какую-либо версию.

Глава 10

Этот старый кирпичный дом прекрасно подходил для нужд братьев.

Хотя в нем никто не жил, власти Норфолка не считали его заброшенным. А еще из окон открывался панорамный вид на здание Федерального суда имени Уолтера Э. Хофмана, и это было важнее всего.

Младший брат отыскал его неделю назад.

Для защиты от бродяг и любителей самовольно вселяться в чужие дома парадный вход в него, равно как и выходящие на улицу окна, был забран стальными решетками. Однако черный ход, к которому можно было попасть с переулка, был огражден лишь забором из металлической сетки и запиравшимися на висячий замок воротами. Во время своего первого визита младший брат взломал его и заменил своим собственным, так что теперь, чтобы попасть в дом, достаточно было воспользоваться лежащим в кармане ключом.

Он поднял брезентовую сумку и кейс на шестой этаж, заранее определив необходимую высоту. Потом достал из сумки штатив, установил его, вытащил из кейса оптическую трубу, закрепил ее на треноге и навел на четвертый этаж – на зал судебных заседаний, в котором работал Его Честь Скотт Сэмпсон. Прибор обеспечивал прекрасное разрешение, и младший брат практиковался в наведении резкости до тех пор, пока в совершенстве не овладел этим процессом. Ему даже удалось разглядеть напряженные лица членов семьи обвиняемого в тот момент, когда они вошли в зал.

Он улыбнулся. Намерения нанимателя были им неизвестны, поэтому они понятия не имели, что сейчас произойдет.

Он вытащил телефон, позвонил старшему брату и сказал:

– Я на месте.

– Хорошо, – раздалось в ответ, – первое сообщение уйдет через пятнадцать минут.

– Отлично! Я буду наблюдать.

Глава 11

Все оставшееся до заседания время я не сводил глаз с большой стрелки часов на дальней стене кабинета, которая, будто увязнув в какой-то липкой субстанции, медленно ползла к одиннадцати.

Телефон я положил перед собой на стол, чтобы случайно не пропустить сообщение с инструкциями. Я решил для себя, что они просто прикажут выпустить Скаврона, и в таком случае его срок ограничится двумя месяцами и тремя днями, которые он уже провел камере предварительного заключения, что примерно на пятнадцать лет меньше, чем он должен был бы получить по закону.

Конечно, в чудовищно длинном и скучном (другие судьи разделяют мое мнение) своде правил относительно минимального наказания предусмотрены исключения, но они ограничены очень узкими рамками и разрешаются только по отношению к тем, кто впервые предстал перед судом, не обвинялся в применении оружия и не играл важную роль в преступном сообществе.

Иными словами, на Скаврона они не распространялись.

Естественно, я мог казнить и миловать по собственному усмотрению – не зря же Маленькому Цезарю дан трон. Впоследствии мое решение могло быть обжаловано федеральным прокурором и отменено Апелляционным судом четвертого округа. И тогда на Скаврона выписали бы новый ордер на арест. Однако у меня были все основания предполагать, что к тому времени он уже будет далеко, под защитой того, кто координировал всю операцию.

Конечно же, это противоречило всему, во что я верил и что отстаивал как судья. Но если подобный шаг мог спасти моих детей, я готов был пойти на него без малейших колебаний.

Часы уже показывали без пяти минут одиннадцать, а я все еще не получил никаких указаний. Пора было идти. Я положил телефон в карман, облачился в мантию и прошел в личную туалетную комнату, чтобы взглянуть на себя в зеркало – я всегда так делал перед тем, как выйти в зал суда.

Этим я и занимался – если быть точным, разглядывал мешки у себя под глазами, когда у бедра зажужжал телефон.

Я выхватил его из кармана. Сообщение пришло с незнакомого мне 900-го номера. Это похитители, кто же еще. Не решаясь сделать вдох, я нажал на кнопку.

Чтобы убедиться, что я все понял правильно, мне пришлось прочесть его целых три раза:

Пусть Скаврон сгниет в тюрьме. Дай ему два пожизненных срока. Чтобы отбывал поочередно, не одновременно.

И это все? Вместо того чтобы вытащить Скаврона из тюрьмы, они хотят, чтобы он сидел там до самой смерти? Кто от этого выиграет?

Очевидно, он кому-то как следует навредил. Но не успел я прокрутить в голове это предположение, как тут же пришло следующее сообщение:

В знак того, что ты получил наше сообщение и готов выполнить все требования, когда пойдешь в зал, зачеши волосы на другую сторону.

По спине побежал холодок. Больше, чем абсурдность этого требования, меня поразило то, ради чего оно было выдвинуто: за мной кто-то явно следил. Причем этот кто-то был достаточно близко, чтобы разглядеть у меня на голове пробор.

Новое сообщение:

Телефон держи под рукой, вскоре получишь новые инструкции.

Я подождал, не будет ли еще, но на этом дело, похоже, закончилось. Я написал в ответ:

Конечно, я все сделаю. Но зачем? Зачем два пожизненных приговора?

Через несколько секунд телефон зажужжал вновь, поставив меня в известность о том, что я пытаюсь послать СМС на номер стационарного телефона, но за тридцать пять центов его можно преобразовать в голосовое сообщение, которое…

Я сунул трубку обратно в карман. Пытаться осмыслить распоряжения, которыми меня забросали, как гранатами, не было времени. Помощники ждали, когда я начну заседание. Не говоря уже о публике.

Ко всему прочему, я должен появиться там, зачесав волосы на другую сторону. Насколько я себя помню, пробор у меня всегда был справа. Им что, об этом известно? Или они просто пытаются выпихнуть меня подальше из зоны комфорта?

Если план заключался в этом, он сработал. Я намочил волосы, несколько раз в отчаянии провел по ним расческой и посмотрел на достигнутый результат.

Да, это был я. Но в то же время не я. Я был похож на собственного двойника.

– Боже правый, – сказал я себе.

Потом в последний раз тряхнул все еще влажной головой, вышел из туалетной комнаты и направился в приемную, где меня дожидались помощники.

– Ну что, все готовы? – спросил я, изображая невозмутимость.

– Да, Джин Энн только что звонила, – ответила Джоан Смит.

Джин Энн Сэнфорд, бывшая королева красоты, порой вела себя так, будто судебное слушание – это шоу, а ей поручено следить, чтобы все на подиуме появлялись по расписанию. В ее обязанности входило убедиться, что все в порядке, и сообщить нам, что можно начинать.

Джереми Фриланд окинул меня внимательным взглядом. Он работал со мной уже довольно давно и тут же понял, что со мной что-то не так, хотя сказать, в чем дело, сразу не смог бы.

– Мистер Сэмпсон, с вами все в порядке? – спросил он.

– Все хорошо, – настойчиво ответил я.

Наконец его взгляд остановился на моей голове.

– А что у вас с…

Он уже было собрался сказать «с волосами», но осекся, понимая, что секретарю не пристало отпускать комментарии по поводу прически судьи.

– Все хорошо, – повторил я, на этот раз уже тверже.

– Вы уверены? Мы ведь можем…

– Давайте начинать, – сказал я.

В сопровождении сотрудника службы безопасности суда я двинулся по коридору. Тот открыл дверь и придержал ее передо мной.

– Встать, суд идет! – воскликнула в этот момент секретарь.

Картина в зале суда была в каком-то смысле для меня привычной.

В отличие от более обширных залов на первом этаже, величественного вида и с высокими потолками, тот, в котором работал я, выглядел намного скромнее. На шести рядах его скамеек расположилась немногочисленная публика. Один из них был полностью занят афроамериканцами, по всей видимости, друзьями и членами семьи Рэйшона Скаврона. Через проход от них сидела белая пара средних лет – они были хорошо одеты, но казались потрепанными жизнью.

Перед ними расположились представители обвинения и защиты: слева от меня прокурор, справа адвокат.

Рядом с последним я увидел Рэйшона Скаврона. Это был невысокий полноватый чернокожий мужчина с непримечательным лицом без всякого выражения в выгоревшем оранжевом комбинезоне – стандартной униформе заключенного Региональной тюрьмы Западного Тайдуотера. Его шея и предплечья были испещрены татуировками.

Выглядел он точно так же, как и другие обвиняемые, представавшие предо мной в этом зале: совершенно подавленным, утратившим гордость, готовым безропотно покориться судьбе.

Возле него стояли двое в куртках Службы федеральных маршалов, которые и доставили его в суд. Прямо передо мной расположились Джин Энн и стенографистка. Секретарь суда, произнеся все, что было положено, заняла привычное место справа от меня.

Вот, собственно, и все. Вполне возможно, кто-нибудь из похитителей сейчас следил за мной, а потом докладывал боссу. Может, это был кто-нибудь из коллег. А может, незнакомец, наблюдавший в приоткрытую дверь в глубине зала. Кроме того, они могли шпионить за мной и в окно четвертого этажа.

Сомнений не вызывало только одно: где-то совсем рядом со мной находился человек, являющийся одним из звеньев заговора с целью похищения моих детей – отправной точки более масштабного плана, целью которого было навсегда отправить Рэйшона Скаврона за решетку.

А я по-прежнему понятия не имел, зачем и кому это было надо.

Желая максимально ускорить процесс, я поспешил выполнить все формальности, необходимые для официального вынесения приговора, за четыре года выученные мной назубок. Не забывая о телефоне, который обычно в зал заседаний с собой не брал.

Дальнейшие инструкции. Что за инструкции?

Продолжая говорить, я потихоньку поднял мантию и вытащил мобильный из кармана брюк.

После чего дал слово помощнику федерального прокурора Уиллу Хаббарду. Он уже не первый раз присутствовал на заседании, которое вел я, и сейчас степень скуки, которую выражало его лицо, едва не пересекала границу приличий.

– Благодарю вас, Ваша Честь, – сказал он, вставая. – Мне известно, что вы прочли все досудебные материалы, поэтому повторять их здесь нет нужды. Хочу лишь напомнить, что сразу после ареста мистер Скаврон категорически отрицал свою связь с вышеупомянутым тайником, в котором были обнаружены наркотики. Но уже через двадцать минут, надо отдать ему должное, радикальным образом изменил свою позицию и с тех пор последовательно признает свою вину, сотрудничая с властями. И хотя его показания не дали нам оснований произвести дальнейших арестов, их все равно нельзя не принимать во внимание. Кроме того, подсудимый выразил желание сдать экзамены по программе средней школы, что говорит о намерении начать в будущем новую жизнь законопослушного гражданина.

Все вышеперечисленное можно считать смягчающими обстоятельствами. Но есть и два отягощающих фактора. Во-первых, тайник с наркотиками и оружием он оборудовал в квартире двоюродной сестры. Поскольку у нее трое малолетних детей в возрасте до десяти лет, она наверняка очень расстроилась, узнав, что мистер Скаврон хранит у нее дома подобные вещи. Поэтому первоначально он обвинялся в том, что подверг опасности детей, но затем, когда мистер Скаврон признал вину, дело переквалифицировали.

После этого помощник прокурора повернулся к публике и жестом указал на белого мужчину средних лет, которого я заметил раньше, – темноволосого, с тонким носом и вытянутой головой. У сидевшей рядом с ним женщины, предположительно жены, были белокурые волосы, которые она красила, по всей видимости, в дорогом салоне.

Мужчина встал. Хаббард продолжал:

– Второе отягчающее обстоятельство, которое суд, Ваша Честь, обязан принять во внимание, заключается в том, что в партии наркотиков, о которой идет речь, были обнаружены смертоносные добавки. Правоохранительные органы обратили на нее внимание после нескольких случаев передозировки в академии Норфолка, один из которых привел к летальному исходу. Служба по борьбе с незаконным оборотом наркотиков взяла образец на экспертизу и обнаружила, что героин в этой партии разбавлен фентанилом, что сделало его вдвойне опасным по причине пагубного для организма взаимодействия этих двух веществ.

Белый мужчина уже стоял у перегородки, отделяющей места для публики от остальной части зала. На нем был светло-серый костюм. Из-под пиджака выглядывали манжеты рубашки с золотыми запонками.

– Ваша Честь, это дело коснулось многих семей, но одна из них пострадала особенно, – произнес Хаббард, – и я предлагаю вам, перед тем как выносить приговор, выслушать отца. Я приглашаю выступить перед судом Томаса Берда.

Вскинув к небу правую руку, Томас Берд поклялся говорить правду, только правду и ничего кроме правды, а под конец произнес традиционное «Да поможет мне Бог».

Сжимая в дрожащей руке листок бумаги, он занял место для дачи свидетельских показаний, вытащил очки для чтения и примостил их на кончик своего длинного носа.

– Ваша Честь, меня зовут Томас Берд. Я родился и вырос в Норфолке. Моя семья владеет сетью магазинов по продаже товаров для дома и несколькими ресторанами. Моего сына звали Дилан.

Звали Дилан. Думаю, в жизни мне не приходилось слышать ничего более тягостного – отец рассказывает о своем ребенке в прошедшем времени.

Томас засунул руку в карман пиджака, достал фотографию и поднял, чтобы я мог ее разглядеть. Это был портрет для школьного альбома – юноша с тонким носом и вытянутой головой своего отца.

