Вы наверняка уже все знаете по первой книге «Пат-ча», но а вдруг вы не видели предыдущий том? Так вот, в книге работает технология дополненной реальности (Augmented Reality Technology). Приложение Alchemy AR доступно как для Apple iPhone, так и для Google Android. Встретив в книге кодированные рисунки, запустите Alchemy AR, наведите камеру телефона на кодовое поле и следите за происходящим на вашем экране.
Автор
До снега сорок дён,
Как сорок дён до смерти,
На рубеже времён
Безвременье на свете.
Так было всё до нас,
При нас и будет после.
Внутри огонь погас
И выпал пеплом возле.
И нет тебя родней,
И надо умудриться
Успеть за сорок дней,
Как заново, родиться.Юрий Воротнин
Глава 01
– Да козел он, твой Рыжков! Падла коммунявая! – орал возле пивного ларька синюшного вида мужик собутыльнику. – Чё он может для трудового народа?!
– А чё тебе надо?! – в ответ кипятился собутыльник с прилично раздутой ринофимой[1].
– Надо? Мне одному надо? Да всем, ёпта, надо! За Ельцина голосовать надо! Чё ты, не въезжаешь, Семеныч?!
– И чё? Заладил тут – Ельцин, Ельцин… Голосуй не голосуй, по ящику сказки, а на кармане – хуй! – выкашлял скрипящими легкими Семеныч.
Вот дебилы, проходя мимо, подумал Слава. У Славы была четкая и конкретная задача. Он шел домой. Над Москвой висело угарное лето 1991 года.
Перейти через запруженную машинами улицу было очень просто. Следовало дождаться, пока замигает желтый, и можно выходить на проезжую часть. Тогда машины слева немедленно останавливаются, а справа, на дальней полосе – накапливаются перед светофором и тоже останавливаются, секунд так через двадцать – двадцать пять. Таким образом, на переходе, используя отлаженный алгоритм пересечения улицы, можно сэкономить от минуты до минуты двадцати, поскольку не следует идти до «зебры» лишние пятьдесят, а то и все шестьдесят метров.
Самое главное в жизни – постичь целесообразность, выделить причинно-следственные взаимоотношения и отладить правильный алгоритм. Вот этого-то большинство людей и не понимает.
Слава улыбнулся правильности своих умозаключений, пересекая улицу под строго определенным углом и со строго определенной скоростью, как раз тогда, когда желтый на светофоре сменился на красный.
На плече его висела болоньевая спортивная сумка, в ней аккуратно, по отделениям были разложены две библиотечные книги по радиоэлектронике; компакт-диск с компьютерными программами; коробочка с пятью дискетами, где умещались его собственные статьи и тезисы; перетянутая резинкой ветхая записная книжка; а также две баночки – с перцем и солью – и чисто вымытые после обеда вилочка и ножик.
В кармане ветровки Слава имел паспорт в коленкоровой обложке; в кармане рубашки – единый проездной билет на полмесяца; в правом кармане брюк – кошелек из двух отделений, в одном умещалось немного мелких монет, а в другом лежали три купюры – пятьдесят, десять и еще десять рублей, утром полученные от Ларисы.
Кроме того, вместе с деньгами лежала небольшая записка, тоже написанная Ларисой – круглым аккуратным почерком – утром, когда она выдавала Славе деньги. Из семидесяти рублей, полученных утром, восемнадцать предназначалось на пачку сигарет, двадцать семь пятьдесят – на оплату телефонного счета, а на оставшиеся двадцать четыре рубля пятьдесят копеек Лариса велела Славе купить два килограмма помидоров.
В восемь пятнадцать утра, уходя и, по раз и навсегда заведенному семейному обычаю, целуя Ларису в морщинистый, неровно пигментированный лоб, Слава, естественно, спросил: а сколько стоит один килограмм помидоров? Однако Лариса затруднилась назвать точную цену и поэтому сказала мужу, чтобы он действовал на свое усмотрение. Дабы Слава не забыл, Лариса написала ему записку, где четко указала, что следует купить именно два килограмма помидоров.
Слава усмехнулся. Он был не из тех людей, кто способен забыть что-то важное.
Возле входа в метро «Парк культуры» было не то три, не то даже целых пять овощных лотков, где, конечно, продавались помидоры. Однако Слава даже не посмотрел в их сторону. Ну-ну, подумал он, нашли идиота. Все нормальные люди знают – цены на продукты в центре на десять, на пятнадцать, а то и на целых двадцать процентов выше, чем в спальных районах.
Поэтому Слава не удостоил лоточниц своим вниманием.
Входить в метро «Парк культуры – Кольцевая» следует тоже с умом. На входе в метро работают обычно четыре двери, и возле них скапливается толпа народа. Все толкаются, все бестолково суетятся и мешают друг другу. Так вот, входить нужно через одну из двух средних. Причем неважно, через какую – через правую или через левую.
Дело в том, что через крайние двери отдельные несознательные граждане пытаются выйти наружу и тем самым создают заторы. Это ведь только кажется, что если подойти с угла, а не между колонн, то удастся сэкономить на входе в вестибюль от пятнадцати до двадцати секунд. На самом деле, потеряешь гораздо больше – от двадцати до двадцати пяти.
Плавали – знаем, с ухмылкой подумал Слава, направляясь прямиком к центральным дверям.
Прокатав проездной через магнитоприемник одного из самых крайних турникетов справа, Слава быстро пробрался к эскалатору и встал справа, четко зафиксировав руку на поручне. Не следует проходить слева – быстрота обманчива. Слева часто возникают заторы; кроме того, идти по движущемуся эскалатору не вполне безопасно. Конечно, можно сэкономить на спуске до тридцати секунд – но лучше все же переждать. Потом, по пути домой, это время можно вполне наверстать на переходе.
Слава вышел на платформу и, привычно считая шаги, направился к тому месту, где должна была открыться третья дверь предпоследнего вагона. Хотя кольцевая и сильно забита в час пик (а был именно час пик – где-то от восемнадцати пятнадцати до восемнадцати двадцати; Слава знал это точно, и не было даже необходимости смотреть на часы), но если войти именно в третью дверь предпоследнего вагона, то, во-первых, велика вероятность того, что можно будет сесть, а во-вторых, на Таганке двери откроются сразу перед первой аркой, и можно будет успеть на переход одним из первых.
Слава быстро проскользнул в вагон, уселся на самый крайний короткий диван, где никогда не вешают транспарантов с призывом уступить место женщинам, детям и инвалидам; расстегнул молнию на сумке, достал монографию, открыл на месте, заложенном потрепанной пластиковой закладкой, и, периодически теребя себя за кончик мясистого шишкообразного носа, принялся за чтение.
Про себя Слава отметил, что у перехода на Таганке он был пятым, вступившим на эскалатор. Неплохо, подумал Слава, особенно если учесть, что я не так и спешил.
На «Текстильщиках» Слава, как обычно, постоял около десяти секунд на перроне, дожидаясь, пока схлынет бестолковая толпа, и спокойно поднялся на поверхность. Площадь перед метро была запружена народом. Посмотрев вперед и вправо, Слава обнаружил, что на остановке находится не более десятка человек. Это означало, что следующий 435-й автобус должен подойти через промежуток времени от десяти до двенадцати минут. Следовательно, есть возможность спокойно, без спешки, без нервозности купить заказанные утром Ларисой помидоры.
Разброс цен был невелик – от одиннадцати рублей ровно до одиннадцати рублей пятидесяти копеек за килограмм. Никогда не будучи жадным, Слава и на этот раз решил, что определять его поведение будет не цена, а длина очереди в совокупности с внешним видом и услужливостью продавца.
От двух лотков Слава отказался сразу – там торговали кавказцы, а черных Слава не то чтобы не любил, но попросту старался избегать. Тем более – зачем связываться, да еще и за свои собственные деньги? К оставшимся двум можно было вставать спокойно, потому что в любом случае до следующего автобуса очередь должна была пройти. С гарантией.
Слава немного замешкался, думая, к какому же из лотков пристроиться, и выбрал дальний. Там торговал парень, а мужчины-лоточники, как известно, более быстры и собранны, нежели женщины. Слава стоял пятым.
Первая бабулька отвалила быстро, выбрав два баклажана. Следующий мужчина купил четыре больших яблока и тоже быстро ушел. Видать, в больницу передача, уверенно подумал Слава. В очереди перед ним оставалась только молодая женщина с девочкой лет четырех. Слава открыл кошелек, достал из него пятидесятирублевку и переложил ее в левый карман брюк. Так потом будет быстрее.
И все бы было ничего, но девчонка начала капризничать. Вдобавок к яблокам и грушам она потребовала у матери еще персиков, потом – слив, а под самый конец – еще и бананов. Бестолковая же мамаша, вместо того чтобы раз и навсегда объяснить дочери, что капризничать в общественном месте недостойно и неприлично, пошла у ребенка на поводу.
В результате вместо двух минут эта парочка отняла у продавца-лоточника целых семь. Вдобавок, когда пришло время расплатиться, оказалось, что кошелек у этой дамочки лежал на самом дне сумки, причем неизвестно, какой именно – всего сумок было три. Но Слава был воспитанным человеком. Он даже вида не подал, хотя народ в конце очереди уже начал в голос возмущаться и обсуждать нерасторопность и бестолковость молодой мамаши.
– Пожалуйста, два килограмма помидоров, – негромко, с достоинством сказал Слава лоточнику, левой рукой доставая из кармана заботливо отложенную пятидесятирублевую купюру.
Лоточник быстро взвесил помидоры. Все они были вполне приличными, за исключением двух, немного примятых, их Слава немедленно заменил собственной рукой. Получилось где-то два килограмма и пятьдесят граммов.
– Как – куда, – ехидно откликнулся Слава, – конечно, в пакет.
– Стоимость пакета – один рубль, – сказал лоточник, улыбаясь.
Слава быстро произвел в уме необходимые вычисления и сказал:
– Нет, спасибо, тогда лучше в сумку.
Он расстегнул молнию на сумке, переложил книги в соседнее отделение и подставил сумку лоточнику. Все равно пора ее стирать, подумал он. А копейка – она ведь рубль бережет. Интересно, спросил себя Слава, а что же бережет рубль? Наверное, доллар, решил он и улыбнулся своему тонкому чувству юмора.
Времени совсем не оставалось, и до автобуса пришлось бежать. Вскочив на уже порядком забитую заднюю площадку, Слава поднял сумку над головой, чтобы не подавить помидоры, и стал протискиваться в более свободную от народа глубину салона. Вот бараны, подумалось ему, нет чтоб распределиться по всему салону – встанут у дверей, толкаются, бузят. А ведь сами во всем виноваты. Бестолковщина!
Возле подъезда сидели местные бабки, какого-то алкогольно-сиротского вида, с ними Слава за все двенадцать лет, что жил здесь, ни разу не поздоровался.
Кнопка вызова лифта светилась красным, и поэтому Слава отправился на свой третий этаж пешком. Лариса молча открыла дверь, приняла у Славы сумку с помидорами, выгрузила их в холодильник и после этого ласково сказала:
– Ну, здравствуй, Пупсик!
– Здравствуй, Киска! – ответил Слава, надел тапочки и отправился умываться.
Дети спокойно учили уроки. Слава обглодал куриную ножку, налил себе чаю и пошел смотреть телевизор. По всем каналам гоняли какую-то туфту. Недолго посидев у ящика, покурив на кухне и допив чай, Слава отправился на балкон, захватив с собой одну из начатых книг.
Чтение так увлекло его, что он опомнился, только когда начало темнеть. Покушав на ночь творожку с сахаром и выпив молочка, он зашел в спальню. Постель была разобрана, а из ванной доносилось шипение душа.
Слава все понял. Если Лариса принимала душ на ночь, это означало, что в этот вечер можно надевать пижаму не сразу – все равно придется снимать. Слава разделся до трусов, снял очки и залез под покрывало, в нетерпении ожидая, когда же, наконец, прекратится это противное сипение душа.
Глава 02
Утром Слава очнулся в холодном поту от отвратительного кошмара. Весь из себя кривой-косой маленький гном с красным угреватым сопливым носом и узловатыми подагрическими пальцами, гнусно похохатывая, скреб его длинным павлиньим пером по животу. Было одновременно и щекотно, и почему-то горячо там, где мерзкая тварь касалась кожи своим пыточным орудием. Слава сел на кровати, мотая головой, стряхивая остатки морока. Восемь. На работу сегодня к одиннадцати.
Прислушался к своим ощущениям. Сон окончательно прошел, но слабое щекотание с примешивавшейся к нему гуляющей болезненностью в животе – то справа, то по центру – никуда не делось. Вот же приснится мразь сволочная, да и все никак не отстанет со своей мерзостью. Сгинь, тварь!
Вышел из ванной после душа, не вытираясь, – лето, когда еще можно так сохнуть на сквозняке и не мерзнуть. Жена, отправив спиногрызов на улицу, пригласила завтракать. Но есть не хотелось. Слегка подташнивало и пошатывало, как будто с похмелья. Странно, сколько дней уже вообще ничего не пил. Ну да ладно, рассосется как-нибудь.
Бидона с квасом в холодильнике не было.
– Лара, а где?
– Так допили же вчера вечером. Ты и допил, я помыла.
