Евгений Филенко

Сага о Тимофееве (сборник)

Вместо пролога

Случай, который многое может разъяснить, произошел в одном бюро по регистрации изобретений под конец рабочего дня, когда сотрудникам уже не хотелось не только что-либо регистрировать, но и вообще думать. Открылась дверь, вошел крайне молодой человек неброской наружности, в линялых джинсах местного производства и немало повидавшей ковбойке под пиджаком, влажным от зарядившего с утра дождика, и поставил на ближайший стол вечный двигатель.

– Юноша, – сказали ему, – вы разве не знаете, что вечный двигатель в принципе невозможен?

– Нет, – честно признался тот. – Не знаю.

– Ну так вот: как известно, он противоречит… – и державший речь заглянул украдкой в свой блокнотик, – законам термодинамики.

– Чего-чего законам? – переспросил гость.

Ему доходчиво, не без юмора, объяснили. Он сконфузился, покраснел и быстро ушел, позабыв свой агрегат на столе. Агрегат же работал, его маховичок бесшумно совершал оборот за оборотом. Но никто уже не обращал на него внимания, поскольку все собирали в сумочки и дипломаты ранее выложенную косметику, кроссворды, толстые журналы и вязанье, надевали плащи и раскрывали зонтики. И все ушли, оставив двигатель работать.

Он работал и на следующее утро, когда свершался обратный процесс закрытия зонтов, снятия плащей и опорожнения ручной клади. Его задвинули в угол стола, помнится – даже уронили, а затем и вообще переместили на окно, а он упрямо трудился. Проходили дни и недели, а маховичок продолжал свое неустанное вращение, даже чуть припустил в результате того нечаянного падения.

– Что это? – между делом спросило заглянувшее под Новый год начальство.

– Вечный, так сказать, двигатель, – живо ответил знаток законов термодинамики, и все засмеялись. – Тут осенью заходил один чудак…

– Да, – нехорошим голосом произнесло начальство. – Но он же работает!

Наступила совсем не праздничная тишина.

– Когда, говорите, заходил? – зловеще переспросило дальновидное начальство. – Осенью, говорите?! Р-разыскать!

Но фамилия чудака нигде не была зарегистрирована. Поиски успеха не имели, хотя безутешные работники бюро прочесали все первичные организации научно-технического творчества, изобретательские кружки и даже родственные факультеты вузов. Создатель вечного двигателя как сквозь землю провалился.

Никому и в голову не пришло искать его на историческом факультете университета. Издревле принято считать, что оттуда выходят кто угодно, от учителей до тружеников прилавка, но только не инженерно-технические гении. А зря… Виктор Тимофеев, носитель джинсов «Ну, погоди!» и ковбойки с непростой биографией, был студентом, посвятившим себя изучению нравов Римской империи, Петровского периода и прочих знаменательных вех в становлении человеческой культуры. В часы же досуга, а равно и ночью, он мимоходом ниспровергал устоявшиеся научные истины, о большинстве которых знал преимущественно понаслышке. Язвительный сотрудник бюро назвал его чудаком. В этом он был отчасти прав, и вот почему.

Известно, что не все чудаки становятся изобретателями, но практически все изобретатели – чудаки. Трудно выдумать что-то новое, не обладая особым, неожиданным взглядом на окружающий мир: в лучшем случае, можно дотянуть до рационализатора. Виктор Тимофеев же слыл большим чудаком. Поэтому он с детства был изобретателем-самоучкой, или, как их чаще называют, народным умельцем. Возможно, этим он удался в родню: дед его ладил односельчанам диковинные печи, что топились сырыми дровами, свежим торфом и даже картофельной ботвой. А отец, знатный механизатор, всю жизнь проработал на одном комбайне, который с годами не то что не ветшал, а все добавлял прыти и регулярно обставлял новенькие «Нивы», ничего так не любившие, как хороший капитальный ремонт в самый разгар уборочной…

Нет разумного объяснения тому факту, что судьба забросила потомственного народного умельца на исторический факультет, а не куда-нибудь поближе к технике. Сам он это случайностью не считал, так как историю полюбил с детства, когда ему посчастливилось самостоятельно изучить грамоту по сказаниям о древнегреческих титанах и русских богатырях. Можно предположить, однако, что более тесное знакомство с физическими аксиомами наверняка помешало бы внезапным и неудержимым взлетам тимофеевской фантазии. В самом деле, нормальному человеку непросто нарушать то, что все окружающие называют законом: начинаешь ощущать себя преступником. Но среди молодых историков действовали иные законы, и они не мешали Тимофееву безнаказанно творить чудеса.