– Дилан был замечательный парень. Я понимаю, что говорю сейчас как наивный отец. Но он никогда не доставлял нам с женой никаких неприятностей. В Академии Норфолка царят весьма строгие порядки, впрочем, вы наверняка и сами об этом знаете, а сын учился только на «отлично» и «хорошо». Был членом Почетного национального студенческого общества и играл в бейсбольной команде. А минувшим летом устроился на работу, стал красить дома, хотя мог без труда пойти в один из наших магазинов или ресторанов, где его не стали бы нагружать работой. Но Дилан стремился к самостоятельности, и я уважал его выбор. Он все лето упорно трудился, под конец смог купить себе подержанную машину и очень этим гордился. Как и мы все. Чтобы понять, о чем я говорю, вам достаточно представить семнадцатилетнего парня с машиной, купленной на кровно заработанные деньги.

Томас Берд судорожно сглотнул и опустил глаза на свои заметки.

– Ваша Честь, говоря по правде, я не знаю, о чем думал сын, принимая эти наркотики. Он был не из тех, кто покуривает травку или выпивает тайком от родителей. Мы еще с начальной школы вели с ним беседы о вреде наркотиков, и он прекрасно знал, насколько это опасно. Он… Не знаю, почему он это сделал, может, решил произвести впечатление на какую-нибудь девушку, может, просто из любопытства. И я не хочу его оправдывать за… за то, что он с собой сделал. Вы даже представить себе не можете, сколько раз за последние три месяца я рвал на себе волосы за то, что в тот вечер не остановил его, не запретил уходить из дома.

Жена Берда тихо всхлипнула и прижала ко рту платок.

– Нам с супругой… В конечном счете придется смириться с тем, что сделал наш сын. Это очень трудно. Но еще труднее смириться с мыслью о том, что человек, продавший ему этот… яд… будет и дальше наслаждаться жизнью, видеться с семьей и делать все то, что Дилан сделать уже не сможет. Мистер Хаббард сказал, что если бы не сделка с властями, у него мог бы быть шанс выйти на свободу, и я не знаю, как бы мы это пережили. Поэтому я ответил: «Хорошо, сделка так сделка». На что мистер Хаббард сказал, что он, вероятно, получит лет пятнадцать… Но суровая правда заключается в том, что даже через пятнадцать лет мой сын по-прежнему будет мертв.

Его голос дрожал. Он вел обреченную на поражение битву со своей нижней губой.

– Ваша Честь, вокруг все говорят, что мы должны жить дальше. Но как? Других детей, кроме Дилана, у нас нет. Он был средоточием всей нашей жизни. Вы даже не представляете себе, до какой степени эта беда нас подкосила. И если честно, то я не знаю, станет ли нам лучше, если мистера Скаврона посадят в тюрьму. Но… Ваша Честь, вы знаете, что такое хоронить семнадцатилетнего мальчика? Врагу не пожелаю, даже мистеру Скаврону. Если бы кто-нибудь предложил мне залезть в этот деревянный ящик вместо сына, я не медлил бы ни секунды. Просто… Я… Мне очень не хватает моего мальчика… У меня без конца болит душа. Вы хоть представляете, Ваша Честь, что это такое?

Обычно в такой ситуации я не отвечаю. В тот момент я даже не знал, что собираюсь что-то сказать. Но вдруг услышал звук собственного надтреснутого голоса.

– Да, – тихо, почти шепотом ответил я, – да, представляю.

Берд кивнул и посмотрел мне прямо в глаза.

– Тогда я уверен, что вы поступите правильно. Ради нас и ради Дилана. Благодарю вас, Ваша Честь.

Берд отошел от свидетельской трибуны и сел на скамью для публики. В зале повисла тишина. Я горячо благодарил судьбу, что даже если ничего хорошего из этой чудовищной ситуации не выйдет, я, по крайней мере, смогу хоть немного утешить этого человека и его измученную жену, назначив куда более суровый приговор, чем ожидал он, мистер Хаббард или кто-либо другой в этом зале.

В этот момент у меня зажужал телефон.

Хаббард снова поднялся на ноги, и, пока он невнятно благодарил Томас Берда, я опустил глаза на экран. Еще одно сообщение с 900-го номера:

Планы изменились. Отпусти Скаврона.

На несколько секунд меня охватило чувство, которое нельзя описать иначе как головокружение. Зал заседаний накренился и нырнул вниз прямо у меня перед глазами.

Аппарат завибрировал снова, и на экране появилось насмешливое:

СВОБОДУ СКАВРОНУ!

И потом еще раз:

СВОБОДУ СКАВРОНУ!

Телефон выскользнул из пальцев и мягко упал на ковер у моих ног. Чтобы восстановить равновесие, я положил обе ладони на стол. Я боялся, что меня стошнит прямо на его лакированную поверхность вишневого дерева.

Отпустить Скаврона? После всего, что мне только что пришлось услышать? Разве я могу так поступить с Бердом и его женой? И как мне после этого уважать себя не только как судью, но и как человека?

Но мне уже было ясно, что выбора у меня нет.

Я ненавидел себя за то, что так быстро принял это эгоистичное, своекорыстное решение. Однако, что бы я ни сделал со Скавроном, Дилан Берд по-прежнему будет мертв.

Но мои собственные дети были живы, и их нужно было вернуть домой. Любые родители, даже Берды, простили бы мне это решение, будь у меня возможность посвятить их во все подробности.

Мистер Хаббард подвел итог:

– В соответствии с соглашением между обвинением и защитой тяжесть содеянного должна быть понижена с тридцать шестого до тридцать первого уровня, без применения дополнительных статей. Это пятая категория уголовных преступлений. В таких случаях закон предусматривает лишение свободы на срок от ста шестидесяти восьми до двухсот десяти месяцев. С учетом того, что мы только что услышали, я предлагаю определить подсудимому максимальное наказание. Благодарю вас, Ваша Честь.

Хаббард сел. Я по-прежнему пытался восстановить утраченное равновесие. Посади Скаврона за решетку. Отпусти Скаврона. Что же это за план такой? И кто за всем этим стоит? Казалось, что я безуспешно пытаюсь склеить обратно разбитое яйцо.

На трибуне уже стоял государственный адвокат Ален Сазерлен, ожидая, когда суд позволит ему выступить с речью в защиту обвиняемого. Я устало повернулся к нему и сказал:

– Прошу вас, мистер Сазерлен.

– Спасибо, Ваша Честь, – сказал он. – От имени моего клиента я хотел бы выразить семье Бердов соболезнование. А лично от себя поблагодарить мистера Берда за его трогательные слова.

Адвокат полистал лежавшие перед ним на столе бумаги. Я надеялся, что он даст мне какую-нибудь зацепку, которой можно будет воспользоваться, нечто такое, что хоть как-то оправдает мое решение, которое скорее должно было стать пародией на правосудие.

Но он сразу меня разочаровал.

– Мне нечего добавить к тому, что изложено в досудебном рапорте, – начал он. – О детстве мистера Скаврона вы, конечно же, читали. По правде говоря, его нельзя назвать закоренелым преступником. Да, он признает, что порой принимал не самые правильные решения, но вы, Ваша Честь, не можете не согласиться, что подобным образом мой подзащитный поступал только потому, что у него не было выбора. Мне нет нужды вам говорить, как трудно бывшему заключенному найти работу, тем более что послужной список мистера Скаврона способен отпугнуть даже самого снисходительного работодателя. Но он не оставлял попыток.

Касательно отягчающих обстоятельств, о которых говорил мистер Хаббард, я хотел бы отметить, что пистолет, который мистер Скаврон хранил в доме двоюродной сестры, не был заряжен и опасности для детей не представлял. Если же говорить о фентаниле, нет оснований полагать, что мистер Скаврон знал, что героин разбавлен другим веществом. Мой подзащитный выступал лишь в роли передаточного звена.

Что же касается передозировок, все эти студенты в полиции заявили, что раньше не употребляли героин и им хотелось поэкспериментировать. Они сами искали дилера. И если бы не купили его у моего клиента, то приобрели бы в другом месте.

Приобрели бы в другом месте.

Это все равно что в защиту убийцы сказать: но ведь, Ваша Честь, жертва бы все равно рано или поздно умерла бы.

А чего я ожидал? Ведь Сазерлен защищал того, кого защищать было бесполезно.

– Учитывая вышеизложенное, руководствуясь предписаниями и принимая во внимание сотрудничество мистера Скаврона с властями, защита полагает, что наиболее подходящим приговором в данном случае было бы лишение свободы на срок в сто сорок четыре месяца. Это меньше предусмотренного за данное преступление наказания, но двенадцать лет – тоже не шутка. И при всем уважении к заявлению мистера Берда, я уверен, что пенитенциарная система не позволит мистеру Скаврону все это время наслаждаться жизнью. Его ждут долгие трудные годы. И я не сомневаюсь, что Дилан Берд до конца жизни будет тяжким грузом давить на его совесть. Мне больше нечего добавить, Ваша Честь.

Во рту у меня пересохло, но я все же выдавил из себя:

– Благодарю вас, мистер Сазерлен.

А потом повернулся к подсудимому:

– Мистер Скаврон, вы хотите что-нибудь добавить, прежде чем я вынесу приговор?

Я использовал свою последнюю попытку. Если честно, с учетом имевшихся против него улик, сказать Скаврону было нечего. Тем не менее он мог воззвать к человеколюбию…

Но вместо этого никчемный сукин сын только уставился на ковер под ногами и пробормотал:

– Ваша Честь, мне жаль, что все так получилось. Я не хотел никому причинять вреда. Покорно отдаюсь на милость суда.

Я немного подождал, надеясь, что он произнесет что-то еще, но так и не дождался.

Он не дал мне ровным счетом ничего.

Я опустил глаза на пол, где лежал телефон. Потом быстро нагнулся и поднял его, всей душой умоляя об отсрочке – о новом сообщении, отменяющем предыдущее указание. Я несколько раз прикоснулся к экрану, но тот показывал лишь время и дату. Новых сообщений не было. Меня предоставили самому себе.

Наступил момент, ради которого все эти люди сюда пришли. Зал ловил взглядом каждое мое движение. Зал навострил уши, ожидая моего решения.

Как будто взвесив то, что собираюсь сказать, я поднял голову. Я не мог заставить себя посмотреть ни на Скаврона, ни на прокурора, ни тем более на Бердов. Заговорив, я уставился на деревянные панели в другом конце зала.

– Мистер Скаврон, внимательно изучив все обстоятельства дела в рамках параграфа тридцать пять пятьдесят три «а», суд, руководствуясь нормами закона, намерен вынести вам приговор.

В горле застрял ком, но я, хоть и с трудом, проглотил его и продолжил:

– Я вижу, вы глубоко раскаиваетесь в совершенных вами преступлениях. Я отметил ваши попытки найти работу и желание получить среднее образование. Я уверен, что вы преисполнились намерения начать честную жизнь. Поскольку вы просили о милости и снисхождении, я недвусмысленно заявляю: это ваш последний шанс, мистер Скаврон. И если вы им не воспользуетесь, я лично прослежу за тем, чтобы судья, который будет вас судить, назначил вам наказание, превышающее даже то, что предусмотрено законом. Как известно, при вынесении приговора судьи обладают свободой выбора. И сегодня я, в полной мере пользуясь этой свободой, пойду на очень необычный шаг. Я определяю срок тюремного заключения, равный тому, что вы уже провели под стражей в ожидании суда.

Я еще собирался добавить, что сотрудники Службы федеральных маршалов должны будут отвезти его в тюрьму, чтобы заполнить кое-какие бумаги, перед тем как отпустить, но в этот момент со всех концов посыпались возгласы.

Первые донеслись со скамьи, на которой сидела семья Скаврона. Пожилая женщина, вероятно воспитавшая его тетка, громогласно возблагодарила Иисуса. Мужчина рядом с ней упал на колени и, торжествуя, воздел к небу руки. Женщина помоложе радостно захлопала в ладоши. Скаврон обернулся к ним всем телом, и я лишь мельком смог разглядеть отвратительную ухмылку, расцветшую у него на лице.

– Ваша Честь, – крикнул мне через весь зал Хаббард, – вы не…

Дальше я уже не слышал, потому что к Томасу Берду наконец вернулся дар речи. Отец жертвы вскочил на ноги и ткнул в меня пальцем:

– Какой вы, к черту, судья? Он убил моего мальчика! Этот подонок убил моего мальчика, а вы собираетесь его отпустить? Да вы что? Мой сын мертв. Слышите? Мертв! Это для вас хоть что-нибудь значит?

Блондинка-жена тянула его за рукав пиджака в тщетных попытках усадить на место. Лицо его стало почти фиолетовым.

Охранник суда тоже орал, пытаясь восстановить порядок в зале, что казалось уже невозможным. Я искал свой молоток, чтобы хотя бы попытаться всех успокоить, но никак не мог его найти.

Вокруг царил настоящий бедлам. Все кричали, и ни один из присутствовавших не умолкал настолько, чтобы дать мне возможность раз и навсегда прекратить этот юридический фарс.

И вдруг в глубине зала открылась дверь, и в проеме появился еще один охранник, дежуривший внизу. Он держал за руку маленького мальчика.

Моего сына.

Я вскочил на ноги и, смутно осознавая, что мне еще нужно выполнить кое-какие формальности, бросил что-то вроде «Объявляется перерыв».