– А старший чего не сходил, нового не взял?
– Не знаю, весь вечер за письменным столом просидел. Сказал, некогда.
– А-а-а, понятно. Тогда я схожу.
Очереди возле бочки не наблюдалось. Наполнил бидон, взял себе холодную полулитровую кружку. Выпил, пошел обратно. Идти-то недалеко, с полквартала. Возле подъезда Славу внезапно согнуло пополам и вырвало. Каждая рвотная судорога отражалась накатом боли в животе, опять то по центру, то справа. Потом вроде отпустило.
– Нехорошо мне что-то, Киска. Пойду прилягу.
Через полчаса стало знобить. Заболело сильнее.
– Слав, ты бледный какой! – Лариса присела на кровать, внимательно вглядываясь в лицо. – И на лбу испарина. Простыл, что ли? Давай температуру померяем.
Померили. Тридцать восемь.
– Чего, может, болит у тебя где?
– Живот.
– Что – живот?
– Да не знаю. Не то болит, не то крутит.
– А где болит?
– Вроде справа. А вроде и везде.
– Слав, давай я скорую вызову.
– Не, не надо. Так пройдет.
Знаю я эти скорые. Приедут, в ботинках своих грязных. Наследят, весь пол затопают сапожищами – отмывай потом. Да еще и в больницу увезут.
Больницы Слава не любил. В детстве навалялся, когда сначала определили гастрит, а потом, буквально через полгода, ювенальную язву желудка. Половину четвертого класса в больнице проторчал. Гулять нельзя, есть нормально не давали, да и порядки были жесткие. В гастроэнтерологии, где приютили Славу, лежали два мордатых дебила, лет уже шестнадцати, а то и семнадцати. Злобные, постоянно стрясали с ребят мелочь на сигареты, хамили и дрались.
Однажды в столовой кто-то разлил борщ по столу. Один из дебилов повернулся к Славе:
– Мелкий, алё! Пойди тряпку возьми, вытри, нах!
Слава сделал вид, что не расслышал.
– Я тебе сказал, сопля-дохля! Встал, пошел, тряпку принес, вытер!
– Не пойду. Сам вытирай! – Слава весь сжался внутри, стиснул кулаки и зубы.
– А что? И вытру!
Дебил медленно поднялся, вразвалочку дошел до Славы, не спеша зажал его шею у себя подмышкой, вытянул тщедушное тельце Славы со стула и потащил волоком к грязному соседнему столу, где жирным пятном на полстолешницы застыл разлитый борщ, уже осваиваемый пищеблоковскими мухами.
– И вытру! – За воротник пижамной куртки и пояс пижамных штанов поднял Славу в воздух над столом и с размаху опустил животом прямо в жирную красную лужу. Повозил немного. Потом скинул со стола. Слава не устоял на ногах, шлепнулся на пол.
За воспоминаниями Слава и не заметил, как заснул. Проснулся со сверлящей болью в животе от незнакомых голосов в прихожей. Вот Лариса, вызвала-таки! Ну, и кто тебя просил?!
– Куда?
– Вот сюда, направо.
– Мы руки сначала помоем, чистое полотенце дайте.
Одутловатая, предпенсионная, похожая на сову очкастая докторица долго мяла Славин живот, по ходу дела прислушиваясь к его кряхтению. Наконец закончила.
– Рот откройте. Язык покажите. Рвота была? Сколько часов назад? Сколько раз? Стул какой?
Потыкала в грудь и спину фонендоскопом. Сказала медбрату:
– Оформляй.
– Чего оформляй? – не понял Слава.
– Госпитализацию.
– Зачем?
– Затем, что у вас острый живот.
– Мне на работу.
– От работы кони дохнут. Особенно с острым животом. Перитонит хотите?
Перитонита Слава не хотел. В скоропомощном «рафике» матюгальник был подключен на громкую.
– Диспетчер, это семнадцатая.
– Слушаю.
– Место дайте в общей хирургии. Острый живот, аппендицит под вопросом, нужно исключить холецистопанкреатит.
– Минуту.
Некоторое время радиоэфир хрипел, гудел, чавкал, хрустел и завывал помехами. Рафик, воняющий внутри бензином и просачивающимся снаружи выхлопом, подпрыгивал на ухабах. От каждого сотрясения у Славы, уложенного на застеленные старой клеенкой жесткие холодные носилки, неприятно отстреливало коликами в животе.
– Семнадцатая, тут еще? Везите в сто пятую, на Стромынку. Наряд номер…
Ладно, обойдется, думал Слава. Он был везучим и знал об этом. В пять лет выучился кататься на двухколесном. Когда сняли ролики, немного поколесил по двору, дождался, пока мать отвернется, и поехал на улицу – на дороге было широко и интересно. Рычащий мусоровоз несся наперерез Славе и вовсе не думал замедляться. Не потому, что хотел крови, а потому, что в упор его не видел из-за куста на выезде из двора. Вместо того чтобы тормозить, Слава повернул руль до упора и с размаху уронил велик на асфальт. Мусоровоз пронесся мимо, светя не фарами, а глазами ошалевшего от ужаса водителя, которые были размером с плошки. Глядя вслед удаляющейся машине, Слава с ободранными коленями машинально поднялся на ноги, так и не поняв, что же произошло. В другой раз, несколько лет спустя, тоже на велосипеде, только уже на взрослом, не вписался в поворот и полетел животом прямо на торчащий из земли арматурный штырь. Штырь проткнул бок куртки, не оставив на коже даже царапины.
В приемном отделении его переложили на каталку и оставили ненадолго в покое – разбирались с двумя полуживыми после автомобильной аварии. Наконец, очередь дошла и до Славы.
Молодой симпатичный бородатый доктор Славе, безусловно, понравился. В нем были какая-то спокойная уверенность, непоколебимость и искреннее дружелюбие.
– Как самочувствие?
Описать свое самочувствие Слава затруднился. Не потому, что не хватало словарного запаса – с этим как раз было все нормально, – а потому, что на конкретные вопросы следовало отвечать так же конкретно. Это инженер-радиофизик Слава знал наверняка. Он вообще не любил трепаться. Слова, слова – и что? Одна формула скажет о смысле любого явления в сто крат больше, чем тысяча слов. Трепачей Слава не любил. Потому что рано с ними столкнулся.
Славин учитель физики в старших классах был трепачом. То ли школьницам с округлыми коленками под вызывающими мини стремился понравиться, то ли что другое – но Славе он вначале стал неинтересен, а потом и попросту противен. Поэтому Слава избрал в отношении своего учителя-недоделка жесткую стратегию. Он тыкал полуграмотного хлыща, нормально не знавшего даже школьной программы, рассчитанной на умственно отсталых, носом в его ошибки – при каждой удобной возможности. Сначала учитель отшучивался. Потом стал ставить Славе двойки и тройки. На этом и погорел.
Слава собрал все письменные работы, оцененные гением педагогики на «два» и «три», и отправился в районо. Там нашел главного методиста по физике, вывалил перед ним тетради на стол. Методист посмотрел-почитал и схватился за голову. Последствий разговора методиста со Славой было два. Бездарного учителя сначала перевели на должность организатора внеклассной работы, а потом и вовсе уволили – но это не главное. Главное же заключалось в том, что теперь Славу выставляли от школы на все районные и городские олимпиады по физике и до кучи по математике, где он неизменно занимал первые и лишь изредка вторые места.
Поскольку по остальным предметам учился Слава посредственно и никак не мог усвоить разницу между «-тся» и «-ться», а также упорно всегда и везде писал «вообщем» и «вкрации», то о медали речь, конечно, не шла. Но что медаль? – медаль была ему совершенно не нужна. В конце десятого класса Слава взял гран-при на ежегодной мифишной олимпиаде для школьников и с триумфом был зачислен в МИФИ. Очевидно, осуществить эквилибр мягким знаком при написании вступительного сочинения ему помог удачный случай в виде заранее поставленной в известность экзаменаторши – напрямую история об этом умалчивает. Да и не мягким же знаком единым жизнь полнится!
С первого семестра он твердо решил, что нужно заниматься радиосвязью. Чем глубже вникал в проблему, тем больше понимал, что вопросов там непочатый край, а ответов – с наплаканного котом на гулькин нос. Особенно в дальней связи. Особенно в анизотропных средах.
Слава представлял собой человека-оркестр. Ему не была нужна никакая справочная литература. Цифры, коэффициенты и константы он помнил наизусть. Всю элементную базу радиопрома он знал до мельчайших деталей, возможно, более досконально, чем составители и редакторы справочников. Приборы, материалы, детали, бумаги на его лабораторном рабочем столе всегда располагались в строжайшем, поистине геометрическом порядке. Причем времени за столом он проводил мало. Вместо того чтобы, как другие, тратить недели на поиски, прикидки и предварительные эксперименты, Слава предпочитал безвылазно сидеть в подвальной курилке, ничего не делать – даже не курить – а просто сидеть, без движения, спокойно, не обращая внимания на происходящее вокруг.
В какой-то момент «высиживание» внезапно прекращалось. Он возвращался в лабораторию, за полдня или день делал то, на что у коллег уходил месяц, сдавал блестяще полученный результат руководителю и снова до поры до времени неподвижно застывал на подвальной скамейке, за что у народа получил слегка ироничную, но уважительно звучащую кличку «Сфинкс». Совершенно неудивительно, что на распределении за Славу дрались несколько солидных контор. Победил в схватке «утюг» из стекла и бетона возле метро «Преображенская площадь». Так Слава стал инженером-исследователем в секретном НИИ. Впрочем, к нынешнему моменту от инженера по распределению не осталось и следа – уже давно Слава возглавлял одну из лабораторий института.
– Если честно, неважное самочувствие. Боли в животе. Непостоянные, словно блуждающие.
– Да часа через два. Пока посмотрим за вами немного, понаблюдаем. Знаете, что было написано на фронтоне здания лаборатории академика Ивана Петровича Павлова в ленинградских Колтушах?
– Не знаю, – обреченно откликнулся Слава.
– «Наблюдательность и наблюдательность». Академик толк в жизни знал.
Через два часа в одиночный бокс, куда временно поместили Славу, зашел совсем молодой врач, тощий, высокий, с непропорционально длинными руками и следами до конца не прошедшей угревой сыпи на лице. Фамилия врача была Мухин. За занудность, настойчивость и назойливость в отделении его звали Перепончатокрылым. Самое интересное, он на кличку не обижался. Мухин проходил интернатуру под руководством Дока, находящегося уже на грани ухода в бизнес, но пока еще из больницы окончательно не уволившегося.
Вскоре Перепончатокрылый с постовым медбратом потащили каталку со Славой в операционную. Док, зайдя в предоперационную, мыться не спешил. Встал в дверях операционной, наблюдая, как Мухин перекладывает больного на стол. Операционная сестра разворачивала столик, открывала биксы с бельем и инструментами. Слава, в чем мать родила, спокойно лежал на столе.
– Слышь, Мухин, – повернулся к Перепончатокрылому Док.
– Да.
– Сходи, Семена Израильевича найди.
Минут через пять только что закончивший операцию в соседнем блоке Сэмэн усталой слоновьей походкой зашел в предоперационную.
– Чего?
– Сэмэн, что-то тут не то.
– Что не то?
– Да аппендюк необычный. Менжуюсь я.
Семен взял историю, анализы, сел за маленький столик – его обычно затаскивали в операционную для сестры-анестезистки.
– Ты прав. Скорее всего, подпеченочный. А может – уже инфильтрат. А может – атипичный холецистит.
– Вот и я про то…
– Ну, так ты сам все без меня знаешь. Стандартный доступ отменяется. Местная анестезия отменяется. Перепончатокрылый!
– Да, Семен Израильевич!
– Ты ассистируешь, я подглядываю, если надо, подключусь. Сходи, Джульетту найди. Скажи, безутешный Сэмэн и любимый ею младой исцелитель – оба ждут-тоскуют, соскучились по ласке! А мы пока помоемся.
Юлия Владимировна – кудрявая, румяная, тоненькая, фигуристая, собирающаяся на пэ-эм-жэ в Америку и потому усердно штудирующая тамошнюю мову – впорхнула в предоперационную, напевая заглавную арию из недавно вышедшего ллойд-веберовского «Призрака оперы».
– Джуль, тут у нас букет, – обернулся к ней от раковины Сэмэн. – Под местной не пойдем. Давай ма-сочную.
– Хорошо, что букет, а не венок. Да ну вас, мальчишки! – надула губки Джульетта. – Какая маска? Чай, не в Венеции, не на карнавале. Как заглубитесь потом, увлечетесь, а мне что, расхлебывать? Не, ребята, не пойдет. Ладно, этот, – она посмотрела на Дока, – этот молодой, но ты, Сэмэн?
– Джуль, ну тогда давай интубационный, по полной.
– Вот и я про то! – перед тем как скрыться в операционной, Джульетта подкралась сзади к безоружному Доку – его руки уже были чистыми – и коленкой засадила ему шутливый, но вполне себе неслабый пинок под задницу.