Впрочем, вернемся в тот памятный вечер, чтобы поведать об еще одном событии, сыгравшем немаловажную роль в деяниях Тимофеева.

Покинув бюро, опечаленный Тимофеев брел под нудным дождиком куда глаза глядят. Он чувствовал себя дилетантом, неудачником и мысленно предавался сладостному самобичеванию, подобно монахам-флагеллантам, о которых прочитал как-то в одной книжке по любимому предмету. Возможно, на этом его крамольные эксперименты с основами основ навсегда прервались бы, хотя он был по-прежнему убежден, что вечный двигатель конструкции Тимофеева работал и мог приносить пользу экономике…

– Витя! – окликнули его.

Тимофеев обернулся. По правде говоря, ему ни с кем не хотелось встречаться… В двух шагах от него, укрывшись под зонтом, стояла сокурсница Света.

Еще до конца первого семестра в девушку Свету влюбились поголовно все юноши потока, и вполне можно было их оправдать. Света была красавица. Глядя на нее, не верилось, что такие девушки могут существовать не только на страницах литературы и киноэкранах, а и в повседневности. Коротко стриженные золотые волосы, прожекторный взгляд ультрамариновых глаз, улыбка ярче вспышки молнии… К началу второго семестра все юноши потока бросили попытки привлечь внимание девушки Светы, впредь решив ставить перед собой только достижимые цели. Света была равнодушна к серийному молодому человеку – веселому, компанейскому, не без деловой хватки, но не претендующему ни на одну звезду с неба. Она готовила себя в подруги гению. Что касается Тимофеева, то он и не предпринимал ничего, чтобы задержать на себе ультрамариновый взор. С его-то заурядной внешностью это было безнадежно.

– На тебе лица нет! – поразилась девушка Света. – Кто тебя обидел?

– Все кончено, – вздохнул Тимофеев. – Они отфутболили мой вечный двигатель…

– Что-что? – не поверила Света. – Вечный двигатель? Откуда он у тебя?

– Я его сделал, – сознался горе-изобретатель. – Это ерунда по сравнению с тем, что я мог бы еще…

Он опасливо покосился на Свету, ожидая услышать слова недоверия пополам с иронией, и прикусил язык. Но в глазах ее светилось одно лишь искреннее любопытство.

– Ты мне его покажешь, – сказала девушка уверенно.

– Он остался в бюро, – промолвил Тимофеев. – Не пойду я туда, ну их… Но если тебе интересно, я могу сделать другой, поменьше.

– Прямо сейчас?

Отступать было некуда – и не очень-то хотелось. Тимофеев полез во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда часовое колесико, шариковую авторучку и канцелярскую скрепку.

– У тебя есть заколка? – спросил он.

Света молча протянула ему недостающую деталь. Ловкими движениями, следить за которыми, равно как и совершать их, было одно наслаждение, Тимофеев соединил все предметы между собой и толкнул колесико.

– Крутится… – зачарованно прошептала Света. – А как мы узнаем, что он вечный?

– Он не очень вечный, – честно признался Тимофеев. – Лет через пятьдесят остановится. И при жаре в шестьдесят градусов работать не станет. Положи его к себе в сумочку, – он набрал полную грудь воздуха и добавил: – Потом мы с тобой немного погуляем, а когда тебе надоест, откроешь сумочку и посмотришь…

– Куда пойдем? – деловито спросила Света, поручая зонтик заботам Тимофеева.

Но так уж получилось, что прогулка затянулась до позднего вечера, а тимофеевская конструкция была прочно и надолго забыта. Когда через неделю Света, ожидая Тимофеева на автобусной остановке, опустила руку в сумочку за зеркальцем, что-то резко царапнуло ее палец. Ойкнув от неожиданности, она извлекла затихший вечный двигатель. Ей сразу припомнилось уже стершееся из памяти намерение отшить Тимофеева, как и всех прежних ухажеров, едва только остановиться это маленькое колесико. И у Светы непривычно защемило сердце.