Полностью сбитая с толку секретарь прокричала положенную в таких случаях фразу, но ее слова потонули во всеобщем шуме.

Тем временем я уже летел стрелой мимо представителей сторон и самого подсудимого. Никто из них ни разу не видел, чтобы судья мчался с такой скоростью. Даже маршалы, проводившие в судах чуть ли не каждый божий день, смотрели на меня открыв рот.

Добежав до перегородки, разделявшей зал на две части, я распахнул дверцу, доходившую мне до пояса, пролетел мимо изумленного Томаса Берда, который по-прежнему кричал и размахивал руками, упал на колени, схватил Сэма и прижал к себе.

– Я люблю тебя, – выпалил я, – как же я тебя люблю.

После чего зарылся носом в его шелковистые волосы и с такой силой его обнял, что у него, наверное, перехватило дыхание. По моим щекам катились слезы. Я вдыхал его чудесный запах, запах шестилетнего мальчика, и нащупывал пальцами крошечные мышцы на его спине.

Потом я подхватил сына на руки и вышел в заднюю дверь. Мне нужно было увести его из этого шумного сумбурного зала, где я не чувствовал себя в безопасности. Прежде всего я должен был защитить своего сына.

Вслед за нами вышел сотрудник службы безопасности. Оказавшись в холле, я усадил Сэма на стул.

– Он поднялся на крыльцо и попросил отвести его к папе, – сказал охранник, – мы там все рты пораскрывали.

Сэм, конечно, тоже был напуган. Он не понимал, почему отец плачет, и еще многое из того, что произошло с ним в последние двадцать с лишним часов, тоже не понимал.

– С тобой все в порядке, Сэмми? – спросил я, опускаясь перед ним на колени.

Потом осмотрел его с головы до ног, но не нашел ни порезов, ни синяков, ни следов от ударов.

Он, похоже, не знал, что ответить на мой вопрос. Он так и стоял передо мной, застыв в одной и той же позе. Совершенно потеряв голову, я, должно быть, нагнал на него страху. Не зря ведь детей называют эмоциональными зеркалами. Они отражают окружающую их обстановку.

Чтобы не пугать его еще больше, я постарался казаться спокойным, хотя внутренне был от этого далек.

– Сестра с тобой? – спросил я.

И снова молчание. Я осторожно взял сына за плечи.

– Сэмми, мальчик мой, а где Эмма?

Когда он наконец произнес первые слова, на его лице отразились замешательство и боль:

– Она осталась с теми мужчинами.

– Какими му…

Тогда Сэм вытащил из кармана конверт. Точно такой же, как я нашел в коробке на нашем крыльце. На нем тоже стояло: «Судье Сэмпсону».

– Они велели передать это тебе, – сказал он.

Я схватил конверт и поддел клапан пальцем. И опять внутри оказалась сложенная пополам бумажка. Я развернул ее и прочел:

Это тебе в награду за то, что выполнил наши указания. Хочешь увидеть дочь, продолжай в том же духе. Вскоре мы о себе напомним. И не забывай: ничего не говори.

– Ваша Честь, с вами все в порядке? – спросил охранник.

– Да-да, все хорошо, – ответил я, поднявшись и взяв Сэма за руку, – я сейчас отведу его к себе в кабинет. Огромное вам спасибо, что привели мальчика ко мне. Он… Думаю, он просто потерялся и его ищет мать. Но теперь все в порядке. Все хорошо. Благодарю вас.

– Всегда рад помочь, – сказал охранник, улыбнулся и на прощание махнул рукой.

Когда я схватил Сэма в охапку и отнес его в офис, меня захлестнуло осознание того, в какой чудовищной ситуации я оказался: Рэйшон Скаврон был лишь проверкой, чем-то вроде пробного шара, чтобы посмотреть, насколько мной можно управлять. Рэйшон Скаврон все это время был ни при чем. Их интересовало совсем другое дело, одно из четырехсот с лишним, по которым мне предстояло вынести решение. Я понятия не имел, какое именно.

Глава 12

Пока коллеги не начали засыпать меня вопросами о том, почему я вдруг отпустил признавшегося в своих преступлениях наркодилера и зачем Сэму было приходить к отцу на работу, я схватил сына и побыстрее убрался из офиса, пробормотав невнятные извинения и пару ничего не значащих фраз, чем только подогрел всеобщее любопытство.

По дороге домой я решил отложить вопросы, которые собирался задать Сэму. Элисон наверняка захочет услышать все сама, и ему не стоило лишний раз переживать выпавшие на его долю испытания.

Когда мы приехали, Элисон ждала нас на крыльце. Как только моя машина вынырнула из леса на поляну перед домом, она вскочила с кресла и побежала к нам. Незадолго до этого я позвонил ей и сообщил, что сегодня она сможет увидеть только одного нашего ребенка. Желая побыстрее его обнять, Элисон чуть не оторвала ручку на дверце машины.

– Ах, Сэмми… ты мой хороший… – повторяла она, стаскивая его с детского сиденья и с силой прижимая к себе.

Я узнавал в ее реакции противоречивое чувство, которое охватило меня самого. Обнимая Сэма, мы с двойной силой понимали, как мучительно нам хотелось бы обнять и Эмму.

Наконец мы вошли в дом и усадили его на диван в гостиной. Рядом, со слабой улыбкой на лице, села Элисон. Я думал, мы дадим ему отдохнуть и прийти в себя и только потом засыплем вопросами, но она, похоже, придерживалась на этот счет другого мнения.

– Сэмми, родной, маме с папой нужно задать тебе несколько вопросов о том, что с вами случилось, – начала она.

И уже собралась было продолжить, но я ее перебил. Как судья, я знал, что самые ценные показания свидетель дает, когда не чувствует давления.

– Первое, что ты должен знать, – сказал я, бросив быстрый взгляд на Элисон и вновь повернувшись к Сэму, – что мы с мамой можем показаться тебе немного… встревоженными. Но это совсем не потому, что мы на тебя сердимся. И в том, что произошло, ты совершенно не виноват. Договорились?

Сэм дважды кивнул маленькой головкой. У него был ужасно печальный вид.

– Это не твоя вина, – добавил я, – ты не сделал ровным счетом ничего плохого, Сэм, понимаешь?

Мальчик опять кивнул.

– Ну что, малыш, теперь можешь говорить? – спросил я.

– Да, – тихо ответил он.

– Вот и хорошо. Сейчас мы зададим тебе несколько вопросов, а ты соберись и ответь на них как можно точнее.

– Это очень важно для Эммы, – добавила Элисон, но лучше бы промолчала, потому что он и без того ощущал возложенный на него груз ответственности.

– Если у тебя не получится, ничего страшного, – я, напряженно улыбаясь, попытался исправить положение, – но все равно постарайся. Для начала давай вспомним вчерашний день, когда вас забрали из школы. Что тогда случилось? За вами приехала «Хонда», да?

– Да, – ответил Сэмми.

– Тебе не показалось, что с машиной что-то не так?

– Да, «Трансформеры».

– Игрушки? – спросил я.

– Нет, фильм.

Это действительно было необычно, потому что, во-первых, мультики про трансформеров в нашем доме запрещены (слишком жестокие), а во-вторых, телевизор в машине мы включаем только во время дальних поездок. Похитители, вероятно, подумали – и не без основания, – что это отвлечет ребят и они не заметят, что за рулем сидит незнакомый человек.

– Сынок, а кто вел машину? – спросила Элисон.

Жена придавала этому вопросу большое значение.

Сэм поднял на нее взгляд, в котором читалось по-детски искреннее недоумение.

– Ты, мама, – сказала он.

– Нет, малыш, это была не мама, – тут же ответила Элисон, – а другой человек, одевшийся так, чтобы выдать себя за маму.

На что Сэм ответил:

– Ага.

– Например, Джастина, – предположила Элисон, – это была она?

Сын замотал головой.

– Нет, мама.

Элисон нахмурилась. Решив, что эта тема исчерпана, я спросил:

– И что было потом? После того, как вас забрали из школы?

– Ну… мы поехали по большой дороге, – так Сэм описывал трассу 17, – но потом свернули на маленькую.

– На какую? – спросила Элисон.

– Не знаю. Но точно не на нашу. Я спросил: «Мам, а куда мы едем?», но ты ничего не ответила.

– Сэмми, это была не мама, помнишь?

– Ага, – повторил он.

Чтобы не зацикливаться на этом вопросе, я спросил:

– А что было после того, как вы свернули на маленькую дорогу?

– «Хонда» остановилась. Потом к нам подошли какие-то дяди, сказали выйти и сесть в фургон.

– Расскажи мне о них, – мягко попросил я.

Сэм заерзал на диване. В его глазах мелькнул страх. Если до этого момента он просто рассказывал о необычной поездке из школы домой, то дальнейшее его по-настоящему напугало.

Рассказывать снова стало трудно. Он лишь переводил взгляд с матери на меня и обратно. Элисон усадила его к себе на колени и обняла.

– Сынок, я знаю, тебе не хочется об этом говорить, но нам с папой это очень-очень важно. Так что давай попытаемся, хорошо?

Стремясь выполнить просьбу матери и наконец чувствуя себя в полной безопасности у нее на коленях, Сэм все-таки заговорил:

– Они были противные. И совсем мне не понравились.

– Кто-нибудь из них тебя обижал? – спросил я.

Сэм не ответил.

– Почему ты молчишь, сынок? – сказала Элисон, сильнее прижимая сына к себе. – Все хорошо. Ты можешь рассказать нам все, что угодно, даже самое плохое. Папа же сказал, ты ни в чем не виноват.

Тогда Сэм посмотрел мне прямо в глаза.

– У одного из них был нож. Он показал его мне. Такой большой-большой нож.

Теперь уже мы с Элисон лишились дара речи.

– Он отрезал мне волосы, – продолжал Сэм, – а потом сказал, что в следующий раз перережет мне горло. Сказал, что ему нравится перерезать людям горло.

К счастью, Сэм сидел к матери спиной. Она и раньше была бледной, а теперь в ее лице не было ни кровинки.

Я хотел отвлечь его от воспоминаний о ноже и сказал:

– Малыш, а как они выглядели, эти дяди?

– У них были колючие лица.

Колючими Эмма и Сэм называли бородачей.

– Очень колючие. И они странно разговаривали.

– Странно – это как? – спросил я. – Будто на другом языке?

– Ага. Сплошные «ррр» и «гха», – ответил он, имитируя гортанные звуки.

– А на английском они хоть раз говорили? – задал я следующий вопрос.

– Да, но тоже странно.

– То есть с акцентом?

– Ага, – ответил сын.

– Таким же, как у Джастины? – спросила Элисон.

– Не знаю. Вообще-то нет, – сказал Сэм.

Его слова еще ни о чем не говорили. Я не думаю, что шестилетний мальчик обладает достаточным жизненным опытом, чтобы определить происхождение того или иного акцента. В сухом остатке у нас было только одно: двое бородатых, размахивающих ножом иностранцев пришли и запихнули моих детей в фургон.

И что еще страшнее, они не побоялись показать Сэму свои лица. Подобная наглость означает, что они ничего не боятся и совершенно уверены, что их не поймают. Потому что знают – их план безупречен.

– Расскажи мне про фургон.

– Ну… он был больше «Хонды». Похож на грузовик. Но не совсем большой грузовик. Они посадили нас сзади. Сидений не было, мы сели на пол.

– А на улицу ты смотрел? Окна в машине были? – спросила Элисон.

Сэм покачал головой.

– Фургон поехал, – сказал Сэм. – Мам, прости меня, но я не пристегнул ремень, его там не было.

– Ничего страшного, Сэмми.

– Вы долго ехали? – спросил я, надеясь хотя бы понять, далеко ли их увезли.

– Не знаю, – сказал Сэм.

Его чувство времени еще не сформировалось окончательно.

– Дольше, чем длится программа по телевизору, или нет? – спросила Элисон.

– Примерно столько же, – ответил Сэм.

Допустим, полчаса. Это означает, что их могли держать в любом уголке Юго-Восточной Вирджинии, на участке примерно в тысячу квадратных миль. Мы могли бы до конца жизни колесить по окрестностям и стучаться в двери, но так и не узнать, где прячут Эмму.

– Что же было потом? – спросила Элисон.

– Ну, фургон все ехал и ехал. А потом эти дяди нас похватали. Просто… похватали, и все. Они вели себя очень грубо.

Сэм прижал к бокам локти и изобразил когтистые лапы тираннозавра.

– Они вытащили вас через заднюю дверцу фургона? – спросил я.

– Ага. Потом нас отвели в дом.

– Где стоит дом, ты видел? – спросил я.

– Ну, вокруг в основном деревья. Много деревьев. Все большие.

Значит, детей прятали в густом лесу. Будто в сказке братьев Гримм.

– И куда вы пошли в доме?

– В ту комнату.

– Как она выглядела? – спросил я.

– Маленькая. На окнах коробки.

Я решил, что похитители закрыли стекла картоном.

– Я смотрел по телевизору «Губку Боба» и «Дору». Потом спросил, можно ли мне к Эмме, но они сказали, что нельзя.

– А дверь ты пытался открыть? – вновь задал я вопрос.

– Ее заперли на ключ, – ответил Сэм.

– Что было потом?