Джульетта вообще была женщиной красивой, порывистой и естественной. Замуж она ни за кого не выходила принципиально. Однажды, когда запыхавшийся, измотанный ею, лежащий на спине Док спросил: Джуль, а чего так? – Джульетта, взобравшись на него сверху, потупила глаза и энергично, в такт движениям выдыхала:
Перепончатокрылый мылся в соседней раковине. Сэмэн, чтобы не терять времени, заглянул в операционную, подошел к сестре:
– Наташ, дай нам два «микулича» и прикури, пожалуйста!
Док и Сэмэн по-быстрому дернули в предбаннике по полсигареты. Вернулись. Намытый Мухин уже облачался в операционный халат. Слава с торчащей изо рта трубой, очевидно, уже был близок к нирване. Вдруг Сэмэн, сверкая глазами над марлевой маской, пробасил:
– Вспомню молодость, обработаю-ка сегодня операционное поле сам! Подвинься, тимуровец! – бедром отодвинул Перепончатокрылого и, нависая всей тушей над больным, стал широко мазать йодо-натом переднюю брюшную стенку, заглядывая при этом за занавеску, где колдовала над больным Джульетта. Причем взгляд Сэмэна, минуя все преграды, настойчиво пробирался прямо в глубокий вырез ее операционной рубашки.
Джульетта заметила, рассмеялась.
– Ну и скотина же ты, Сэмэн!
– Ладно, Джульетта, кончай обзываться! Что же, выходит, этому можно? – он зыркнул на Дока. – А мне нет?!
– А этот так себя не ведет! – парировала Джульетта.
– Ка-а-а-к?! Не может такого быть! – прогрохотал Сэмэн.
– Может, – невинно прожурчала Джульетта. – Я при нем без рубашки хожу. Всё, клиент в кондиции. Можно, мальчики.
Док прошептал про себя «Отче наш», нажал на педаль электроножа и начал кожный разрез.
Глава 03
У Дока была давняя привычка обегать своих послеоперационных больных за двадцать минут до начала общего утреннего отделенческого обхода. Связана она была не столько с повышенной добросовестностью, сколько с желанием всегда иметь свежую и достоверную информацию о происходящем. Док больше доверял своим глазам, рукам и ушам, нежели коротким и часто формальным записям дежурных врачей в историях болезни. И если ночная дежурная бригада упускала что-то из виду – по причине отсутствия времени или просто по лени, – оперировавшему хирургу следовало быть во всеоружии, чтобы не огрести от старших товарищей за то, за что по справедливости должны были огребать другие.
Слава лежал в четырехместной палате на койке возле окна. Бледное его лицо – кожа у рыжих всегда кажется прозрачной – было искривлено страдальческим выражением.
– Какие дела? Как спали? Чего хорошего расскажете? – Док остановился в проходе, облокотившись на изножье кровати, расплывшись в широкой улыбке.
– Да спал, доктор, спасибо. Но…
– Что такое?
– Болит сильно. Весь шов болит.
Вчера после операции Сэмэн, вытерев испарину со лба, похлопал Дока по спине, приобнял:
– Ну ты и молоток, ей-богу! Думал, порвешь флегмонозное исчадье! Вот бы налетели – мама не горюй! Как ты его так ловко достал, а?!
– Как-как?! Да сам чуть не обосрался, когда последние спайки рассекал! Думал – что раньше: спайки разделим или стенка сгнившая поедет.
– Ладно! – хохотнул Семен Израильевич. – Обошлось, шлемазл, ты в дамках. Победителей не судят!
Док присел на кровать, откинул простыню, задрал рубашку. Шов аккуратно заклеен повязкой. Промокания не наблюдается. По дренажам отделяемого тоже практически нет. Чистяк. И правда, обошлось. Везучий же он, этот рыжий. Мог бы налететь по полной.
– Ой, батенька, сплюньте-ка лучше три раза через левое плечо!
– Зачем? – вскинулся Слава.
– Затем, что все у вас прекрасно! Всем бы такой красивый шов и такой сухой дренаж!
Слава помолчал. Потом вздохнул:
– Так все равно болит. При каждом вдохе болит.
– Поболит – перестанет. Садитесь, послушаю вас.
– А можно?
– Что – можно?
– Садиться уже можно?
– Не просто можно – нужно!
В нижних сегментах дыхание с обеих сторон показалось Доку ослабленным.
– А ну, давайте, покашляем!
Ну да, так и есть. Мокрота вязкая. Дренаж легких плохой. Шов болит, дышать он боится. Так и до пневмонии недалеко.
– Ложитесь. Сейчас вернусь.
Док пошел на пост. Ночью дежурила Лидия Игнатьевна, старая проверенная постовая сестра, годившаяся Доку в мамы.
– Лидуля-свет-Игнатьевна, слушай, там у меня вчерашний аппендицит атипичной локализации плюс эмпиема киснет возле окна.
– Это рыжий, что ли, занудный, с веснушками?
– Ну, прям сфотографировала!
– И чего?
– Лечебная физкультура когда сегодня придет?
– Да не знаю я. Их там всего трое на всю больницу. А Мишка-то вчера, похоже, запил опять. Так что две девки остались, обе бестолковые.
Мишка был массажистом, что называется, от бога. Врачи на него молились – поднимал на ноги таких больных, каким без него точно бы ничего не светило. Мишка был массажистом, готовым работать двадцать четыре часа в сутки – в любые сутки, кроме тех, когда был в запое.
– Хреново… – почесал затылок Док. – Посмотри там, мячик после выписки где-нибудь не завалялся?
– Сейчас. – Лидуля пошла в сестринскую. Вышла из сестринской, зашла в процедурную. Из процедурной в хозблок. Из хозблока появилась со сдутым пляжным детским кругом-утенком. – Держи. Последний остался.
– Спасибо, Лидуль! – пропел Док, ухватив игрушку, и потопал обратно в палату.
– Значит, смотрите. – Слава лежал, натянув простыню по подбородок, настороженно глядя на Дока. – Нужно дышать. Сейчас я вас отстучу. Вы откашляетесь. А потом будете надувать этого утенка. Каждые полчаса по пять минут.
После щедрого вибрационного массажа, устроенного Доком, Слава прокашлялся. Из его глаз текли слезы.
– Чего плачем?
– Так больно!
– Не больно – не интересно! Начинаем дуть резинку!
Дул Слава плохо. Док посмотрел на это безобразие с минуту. Остановил жестом. Слава замер. Док наклонился к его мясистому правому уху, заросшему рыжей шерстью, и еле слышным шепотом сказал:
– Мы не для того два часа вчера из кожи лезли в операционной, чтобы вы через три дня умерли от пневмонии, – сделал паузу и закончил, словно костыли в шпалу забил: – Не будешь дышать – умрешь. Не будешь надувать эту хуйню – сдохнешь.
Вечером, перед тем как уйти домой, Док в ординаторской заканчивал заполнять истории, когда из коридора раздался приглушенный хлопок. Потом недолгая пауза – и хохот постовой сестры.
– Чего ржем? – походя спросил сестру Док, направляясь к выходу.
– Да ваш там, рыжий…
– Что рыжий?
– Так игрушку надувал, что она лопнула!
Док тихо улыбнулся.
На шестой день после операции, снимая Славе швы, Док спросил:
– А чего не кряхтим?
– Так ведь не больно, доктор.
– Не больно – не интересно! – отшутился Док.
Док уже и думать забыл про этого странного веснушчатого рыжего, как месяца через три тот прорезался сам.
– Доктор, мне бы с вами посоветоваться.
– Что такое? Опять болит где?
– Нет, не болит. Просто хочу вас пригласить в ресторан. Вопросы есть.
Это было как раз после того, как Док провернул с кооператорами Веней и Рустиком сделку по тюремному лесу и финским компьютерам.
Встретились в пять вечера возле «Арагви». Там была очередь, ловить нечего, стоять не хотелось. Переместились в «Центральный», где мест, опять же, нет, но после сунутого швейцару червонца для Славы с Доком свободный столик появился, словно из-под земли.
– Короче, – Слава подцепил на вилку кусок ветчины с закусочного блюда, – из НИИ я уволился. С концами.
– Чего так? – поинтересовался Док.
– Козлы и бездельники. Этого не тронь – у него папа, эту не обижай – у нее муж. И так во всей моей лаборатории – две трети народу надо было гнать ссаными тряпками еще вчера, а нельзя: у всех защитнички. А мне что прикажете делать? – Слава махнул стопку и потянулся за огурцом.
– Ну так обычная история. Госпредприятие – что ты хочешь? – сочувственно откликнулся Док.
– Ну их в жопу. Я теперь в центре эн-тэ-тэ-эм работаю. Полный хозрасчет. И никаких дебилов за их пап и дядь держать не обязан.
– Чем занимаетесь?
– Ультразвуковой сканер наш отечественный делаем для педиатров!
– Нафига?
– Как это нафига?! Он не хуже японских будет, и втрое дешевле.
Да, клиент маниакальный, подумал Слава. Не понимает простейших вещей. Один из однокурсников Дока уже давно работал в Минздраве, в управлении по сертификации. Встречались как-то – посидеть, выпить, потрепаться. Генка уже давно был Геннадием Степановичем, посолиднел, заплешивел, на всю рожу свою скотскую освинел – встретишь на улице, так сразу понятно: большой чиновник идет. Генка накидался посольской с грибочками, и между борщом и бифштексом его потянуло на откровения.
– Старик, у нас щас знаешь, сколько разных умельцев ходит – типа отечественную технику продвигают? До горизонта дебилов. Говорят: у нас не хуже, да еще и в два раза дешевле. Бараны, бля. Откаты они откуда платить будут – из этих «в два раза дешевле»? Да и потом, кто с ними, козлами, дело иметь станет? Фирмач сказал – фирмач сделал. У него же другая юрисдикция. Вывезут там на обучение в Бонн или в Лондон, конверт вручат или на счет при тебе положат. Все в шоколаде, без кидалова! А с этой голытьбы что взять? Одни проблемы!
Док посмотрел на веснушчатую Славину физиономию, отпил коньяку, отрезал мяса. Не жесткое, все же «Центральный» нормальный остался.
– Слав, ты с твоим эн-тэ-тэ-эмом ищешь себе на жопу приключений.
– Почему?!
– У тебя производство где?
– Здесь!
– Врешь! У тебя схемотехника местная, и сборка местная. Платы где печатать будешь? В Зеленограде?
– Какое там… Одни алкаши и хапуги. Еще ничего не сделали, а всем уже дай!
– Так я и думал. Так где платы печатать будешь?
– В Китае.
– Молодец. Завозить как будешь?
– Придумаю.
– Долго думать придется.
Слава помолчал немного, потом посмотрел на Дока пристально.
– Слушай, помощь твоя нужна.
– Чего?
– У вас в УЗИ акусоновский аппарат есть.
«Акусон» среди узишных машин был как шестисотый «мерседес» среди «запорожцев».
– Ну да, есть.
– Мне абдоминальный датчик нужен. На три дня.
– Зачем?
– Посмотреть надо кое-что внутри.
– Слава, ты в курсе, сколько такая хрень стоит?
– Я знаю. Я заплачу.
Мудрая бабушка учила Дока: никогда не суди о людях по первому впечатлению. Особенно не суди так о тех, кто напоминает идиотов, но при этом внешний облик диссонирует с содержанием. Док запомнил наставление бабушки навсегда. За людьми маргинальной внешности иногда прячется такое маргинальное содержание, на каком можно и нужно делать миллионы, в принципе недоступные, когда имеешь дело со скучными и правильными. Славина упертость и узколобость могли сбить с толку кого угодно, но не Дока. Ладно, подумал Док, достану ему датчик. Не украдет точно, а там посмотрим.
– Расписку пиши, – сказал Док Славе.
Наутро вытащил Джульетту в курилку. Дал ей штуку баксов в качестве залога и двести за услуги. Джульетта пошла к подруге, возглавлявшей УЗИ-кабинет. Через полчаса запасной абдоминальный датчик лежал у Дока в портфеле.
Слава вернул датчик через три дня. Заплатил двести долларов. Док отнес датчик обратно. Датчик был без следов вскрытия и нормально работал.
– Помогло? – спросил Док Славу.
– Еще как! – веснушчатая физиономия Славы расплылась в довольной улыбке.
После этого случая Слава пригласил Дока стать консультантом его фирмы. Платил в рублях столько же, сколько Док получал в больнице. Доку было смешно, получая из рук Славы мятую пачку засаленных купюр, но виду он не показывал. Не зря бабушка вложила в него житейский разум.
Работа Дока на Славу заключалась в том, что Док участвовал во всех важных переговорах фирмы Славы. Фирмой назвать это было трудно – так, шара-га, две комнаты, набитые потными, плохо одетыми вчерашними инженерами из разных НИИ. К тому же Слава был недоговороспособен. Он ни с кем не мог нормально разговаривать. Если что было не по нему, сразу раздражался, начинал огрызаться. Его коронной фразой в таких случаях было – «нет, вы не понимаете». Краснел, потел, заикался. Иными словами, в переговорщики Слава совсем не годился. Док же, напротив, мог уболтать кого угодно – и без особого напряжения. Это было даром свыше. Док не заблуждался – такой дар либо есть, либо его нет, и заслуги одаряемого в том, что дар есть, на самом деле никакой.
Несмотря на астральный запах портянок, разлетавшийся во все стороны из фирмы Славы, она была в плюсе. Слава купил новый кофейного цвета «Москвич-2141», длинное итальянское кожаное пальто, несколько приличных костюмов и стал в гораздо меньшей степени напоминать того идиота, что предстал пред очами Дока каких-то восемь месяцев назад. Однако никакие «москвичи» и пальто не могли заставить Славу перестать быть житейским инвалидом.
Для ультразвуковых сканеров датчики заказывали в Германии, а печатные платы – в Китае. Немцы пятьдесят комплектов привезли быстро, четко и без проблем. С китайцами танцы с бубном начались с самого первого дня. Сначала мистер Чен – его вскоре в Славиной конторе все стали звать «мистер Член» – несколько раз делал ошибки в комплектациях и инвойсах. Потом оказалось, что нормально затаможить в Китае и так же нормально растаможить в России будет слишком дорого.
Слава начал искать обходные пути. Нашел какого-то давнего и дальнего приятеля, кто возил из Китая мануфактуру большими партиями. Мистер Член отгрузил пятьдесят комплектов готовых плат поставщику мануфактуры и забыл про них. Мануфактурщик забил коробку с платами в контейнер. Контейнер приехал в Москву. Его странным образом растаможили, погрузили на трейлер. Контейнер вышел за пределы таможни – никаких терминалов в те годы не было, а был бардак – вышел и пропал.
Хозяин контейнера в России прятал глаза от Славы. После долгих уговоров и расспросов оказалось, что Славин приятель задолжал серьезным ребятам. Они-то по пути контейнер и забрали. Слава несколько дней сидел на телефоне, зарядил всех, кого можно. Наконец ему передали – приезжай, объяснись.
Обо всем этом Док узнал уже в «москвиче» Славы, направлявшемся зимним вечером в подмосковную Немчиновку. Док сидел впереди. На заднее сиденье Слава поставил рабочий образец своего ультразвукового аппарата.
– Слава, ты мудак?
– А что?
– Ты совсем идиот?! Нас же сейчас там грохнут, и все дела!
– Не грохнут, – Слава уверенно держал руль, – я везучий.
Всякий зоопарк видал, но такой… – подумал Док. Ладно, авось да пронесет.
Долго плутали, искали. Совсем стемнело. Наконец остановились возле четырехметрового забора. Позвонили в ворота. Зажегся прожектор. Спустя полминуты ворота открылись. Слава заехал внутрь. Ворота закрылись. Тут нас и похоронят, пришло на ум Доку.
– Не ссы, – сказал Слава.
– А я и не ссу, – отозвался Док.
К машине подошел коренастый мордоворот. На его шее висел карабин «сайга». Жестом показал на входную дверь. Слава достал с заднего сидения прибор. Мордоворот ухватил его за руку – нельзя.
– Надо! – сказал ему Слава.
Мордоворот ушел, через некоторое время вернулся. Пошли – впереди Док, за ним Слава с прибором, сзади конвоир. Зашли в помещение. После темного предбанника попали в большой зал с резной дубовой мебелью. Топился камин. Дрова потрескивали, светились красным и малиновым.
В комнату вошел высокий холеный мужчина лет пятидесяти, одетый в роскошный халат и вельветовые брюки, заправленные в мягкие меховые унты. Сел за стол. Гостям садиться не предложил.
– Ну? – его надтреснутый голос звучал презрительно. Мужчина слегка постукивал костяшками пальцев по столу. На фалангах пальцев Док заметил вытатуированные перстни и несколько настоящих.
Слава сделал шаг вперед.
– Мы мануфактурой не занимаемся. Мы медицинские приборы делаем.
– И что?
– Там наш груз был. Платы для ультразвуковых аппаратов. Для диагностики детей.
– И что?!
– Вы не понимаете…
– Прошу прощения, мой коллега волнуется и не может вам объяснить, – немедленно включился в разговор Док. – Там печатные платы на пятьдесят аппаратов. Они нашего изготовления. В три раза дешевле японских. В детские больницы пойдут.
– Что за аппараты?
– Так мы привезли! – опять вылез Слава. – Дайте в розетку включить, я покажу!..
Холеный с интересом наблюдал за мечущимся Славой, включающим прибор в розетку, прикручивающим датчик и нажимающим клавиши.
– Что вы хотите?
Слава только открыл рот, как Док наступил ему на ногу.
– Простите нас, пожалуйста! Вся электроника на пятьдесят аппаратов – их ждут в детских больницах – абсолютно вся в этом ящике. Дети не виноваты. Это мы виноваты. Извините нас, пожалуйста, за беспокойство!
Холеный развернулся и вышел из комнаты. Мордоворот с карабином, все это время стоявший у стены, показал – на выход.
– Я же говорил, я везучий! – орал Слава в машине.
– Дурак ты, – ответил ему Док.
На следующий день к Славиному офису подъехал грузовой микроавтобус. Двое крепких парней скантовали на землю большую картонную коробку и молча отчалили.
Док поинтересовался у Славы:
– Слушай, а почему таможню и доставку нормально не организовали?
– Так дорого же было…
– Ага, а башки бы нам поотрывали – это задешево, ну да…
Вскорости пути Дока и Славы разошлись навсегда. Но – никогда не говори «никогда».
Двадцать с лишним лет спустя, проходя по шереметьевскому терминалу на посадку к своему рукаву, Док услышал:
– Док, эй! Ты?!
Слава улыбался ему – все такой же, только совсем седой. Он ведь был старше Дока лет на пять, не меньше. Рядом со Славой стояла молоденькая женщина, лет двадцати пяти, не более, держащая за руки двух совсем маленьких детишек.
– Дочка подросла? Внуки?
– Ошибаешься. Дочка старше. А это – жена.
– Ну ты орел!
Слава хитро улыбнулся.
– Слушай, Док, я тебе денег должен!
– Каких денег? – У Дока давно не было со Славой никаких дел.
– Да так, из прошлой жизни. Двенадцать тысяч долларов. Телефон твой давай.
Глава 04
Высокое небо в полной темноте все равно чуть-чуть светится. Но это не беда, звезды и так отлично видны – чисто, ясно, и до сезона дождей, когда будет лить не то что сутками, а неделями, не переставая, – до дождей еще есть время. Тихо. Совсем тихо. Последний самолет с материка садится около десяти вечера, а сейчас полночь. Тихая ясная прозрачная тягучая звездная полночь.
Ровно в полночь автоматика медленно, на протяжении нескольких минут, приглушает наружное освещение на всей территории усадьбы. Свет прожекторов, освещающих двор словно огнями театральной рампы, становится все слабее и слабее. Остаются только штрих-пунктирные линии огней, столбиками вырастающие из земли по сторонам пересекающих лужайки дорожек. Ночью лишнее освещение ни к чему – оно только привлекает назойливых насекомых. Усадьба засыпает. А тем, кто сейчас бодрствует, освещение не нужно.
Внизу, между дорогой и морем – дома, домишки, хижины, какие-то строения, узкие дорожки, ветвящиеся, превращающиеся в аппендиксы, обсиженные гостиницами, магазинчиками, виллами. Лезущие из земли густо, скученно, обреченно, словно рыжие с покатыми шляпками опята из трухлявого пня. Внизу всегда суета, но даже там сейчас тихо и сонно. А выше дороги – сплошные заросли, и не сразу в них можно отыскать усадьбу, словно парящую над суетой курортного разнообразия. Усадьба – на горе, сотней метров выше кольцевой дороги, пронизывающей остров, замыкающей его самого на себя.
От кольцевой к усадьбе ведет извилистая асфальтированная дорожка, перед воротами заканчивающаяся небольшой круглой площадкой. Справа от ворот – одноэтажное длинное здание с покатой крышей, окнами в пол и низким широким крыльцом. Это офис. Слева, симметрично офису, такое же здание, но с воротами и без окон – гараж и хозяйственные помещения.
Кажется, что территория усадьбы ничем не отделена от внешнего мира – просто дикие заросли деревьев и кустарника. Но это не так. Заросли маскируют трехметровой высоты решетчатый металлический забор с торчащими из него через равные промежутки полусферическими головками, скрывающими прожектора и объективы видеокамер – если понадобится, забор в секунды превратится в сплошную световую стену, сияющую так, что и мышь не проскочит. Тишина обманчива. Впрочем, как и темнота.
За забором угадываются два широких двухэтажных дома, соединенные между собой крытым переходом, похожим на длинную застекленную веранду. Сейчас им никто не пользуется, но вот в сезон дождей переход – единственная возможность попасть из одного дома в другой, без зонтика миновав падающую с неба непрекращающуюся стену из дождевых капель.
Перед домом слева – пруд с перекинутым через него пологим каменным мостиком. Перед правым – бассейн, что, как и пруд, едва бликует водным зеркалом под высоким звездным небом.
Полночь. Значит, время для работы. Двое коренастых невысоких мужчин одновременно выходят из домов, слева и справа, и по тропинке направляются к воротам. Еле слышно включается сервомотор. Створка калитки справа от ворот бесшумно отъезжает в сторону, выпуская обоих наружу. Открываются ворота гаража, двое заходят внутрь. Один направляется в прачечное помещение, загружает и стартует две стиральные машины. Снова возвращается в гараж.
Тщательное мытье трех автомобилей – двух джипов и тяжелого удлиненного седана повышенной защиты – занимает полтора часа. Они не разговаривают друг с другом. Их движения экономны, точны, отточены, раз и навсегда отработаны. По всему видно, что до сегодняшней ночи они делали это многие сотни раз. Тускло горит гаражное освещение. Льется вода. Шумит пылесос. К половине второго ночи работа сделана. Время двигаться дальше.
Свет внутри гаснет, створки ворот, чуть подрагивая, опускаются. Мужчины покидают гараж и направляются через круглую площадку ко входу в офис. Один отрывает дверь, зажигает свет и скрывается внутри. Второй отстает от него, подходит к воротам. Из-за створок, состоящих из тонких вертикальных металлических прутьев, за ним в полной тишине внимательно следят две пары глаз. Мужчина просовывает руку между прутьями, по очереди гладит двух черных ротвейлеров, дает каждому заранее припасенное в кармане рабочих брюк лакомство. Отворачивается, направляется в сторону открытой двери офиса. Входит, закрывает дверь за собой. Собаки бесшумно растворяются в темноте.
В офисе несколько комнат, большая переговорная, кухня, рекреационная зона. Час тридцать пять. Время приниматься за уборку.
Для начала мужчины наполняют большой лоток кофейными кружками и грязными блюдцами со столов, заряжают посудомоечную машину. Посуды немного – в офисе работают от силы человек двадцать. Собирают мусор из корзин под столами – это тоже быстро. Один держит большой мешок. Другой достает из корзин заполненные канцелярским мусором маленькие мешочки, завязывает, бросает в большой мешок, отрывает от рулона новые мешочки, заправляет в корзины, ставит на место. Теперь, когда они рядом, видно: они похожи друг на друга – как родные братья. Низкорослые, коренастые, смуглые, с чертами лица, напоминающими индейские, с чуть выдающимися вперед скулами.
Настает время для самой трудоемкой работы – уборки столов. Столы завалены бумагами, книгами, папками, всякой другой ерундой и всячиной. Это понятно – столы не для красоты, за ними работают. Но столы должны быть чистыми. И чистыми они должны быть каждый день. Один из мужчин вешает себе за спину ранец с портативным пылесосом. Из ранца выходит длинный электрический провод, включенный в розетку. С этим ранцем он похож на астронавта в открытом космосе, соединенного с орбитальной станцией лишь страховочным фалом.
Второй неотступно следует за первым. Его задача – поднимать и удерживать на весу предметы, находящиеся на столах, пока первый, орудующий пылесосом, очищает столы и убирает пыль с самих предметов в руках второго. Каждый из предметов после уборки должен оказаться ровно на том же месте и в том же порядке, где он был до нее. Это непросто, но выполнимо, если делать работу сосредоточенно. После того как столы убраны, посудомойка разгружена, настает время двух санузлов – пятнадцать минут, не больше. Наконец, еще три четверти часа уходит на обработку пола двумя моющими пылесосами.
Мужчины закрывают офис, возвращаются в усадьбу. Полчаса тратится на уборку пруда и кормление населяющих его многих сотен маленьких золотых рыбок. Рыбки перед рассветом – выспавшиеся, голодные, выпрыгивающие из воды то там, то там – так, что поверхность пруда то и дело вскипает мелкими бурунчиками и фонтанчиками. Еще полчаса занимает уборка большого глубокого неправильной формы бассейна. За прошедший день его поверхность покрылась облетевшими цветочными лепестками и маленькими листочками – все нужно собрать.
Светает. Где-то далеко внизу раздается приглушенный звук ревущих на форсаже авиадвигателей – значит, уже шесть утра, и из аэропорта уходит первый сегодняшний рейс с острова на материк, Самуи – Бангкок. Работа кончена. Можно сделать перерыв. Мужчины ложатся рядом на траву. Восход окрашивает небо розовым. Солнце быстро поднимается по небу. Пробуждаются птицы. Пчелы и шмели отправляются в путешествие по цветкам. Кузнечики и цикады образуют ежеутренний звуковой фон.