– Я все время говорил им, что хочу есть. А они отвечали: «Заткнись! Заткнись!» Прости, мам, я знаю, что это плохое слово, но они так и говорили.

– Ничего, сынок, не страшно, – ответила Элисон, гладя его по ноге.

– А потом я заплакал. Правда ужасно хотелось есть. И один из них дал мне еду.

– Чем же он тебя кормил, Сэмми? – спросила Элисон.

– Арахисовой пастой с джемом, – сказал Сэм.

Мы с Элисон встревоженно переглянулись. Когда Эмма в первый – и последний! – раз поела арахисовой пасты, ее глаза и горло отекли до такой степени, что девочку пришлось срочно везти в больницу. С тех пор у нас под рукой всегда есть несколько ампул с эпинефрином – я сомневался, что похитители об этом позаботились.

– Эмме тоже дали такой сэндвич? – спросил я.

– Я не знаю, – только и ответил Сэм.

Сын рассказал, что потом расплакался еще больше, и тогда один из тех, с колючими лицами, накричал на него и велел ложиться спать. Мы на разные лады принялись расспрашивать его, не причинили ли они ему вреда, не трогали ли там, где не положено, и все такое прочее. На все вопросы мальчик отвечал отрицательно.

Последнее, что он мог рассказать, это то, как на следующее утро их с Эммой вытащили из дома и усадили в тот же самый фургон. Проехав «немного», машина остановилась. Когда дверца открылась, ему велели бежать к зданию суда и спросить меня. Так он и сделал.

Мы пытались вытащить из него что-нибудь еще, но в его маленькой славной головке больше ничего не отложилось. Под конец Элисон спросила, есть ли у Сэма вопросы к нам.

– Да, – ответил он, – когда вернется Эмма?

Мы с Элисон обменялись взглядами, полными тоски и отчаяния.

– Мы не знаем, малыш, – ответил я, – просто не знаем, и все.

У Сэма на удивление выразительный лоб. Если он чем-то расстроен, он весь как будто оседает на четверть дюйма вниз. Когда он был совсем маленький, я называл эту особенность «сердитый лоб». Подобное выражение было верным признаком того, что у него болит живот, что он мучается коликами или просто вот-вот разрыдается.

Вот и сейчас лоб был опущен.

– Но… – начал он. – Но…

Элисон поспешила сменить тему:

– Сэмми, сынок, хочешь посмотреть по «Нетфликсу» какую-нибудь программу? Нам с папой нужно кое-что обсудить. Поговорить по-взрослому. А потом мы с тобой во что-нибудь сыграем.

– Хорошо, я подожду, – сказал Сэм и помчался наверх.

Но уже через несколько мгновений вернулся, прижимая к груди любимую мягкую игрушку. В первые годы жизни у детей появляется много плюшевых зверей, и никогда не знаешь, какой из них будет возведен в ранг члена семьи. Для моих детей любимцами стали два медвежонка, подаренные им моей теткой, одной из нынешних хиппи, которая жила в Колорадо.

Что-то было в них такое – размер, форма или особенная мягкость, – что заслужило привязанность Сэма и Эммы, когда им было всего по шесть месяцев. С тех пор они стали для них одной из тех вещей, которые неизменно дарят утешение, которые берут с собой в кровать и без которых не обходится ни одна дальняя поездка.

Они были потрепанные, ободранные, перенесли несколько срочных хирургических операций и приняли на себя весь запас любовных соплей, на которые были способны наши дети. Эмма называла своего Сэм-медведь, Сэм своего – медведица Эмма.

Сэм вернулся в комнату, прижимая к себе медведицу Эмму.

– Все, я готов, – сказал он.

Элисон выбежала из комнаты, чтобы он не увидел, как она залилась слезами.

Усадив Сэма с медведицей Эммой перед телевизором, я направился в гостиную, откуда нам его было видно – ни один из нас не был готов выпустить его из поля зрения, – но нас ему слышно не было. Элисон уже ждала меня на диване.

– Ты в порядке? – спросил я, садясь рядом с ней.

– Да. Просто я оказалась не готова увидеть медведицу Эмму. Все нормально.

– Ты уверена?

– Да, да.

– Ну хорошо, – мягко сказал я, – так о чем ты хотела поговорить со мной по-взрослому?

Элисон взяла обе мои ладони в свои.

– Я хочу рассказать своей семье о том, что случилось, – сказала она.

Детство моей жены и двух ее сестер прошло в постоянных переездах с одной военной базы на другую, от Кореи и Германии до многочисленных армейских объектов на территории Штатов. Конечным пунктом карьеры их отца стал форт Юстис, расположенный неподалеку от города Ньюпорт-Ньюс. Уэйд Пауэлл вышел в отставку в звании полковника и через полгода умер от рака. Они с Джиной, матерью Элисон, даже не успели решить, что делать дальше. Как-то так получилось, что Джина поселилась здесь.

Вскоре сюда подтянулись и другие члены семьи. Первой переехала средняя сестра Дженни с мужем Джейсоном. Вскоре ее примеру последовала старшая Карен с мужем Марком и их четырьмя детьми, а потом, последними, и мы.

Я любил семью Элисон, особенно потому, что не имел собственных родственников. Родители умерли, братьев и сестер у меня не было, а немногочисленных дядей, теток и кузенов, с которым мы общались от силы два раза в год, в расчет можно было не брать. Моей родней стали Пауэллы.

– Ты хочешь им обо всем рассказать, – произнес я, чтобы потянуть время и придумать какой-нибудь аргумент, кроме «ужасная идея».

– Мы не знаем, как долго это продлится, – произнесла Элисон, – и ты даже не догадываешься, о каком деле здесь идет речь. Это может затянуться. А что, если разбирательство продлится не один год?

– У нас так не бывает, – сказал я.

Это было правдой: Восточный окружной суд в юридических кругах Вирджинии славился своим «турбоправосудием». Способность быстро принимать решения для всего округа была предметом особой гордости.

– Ну хорошо, пусть не лет. Месяцев. Неделю мы еще сможем не говорить близким о том, что произошло, а дальше? В субботу мы должны идти на день рождения к Тимми. На следующих выходных моя мать хочет собрать всех внуков вместе. И так далее. Что мы будем делать? Без конца говорить, что у Эммы грипп? Не отвечать на телефонные звонки и не открывать никому дверь? Ты же знаешь – порой они заходят к нам без предупреждения.

Элисон сжала мои ладони.

– Послушай, мы же не собираемся звонить в полицию, – продолжала жена. – Мисс Сюзан можно сказать, что какое-то время дети будут учиться дома. Она, конечно, решит, что мы чокнулись, но, скорее всего, уже решила. Но вот… близким сказать надо.

Глаза Элисон наполнились слезами.

– Просто я… я страшно в них нуждаюсь, понимаешь? – выпалила она.

Но в этом случае я был решительно против. Не успела она договорить, но я уже отрицательно качал головой.

– Эли, мы не можем этого сделать, просто не можем, и все. Нам не остается ничего другого, кроме как делать вид, что у нас все в порядке. Я знаю, будет непросто, но с каждым новым человеком, который об этом узнает, вероятность, что все это каким-то образом выплывет наружу, будет увеличиваться.

– Но моя семья не станет…

– Риск слишком большой! – воскликнул я, но тут же сбавил тон, понимая, что говорю слишком громко, и перешел чуть ли не на шепот. – Послушай меня. Если об этом станет известно, если кто-нибудь по неосторожности проговорится, слухи начнут нарастать, как снежный ком. Стоит узнать кому-нибудь из коллег, и меня неизбежно отстранят. Я буду скомпрометирован, мне не позволят выносить решения, и я сразу же перестану представлять для наших похитителей какой бы то ни было интерес…

Я на мгновение умолк и наконец довел свою мысль до конца:

– …Эмма утратит в их глазах ценность и превратится в человека, способного дать против них показания в том случае, если их поймают.

И тогда они убьют ее без малейших колебаний. К счастью, этих слов мне говорить не пришлось. Элисон, казалось, поняла все и без них.

– Давай лучше подождем еще несколько дней, – сказал я, – вполне возможно, что в ближайшее время похитители пришлют мне новые инструкции. Исходя из того, что нам известно, интересующее их дело должно слушаться в ближайшие две недели. А полмесяца мы уж как-нибудь сможем сохранить все в тайне, правда?

Элисон, как мне показалось, кивнула. Потом, не говоря ни слова, соскользнула с дивана и стала подниматься по лестнице, хлюпая носом.

Наверное, мне надо было вести себя помягче и принять во внимание ее потребность в эмоциональной поддержке. Но я принадлежал к судейскому корпусу достаточно долго, чтобы понимать основополагающую разницу между моей старой работой и новой. Если хороший законодатель должен уметь менять свою точку зрения и идти на компромисс с учетом интересов других людей, то судья обязан принимать решения и строго им следовать.

Глава 13

Устроившись на диване, мы с Сэмом смотрели по «Нетфликсу» уже вторую передачу. Элисон ушла наверх – ей нужно было какое-то время, чтобы собраться с мыслями.

По крайней мере, я так думал до тех пор, пока не услышал мерный стук с заднего двора.

Я сразу понял, что Элисон колет дрова, для этого мне даже не пришлось вставать с дивана.

Колкой дров она начала заниматься вскоре после нашего переезда на ферму. Поначалу я, с типичной мужской непроницательностью, подумал, что таким образом она решила заменить в нашей глухомани фитнес-клуб, в который ходила, когда жила в Северной Вирджинии, – чтобы заодно приносить и практическую пользу. У нас в доме три камина, и ничто не может прогреть как следует холодный южный дом, как жарко натопленный очаг. По глупости я даже предложил купить специальный станок.

Но потом вдруг понял, что поленья как таковые здесь ни при чем. Как и упражнения на свежем воздухе. Для Элисон это было чем-то вроде терапии. Впоследствии, прожив в доме несколько лет, я сообразил, что Элисон брала топор каждый раз, когда ей нужно было решить проблему или справиться с каким-то тягостным чувством.

Даже если во всем мире не нашлось бы достаточно деревьев, чтобы ей помочь. Сейчас был именно такой случай.

Услышав знакомый звук, Сэм тут же оживился и вскоре выскользнул из-под моей руки.

– Можно я помогу маме сложить полешки? – спросил он.

«Сложить полешки» в устах Сэма означало дождаться, пока Элисон устроит перерыв и он сможет перетащить чурки в поленницу. Звучит как эксплуатация детского труда, но ему это казалось очень увлекательным занятием.

Я быстро взвесил все «за» и «против». Следует ли отпускать сына на улицу, ведь мы знаем, что похитители наблюдают за домом? Может, лучше предоставить Элисон возможность побыть наедине с топором? Но потом мне в голову пришла мысль, что любое занятие, которое вернет Сэму ощущение нормальности происходящего, пойдет только на пользу. Ведь как бы нам того ни хотелось, мы не можем все время держать ребенка взаперти.

– Ну конечно, малыш, – сказал я, – только надень рабочие перчатки.

Мы с Сэмом вышли на задний двор, где Элисон, могуче размахивая топором, рубила сосновые пеньки. Просто удивительно, каких вершин мастерства она достигла за эти годы. Я зачарованно глядел, как она разбивала тяжелые чурки сначала на две, а потом на четыре части.

Когда она откладывала топор, чтобы устроить себе небольшую передышку, Сэм воспринимал это как сигнал, стремглав бросался вперед, хватал полено и тащил его к поленнице. До того, как она приступала снова, он успевал два или три раза сбегать туда и обратно.

Рубить дрова было прерогативой Элисон и Сэма, а мы с Эммой оставались в доме – играли в какую-нибудь игру, готовили ужин или читали книгу. Вслух об этом не говорилось, но все понимали – Элисон и Сэм склонны к активным действиям, а мы с Эммой скорее домоседы.

В тот день мне было странно стоять и наблюдать, как работают жена и сын. Не зная, куда себя деть, я тоже решил внести в общее дело свой вклад, но очень быстро понял, что лишь нарушаю привычный для них процесс. Мы с Сэмом то и дело сталкивались, а с учетом того, что я намного крупнее его, Элисон приходилось ждать намного дольше, когда я управлюсь и наконец перестану ей мешать.

Но несмотря на это, мы все равно продолжали работать, и каждый из нас старался приноровиться к новому составу семьи, из квадрата вдруг превратившейся в треугольник.

Вскоре лица у нас покраснели от натуги. Мы так самозабвенно отдались этому занятию – каждый усиленно пытался разучить этот новый танец на троих, – что заметили гостью только в тот момент, когда она уже появилась из-за угла дома.

Это была Карен, старшая сестра Элисон.

– Эй, ребята, что происходит? – спросила она.

Она озадаченно смотрела на нас троих, но в первую очередь на меня. На мне по-прежнему были брюки от костюма, кожаные туфли и белая рубашка с воротником на пуговицах. Дровосеки так не одеваются.

Мы побросали свои дела и уставились на нее. В руке у нее была нейлоновая сумка, которую она протягивала нам.

– Я ездила в «Свит Эрт», забрала нашу долю, – продолжала она, – у них в этом году столько яблок, что нам дали даже больше, чем надо, и я подумала, что вашим ребятам они понравятся.