Полчаса спустя на веранду дома слева выходит облаченный в белое кимоно мальчик – тонкий загорелый блондин, слегка покачивающийся от еще не полностью ушедшего сна. Трет глаза, спускается с лестницы, пересекает лужайку, направляясь к пруду. Мужчина, лежащий справа, поднимается, идет навстречу мальчику. Они останавливаются друг перед другом, кланяются и начинают странную гимнастику.
Сначала мальчик, внимательно глядя на мужчину, повторяет за ним все замысловатые движения рук и ног – па странного танца, состоящего из рваного рисунка перемещений в пространстве и замираний в кажущихся неестественными и неравновесными позах. Потом они меняются местами: мальчик двигается, мужчина повторяет движения за ним. Там, где движения мальчика неточны, мужчина поднимает правую руку вверх – мальчик останавливается. Мужчина снова показывает правильное движение, мальчик повторяет, и если все правильно и хорошо, то они продолжают, если же нет, то повторяют не получающееся движение снова и снова.
Необычный танец заканчивается. Мальчик сбрасывает кимоно, подходит к бассейну, поднимает руки и неподвижно застывает на самом краю, отбрасывая длинную тень на траву.
Из дома справа пулей вылетает крепко сбитая, небольшого роста, с раскосыми глазами девчонка. Через несколько секунд она оказывается возле кромки бассейна. На бегу подпрыгивает и, не снижая скорости, влетает в спину мальчишке. Оба падают в воду, подняв тучу мелких брызг.
– Ты чего, дура, что ли, совсем? – кричит ей мальчишка.
– Сам дурак, холодной воды боишься! – вопит в ответ девчонка.
– Утоплю сейчас! – пытается схватить ее мальчишка.
– Догони сначала! – орет девчонка, и они начинают кружить по бассейну с бешеной скоростью.
Время от времени из воды вылетает то одна, то другая тонкая девчоночья нога, стремящаяся в скользящем ударе достать мальчишку. Несколько раз ей это удается. Наконец, они останавливаются, запыхавшись, ложатся на воду.
– Ладно, сопля, рано радуешься, вот завтра я тебя подкараулю! – говорит ей мальчишка.
– Ну-ну, – пищит девчонка, – подкараулит он меня! Да ты топаешь, как слон! Караульщик нашелся!
Переругиваясь, они плывут к выходящей из воды лестнице. Мальчишка берется руками за поручень.
– Хамло, – говорит девчонка.
– Чего хамло?
– Ты – хамло.
– Почему?!
– Потому что потому, что кончается на «у»! Ladies first![3] – она отталкивает мальчишку от поручня, вылезает из бассейна, отряхивается и принимает из рук коренастого мужчины махровое полотенце.
За катавасией с веранды дома слева, улыбаясь, наблюдали две женщины.
– Кадри, как же дети выросли…
– Юкки, а когда тебе было одиннадцать, разве ты не была большая?
– Ну да, была. И еще – никак не могу привыкнуть к этим двоим.
– К каким?
– Ну, к этим.
– А-а-а, Алеко и Малеко? «Двое из ларца, одинаковы с лица»? А чего?
– Так они не спят никогда.
– Юкки, ты как маленькая, ей-богу! Им не нужно спать. Они другие.
– Ну, все же…
Кадри подошла к перилам:
– Джонни, Йоко! Быстро одеваться и завтракать! В школу опоздаете!
Юкки спустилась с веранды на лужайку, жестом остановила направлявшуюся в дом дочь.
– Yōko, anata wa otoko to wa migurushī furumai o suru![4]
Джонни улыбнулся, и тут Йоко внезапно ощутила, как растворяется в его солнечной улыбке. Улыбнулась в ответ:
– Дурак!
– Ага! – подтвердил Джонни, крепко сжав ее руку.
Глава 05
Оглушительно щелкают ходики с кукушкой на стене. Темень за окном. Обшарпанные стены зеленоватого, покрытого сеточкой мелких трещинок кафеля. Тусклая аура матового светильника на потолке, с тенями по мутному стеклу от когда-то нашедших свой конец в фонаре насекомых. Рассохшийся, с ноги на ногу переваливающийся, скрипучий кухонный стол с изрезанной ножом пластмассовой столешницей. Какой-то салат, две лазаньи. Бутылка водки. Две стопки. И мертвая тишина.
– Я не буду, – отрешенно прошептала Кадри, – мне теперь нельзя.
– Я как ты, – отозвался Андрей.
– И вообще, даже если бы и было можно… – Кадри остановилась.
Андрей молча смотрел в темное окно, обрамленное давно не стиранными серо-зелеными портьерами.
– …то вот и не знаю, стала бы я за нее пить.
– Так это не «за», Каа. Это в память.
– Какую память, Андрюша?
– Такую, какая есть.
– Такую, какая есть, забыть хочется. Чем скорее, тем лучше.
Кадри замолчала. Наклонилась к столу, подперла голову руками и внезапно заплакала. Тихо-тихо, по-детски, от этого еще страшней и безысходней. Андрей встал с табуретки, подошел, обнял сидящую Кадри за шею, прижал ее голову к животу. Кадри оторвала локти от стола, обвила Андрея руками, прижалась. Постепенно рыдания утихли. Кадри потянулась за салфеткой.
– Ну вот, тушь потекла.
Встала, пошла в ванную. Андрей проводил взглядом ее бессильно ссутуленную спину.
Вернувшись, вытащила табурет из-за стола, придвинула к Андрею, села близко-близко, коленями упираясь в его колени, – глазами любя его близкие глаза с темными тенями под нижними веками, – словно хотела стать частью его, словно хотела слиться с ним, обрасти одной кожей на двоих, и больше никогда и никуда не уходить, и больше никуда и никогда не отпускать.
– Как жить будем, Андрюша?
Андрей стащил ее с табурета, усадил на колени, прижал к себе. Знакомая ангорка под его ладонями стала горячей. Дыхание сбивалось от нахлынувшей, давно забытой на вкус нежности.
– Прежде всего, поженимся.
– Ты делаешь мне предложение?
– Нет. Не делаю. Сделал.
– Спасибо. Я ждала.
Оторвала голову от его груди. Глаза в глаза. Зеленые глаза в половину неба. Не глаза – глазищи. Нет, и не в половину – теперь во все небо. Вот, наконец, я и дома, искрой опалило Андрея.
– Мы завтра пойдем и подадим заявление, Каа.
– Можем никуда не ходить.
– Почему?
– Потому что ты иностранец.
– И что?
– Справка нужна о твоем брачном положении.
О статусе.
– А где взять?
– Тебе – нигде. Тебе – только в суд местный идти. Там заключение сделают.
– Это долго?
– Месяца два.
– Не знал.
– Я тоже не знала. Вчера выяснила.
Андрей рассмеялся:
– Вот как!
– А ты думал!
– Что я думал?
– Да ничего! Если бы ты не сделал мне предложение, я бы сама его тебе сделала.
– Ты опоздала, Каа! Я успел первым, – с напускной серьезностью подытожил Андрей и рассмеялся в ответ. – Значит, жениться будем в другом месте.
– И в другое время! – добавила Кадри.
Ночью ютились в гостиной, на узком, холодной сталью старых пружин тыкающем в ребра полуторном диване. Занять кровать в родительской спальне Кадри не смогла.
Кто-то сказал: дурак винит других, умный – себя, мудрец не винит никого. Кадри понимала: винить кого бы то ни было теперь поздно. Кадри не считала, что мать виновата перед ней. Она просто была такая, какой была, – отрешенная, безэмоциональная, не умеющая любить. Никого, даже себя.
Говорят, жизнь – штука сложная. Жизнь сложна именно своей простотой. Ты делаешь свою жизнь, каждую минуту, каждое мгновение, каждое движение секундной стрелки. И это расслабляет. Думаешь – тик-так, снова тик-так… Вот и час прошел. Немного, вроде бы. Обманчиво немного. Люди расслабляются – да что там, да ладно, успею еще. Должен был сделать сегодня; не сделал – ну и что, кто меня осудит? Сами все кругом такие.
Однажды, Кадри лет десять было, отец позвал ее в ванную:
– Кадричка, девочка, иди сюда!
Вошла. Отец сказал:
– Табуретку принеси.
Принесла.
– Садись.
Села. Отец молча заткнул слив ванны пробкой, открыл оба крана. Через несколько минут ванна была заполнена до верхнего сливного отверстия.
– А теперь смотри, – засунул руку в воду, выдернул пробку, открыв слив. – Что видишь?
– Ничего, папа.
Вода медленно уходила из ванны. Уровень тихонько понижался, белые эмалированные стенки опустевающей ванны влажно блестели. Расстояние между верхним краем влаги и поверхностью воды едва заметно увеличивалось.
– Теперь что видишь?
– Воды стало меньше.
Чем ниже стояла вода в ванне, тем шире становилась воронка, тем громче урчала сливная труба. Когда воды почти не осталось, труба уже грохотала. Несколько воздушных пузырей вырвались из ее отверстия. Труба засипела высоким свистом, и в считаные секунды ванна опустела.
– Кадри, это не ванна, – сказал отец и замолчал. – Это жизнь. Так устроена жизнь. Так устроена наша жизнь. Мы не ценим время, что нам дано. Время, что у нас есть. А оно уходит. Уходит, как вода. И настанет момент, когда нам его не хватит. Когда нужно будет уйти вслед за ушедшим временем. Береги время, дочка. Не позволяй никому пользоваться твоим временем, если сама этого не хочешь. И щедро дари свое время тем, кого любишь.
Тогда Кадри поняла, что хотел сказать отец. Но потом, наверное, забыла. Позволила сиюминутному стать главным. День, ночь – сутки прочь. Много ведь еще воды в ванне, так чего жаться, что мелочиться? Смерть матери отрезвила. Боже, как я могла забыть наставление отца?! Ведь получается, что мать спустила всю свою жизнь – без остатка, до последней капли – в бездонную сливную трубу! От ее воды никому не стало теплей. Никому не стало уютнее. Никто не утолил жажду. Никому не стало лучше. Просто время утекло – сквозь пальцы. Утекло и закончилось.
Нет. Хватит. С меня довольно, мама. Прости и прощай. Я теперь сама скоро – мама. С детьми нельзя так. Как? Да вот так! Безответственно, бесталанно, не считая дней, не прилагая никаких усилий. Дети должны все сами – так, что ли? Дети должны – так, что ли?! Ты должна помыть все бутылки, говорила мать, усаживая Кадри перед тазиком с растворенным щелоком, лежащим рядом ершиком и кучей грязных бутылок из-под подсолнечного масла на полу кухни. В магазине за пять пустых вымытых одну полную дают, говорила мать. Ты должна, говорила мать. И что? И где теперь те твои полные бутылки? Они, что, сделали нас миллионерами? Они спасли от гибели отца? Они сделали лучше твою и мою жизнь, мама?!
С детьми нельзя так. Они маленькие. Они не понимают. Они сами – не могут! Ради детей нужно из кожи вон лезть. Нужно становиться для них ступенькой, трамплином. Нужно, чтобы они не стартовали так, как ты, – из холода и голода. Нужно стараться! Каждый день, каждый час, да каждую минуту, наконец! Ради детей. Ради любимого. Ради жизни. Ради того, чтобы жизнь была жизнью, а не домом терпимости, фанерной халупой, где мокро от непроходящих луж годами разливаемой нелюбви. Ты не имеешь права спускать воду своей жизни в канализацию!
– Что делать будем, Андрюша?
– Уедем.
– Куда?
Андрей тяжело вздохнул.
– Я не знаю. Можем ко мне.
– Андрюша, что я там делать буду? У меня нет гражданства, нет разрешения на работу. Формальности займут много времени. Да и в Москве таких своих, таких как я, – до горизонта.
– Давай вернемся к Марулле.
– Андрюш, я ей нужна, пока бегаю каждый день по ее фермам – вдоль и поперек. А вот как живот вырастет – какая из меня бегунья?
– Ну, перебьемся как-нибудь.
– Андрюша, не бывает никаких «как-нибудь». Там, где «как-нибудь», всегда тоскливо, бедно и холодно. Вот скажи, у тебя деньги есть?
– Сейчас?
– Нет. Вообще.
– Если вообще – нет.
– А что есть?
– Квартира съемная. Джип есть, не новый.
– Сколько стоит?
– Ну, за миллион двести тысяч рублей продать в общем можно. Он бензина жрет много и налог высокий. Спросом на вторичном рынке не пользуется.
– Ну, вот видишь, милый. И у меня вообще ничего, кроме этой квартиры.
– И почем?
– Да хрен продашь, Андрюш. Зарядить можно и за восемьдесят тысяч евро.
– А продать?
– Если за сорок возьмут, и на том спасибо. Да и тут оставаться, если что, – форменное безумие.
– Почему?
– Потому, Андрюша, что здесь – a failed state[6]. Работы нет. Кто может, уезжает. На этот раз ты иностранец. И вообще ты здесь оккупант хренов.
Андрей подошел к окну, задумался, закурил. Спохватился, затушил сигарету пальцами:
– Прости!
– Вот и получается, – продолжила Кадри, – что ничего у нас с тобой нет…
– Понимаешь, – перебил ее Андрей, – у меня тоже ситуация аховая. Зайратьянцу я нужен в Москве. Я же теперь еще вдобавок младший партнер. Еще месяц моего отсутствия он потерпит. С трудом, но потерпит. А потом – la commedia e finita[7].
Вот и всё, подумала Кадри. Мой реквием по мечте[8]. Впрочем, мне не впервой.
Ей было шесть. Она бегала по двору и пела. Ей тогда нравилось петь. Впрочем, ей всегда нравилось петь – и не ошибаться ни в едином звуке. Петь – и не фальшивить. Петь так, как будто крылья за спиной. Отец отвел в музыкальную школу на прослушивание. Пожилая преподавательница заставила вслед за роялем повторить музыкальные фразы, ритмы, что она выстукивала костяшками пальцев по крышке. Потом взяла скрипку и заиграла.
– Нравится?
У Кадри сил не было ответить, только закивала головой – быстро-быстро.
– Молодец! Ну и ладно, придешь на следующей неделе!
Засыпая, Кадри слышала, как ругаются родители в соседней комнате. Вечером следующего дня отец, придя с работы, положил на стол маленький футляр.
– Иди сюда, доченька! Открой!
В футляре, на красном бархате – маленькая скрипка-«четвертушка», смычок и кусок канифоли. Отец сиял. Мать зашла, посмотрела, хмыкнула, повернулась и вышла из комнаты.
Через полгода Кадри выросла, и «четвертушку» сменила «половинка». До самого лета Кадри усердно занималась, забыв про дворовых подруг и потасканных предыдущими хозяйками кукол. Каждый день, в любую свободную минуту – дома скрипка, трижды в неделю – музыкальная школа.
В сентябре начался первый класс обычной школы. Скрипка куда-то бесследно пропала из дома. Неделя, вторая…
– Папа, когда на музыку?
Отец молча отвел глаза.
– Па-а-а-п! Скрипка где?
Что-то говорил отец – про то, что положение сложное, что денег нет, что дорого в музыкальной школе учиться. Что-то еще говорил. В чем-то оправдывался. Кадри уже не слушала. Уже – не слышала. И даже – не плакала. Просто зашла в комнату. Открыла шкаф. На том месте, где раньше лежал скрипичный футляр, – зияющая пустота. И звенящая тишина. И лишь легкий, тонкий, едва-едва уловимый, запах канифоли.
– Андрюша, ты поступай, как знаешь. Я не неволю, не держу.
Лежавший на столе телефон Андрея запел голосом Фредди: «It’s a kind of magic!..»[9]
– Это Док! – воскликнул Андрей. – У меня нет тайн от жены! – и нажал кнопку громкой связи.
Глава 06
Юкки спала, уютно подложив ладошку под щеку. К Доку сон не шел. Семичасовой джетлаг на восток – непросто. Вот на запад, почему-то, переносится легче. Сказал вчера по телефону: не встречай, сам доеду; рейс со стыковкой, первое «плечо» задерживают, могу не успеть на коннект. Но ничего, в воздухе как-то нагнали, обошлось, даже время на кофе с пирожным в Дубае осталось. А все равно, вышел в Нарите, по сторонам осматриваясь – стоит! С ноги на ногу переминается, ну просто словно пацанка какая, честное слово. Захотелось – в охапку да на руки, как ребенка, прямо там. Едва удержался.
Дверь в ночлежку свою открыла – Док не рассчитал, приложился к притолке макушкой. Рассмеялся, потирая ушибленную сдуру голову. Заплакала – осторожнее, ты такой большой, здешние размеры не для тебя! Обнял, успокоил. Вот, спит теперь в обнимку с Чебурашкой, подаренным три с половиной года назад в проливной дождь на берегу Новодевичьего пруда.
– Да оставь ты его!
– Не могу.
– Почему?
– Это у меня от тебя.
– Ты всегда с ним засыпаешь?
– Да…
– Почему?
– Он мой мужчина. Мой единственный мужчина.
– Что, все три года?!
– Все…
Сказала, зарделась, в полутьме спрятала лицо в подушку. Один ночничок в крохотной комнатушке. В пяти минутах от Сибуя, в считаных шагах от футуристического пейзажа с высотками, перекрестками, рекой из машин, летящими над Токио поездами. А тут, внутри панельного игрушечного домика – средневековье какое-то. Футон[10] на полу, а ведь холодрыга – февраль. Док вывернул отопительный режим кондиционера на максимум, в красный, самый горячий, сектор. Юкки всплеснула руками:
– Ой, ты что, это же так дорого!
Посмотрел, как учитель на проштрафившуюся школьницу. Смутилась, опустила глаза, пролепетала:
– Я привыкла.
– К чему – к холоду?!
– Привыкла, что не для кого и незачем быть теплой.
Прижалась, затихла.
– Ты почему тогда пропала?
Только крепче прижалась.
– Почему? Скажи, почему? Ты обо мне подумала? Ты о себе, наконец, подумала?!
– Твоя жена сказала…
– Что значит «сказала»?!.. – возмущенно начал Док и тут же осекся.
А и правда, кто создал всю ситуацию? Ты и создал. Ты – автор. Тебе лавры, почести и «оскары», тебе и расхлебывать. Ты что думал – что все будет как в пошлом кино: слюняво, безоблачно и со звуком в «долби сэрраунд»? Она тебе в дочери годится. В до-че-ри. У вас разница в двадцать пять с плюсом. Ты что, с женой разведен был? Или как? Чего ты добивался от рожденной, выращенной и воспитанной в японской традиции – чтобы она эмансипе изображала, прыгая перед тобой в латексе и крутя пируэты на шесте кверху задницей?! Ты этого ждал, старый дурак?!
Захотелось пить. Сквозь коротенький узенький коридорчик от комнатенки к входной двери нормально протиснуться только боком. Ввинтился в кухонный закуток напротив такой же крошечной ванной, открыл холодильник, с непривычки дверцей попав по колену, поморщился. Глотнул минералки. Чем глубже в токийскую ночь, тем меньше хотелось спать.
Надел куртку, взял в руку кроссовки. Снова коридорчик, потом – по стеночке, лишь бы не потревожить спящую на полу Юкки – и к раздвижной балконной двери. Быстро открыл, проскользнул, закрыл. Места на балконе не было. Слева стиралка, с откидывающимся верхним люком, с обширными следами ржавчины на корпусе. Справа, прямо на балконном полу, гудящий модуль кондиционера. Впрочем, не так уж плохо – если стоять, то вполне нормально, даже можно и не боком. А присесть захочется, то вот тебе кондиционер – вместо табуретки. Правда, из него прилично дует холодом, но если сбоку примоститься и не подставлять ноги под обдув, то нормально. Третий этаж. Узкая улочка. Чуть за полночь. Сырой порывистый ветер. Февраль, хоть и конец. Сакуры голые стоят. Месяц еще как минимум до буйной розовой весны. Ну и плевать. Моя весна начинается сейчас.
Слабые вспышки в глазах – одна, вторая, третья. Тихий голос внутри головы:
– Доброй ночи!
– Здравствуйте, Олаф! Будем разговаривать?
– Да. Мне есть что вам сказать.
– Говорите.
– Таким способом у вас сил не хватит. Давайте обычным.
– Хорошо. Сейчас наберу.
Док достал телефон, выудил из кармана гарнитуру. Включил голосовую связь в мессенджере, положил телефон на стиральную машину. Вдалеке, на перекрестке, тревожным желтым мигал ночной светофор. Вспышка – пауза – вспышка… Завораживает. Сил нет оторвать взгляд.
– Я здесь, Олаф.
– Как долетели?
– Спасибо, без приключений.
– Непривычно слышать от человека, чья жизнь теперь – сплошные приключения!
– Именно! – рассмеялся в ответ Док. – Выкладывайте, зачем понадобился. Что я знаю совершенно точно, вы бы не стали выходить на связь без причины.
– Да бросьте, Док, – слова Олафа звучали иронично, – я же с людьми работаю, понабрался тут от вас манер и привычек. Так что теперь вполне могу и без причины. Так, по-соседски, почтение засвидетельствовать.
– Тогда взаимно! – не переставая смеяться, промолвил Док.
Олаф ненадолго замолчал.
– Что вы решили, Док?
– Вы про барабанчик?
– Да.
– Я его использую сегодня.
– Примите мои поздравления. Снова будете отцом! Это прекрасно. Я вот иногда жалею, что мне недоступны ваши простые человеческие радости.
«Простые»? Да, периодически Олафа пробивает на пошлость. Похоже, это не бравада – он действительно многого в нас не понимает. Так что мы квиты – он не понимает нас, мы – его. Точнее, не «его», а «их».
Дети… Казалось бы, что может быть проще? В молодости дети – побочный продукт. Тусовки, путешествия, краски, запахи, мышечная радость, гормональное пекло. Жизнь, брызгами шампанского плещущая через край. И среди всего великолепия – милый, ты скоро будешь папой! Ну, буду. И что? Потом – не приходя в сознание – пеленки-распашонки, памперсы, педиатры, молочные кухни, коклюши и ветрянки, велосипеды, средиземноморские набережные, диснейленды, расквашенные носы, гимназии, гувернантки. Тебе всего-то на пятнадцать лет больше – а он уже вон как вырос! С ним теперь можно разговаривать как со взрослым – а значит, никакой он уже и не ребенок. Ну да, был. Так ты даже и не заметил.
В шестьдесят – другое дело. Ты и так уже дедушка. Но, как бы ни любил внуков, все равно понимаешь: внуки не дети. У них есть свои родители. Те, кто за них в самом полном ответе. А ты – ты так, декорация, что ли. Есть ты – хорошо. Нет тебя – ну что же, так получилось.
А тут – снова ребенок. Твой ребенок, не чей-то там. Тебе его поднимать. Не братьям-сестрам, годящимся ему по возрасту в папы-мамы. Не им – тебе. И бесполезно в паспорт смотреть, свой год рождения тебе и так никогда не забыть. Когда ему будет двадцать, тебе – возможно, но не факт – восемьдесят. А может, и не надо бы тебе тех восьмидесяти, если годы ввалятся в твой дом, не спросясь, да в компании с деменцией, а то и еще с чем другим, похуже.
Ребенок в шестьдесят – это поступок. Поступок отчаянный, поступок безрассудный, и потому – поступок человеческий. Никаким пятисотлетним Олафам никогда не понять, что на самом деле за твоим поступком стоит.
– Ну что же, Док. Теперь вас четверо. Вы, Андрей и ваши женщины. А не успеете глазом моргнуть, как будет шестеро. Вы – ячейка.
– Я понимаю, Олаф.
– Мы нашли место, где вам будет комфортно.
– Нужно переезжать?
– Да.
– Когда?
– Да хоть сейчас. Месяца через четыре на месте все будет готово. Что вам объяснять – мы же встретились в Таиланде. Это Самуи. Две стоящие рядом неплохие виллы. Они, конечно, нуждаются в перестройке, но это, на самом деле, не так сложно.
– Олаф, покупка домов с землей под ними и строительные работы требуют финансирования…
– Не беспокойтесь, вопрос уже решен.
– Кем?
– Господином Янковски.
– Вот это сюрприз, Олаф! А он тут при чем?!
– Мы с ним давние приятели.
– Вы хотите сказать, что он – один из вас?
– Нет, что вы, ни в коем случае. Он нормальный человек и безо всякого там суперменства.
– Тогда откуда?
– Видите ли, Док… Как когда-то пел один ваш поэт, «человеческая жизнь имеет более одного аспекта»[11]. И существует ненулевое количество людей, кто живет и даже вполне себе преуспевает в сегодняшней реальности, но в то же время не строит иллюзий, что всё вокруг такой реальностью – точнее, ее выхолощенным масс-медиа образом, – ограничивается. Вообще, на свете хватает тех, кто, поняв, зачем здесь мы – помощники, – сами нам помогают, безо всякой корысти, всякого принуждения и постороннего вмешательства.
– Ну да, Олаф. «Мне скучно, бес. – Что делать, Фауст?»[12] Помню, как тут не помнить.
– Знаете ли, как там у вас говорят, «лицом к лицу лица не увидать»[13]. Мне вот проще. Я – не человек, поэтому мне виднее, хотя и понахватался все же от вас. Так вот, многие обеспеченные люди живут в нынешнем скотстве только лишь от безысходности. Оттого что никто не показал куда двигаться. Обретая цель, они становятся движущей силой перемен и преображений мира. Мой дорогой друг, проблемы не в технологиях, проблемы в головах.
– Но все же никак не возьму в толк. Скажите, зачем Валери нужно вам помогать?
– Этот вопрос вы сможете задать ему сами – конечно, если захотите. Однако осмелюсь высказать свою собственную догадку. Скорее всего, ему, так же как и вам…
– Что?!
– Как и вам, извините за грубость, осточертело жить лишь для того, чтобы жрать и срать. Ну, а если вы про деньги – сочтетесь, время у вас будет. Мы ведь выполняем потихоньку наши обещания.
Некоторое время назад Олаф передал Доку наводку на два стартапа. Люди в них сидели совсем безбашенные и малоадекватные, но Док дал команду вложиться. Пока все происходило многообещающе – через полгода-год можно будет выходить с отличным множителем.