Неподалеку от нас располагалась ферма по выращиванию экологически чистой продукции под названием «Свит Эрт». Карен была их постоянным покупателем, каждую неделю, независимо от времени года, получала там свежие фрукты и овощи и нередко делилась с нами излишками.

Она перевела взгляд на нашего сына.

– Сэмми, ты разве сегодня не учишься?

– Только полдня, – бросилась импровизировать Элисон, – сегодня ведут уроки студенты-практиканты.

– Вот оно что, – произнесла Карен, оглядываясь по сторонам, – а где Эмма?

Этот вопрос будто пригвоздил Элисон к земле, да и я отреагировал не лучше. Я не мог без подготовки дать ответ, который не вызвал бы дальнейшие расспросы. Если бы я сказал, что Эмма играет в доме, Карен захотела бы ее увидеть. А если бы сообщил, что девочка заболела, тут же побежала бы ее утешать.

Вместо этого ответил Сэм, который не был проинструктирован держать рот на замке:

– Она у тех людей.

В результате этого четыре часа спустя в нашем доме состоялось экстренное семейное совещание. Его созвали, строго запретив разглашать то, о чем на нем будет говориться.

Ближе к вечеру я начал подозревать, что приезд Карен был далеко не таким случайным, как могло показаться. Элисон, вероятно, позвонила ей втайне от меня, попросила приехать и сказала, какие вопросы надо задавать, чтобы загнать нас в угол и заставить во всем признаться.

Вполне возможно, что она поступила правильно. Нам ни за что не удалось бы скрыть этого от ее семьи. И независимо от того, было ли появление Карен чистой случайностью или подспудным проявлением неповиновения со стороны Элисон, оно лишь ускорило то, что и так было неизбежно. Пауэллы были связаны слишком тесными узами, чтобы хранить друг от друга секреты.

Будучи единственным ребенком в семье, я всегда смотрел на этих трех женщин с восхищением: сестры-погодки, выросшие чуть ли не как тройняшки, были неразлучны, даже повзрослев.

Подобная динамика носит довольно сложный характер. Зародившая в детстве ревность друг к другу – кто, что и когда получил; насколько легко ему это досталось; кто и в каком возрасте добился для себя тех или иных уступок – преследует братьев и сестер до конца жизни. Соперничество больше не выливается в форму детской обиды, но каждый мысленно ведет счет. Все прекрасно помнят, что Дженни разрешили проколоть уши раньше, чем другим, что Элисон перед окончанием школы отпустили съездить с классом в Англию, а Карен забрала в колледж подержанную семейную машину.

В определенном смысле в мире нет людей, которые относились бы друг к другу строже, чем сестры. Подобно отцам и матерям, они прекрасно осведомлены о недостатках и слабостях друг друга, но, не обладая огромным потенциалом родительской терпимости и любви, судят друг друга с куда большей суровостью.

Я готов поклясться – иногда мне кажется, что они во-вот поубивают друг друга. Но так продолжается лишь до тех пор, пока с одной из них не приключится несчастье или не повиснет угроза пагубного внешнего воздействия. В этом случае сестры сплачиваются и выступают единым фронтом.

Разобщенные внутри, но единые перед лицом внешней угрозы. Во всем мире не найти более точного определения взаимоотношений между сестрами.

Дети устроили шумную возню на втором этаже, а взрослые собрались в гостиной. Джину, мать Элисон, усадили в большое кресло. Она, конечно, понимала, что дело серьезное, но по-прежнему держала себя с невозмутимым изяществом. Наверное, без этого ей трудно было бы все эти годы быть замужем за военным.

Сестры Элисон сели на диван – это была софа в стиле королевы Анны, на которой не помещалось больше двух человек.

Старшая, Карен, которая взяла фамилию мужа, Лоу, походила на Элисон телосложением, цветом кожи и волос, но на этом сходство заканчивалось. Она была типичным старшим ребенком в семье – любила командовать, служила громоотводом во время конфликтов, была практична и в высшей степени самодостаточна. После смерти Уэйда она взяла на себя роль главы семейства не только по отношению к своей матери и сестрам, но и к их мужьям и детям тоже. Родив второго ребенка, она ушла из управления по социальным выплатам, где до этого работала, и теперь сидела дома с детьми. Четырех детей Карен, как и планировала, произвела на свет с интервалом в два года. Старшему сейчас было шесть, он родился через восемь дней после наших двойняшек. Когда все четверо начали ходить в школу, она задумалась о том, чтобы вернуться на работу, но дальше слов дело пока не шло.

Средняя сестра, Дженнифер, по-прежнему носившая фамилию Пауэлл, внешне сильнее отличалась от Элисон – ниже ростом, немного смуглее, и лицо полнее. Характером они, однако, были схожи до такой степени, что их, пусть даже с некоторой натяжкой, можно было назвать лучшими друзьями. В семье Дженни играла роль миротворца, могла долго соглашаться с тем, что ей самой казалось неприемлемым, но только до тех пор, пока плотину не прорывало и сдерживаемый ею гнев не выплескивался наружу. Как и моя жена, своей профессией она избрала помощь людям и теперь работала медсестрой в отделении экстренной помощи крупной больницы. Но, в отличие от Элисон, своих детей у нее не было, что заслужило ей титул «классной тети», которая все свои силы и время тратит на племянников и племянниц.

Насколько я понимаю, Карен с детства была целеустремленной, председательствовала или секретарствовала в половине школьных клубов, выступала от имени класса на всех торжественных мероприятиях и вышла в финал Программы национальных стипендий[6]. За ней шла Дженни, которой было плевать, какие достижения она сможет перечислить в резюме, – все свои силы и время она тратила на то, чтобы в каждом новом городе заводить кучу друзей. Младшая Элисон, внимательно изучив опыт сестер, решила быть похожей на Карен, но при этом во всем ее превзойти – она руководила уже всеми школьными клубами, стала победителем Программы национальных стипендий и на выпускном вечере выступила от имени не класса, но уже всей школы.

В определенном смысле за эти годы ничего не изменилось. Элисон по-прежнему Золотой Ребенок – самая красивая и всегда все делает правильно. Дженни – Самая Популярная Девочка в Классе, дружелюбная, веселая, всем нравится, а Карен – Босс, с согласия сестер держит в руках бразды правления.

Все трое обзавелись мужьями, хотя я никогда не понимал, какая все-таки роль нам отводилась в жизни этой семьи. В лучшем случае второстепенная.

Карен вышла замуж за Марка Лоу, спокойного, погруженного в себя человека, программиста. Он, похоже, совсем не возражал, чтобы жена во всем определяла его жизнь. Привычка проводить много времени дома была у него в крови. У него были рыжие волосы – в детстве почти оранжевые – и настолько светлая кожа, что ему приходилось наносить слой солнцезащитного крема, просто чтобы выйти постричь лужайку. Марк до некоторой степени оправдывал стереотипы про задротов-компьютерщиков: он был последним, кого вы позвали бы играть в футбол, но первым, к кому обратились бы, чтобы починить роутер.

Дженнифер была замужем за Джейсоном Бандреном, который работал в отделе продаж крупной компании и представлял собой полную противоположность Марку. Бывший спортсмен, любитель прихвастнуть, громогласный, крупный, он с удовольствием выполнял роль зятя-здоровяка каждый раз, когда Джине требовалось передвинуть или перенести что-нибудь тяжелое. В последнее время он занимался продажей промышленного швейного оборудования муниципалитетам и воинским частям. Не имея своих детей, Бандрен казался вечным подростком, интересуясь в основном автомобилями, футболом и оружием. Кстати, они с Дженни познакомились в тире.

Когда члены семьи расположились в гостиной, Элисон заняла позицию напротив у камина. Все заметили напряженное лицо, и всех удивляла странная срочность этого собрания. Разговоры стихли, все ждали, когда она заговорит.

Элисон изложила основные требования: все, что сейчас будет сказано, должно храниться в строгой тайне; никто из присутствующих не имеет права предпринимать какие-либо действия даже в самых благих целях; все должны следовать принятым нами решениям, их роль сводится единственно к тому, чтобы слушать.

– Это понятно? – спросила она.

Все согласно закивали головами, и тогда она рассказала, что случилось.

Первой расплакалась Джина, вслед за ней Дженни и Карен. Элисон держалась, пока не закончила рассказывать. Тогда Джина, Карен и Дженнифер бросились обнимать ее и утешать. Я видел, что, переложив на их плечи часть бремени, жена почувствовала себя сильнее.

Ответственная Карен, у которой было преимущество в четыре часа, чтобы воспринять новость, первой перестала стенать и перешла к следующему шагу:

– И каков план? Что вы собираетесь предпринять?

Этот вопрос был явно адресован мне.

– Нет у нас никакого плана, Карен. Мы ничего не будем предпринимать, – сказал я, умышленно использовав множественное число. – Будем следовать инструкциям, молчать и надеяться, что все скоро закончится.

– Но ведь ты даже не знаешь, какое дело они хотят держать под контролем, – сказала она.

– Неважно. Когда они свяжутся со мной и сообщат, какое решение их устроит, я его вынесу. У нас нет пространства для маневра.

Какое-то время Карен переваривала мой ответ. Чуть ли не буквально. Я почти видел, как двигаются ее желваки. Члены семьи, все до одного, будто затаили дыхание.

– Эмма попала в беду, и мы не можем просто сидеть и ждать, – наконец сказала она.

– Карен, – резко бросила Элисон, – ты же обещала.

– Хорошо, просто послушай. Я не говорю, что нужно звонить в полицию. Я лишь хотела сказать, – она прощупывала какое-то решение, – мы можем как-то выйти на похитителей? У тебя есть возможность с ними связаться?

– Нет, – ответил я, качая головой, – мои ответные сообщения переадресовывались, а звонок поступил с заблокированного номера.

– В сотовой компании смогут сказать, откуда он поступил. Уж они-то наверняка знают…

– Сказать смогут, но для этого требуется ордер, – ответил я, – а выписать ордер и пользоваться им в обход правоохранительных органов я не могу.

Не желая сдаваться, Карен посмотрела на Марка.

– У тебя есть друзья, которые могут взломать компьютер сотового оператора и достать оттуда информацию?

Марк, похоже, испугался.

– По правде говоря, я занимаюсь совсем другими вещами, – нерешительно ответил он, – то есть… я даже не знаю где…

– Все, проехали. Я просто перебираю вслух возможные варианты, – ответила Карен, – а что, если расспросить Сэма под гипнозом? Я слышала, что хороший специалист может вытащить из памяти человека воспоминания, о существовании которых тот даже не подозревает.

Я умоляюще посмотрел на Элисон.

– Мы расспросили Сэма настолько подробно, насколько это было возможно, – ответила она, – но даже если бы мы могли дать художнику подробное описание похитителей, что нам с этим делать? Мы же не можем пойти на почту и повесить там объявление.

– Ну хорошо, хорошо, я просто набрасываю варианты, – сказала Карен и повернулась ко мне, – нужно просмотреть все дела, которые ты ведешь. Уверена, что если перелопатить их как следует, можно будет сузить поле поиска и понять, о чем идет речь.

– У меня в работе их несколько сотен. И я не вижу возможности…

– Среди них точно есть такие, по которым нужно вынести решение в пользу конкретной стороны.

– Карен, это же федеральный суд, и решение в пользу конкретной стороны нужно выносить по всем нашим делам. Никто не обращается в суд, чтобы проиграть.

– И ты даже не перебрал варианты?

– Нет, – сказал я, стараясь сохранять спокойствие. – Потому что… хорошо, хотя это практически невозможно, допустим, я все же смогу выявить три-четыре таких дела. Чтобы просто приступить к делу, понадобится как минимум пара месяцев, но давай представим, что мне удалось. И что потом? По очереди подходить к этим шести-восьми истцам и ответчикам, спрашивая: «Это не вы, случайно, решили меня шантажировать?»

– Мне кажется, сарказм здесь неуместен, – ощетинилась Карен.

Тут в разговор вмешалась моя теща:

– Карен, дорогая, ситуация и без того довольно сложная…

– Я знаю, знаю, – ответила она, – не хотите ничего делать, не надо, я настаивать не буду. Я дала слово. Я хочу только сказать, что если бы это была моя дочь, я точно не смогла бы сидеть сложа руки, пустив все на самотек.

Как я и предполагал, властная Карен бросает мне, тряпке, вызов.

Но я не собирался заглатывать наживку – это нам ничего бы не дало.

Вскоре после этого семейные прения подошли к концу и собравшиеся стали расходиться.

Первыми ушли Джейсон и Дженнифер, которой ночью нужно было заступать на смену. Джина дала понять, что хочет выехать до темноты, извинилась и уехала.

Остались только Карен и Марк со своей бандой. Я был рад, что они еще здесь. Сэм сможет поиграть с двоюродными братьями и сестрами. Это его отвлечет.

Решив сосредоточить наши усилия на ужине, мы заказали детям пиццу, после чего Элисон и Карен отправились на кухню приготовить что-нибудь взрослым. Карен настояла на том, чтобы открыть бутылку вина, сломив сопротивление Элисон.

Чувствуя, что сестрам хочется побыть наедине, я пригласил Марка выйти со мной на веранду позади дома. Мой свояк мог быть приятным собеседником, и я хорошо к нему относился. Он был верным мужем, заботливым отцом и человеком проверенным и надежным – из тех, на кого всегда можно положиться в любой ситуации. И я точно предпочитал его мужу Дженни, дурацкому вояке Джейсону.

Когда мы вышли на улицу, сентябрьское солнце на другой стороне дома медленно опускалось за горизонт, разливая свои краски на противоположном берегу реки Йорк. В его лучах рыжие волосы Марка полыхали ярким огнем.

– Итак, – сказал он, опускаясь в кресло, – вопрос, конечно, нелепый, но ты сам вообще как?

Я только покачал головой. Знаю, он руководствовался лучшими побуждениями, но описать словами, как я, было непросто.

– Я имею в виду… даже представить невозможно. Сказать, что это мой худший кошмар, значит ничего не сказать.

По своей натуре Марк был неболтлив. Когда все три сестры вместе с мужьями собирались вместе, он по большей части молчал. Поэтому я понимал, что сейчас ему приходилось делать над собой немалое усилие. Но я был настолько истощен эмоционально, что просто не нашел в себе сил, чтобы ему ответить.

– Знаешь… – начал я. – Ты меня, конечно, прости, но если я буду все время об этом думать, то сойду с ума. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

– Ну разумеется. Вот черт, извини, я просто…

– Не переживай. Нет, серьезно. Лучше расскажи что-нибудь, чтобы я отвлекся, – сказал я, пытаясь найти нейтральную тему для разговора.

И, не придумав ничего лучше, предложил:

– Расскажи мне о своей работе.

В искреннем стремлении мне помочь Марк пустился рассказывать о том, какие усилия прилагает, чтобы противостоять компьютерным гигантам. В настоящее время он занимался оптимизацией информационных сетей инвестиционной компании «Уиппл Элаенс», и дело свое, надо полагать, делал хорошо. В тонкости я не вникал, но, по его словам, случалось, что трейдеры – в том числе и его босс, Энди Уиппл, – получали возможность заработать на какую-то долю цента больше, если транзакция проводилась на наносекунду быстрее, что приобретало немалое значение, учитывая, что таких транзакций в год могло быть несколько миллионов.

Сначала Марк работал на «Уиппл Элаенс» в Нью-Йорке. Сюда их с Карен привело стечение сразу нескольких обстоятельств. Во-первых, Карен решила сидеть дома с детьми, и им пришлось жить на одну зарплату, что в Нью-Йорке или в пригородах Нью-Йорка было очень непросто, а во-вторых, после смерти Уэйда Пауэлла Карен начала говорить о том, что хочет переехать поближе к овдовевшей матери. Марку удалось убедить начальство, что он может делать свою работу из дома.

Во многих отношениях мы, переезжая сюда пять лет назад, пошли по проторенному ими пути. У нас появились дети, и мы хотели вырастить их «дома» – для ребенка военнослужащего дом всегда определяется последним местом службы отца.

Пока Марк говорил, опустились сумерки. Когда к нам вышли жены, я по их походкам безошибочно определил, что они успели не только прикончить первую бутылку вина, но и откупорить вторую. На голодный желудок этого для них оказалось многовато.

Некоторые эксперты по наркотикам, к которым я иногда отправлял обвиняемых, наверняка назвали бы подобное поведение опасным: злоупотребление алкоголем или наркотиками в попытке уйти от реальности. Но я их не винил. На тот момент реальность ничего другого не заслуживала.

– Ну, как вы тут? – спросила Элисон.

– Да я вот мучаю Скотта рассказами о своей работе, – ответил Марк.

– Ах о работе… – фыркнула Карен, подавшись вперед и расплескав немного вина. – А ты не забыл рассказать, как Гари и Рэнджит при твоем молчаливом согласии присвоили себе лавры за все, что ты сделал?

Карен повернулась ко мне и продолжила:

– Знаешь, как они его зовут? Планктон, вот как. Да-да, планктон, низшее звено пищевой цепи.

– Это же просто шутка, – перебил ее Марк.

Карен не обратила на него внимания.

– Каждый раз, когда Марк что-то делает, эти два козла, окопавшиеся в Нью-Йорке, идут к начальнику, причем не к непосредственному, а к самому главному, и говорят: «Ах да, вы о том деле, которое принесло несколько миллионов долларов? Так это все я». Хотя на самом деле всем занимался Марк. А он всегда молчит.

Марк смущенно прочистил горло.

– Да нет… никого они не обманывают. Там все дело в коде. Они и сами видят, что каждый логин…

– Да господи, ты думаешь, каждый трейдер знает, что такое код? – перебила его Карен. – Хочешь, я тебе скажу, что умеет делать Энди Уиппл? Он умеет делать большие деньги и трахать стриптизерш. Ты тешишь себя иллюзиями, если думаешь, что он хоть о чем-то догадывается.

– Энди намного умнее…

– Тогда почему ты не попросишь прибавку, мы же это обсуждали, – вскипела Карен. – Пусть хоть Скотт тебя научит. Судье ведь по статусу полагается быть напористым, я правильно говорю?

Карен сделала паузу. Элисон кашлянула и бросила на меня умоляющий взгляд: «Пожалуйста, положи этому конец».

Я встал и мягко предложил:

– Пойдемте ужинать.

Глава 14

Монитор с диагональю тридцать четыре дюйма отбрасывал на стену голубоватые отблески.

– Отмотай дальше назад, – произнес старший брат, – я хочу посмотреть, в котором часу приехала эта машина.

Младший согласно кивнул и склонился над клавиатурой ноутбука. Огромный экран был разделен на три части. На одной из них изображение теперь бежало назад. На экране появился автомобиль, потом еще один… и третий.

– Надо было смотреть лучше, – посетовал старший, – а ты все в свои стрелялки рубишься. Мы здесь не для того, чтобы в игры играть.

Младший ничего не ответил. Он был не в настроении выслушивать нотации.

– Стоп, – сказал старший, – давай отсюда.

Младший нажал на кнопку воспроизведения. На экране появилась ферма с опоясывающей дом крытой верандой. Три камеры, передававшие картинку на экран, обеспечивали братьям трехсторонний обзор фасада и боковых стен. Средняя транслировала изображение ста футов лужайки и незаасфальтированной подъездной дорожки, а благодаря боковым просматривались другие прилегающие к дому участки, вплоть до кромки леса.

Объективы камер, закрепленных на деревьях, были такие маленькие, что их не заметила бы даже белка, взлетающая вверх по стволу. На территории дома были спрятаны беспроводные трансмиттеры, передающие изображение в Интернет.

Братья не сводили глаз с трех машин, проехавших по подъездной дорожке с интервалом в двадцать минут. Из первой вышла пожилая дама лет семидесяти. Вслед за ней появились мужчина и женщина средних лет и, последней, семья из шести человек.

– Здесь крути быстрее, – сказал старший брат, – я хочу посмотреть, когда уехали два первых автомобиля.

Младший подчинился. В течение какого-то времени картинка на экране не менялась, если не считать клонившегося к горизонту солнца. Вскоре пара средних лет вышла обратно, а вслед за ними и пожилая дама.

Вернувшись к изображению, передаваемому в режиме реального времени, братья поняли, что семья из шести человек все еще в доме.

– Как думаешь, звонить? – спросил младший.

В ответ старший вышел на кухню, взял телефон, включил громкую связь, набрал номер и стал ждать.

– Надеюсь, это важно, – прозвучал голос, – у меня важная встреча.

– У судьи гости.

– Кто такие?

– Три машины. Всего девять человек. Некоторые уже уехали.

В голосе зазвучало возбуждение:

– Копы?

– Не думаю. По виду все гражданские.

– Отлично. Думаю, мы должны послать им весточку. Дать понять, что это недопустимо.

– Понятное дело. Что вы предлагаете?

– Просто напомни им, каковы ставки.

Глава 15

Когда Элисон вернулась на кухню, я как раз заканчивал мыть посуду. Карен с Марком и детьми уехали. Перед этим жена поднялась наверх уложить Сэма. К тому времени она значительно протрезвела – помогла еда.

– Как он? – спросил я. – Уснул?

– Никак не мог успокоиться, – со вздохом ответила она, обошла кухонный остров и села на стул.

– Что, совсем плохо?

– Да нет, могло бы быть и хуже. Расплакался, что Эмма не может пожелать ему спокойной ночи. Мы немного поговорили о том, как мы напуганы и как нам ее не хватает. Потом я погладила его по спине, и через пять минут он уже спал без задних ног. Набегался, к счастью, с детьми Карен и Марка, очень устал.

– Но ведь их не будет рядом каждый вечер, ты же знаешь, – сказал я.

– Знаю, еще как знаю, – ответила она.

Вытирая полотенцем салатницу, я задал вопрос, который уже давно пытался сформулировать для себя.

– Слушай, учитывая, через что Сэму пришлось пройти… Может, показать его детскому психологу?

– Я тоже об этом думала. Единственное, я не знаю, как это сделать. Он же не сможет рассказать доктору правду. А если лгать, то это вообще теряет всякий смысл.

– Разве тот не обязан хранить врачебную тайну?

– Если ребенку что-то угрожает, то нет. Я узнавала. Они обязаны сообщить в правоохранительные органы.

Салатница была совершенно сухая. Я поставил ее на полку и нахмурился.

– Утром, до того как мы позвонили семье, – сказала Элисон, – я погуглила посттравматическое стрессовое расстройство у детей.

– Нашла что-нибудь?

– Никаких анализов, чтобы поставить точный диагноз, не существует. Я почитала пару сайтов, выяснила, что у каких-то детей он проявляется, а у каких-то нет, причем без видимых закономерностей или причин. Мы просто должны внимательно наблюдать за поведением Сэма, поддерживать его, показывать, что мы его любим, слушать все, что он говорит, и обязательно убедить, что в случившемся его вины нет. Примерно так.

– Иными словами, мы должны убедить его, что все будет хорошо, даже если сами в этом не уверены.

– По сути, да. Кроме того, там сказано, что…

Жена осеклась – деревья за окном кухни вспыхнули в ярком свете фар. Мы все время находились в таком напряжении, что этого было достаточно, чтобы заставить нас замолчать и прислушаться.

– Может, это Джастина? – спросила Элисон.

– Может быть.

Элисон встала и быстро прошла в гостиную, откуда лучше просматривалась лужайка перед домом. Я пошел за ней.

Выглянув в окно, мы увидели машину Джастины, видавшую виды «Тойоту» – она въезжала на свое обычное место рядом с «Хондой Одиссей», в двух шагах от коттеджа, который был хорошо виден из дома.

– Пойду с ней поговорю, – сказала Элисон.

– Не думаю, что это…

Но Элисон уже вышла из комнаты и вскоре оказалась на крыльце. Она выбежала так быстро, что мне не оставалось ничего другого, кроме как броситься за ней вдогонку.

– Подожди минутку, давай сначала все обсудим.

Жена была уже на полпути к коттеджу, гравий отчаянно скрежетал у нее под ногами. Где-то далеко завыла собака, видимо из той стаи, которая бродила обычно по окрестностям.

– Иди к Сэму, – сказала она, немного запыхавшись.

– Он в порядке, – ответил я. – А дом отсюда виден как на ладони. Что ты собираешься делать?

– Я же тебе уже сказала – поговорить с ней.

– Послушай, для этого сейчас не самое подходящее время. Уже одиннадцатый час. Да и потом, ты…

«Выпила», – подумал я, но вслух ничего не сказал.

– Не хочешь, иди домой, – сказала она.

Догнав Элисон, я увидел, что она сжимает в руке парик. Наверное, прихватила его по дороге. Я встал перед ней, загородив собой путь.

– Элисон. Пожалуйста. Не делай этого. Дай мне сказать.

Она наконец остановилась, дав мне возможность продолжить.

– Ты же не можешь вот так запросто войти к ней и заявить: «Знаешь, вчера кто-то похитил наших детей, а у тебя в шкафу я нашла парик. Я думаю, это была ты».

– Но в той машине за детьми приезжала не я.

– Это еще не означает, что за рулем сидела Джастина, – возразил я. – Я не говорю, что знаю, что делать, но давай пока рассуждать логически. Она присматривает за нашими детьми вот уже два года. И заботится о них как о своих собственных. Чтобы ее подозревать, нужно нечто большее, чем просто парик.

– Это все потому, что она красотка и ты хочешь с ней переспать?

Это было настолько не похоже на Элисон, что я, захваченный врасплох, не сразу нашелся с ответом:

– Послушай, Элисон…

– Я прекрасно вижу, как ты смотришь на нее, – сказала она, глядя на меня едва ли не с ненавистью.

– Это неправда! Я никогда не…

– И вижу, как она смотрит на тебя. Как строит тебе глазки. Джастина ищет в мужчинах отца, это за километр видно, а ты… ты просто ее папочка, ее кумир, с которым она…

– Это же смешно.

– Да неужели? Когда только приехала, она поступила на медицинский. А теперь учится на юриста.

– Это нормально – поменять специальность в колледже.

– Она без конца задает тебе юридические вопросы.

– И это значит, что она хочет со мной переспать? Извини, но это…

– Тогда скажи мне прямо, что ты не хочешь заняться с ней сексом!

– Ты это серьезно? – спросил я. – Я не обязан ничего отрицать.