Гарнитура смолкла. Светофор продолжал мигать. Док впал в оцепенение. Говорить не хотелось. Это поначалу, на Тибете, когда у него только прорезались «телепатические штучки», был щенячий восторг – ну как же, новые горизонты реальности, новые приключения, новые вызовы и смыслы! А теперь – все чаще моменты, когда никого не хочется не то что видеть, а даже слышать. Никого, кроме самого родного человека. Кроме нее, безмятежно спящей на полу в куцей комнатенке за хлипкой балконной дверью. Но – нельзя. Таковы теперь условия игры. Хотел взлететь над реальностью? Лети. Но помни: у всего есть своя цена. Плати теперь сполна.
– Скажите, Олаф. Сколько еще таких, как вы это называете, ячеек, кроме нашей?
– Десятки, мой друг.
– Я могу познакомиться с ними?
– Нет. Пока не можете.
– Почему?
– Из соображений безопасности.
– А как же дети? Как они узнают, что не одиноки?
– Всему свое время. Не торопите события, Док. Вы все увидите своими глазами и даже примете в процессе непосредственное участие. Уверяю вас, это будет очень занимательно. Что же касательно вашей ячейки, то дома будут скоро готовы. Я отправил на место двоих ассистентов. Вы познакомитесь с ними, когда приедете на место. Они будут сопровождать детей и вас. Пока дома в процессе, снимете две виллы. Или, если захотите более тесного общения, одну. С домами на острове проблем нет.
– Хорошо, понял, спасибо. Еще вопрос. Я уже проходил обработку – в Лхасе, с медальоном.
– А-а-а, так вы опасаетесь за свое состояние при повторной обработке? Напрасно. Это разные воздействия. Ничего плохого – ни с вашей женщиной, ни с вами, – не случится. Спокойной ночи, Док!
В «Фэмили Марте» на Дзиннане в три утра пустынно, как в плохом музее. Док долго бродил по магазинным рядам, обрабатывая гугло-переводчиком ценники и надписи на коробках. Наконец, более-менее разобрался. Покидал в тележку, расплатился и, навьюченный пакетами, пошел по блестящим под фонарями лужам.
– Ты где был? – вскинулась испуганная Нэко, когда он открывал дверь.
– Не волнуйся, в магазин ходил.
– Ты же языка не знаешь…
– Ничего, я как папуас, жестами, – улыбнулся ей Док. – Завтра нам будет очень хотеться есть.
Юкки сворачивала футон, собираясь убрать в шкаф.
– Не спеши, не надо. Вскоре пригодится. А пока – туалет, душ и легкий завтрак.
Лежа под одеялом, Юкки с удивлением разглядывала барабанчик.
Придя в себя вечером следующего дня, Док постриг ногти ей и себе. Приготовил то ли завтрак, то ли ужин. С набитым ртом, не выпуская из руки здоровенный кусок пан-пиццы с салями, сказал:
– Собирайся не спеша. Через несколько дней улетаем.
Даже не спросила куда – просто прижалась щекой к плечу.
– Едем – значит, едем. А собирать мне нечего.
– Неправда, есть.
– Что?
– Меня не забудь!
– Уздечку надену!
– Тогда я спокоен.
Никогда еще Док не был так спокоен и уверен. В ней, в себе. В целом мире, в его будущем. Все будет как надо. Мы не подведем, ребята.
Глава 07
Тяжелый лимузин едва тащился по Мэйн-роуд в непонятно откуда взявшейся пробке за старым, продавленным, ощутимо присевшим на заднюю ось тук-туком[15]. Стальная клетушка, забитая под завязку бледнокожими туристами, ощетинилась во все стороны фотообъективами и селфи-палками, увенчанными прямоугольничками мобильных телефонов. Отдыхающие усиленно крутили головами по сторонам, щелкали фотозатворами, выполняя незатейливую обязательную культурную программу.
– Алеко, долго еще? – недовольно спросил с заднего сидения Джонни.
– Минут двадцать. А если что, так спокойно умножай на два, – Алеко с улыбкой взглянул в зеркало заднего вида.
Малеко с каменным лицом сидел на левом переднем рядом с Алеко.
Джон повернулся к Йоко:
– Вот не понимаю, зачем каждый день в школу ездить?
И тут же, обращаясь к водителю:
– Алеко, давай обгоним?!
– Нет.
– Почему?
– Сплошная.
– Ничего не будет, здесь камер нет.
– Получишь права, сядешь за руль – обгоняй. Можешь хоть в зал суда въезжать, не вылезая из-за руля.
– Какой зал?
– Где тебя будут водительских прав лишать. В лучшем случае. А то и до тюрьмы недалеко.
Йоко безучастно смотрела в окно. По обочине слева тянулась вереница мопедов. Самое обидное, мопеды и мотороллеры в итоге пробирались по краю дороги раза в полтора быстрее автомобилей. Вот и сейчас с лимузином поравнялся ржавый, обшарпанный кирпично-красный мопед с пожилым мужчиной с обветренным лицом за рулем. На его правом плече неподвижно восседала небольшая обезьянка. Увидев в окошке Йоко, обезьянка скорчила ей рожу. Йоко рассмеялась:
– Джон, смотри, какая милая!
– Ага, милейшая, – проворчал Джонни, привстал со своего сидения, облокотился на колени Йоко, прижался лицом к дверному стеклу и состроил обезьянке ответную физиономию. Обезьянка раскричалась, подпрыгивая на плече водителя мопеда. Йоко отпихнула Джона на его половину сиденья.
– Да вы как родные братья!
Тем временем мопед ускорился, ушел вперед и через полминуты скрылся из виду. Джон плюхнулся обратно.
– Йо́-йо, чего пихаешься?
– У тебя локти острые, мне коленкам больно.
– Ну, прости, я не хотел.
– Да ладно, я не сержусь.
Йоко привстала, наклонилась вперед и сказала на ухо сидевшему впереди нее мужчине:
– Малеко, а, Малеко, а включи радио, пожалуйста!
Седан выскользнул из продолжавшего еле ползти потока в поворот на поднимавшуюся в гору узкую дорожку и через две минуты остановился возле ворот на небольшом круглом пятачке. Похватав с пола салона рюкзаки, дети выпрыгнули из машины; толкая друг друга, втиснулись в калитку и наперегонки побежали к своим домам.
– Ма-а-м, мы приехали!
– Рюкзак на место, переоденься, руки помой и обедать! – послышался голос Кадри из кабинета.
– А где сегодня обедаем?
– Сегодня у Нэко.
– Ма-а-м, опять у нее, поди, удон со свининой и темпура?!
– Я не знаю. Не спрашивала. Тебе не нравится? – Кадри вошла в комнату Джона на втором этаже, потрепала его по щеке и поцеловала в макушку.
– Ну, мам…
– Что «ну»?
– Мне твои котлеты с борщом больше…
– Завтра будут тебе и котлеты, и борщ. И кисель могу сварить.
– Вот-вот, ма! И кисель обязательно! Пожалуйста!
После обеда дети выбежали на лужайку.
– Полчаса, и не опаздывайте! – выглянула из двери дома Нэко Кадри.
– Мы тут, – откликнулась Йоко.
– Ну, чего? – спросила у Джона.
– Да достали уже оба. Кевин опять на рожон лез. На большой перемене.
– Как?
– Да типа «я тебя уроню и растопчу».
– А ты?
– Что я?
– Ну – ты что?
– Ушел.
– Ну так правильно.
– Что правильно, Йо-Йо? Они все равно нарвутся, и мне придется отвечать. А я боюсь.
– Чего боишься?
– Поломать его боюсь. Алеко говорит, у меня не получается точной реакции.
– Почему не получается?
– Не знаю. Не получается, и всё тут.
– Джонни, полчаса есть. Пошли. Я покажу как. – Ну ладно. А то Алеко показывает-показывает, а я не понимаю.
Сели возле пруда.
– Джонни, расслабься.
Джон несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул и зажмурил глаза.
– Так?
– Так. Теперь мысленно вкатись в воду, будто ты мячик.
– Ага.
– Стань водой.
Джон сжал кулаки.
– Не напрягайся, так никогда не получится.
Кулаки Джона ослабли, ладони полностью развернулись.
– Крути спираль!
Джон сопел с полминуты.
– Не могу. Видишь, не получается.
Йоко повернулась к Джону.
– Смотри на меня и внутри себя – себя слушай.
Села в «лотос», прикрыла глаза. Внезапно вода в пруду ожила – сотни мелких рыбок подтянулись к берегу напротив места, где сидели Джон и Йоко, начали вращаться, крутить «колесо» по часовой стрелке, ускоряясь с каждой секундой. Рыбки на внешней части фигуры вращения, максимально ускорившись, отрывались от поверхности колеса, словно искры от фейерверка. Другие же, поднырнув снизу, попадали в центр колеса и тут же продолжали вращение вместе со всем косяком.
Йоко открыла глаза. Вращение рыб прекратилось.
– Повтори!
Джон снова зажмурился.
– Расслабься! Представь, что ты – это я!
И вдруг в пруду начала вращаться живая спираль. Маленькая, неустойчивая – сделала несколько оборотов, распалась.
– Теперь только тренироваться. И не нажимай на них сильно.
– Почему?
– Им будет больно. Тебе же Алеко объяснил.
– Спасибо, Йо-Йо!
Андрей, выйдя из офиса, шел по лужайке в сторону дома.
– Здравствуйте, дядя Андрей!
– Привет, па!
– Через пять минут у меня в кабинете! – крикнул детям Андрей, поднимаясь на веранду.
– Вы надолго? – спросила Кадри.
– С полчаса. Может, чуть дольше.
– Сегодня поговорим о Прометее. Когда-то давно люди не знали огня, не знали ремесел, жили в пещерах и ели сырое мясо. Тогда миром правили боги, жившие на высоком Олимпе, сильные и красивые, всеведущие и всемогущие, – Андрей поднялся из-за стола и стал прохаживаться по кабинету. – Всего у них было в достатке. Они считали, что все блага должны принадлежать им одним. И не было у олимпийцев соперников, кроме более древних властителей – титанов, порожденных Землей и Небом.
Посланцем мира между богами и еще не поверженными тогда титанами был юный Прометей, сын вольнолюбивого титана Япета. Прометей был наделен чутким сердцем и храброй душой. Прометей с жалостью взирал на людей, страдающих от холода, болезней и невежества. И решил облегчить им жизнь, вопреки воле богов.
– Папа, а титаны были богами?
– Нет, Джонни.
– Значит, они были людьми?
– Тоже нет, Йоко.
– А кем же тогда?
– Они взяли все лучшее – от людей и от богов. За это их боготворили люди…
– …и любили боги? – спросил Джон.
– Нет, ты ошибаешься, сын. Боги их не любили.
– Почему, дядя Андрей?
– Потому что титаны много себе позволяли. Так считали боги.
– Но ведь это же неправильно, папа!
– Я согласен, Джонни. Неправильно. Нечестно. Однако продолжим.
Как вестник мира Прометей мог подниматься на Олимп с жезлом в руке. Но однажды он пришел не с жезлом, а с похожим на жезл полым тростником. И незаметно, тайком от властелинов Олимпа, положил в тростник тлеющий уголек из очага богов. Вернувшись на землю, Прометей передал огонь людям и научил людей использовать его: готовить пищу, обжигать горшки и выплавлять металл.
Взглянул Зевс на землю и удивился. Люди больше не бродили стадами, а жили семьями в хижинах и домах, овладели искусствами, и если бы не смерть – а против нее они были бессильны, – то их можно было принять за богов. В ярость пришел Кронид-Зевс, вызвал к себе своих слуг Силу и Власть. Понял он, кто даровал людям огонь и знание против его воли и без его ведома. И велел он Силе и Власти приковать Прометея к скале на высокой горе Арарат. Вместе с ними отрядил он бога-кователя Гефеста.
Очень не хотел Гефест выполнять поручение, но Сила и Власть были неумолимы и следили за каждым движением бога-кузнеца. С тяжкими вздохами Гефест приковал цепями к скале своего друга. Но и этого было мало. Зевс приказал пригвоздить Прометея к скале несокрушимым железным колом. Гефест закрыл глаза и, не глядя, вбил острие в грудь Прометея. Дрогнул титан, но ни один стон не вырвался из его уст. И только когда удалились мучители, он закричал от боли и скорби.
– Папа, за что они над ним так издевались? Потому что так решили боги?
– Да. Именно так. Что ты думаешь об этом, Джон?
– Боги несправедливы.
– Почему они несправедливы, Джон?
– Я не знаю.
– Йоко, ты?
– Потому что это…
– Потому что это… Ну?
– Потому что это злые боги, дядя Андрей.
– Молодец, Йоко! Это – злые боги. А могут ли злые боги быть на самом деле богами?
– Я не знаю, дядя Андрей.
– Могут, Йоко. К сожалению, могут. Таким богам нельзя подчиняться. Никогда нельзя. С ними нужно бороться. Потому что они не наши боги, они чужие боги. С ними нужно воевать. Да, спор с ними может стоить нам жизни. Но мы не одни. С нами наш род. Прометей знал об этом и не испугался злых чужих богов.
Но новые муки ждали Прометея. Зевс послал своего орла, чтобы тот каждый день прилетал на гору к прикованному пленнику, раздирал острыми когтями его тело и клевал печень. Прометей был, как и все титаны, бессмертен, и за ночь страшная рана затягивалась, а печень отрастала. На заре же над горами вновь слышался шум гигантских крыльев. Орел опускался на Прометея, и его муки возобновлялись.