– Потому что я права, и ты это прекрасно знаешь. Просто тебя…

– Ну хорошо: я не хочу с ней спать. Не хочу, потому что люблю свою жену и не собираюсь совращать девушку вдвое моложе меня.

– Тогда зачем ты ее защищаешь?

– Никого я не защищаю. Просто призываю тебя не разбрасываться обвинениями, когда мы…

– Что тебе еще нужно? Видео? Подожди-ка, так ведь и видео есть! – воскликнула Элисон и начала загибать пальцы. – Есть видео. «Хондой», кроме нас, могла воспользоваться только она. А еще у похитителей был акцент.

– Который, исходя из того, что нам рассказал Сэм, может оказаться каким угодно.

– У нас есть все основания подозревать Джастину. Этого было бы достаточно, чтобы выписать ордер на обыск, Ваша Честь. Если бы ты думал головой, а не членом, ты бы все сам понял.

Я хотел было возразить, но потом передумал. С таким же успехом можно было бы говорить с окружавшими меня деревьями. Я никогда не замечал, чтобы Элисон подозревала меня в чем-то относительно Джастины или была настроена к ней враждебно. Мне казалось, что, занимаясь детьми, они всегда были на одной стороне. Иногда, уложив двойняшек, они пили на кухне чай и разговаривали, и Элисон, похоже, заменяла Джастине мать, которая находилась на другом конце света. И до сегодняшнего дня я с уверенностью мог бы сказать, что между ними все замечательно.

Видимо, похищение ребенка пробуждает скрытые эмоции.

– Ну хорошо, пойдем к ней и поговорим. Но не смей упоминать при ней, что детей похитили. Если ей взбредет в голову пойти в полицию…

– Не взбредет. Но не волнуйся, я все равно не скажу.

С этими словами она направилась к коттеджу – слон, решительно шагающий к посудной лавке.

Дойдя до крыльца коттеджа, жена взлетела по цементным ступеням, толкнула хлипкую раму с сеткой для защиты от комаров и постучала тыльной стороной ладони в дверь.

Обычно, когда Джастина не занималась детьми, мы ее не беспокоили, а если ей хотелось побыть с нами – поболтать с Элисон или задать мне юридический вопрос, – звали ее к себе. Но привычки являться без предупреждения у нас не было.

Секунд через десять, с выражением легкого удивления на лице, к нам вышла Джастина.

– Привет, какими судьбами? – спросила она.

Девушка говорила с едва заметным акцентом и после четырех лет пребывания в Штатах – двух в школе-интернате и еще двух в колледже – успешно усвоила все американские разговорные выражения.

Элисон надела на лицо заламинированную улыбку.

– Ничего, мы просто хотим поговорить, – сказала она.

Джастина отошла от двери и открыла ее немного шире, пропуская нас внутрь.

– Конечно, входите.

Свои темные волосы Джастина стянула на затылке в «хвост». На ней была обтягивающая футболка и еще более обтягивающие джинсы, но я тут же отвел взгляд, надеясь, что Элисон ничего не заметила. Вместо этого огляделся по сторонам. Ничего необычного. На столе в столовой кипа учебников. Привычный хаос на диване – несколько разрозненных одеял и подушек. В спальне и на кухне было темно.

– Так о чем вы хотели поговорить? – спросила Джастина.

– Я подумала, ты сможешь объяснить вот это, – сказала Элисон, протягивая ей парик.

Зажатая в руке жены, копна искусственных белокурых волос выглядела как останки чирлидерши, которую сбила машина. Джастина, не понимая, смотрела на парик.

– Что это? – спросила она.

– Узнаешь? – ответила Элисон вопросом на вопрос.

Я по-прежнему избегал смотреть на Джастину – мне буквально некуда было посмотреть, чтобы не вызвать подозрения, – но краешком глаза все же увидел в ее взгляде, устремленном на меня, призыв о помощи. Отвечать на него я не собирался. У Элисон в тот момент и без того было достаточно забот, чтобы я своими действиями еще и подливал масла в огонь ее опасений по поводу неверности мужа. Я был полон решимости твердо занять ее сторону.

– Нет, – сказала Джастина.

– Он же твой, не так ли?

Я рискнул поднять на девушку глаза. Она была, как и положено, сбита с толку.

– Вы думаете? Это парик, да?

– Да. Когда ты вчера забирала двойняшек, он был на тебе?

– Вчера? – переспросила Джастина. – Постойте-ка, вчера ведь была среда, а в этот день я никогда за ними не езжу, их забирает мистер Сэмпсон.

Она вновь бросила на меня умоляющий взгляд, но мистер Сэмпсон был не дурак. Заступившись за нее в тот момент, я ровным счетом ничего бы не выиграл.

– Джастина, вчера кто-то забрал из школы детей. Ни мистер Сэмпсон, ни я этого не делали. За ними приехала «Хонда Одиссей». Кроме нас, ключи от этой машины есть только у тебя.

– Но я не… – начала она и умолкла.

– Что, у тебя нет ключей?

– Почему нет? Вон они, – сказала девушка, показывая на крючок на стене у двери.

Ключи хранились там, чтобы я или Элисон могли их без труда найти, если бы кому-то из нас понадобилась «Хонда». На связке болтался тяжелый латунный брелок размером с кулак, поэтому бездумно сунуть ее в карман было нельзя – это служило гарантией того, что ключи будут возвращать на крючок на случай, если понадобятся кому-нибудь еще.

– Значит, ты говоришь, что вчера детей не забирала? – спросила Элисон.

– Нет, по средам у меня занятия. А потом, уже сегодня вы прислали мне сообщение и велели за ними не приезжать. Что происходит? С ребятами все в порядке?

– Нет. Ты же знаешь, что не в порядке, – ответила Элисон, и в ее голосе слышалась враждебность.

В конце концов я отважился поднять на Джастину взгляд. На ее лице не отразилось никакого волнения.

– Просто расскажи нам правду, – настаивала Элисон, не сводя с девушки глаз, – о последствиях поговорим потом. Сейчас самое важное – это дети. Тебе заплатили, чтобы ты их забрала? Они угрожали тебе или твоим близким?

– Что вы такое говорите? – произнесла Джастина.

Элисон стояла прямая как палка. Она сделала медленный глубокий вдох, а потом еще медленнее выдохнула.

– Я очень сожалею, – наконец сказала она, – но у меня нет выбора. Ты уволена. Я хочу, чтобы до конца недели ты отсюда съехала.

– Но миссис Сэмпсон, у меня ведь нет другого…

– Ты вполне можешь найти квартиру поближе к колледжу. Вариантов, я думаю, сейчас в избытке. Я не могу допустить, чтобы ты жила в коттедже.

– Ну пожалуйста, я не… – начала было она, но потом переключила внимание на меня.

Это оказалось ошибкой. Отменить вынесенный ей приговор было не в моей власти.

– Мистер Сэмпсон, может, вы…

– Мне очень жаль, Джастина, – перебил я ее, надеясь, что это прозвучало достаточно решительно.

Если бы потом, когда мы потушили свет и легли спать, кто-то измерил рулеткой расстояние между мной и женой, выяснилось бы, что нас разделяет каких-то пару футов. Но казалось, что мы лежим в тысяче миль друг от друга.

Элисон набрала в грудь воздуха, будто собираясь что-то сказать, но промолчала.

А потом все-таки заставила себя произнести:

– Прости, с Джастиной действительно получилось нехорошо.

Я не мог бы с уверенностью сказать, за что она извинялась – что обвинила меня в желании затащить девушку в постель или что вышвырнула ее на улицу, – но не мог не принять искренних извинений и поэтому просто ответил:

– Ничего.

– Знаю, если я не права, я поступила ужасно. Но не могу избавиться от ощущения, что все-таки не ошиблась. И я просто не смогу по-прежнему жить с ней бок о бок, если буду думать, что это она.

– Ничего, – вновь повторил я.

– Когда вся эта история закончится, мы сможем позвать ее обратно.

– Сомневаюсь, что она согласится.

– Думаешь, я не права?

– Сейчас я совсем ничего не понимаю, – признался я.

Она несколько мгновений помолчала и продолжила:

– Завтра, когда она уедет на занятия, я собираюсь взять образцы отпечатков ее пальцев и ДНК.

– Хорошая мысль, – ответил я, подразумевая, что вреда от этого не будет.

Включилась система климат-контроля, впустив в комнату немного холодного воздуха. Я натянул на себя одеяло.

Потом жена сказала:

– Прости, что… что обвинила тебя в желании с ней переспать.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарил я.

После чего Элисон перевернулась на бок, быстрым движением преодолев два разделявших нас фута, превратившиеся в тысячу миль, и крепко поцеловала в губы.

– Ты хороший человек, Скотт Сэмпсон. И мне повезло, что я вышла за тебя замуж. Все это сводит меня с ума, но я все равно тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю. Никогда об этом не забывай.

Я просунул ей под шею руку, и она положила голову мне на грудь. Потом прижал ее к себе сильнее, остро осознав потребность в контакте с человеческим существом. Тепло ее тела служило мне напоминанием о том, что в этом деле я не один. За полтора дня это было первое приятное ощущение, и я позволил себе на короткий миг им насладиться.

Потом раздался звонок в дверь.

Тело отреагировало немедленно. Я слегка оттолкнул Элисон, вскочил на ноги, побежал в спальню Эммы, окна которой выходили на площадку перед домом, и выглянул в окно.

Но увидел только мрак. Глаза шарили по лужайке в поисках хотя бы малейшего намека на движение. Но место действия оставалось совершенно неподвижным. Выходя из комнаты, я на пороге столкнулся с Элисон.

– Что там?

– Ничего, – ответил я, прошел мимо нее и зашагал по коридору, – мне, по крайней мере, ничего увидеть не удалось. На всякий случай иди к Сэму в комнату, запри изнутри дверь и не выходи, пока я не скажу.

За моей спиной послышались шаги, удаляющиеся по направлению комнаты Сэма. Я сбежал по лестнице, не тратя времени на то, чтобы внимательнее осмотреть крыльцо из окна гостиной, отодвинул засов, снял цепочку и распахнул дверь.

Я осмотрелся. Все было как обычно – магнолии, двор, подъездная дорожка. Ничто не выдавало человеческого присутствия.

Я опустил глаза. У моих ног стояла еще одна коробка «Хоум Депо», точно такая же, как предыдущая, заклеенная серебристым скотчем. Я оторвал его и раскрыл коробку.

В горле застрял вскрик.

Дно коробки покрывали белокурые кудряшки.

Волосы Эммы.

Рука сама потянулась ко рту. Они обрили ее наголо. Я представил свою бедную, милую девочку с оголенной головой. Им, вероятно, пришлось ее крепко держать. Она наверняка вырывалась, кричала и плакала.

Дрожащей рукой я вытащил белый конверт с запиской с уже знакомыми печатными буквами:

ВЧЕРА У ТЕБЯ В ДОМЕ СОБРАЛОСЬ СЛИШКОМ МНОГО НАРОДУ. БОЛЬШЕ НИКАКИХ ПОСИДЕЛОК. СТРИЧЬ БОЛЬШЕ НЕЧЕГО.

Я подошел к краю крыльца и опять вгляделся во мрак. При желании в лесу между дорогой и домом можно было спрятать тысячу человек. И вряд ли бы кто-то из соседей заинтересовался, почему за нами следят. Я повернулся и вошел обратно в дом.

И только тогда заметил, что не хватает еще одной кормушки.

Глава 16

Каким-то образом в ту ночь я уснул. Организм наконец достиг того предела, когда у человека просто не остается выбора.

Когда я открыл глаза, Элисон уже встала. С первого этажа доносились ароматы завтрака. Кофе. Бекон. И оладьи. В пятницу, за два дня до Блинного Дня.

Собрав в кулак всю свою волю, я, разбитый, совсем не отдохнувший, встал с кровати и потащился к окну. Наш широкий подоконник Элисон превратила в уютный уголок и украсила подушками – на них хотелось облокотиться и смотреть, как катит мимо свои воды река Йорк. Напротив нашего дома, на северном берегу неподалеку от места впадения в Чесапикский залив, ее ширина достигает целой мили. Из окна виден южный берег, но он всегда затянут живописной дымкой. Я всегда очень любил этот вид.

Сейчас он показался мне оскорбительным. Как и солнце, сиявшее в голубом, безоблачном небе. Когда жизнь рушится у тебя на глазах, красота просто недопустима.

Я отошел от окна, направился в ванную и принял душ. Медленно. Потом побрился. По привычке. Оделся. Неуверенно. Мне ничего не хотелось – только лечь на кровать в позе зародыша. Все это время я боролся с апатией.

Третий день кризиса – самое странное время. В первый день человек пребывает в шоке. На второй оценивает обстановку. На третий окружающий мир, кажется, уже должен был рухнуть, но что-то подсказывает, что он все еще вращается, хотим мы того или нет.

Как обычно, первой к этому выводу пришла Элисон. Когда я спустился на кухню, она хлопотала вовсю, домывая посуду.

– Тебе я тоже оставила, – сказала она, кивком показав на плиту, где меня дожидалось завернутое в фольгу блюдо.

– Спасибо, – сказал я, даже на него не взглянув.

– Ешь, – приказала она, – тебе нужны силы.