Веками длились страдания Прометея. Но такой же долгой была и людская благодарность. Гончары и люди других огненных профессий почитали его как бога. Поэты всех времен и поколений прославляли в своих творениях Прометея как борца с несправедливостью и освободителя человечества. Долгие века страдал гордый титан Прометей, но муки его длились не вечно. Пришел час и его освобождения вместе с великим героем Эллады Гераклом.
Титан рассказал Гераклу о злой судьбе своей и о том, какие великие подвиги предстоит герою совершить. С ужасом смотрел Геракл на мученья Прометея, и сострадание овладело им. Полный внимания, слушал титана Геракл. Но еще не все страдания Прометея видел Геракл. Послышался вдали шум могучих крыльев – это летел орел на свой кровавый пир.
Геракл не позволил ему терзать Прометея. Он пустил смертоносную стрелу, и орел, пронзенный стрелой, упал в бурное море. Геракл разбил тяжелой палицей оковы Прометея и вырвал из груди его острие, пригвождавшее титана к скале. Встал титан, и теперь он был свободен. Кончились его муки. Так исполнилось предсказание, что смертный освободит его.
Андрей закончил рассказ. Дети молчали. Сел на ковер рядом с ними.
– У каждого человека есть свой путь. И нужно не сдаться, если твой путь окажется путем Прометея.
Вечером Кадри сидела на веранде.
– Иди ко мне.
Андрей подошел, сел рядом. Обнял.
– Андрюш, они звонили?
– Да.
– И как?
– Потеряли модуль.
– Какой по счету?
– Четвертый.
Кадри вздохнула.
– Каа, у них не получается. Чего-то не хватает.
– Когда Док вернется?
– Сказал, на следующей неделе.
– Ну ладно.
– Знаешь, Каа, я сам на грани. А уж каково ему…
– Андрюша, пойдем спать.
– Пойдем.
– Знаешь, Андрюша, Джон сегодня…
– Что?
– Первый раз закрутил спираль.
– Да?
– Ну да. Догнал Йоко. Полгода спустя.
– Ничего, все в порядке. Главное, что догнал.
В полночь Алеко и Малеко отправились на уборку. Освещение усадьбы плавно сменилось дежурным. Два ротвейлера в полной тишине нарезали круги через заросли возле забора. День закончился.
[– Спишь, Йо-Йо?]
[– Нет еще. Разговариваю.]
[– С кем?]
[– Они не назвались.]
[– И что сказали?]
[– Мы приняты. Но нам пока рано.]
[– А когда?]
[– Сказали, предупредят.]
[– Хорошо.]
[– Спи, Джонни.]
[– Сплю. И ты спи.]
[– И я. Давай, до утра.]
Глава 08
Олаф тогда прилетел на Самуи неожиданно. Мог бы все же дать знать, раздосадовано думал Док, – хоть бы позвонил или телепатическую депешу свою отправил, что ли. А то как снег на голову. Хотя, какой снег в Таиланде, да еще и в конце апреля.
Усадьбу только-только закончили перестраивать. Док с утра до вечера занимался первостепенными формальностями – бумагами на дома и земельный участок, регистрацией фирм, открытием счетов, оформлением видов на жительство. На Андрее, Але-ко и Малеко борьба с недоделками, мебель, техника и оборудование для усадьбы – доставка, установка, сборка, а также все связанное с тремя автомобилями. Заметно округлившиеся Кадри и Юкки наводили последние штрихи, наделяя домашним уютом только что отремонтированные помещения.
Все были при делах. И тут – Олаф. Субботним утром, что-то около половины восьмого, у ворот остановилось такси. Молодой загорелый блондин с тонкими чертами лица и выгоревшими волосами с интересом осмотрел усадьбу снаружи и нажал кнопку звонка.
Мужчины обменялись рукопожатиями. Юкки поклонилась, сложив ладони на груди, а Кадри присела в книксене.
– Слушай, ты откуда вообще реверансы выучила? – удивлялся Андрей.
– Книжки читать нужно, кино смотреть полезно, – парировала с ироничной улыбкой Кадри. – Насчет кино, именно смотреть, а вот сценарии писать – так это не очень.
– Ладно, не злись. Как тебе гость?
– Странное впечатление.
– Что значит «странное»?
– «Странное» означает «странное», то есть то, что буквально и означает. Необычный.
В офисе еще никто не валялся, в том числе – конь. Несобранная мебель лежала в коробках по комнатам. Только в переговорной Алеко и Малеко успели вчера скрутить, и то не до конца, овальный общий стол – да и тот «гулял» с ноги на ногу и не держал горизонтальный уровень.
– Ладно, нам не привыкать к рабочему беспорядку, – добродушно ухмыльнулся Олаф, оседлав одну из коробок. – Процесс творения никогда не бывает простым. Всегда все перевернуто с ног на голову, всегда недоделки и пропуски дедлайнов. Это – нормально. Какие ощущения от происходящего, Док?
– Позитивные. Уже есть где жить. Обустраиваемся. Непредвиденных ситуаций не было.
– Как самочувствие жен?
– Без жалоб. Патологии беременности не выявлено, хотя наблюдаем их усиленно, тут есть госпиталь с приличными спецами. Что странно, не было симптоматики токсикозов, хотя дамы у нас первородящие, «возрастные», обе за тридцать.
– Это один из плюсов обработки барабанчиками.
– Давно хотел спросить, но не представлялось возможности. Как устроены ваши барабанчики? Что у них внутри?
– Да ничего особенного, на самом деле. Немного простой электроники. Не сложнее карманного транзисторного приемника.
– Тогда как же это все работает?
– Давайте воспользуемся аналогией, Док. Вот, допустим, у вас в кармане лежит бесконтактный ключ от автомобиля.
– Так…
– Вы его достаете. Нажимаете на кнопку на ключе. Двери машины разблокируются. Вы садитесь в салон. Жмете на кнопку старта двигателя, переводите селектор коробки передач в положение «драйв», кладете руки на руль, включаете поворотник, осматриваетесь и начинаете движение.
– Ну, в общем, последние лет сорок пять я в курсе, как это происходит, – улыбнулся Док.
– Замечательно, – улыбнулся в ответ Олаф. – А теперь представьте себе, что автомобиль, куда вы сели, – невидим. И вдобавок оснащен системой автоматического пилотирования. А ключ у вас в руках – вполне себе видимый.
– Представил.
– Скажите, что вы подумаете, когда, нажав кнопку на ключе, вы вдруг начнете двигаться без каких-либо внешних причин для движения?
– У меня будет два варианта.
– Давайте оба!
– Первый – что я сошел с ума, и все, что со мной происходит, не более чем галлюцинация.
– Ну что ж, печально, но вполне может иметь место.
– Второй – что ключ обладает какими-то особыми свойствами и вследствие наличия у него этих свойств сообщает мне момент движения.
– Какой вариант для вас наиболее предпочтителен?
– Все же второй, Олаф.
– Ну вот, мы и добрались до сути ответа на ваш вопрос. Итак. Барабанчики, которыми вы пользовались, представляют собой ключи. В них самих нет ни грана технологии очистки и установки патча.
– Тогда где носитель технологии?
– В другом пространстве.
– А где оно располагается?
– Ровно там же, где и «наше», в каком мы с вами живем и функционируем сейчас.
– Простите, Олаф, мне непонятно – почему они не мешают друг другу?
– Вот тут, на самом-то деле, все действительно просто. Вспомним радиоприемник. Как он работает?
– Ну, если в общих чертах, то существуют несущая частота и модуляция – амплитудная или частотная, – изменяющая сигнал несущей частоты. Передатчик информацию, если можно так выразиться, закладывает, совершая модуляцию сигнала, а приемник – декодирует, совершая процесс демодуляции, зеркально обратный модуляционному.
– Чудесно! Наверняка в школе по физике у вас было «отлично»!
– Не только в школе, но и в институте! – рассмеялся Док.
– Тогда вам не составит особого труда ответить: каким образом приемник может принимать разные радиостанции?
– Таким, что он просто меняет частоту гетеродина – тактового генератора частоты, подстраиваясь под несущие частоты разных радиостанций. Частота каждой станции уникальна, поэтому передачи разных радиостанций не перекрывают друг друга – это в идеале. На самом деле, на границах зон вещания такие перекрывания наблюдаются сплошь и рядом.
– Ответ засчитан! Точно так же и разные пространства одновременно могут находиться в одной и той же координатной точке, принадлежащей нашему пространству – и одновременно не нашему. Функция ключа как раз и заключается в том, чтобы с помощью артефакта, принадлежащего нашему пространству, запускать процессы, происходящие в другом пространстве и управляемые тоже из другого пространства. По сути, ключ – это портал, сопрягающий разнородные пространства.
– Олаф, простите, но я не понял.
– Что именно?
– Если я принадлежу нашему пространству, то каким образом на меня могут влиять другие пространства, не имеющие отношения к нашему пространству?
– Что же здесь сложного? Никак. Никаким образом.
– Стоп! Вы сами себе противоречите!
– Нисколько, Док. Если вы принадлежите только, – Олаф сделал паузу, – только нашему пространству, то никакого влияния не будет. Шутка же заключается в том… – Олаф хитро взглянул на Дока, – …что вы принадлежите не только нашему пространству.
Док молчал, ошеломленный.
– Как это?
– Да вот так! «Человеческая жизнь имеет более одного аспекта». Вы, как живой организм, как сущность, многовариантны и существуете в разных континуумах. Вы как раз и представляете собой связующее звено между этими континуумами. Вспомните хотя бы приписываемые Юрию Гагарину слова – «я на небо летал, но бога там не видал». И невдомек сочинителям байки, что сам факт существования не только Гагарина, но и самих сочинителей – уже представляет собой доказательство божьего бытия!
– Простите, Олаф. Приучили нас тут к дремучему материализму…
– Вот именно что к дремучему! Живые организмы, находящиеся в этой реальности, одновременно – или, если хотите, «однопространственно» – существуют в разных континуумах. И, обладая знаниями и технологиями, можно с помощью воздействия на организм, приложенного в одном континууме, добиваться изменения свойств этого организма не только там, где такое воздействие было приложено, но и в сопредельных континуумах! Именно так и работают барабанчики – как обычные ключи. Задача ключа заключается в том, чтобы дать доступ тому, кто им обладает, к функциональным возможностям устройства из другой реальности, без предъявления ключа недоступным.
– Значит, я не смогу увидеть и понять, как устроено то, что не только повлияло на нас четверых, но и имплементировало патч в наших пока еще не рожденных детей?
– Да, Док. Не сможете. Скажу больше: я тоже не могу этого увидеть. Я лишь в общих чертах знаю, к чему это может привести.
– Что значит «может», Олаф? У вас нет уверенности в том, что результат будет таким, какой мы ожидаем?
– В этом мире немного места для уверенности. Его гораздо больше для вероятности. А согласитесь, вероятность и уверенность – совсем не одно и то же. Впрочем, мы углубились в излишнее теоретизирование. Давайте лучше поговорим о практических аспектах – что мы с вами будем делать, когда ваши, – Олаф запнулся, – нет, наши с вами общие дети появятся на свет.
– Давайте.
– Вполне возможно, что внешне эти дети ничем, по крайней мере поначалу, не будут отличаться от обычных.
– Что значит «вполне возможно»? У вас нет точных сведений?
– В том-то и дело, Док, что нет. Мне известны лишь общие принципы и та роль, какую им предстоит сыграть в будущем.
– И в чем заключается роль?
– В том, чтобы защитить вашу цивилизацию и планету от катастрофы, что уничтожит их со стопроцентной вероятностью.
– Каким образом они помешают этому, Олаф?
– У меня есть лишь догадки. И никаких доказательств. Поэтому позвольте мне пока воздержаться от комментариев. Но некоторые вещи я знаю точно. Обычно детей воспитывают родители. Они не только передают детям сумму знаний об окружающей реальности, но и, что не менее важно, закладывают в них моральные и этические шкалы для оценки этой реальности.
– Я думаю, что такие шкалы даже более важны, чем суммы фактов и знаний. Знания они смогут в последующем добыть и сами, а вот без морали и этики невозможно сделать и шагу.
– Вы правы, Док. Хотя – шаг сделать можно всегда, но вот отличить, куда этот шаг направлен – на восхождение к Богу или к заслонке печи крематория в концлагере – без этики действительно невозможно. Так или иначе, но все, что будет происходить с «вашими нашими» детьми, в чисто утилитарных целях следует разделить на две большие группы.
– Это как, Олаф?
– Вот смотрите. Первая группа – то, за что вы, родители, а также окружающий вас социум, грубо говоря, отвечаете. Совокупность всего того, что вы сможете передать детям с помощью процесса воспитания и обучения. Это то, что вы знаете, умеете и имеете сами.
– Понятно.
– А вторая группа – то, о чем вы сами не имеете никакого представления.
– Почему не имеем?
– Да потому что в своей реальности и в своем предшествующем опыте – неважно, в книжном или в личном – никогда не сталкивались!
– Что же получается? «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что»?! Но вы-то, вы, Олаф, я надеюсь, знаете, о чем речь?