Она посмотрела на меня и выдавила из себя улыбку. Под ее глазами залегли черные круги. Меня поразила переполнявшая ее энергия. Я поддался унынию, а она проявила себя человеком волевым и решительным. Ради меня. Ради Сэма. Ради Эммы.

Конечно, она всегда была сильной. Я, стоило только копнуть поглубже и снять, слой за слоем, шелуху внешнего лоска и показной силы, состоял из чего-то рыхлого или желеобразного, как арахисовая паста, белый хлеб или мармеладный мишка. А Элисон была стопроцентной клетчаткой.

Я до сих пор помню момент, когда впервые ее увидел. И она, и я тогда учились на втором курсе. С уверенностью молодости она быстро шагала мимо здания студенческого центра, отведя назад свои красивые плечи и отбросив длинные белокурые волосы на спину. В каждом ее движении чувствовалась грация спортсменки, а за ее спиной клонилось к горизонту солнце, рисуя вокруг ее головы нимб, как будто мгновение нашей встречи благословила вся Солнечная система. В голове у меня вспыхнула самая простая мысль: «Ого! Кто это?»

И тогда я совершил такой нехарактерный для меня и, возможно, самый смелый в моей жизни поступок: просто подошел к ней и спросил, что она делает вечером. Потому что больше не мог прожить без нее ни секунды.

Я, кажется, говорил, что сразу заметил ее красоту. Но, если честно, тогда мне еще не открылась даже малая доля ее лучезарного блеска. Иногда мне кажется чудом, что я, двадцатилетний студент, ничего не знающий об окружающем мире, проявил здравый смысл и влюбился в такую замечательную женщину.

– Знаешь, ты удивительный человек, – сказал я, глядя, как она загружает посудомоечную машину.

– Ага, – ответила она, не отвлекаясь на комплимент.

– Нет, правда, – произнес я.

Мне хотелось добавить что-то еще, сказать, как я ей благодарен, как восхищаюсь ее стойкостью и способностью забыть о себе. Рассказать, какими гармоничными мне кажутся наши отношения, как я постоянно думаю о том, что выпало на нашу долю – от лихорадочных первых месяцев, когда мы оба строили карьеру, и украденных у работы выходных непрерывного секса и походов в кино, когда у нас еще не было детей, до изнурительных, долгих дней, когда они только-только родились и мы думали, что этого не переживем. И, конечно, о том, что происходит сейчас. Но мне никак не удавалось найти для этих слов подходящий контекст и распутать клубок мыслей в голове. И потом, Элисон даже не поднимала головы, занятая домашней работой.

– Пойду посмотрю, как там Сэм, – сказал я, – потом вернусь и поем.

– Ага, – пробормотала она мне вслед.

Часть бессонной ночи я провел, размышляя над тем, как наш мальчик справится со стрессом. Волновался, что он станет делать утром без Эммы. Станет ли ждать, когда она его позовет, позабыв, что сегодня ее не будет рядом?

Сэма я обнаружил в гостиной – он устроил масштабные гонки игрушечных машинок, изображая рев двигателей и ведя прямой репортаж с места событий. Медведица Эмма наблюдала, расположившись на подлокотнике дивана.

– Как ты, сынок? – спросил я.

– Нормально, – ответил он.

– Как тебе спалось, хорошо? – задал я следующий вопрос, зная, что нарушение сна является первым признаком посттравматического стресса.

– Ага, – только и сказал он в ответ.

Как и Элисон, Сэм даже не поднял на меня глаза. Некоторое время я смотрел, как он играет. Внешне он выглядел вполне спокойным.

– Я люблю тебя, дружок.

– Я тебя тоже, пап.

Решив, что больше мне ничего не удастся добиться, я вернулся на кухню, взял тарелку, которую оставила для меня Элисон, и сел за стол.

– Я позвонила на работу, – сказала Элисон, протирая кухонную стойку. – Кто-то из нас должен быть с Сэмом, но ты остаться дома не можешь, по понятным причинам. Сказала, что хочу взять отпуск за свой счет, потому что нехорошо без конца звонить и сказываться больной. Пусть пока планируют рабочий процесс без меня.

– Хорошо, – сказал я.

– Еще я позвонила в школу и сообщила им, что дети до сих пор болеют. Таким образом мы хотя бы дотянем до выходных. А в понедельник я скажу, что мы решили перевести их на домашнее обучение. Мне кажется, это единственное решение, которое не возбудит подозрений. Отправлять Сэма в школу одного нельзя.

– Согласен, – сказал я.

– Кроме того, я поискала в интернете, и в Уильямсберге есть лаборатория, которая может сделать анализ отпечатков пальцев и следов ДНК. Если мы заплатим за срочность, они сделают анализ сейчас же и результаты будут готовы уже через три недели. Я собираюсь отвезти им какие-нибудь вещи Джастины, чтобы они взяли образцы и сравнили с теми, что остались на коробке. Саму коробку я отдавать не буду, а только конверт или что-нибудь такое, что не даст сотруднику лаборатории повода задуматься о том, что происходит. Конечно, это может оказаться пустой тратой времени, но так у меня хотя бы есть ощущение, что я не сижу сложа руки.

Она вымученно мне улыбнулась, и в тот момент я вдруг понял, как тяжело ей все это дается. Встать утром, приготовить завтрак, найти лабораторию для анализа ДНК – словом, двигаться дальше, вопреки торнадо, зависшему над нашими головами, – было результатом неимоверных усилий, а не безграничного запаса прочности, данной ей от природы.

– Послушай, а во сколько ты сегодня встала? – спросил я.

– Да ну, – ответила она, махнув рукой, – если честно, я почти не спала. На сайтах, посвященных детскому посттравматическому расстройству, говорится, что ребенок, переживший эмоциональное потрясение, должен как можно быстрее вернуться к привычному образу жизни. Вообще-то, специалисты утверждают, что Сэма лучше вновь отправить в школу, но поскольку в нашем случае это невозможно, мы должны всячески помогать ему приятно проводить время – водить в парки развлечений, кататься с ним на велосипеде и тому подобное. Сегодня хочу отвести его в зоопарк.

В зоопарке в Ньюпорт-Ньюс зверей ровно столько, чтобы ребенок забыл обо всем остальном, а его родители не умирали от усталости к тому времени, как посмотрят всех.

– Прекрасная мысль.

– С нами пойдут Карен и Дженни.

– Отлично, – одобрительно кивнул я.

То, что Карен была домохозяйкой, а у Дженифер чередовались смены в больнице, было очень кстати. Если рядом с Элисон будут взрослые, это пойдет ей на пользу. А Сэму, я был уверен, будет приятно, когда мать и тетки окружат его заботой и вниманием.

– Пойду одеваться, – сказала она, – увидимся вечером.

Элисон подошла ко мне, чмокнула в щеку и пошла наверх.

Жадно поглощая оладьи, я вытащил телефон и начал просматривать электронную почту, накопившуюся со вчерашнего дня, когда я так внезапно ретировался из здания суда.

Пропустив несколько незначительных писем, я наткнулся на одно, которое чуть не выпрыгнуло на меня с экрана. Его прислал Джон Э. Байерс, или Джеб для тех, кому позволялось обращаться к нему фамильярно. Джеб Байерс был главным судьей Апелляционного суда четвертого округа США в Ричмонде. Конечно, никаких начальников над федеральными судьями нет, но если бы таковые были, он мог бы считаться начальником моего начальника.

Насколько я понимаю, Байерс был потомком старого вирджинского рода, в котором каждый, кто не добился показательного успеха – не стал видным чиновником, процветающим бизнесменом или хотя бы директором престижного закрытого учебного заведения, – был достаточно хорошо воспитан для того, чтобы в своем молчаливом позоре превратиться в тихого алкоголика.

Мы с ним несколько раз встречались, но он почти никогда мне не писал.

Темой письма значилось «Разговор». Еще до того, как я его открыл, меня охватило дурное предчувствие.

«Судья Сэмпсон, – говорилось в послании, – нам надо безотлагательно обсудить дело «Соединенные Штаты против Скаврона». Не могли бы Вы сообщить, когда Вам удобно было бы поговорить?» И подпись: «Джеб».

Меня охватило тревожное чувство. У судей не принято обсуждать чужие решения. Даже самые нелепые. Да, Байерс мог собрать консилиум из трех судей и отменить вынесенный мной приговор, но для этого ему не надо было выслушивать мое мнение по данному вопросу.

Для подобного разговора у него могла быть только одна причина – та самая, о которой говорится в Акте о поведении судей и отстранении их от должности, принятом в 1980 году. В соответствии с этим законом, регулирующим вопросы, связанные с неправомерными действиями федерального судьи, все обвинения в должностных правонарушениях проходят через главного судью округа.

Подавляющее большинство подобных жалоб поступают от осужденных преступников, масштабы изобретательности которых превосходило единственно время, которое было в их распоряжении для сочинения подобных сомнительных обвинений, или от адвокатов и прокуроров, возмущенных тем, что решение было принято не в их пользу. Обычно главный судья разбирается с подобными жалобами так быстро, что никто даже не замечает, что они были поданы.

Но когда он чувствует запах дыма, которого не бывает без огня, начинается расследование. Обычно он звонит судье, против которого выдвинуто обвинение, чтобы дать ему шанс самому все объяснить.

Это было неписаным правилом хорошего тона, данью уважения традиции, в соответствии с которой судьи сами следили за порядком в своих рядах.

Это также было первым шагом на пути к отставке.

Глава 17

Все сорок минут, что я ехал до Норфолка, я перебирал в уме варианты разговора с Байерсом.

Ни один из них не заканчивался ничем хорошим. По всем правовым нормам Скаврон должен был надолго поселиться в одном из пенитенциарных заведений США. Его вина не вызывала ни малейших сомнений, особенно после того, как он сам ее признал. Аналогичным образом, ни вес найденных у него наркотиков, ни его богатое уголовное прошлое отнюдь не относились к категории смягчающих обстоятельств. Его собственный адвокат просил дать ему двенадцать лет.

Я раз за разом представлял, как в ответ на просьбу Байерса представить основания для моего решения начинаю бормотать бессвязные оправдания. Что еще сильнее убедит не только его, но и остальных, что причина возможная только одна: меня подкупили.

А как иначе можно объяснить, что судья отпустил на свободу наркодилера, признавшегося в своих преступлениях?

У меня, конечно, был и другой вариант. Сказать ему правду. Но этого я допустить не мог. Чтобы не дать толчок цепочке событий, грозящих привести к катастрофе.

Припарковавшись у Федерального суда имени Уолтера Э. Хофмана – внушительного здания из серого известняка, этого памятника гегемонии федерального права, куда я каждый день приезжал на работу, – я так и не придумал, что мне делать. Прежде чем войти, мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не дать повода заподозрить, что что-то случилось. Я пытался вспомнить, как выглядел раньше, когда никто не мог обвинить меня в нечистоплотности и когда для меня было в порядке вещей, что моя дочь каждый день возвращается домой.

Будучи звездами маленькой вселенной под названием Федеральный суд, мы, судьи, всегда находимся под постоянным, хоть и косвенным наблюдением. Большинство опытных сотрудников здания суда накопили достаточно знаний в правовой сфере, чтобы иметь свою точку зрения по поводу того или иного приговора на уровне второкурсника юридического факультета, поэтому имя тем, кто высказывает свое мнение по поводу мнения судьи, – легион. И когда судья принимает противоречивое решение, все здание начинает гудеть как улей.

Высказать все судье в лицо никто не осмеливается. Коллеги лишь бросают на тебя косые взгляды и перешептываются каждый раз, когда думают, что ты их не слышишь. Все говорят о тебе и никто не говорит с тобой напрямую, превращая федеральную судебную систему в школьную столовую в восьмом классе.

Я надеялся, что в этих слухах есть хотя бы доля сомнения в моей виновности. В суде я со всеми старался вести себя приветливо. Конечно, есть немало судей, считающих подобную деликатность излишней. Они ведут себя как примадонна, свято уверовавшая в то, что ее работа важнее всего остального, и носят на лице маску надменности, словно это такой же непременный атрибут, как и судейская мантия.

Я никогда этого не понимал. В моих глазах все мы – и те, кто подметал полы, и те, кто выносил вердикты, – были в определенном смысле равноценными служащими на фабрике по производству юридических решений. И каждый из нас вносил свой вклад в то, чтобы этот конвейер работал без сбоев.

Более того, мы ничем не отличаемся друг от друга с точки зрения закона. И я всегда считал, что судья должен вести себя соответствующим образом.

Это означает, что людям надо улыбаться и звать их по имени. И знать о них столько же, сколько им известно обо мне.

Например, я могу сказать, что Бен Гарднер, дружелюбный охранник, издревле стоявший на посту у служебного входа, давний фанат футбольной команды Университета Алабамы. А Эктор Руис, темпераментный уборщик, моющий полы, страшно горд тем, что его дочь поступила на юридический. Мне также известно, что Тикка Джонс, работающая в главном секретариате суда, любит выслушивать комплименты по поводу своей прически, потому что у нее уходят часы на то, чтобы заплести или нарастить волосы в местном салоне красоты.

Сыграет ли общение со всеми этими людьми, каким бы поверхностным оно ни было, какую-то роль сейчас? Поддержат ли они меня или, наоборот, исполнятся враждебности, как и все остальные?

Примечания