– Я его остановила, – жалобно сказала она, протягивая двигатель подходившему Тимофееву. Губы ее дрожали. – Нечаянно…

– Да пустяки! – беспечно произнес тот. – Не сломала же…

Он взял ее ладони в свои, а затем легким щелчком снова запустил колесико. Но руки не убрал. Их взгляды встретились, и Тимофеев понял, что случилось чудо, даже чудеснее невозможного в принципе вечного двигателя. И девушка Света поняла приблизительно то же…

Между прочим, агрегат, забытый Тимофеевым при его первой и последней попытке добиться официального признания, все еще исправно трудится. Судя по всему, он-то будет работать вечно. А вот обладатель блокнотика с перечнем законов, ниспровергать которые нехорошо, полгода как на пенсии.

Закон бутерброда

– Землетрясение! – воскликнула Света, полыхая сапфировыми глазищами. – Разгул стихий! Что-то откуда-то льется и горит! Вот это жизнь…

И оно занялась делением кубика бутербродного масла, рассчитывая покрыть им три кусочка хлеба к чаю. Тимофеев преданно глядел на девушку, поедая рыбную котлету с гороховым гарниром. В глубине души он тихо радовался тому, что при ближайшем знакомстве в Свете не нашлось ничего от иных избалованных всеобщим вниманием университетских красавиц. Иногда все происходящее казалось Тимофееву сном: неожиданная встреча под моросящим дождиком, самая красивая и самая добрая девушка исторического факультета рядом, и даже эта студенческая столовая…

– И тут им на хвост рушится прожектор! – снова оживилась Света. – Все в дыму и пламени, но они все-таки взлетают!

– Это называется комбинированные съемки, – вставил Тимофеев.

– Вдобавок у них оказалась дыра в фюзеляже, и один летчик вылез наружу. Тут я вообще умерла! – Света попыталась продемонстрировать, что с ней было в тот волнующий момент, и уронила бутерброд.

На ее лице отразилась растерянность пополам с детской обидой, и Тимофеев уже в который раз содрогнулся от прилива нежности.

– Как же так?.. – сокрушенно произнесла девушка, осторожно поднимая двумя пальцами бутерброд. Он был серый от налипшего мусора. – Вот досада… Витя, я отдам тебе свой.

– Ни за что, – твердо сказал Тимофеев.

– Нет, нет, ты должен поправляться, – настаивала Света. – Посмотри на себя: худющий какой, а мужчинам следует хорошо и обильно питаться, потому что умственная деятельность требует больших затрат калорий.

– К женщинам это тоже относится, – парировал Тимофеев, и они обрушили друг на дружку водопады альтруизма.

– И почему они всегда падают маслом книзу? – спросила Света задумчиво, когда стороны пришли наконец к соглашению о равноправии.

Тимофеев философски поглядел на пыльный бутерброд, сиротливо притулившийся в углу стола.

– Закон бутерброда, – прокомментировал он. – Иначе говоря, закон подлости. Но этому явлению есть и физические объяснения, – тут он умолк, потому что не знал этих объяснений.

– Неужели трудно изобрести антизакон бутерброда? – пожала плечами Света. – То есть закон антибутерброда? В наш век технического прогресса – и не справиться с жалким кусочком хлеба с маслом?!

– Законы не изобретают, – благодушно сказал Тимофеев. – Их открывают. А прогресс нынче устремлен к звездам. Или в глубины океана – там интересно, дельфины всякие… Кому интересно заниматься бутербродами?

– Вот прекрасно! – удивились девушка. – Из-за какого-то дурацкого закона я всю жизнь обречена ронять бутерброды маслом вниз?!

Она замолчала и пристально глядела на Тимофеева. Тот выглядел весьма необычно. На его бледное лицо пала тень отрешенности. Можно было предположить, что Тимофеев вознамерился высверлить в злосчастном бутерброде дырку при посредстве своего пылающего взора. Или же захотел усилием воли приподнять его над салфеткой подобно йогу, для которого телекинез – пройденный этап на пути к совершенству. Света еще не знала, что именно так в мыслительном аппарата Тимофеева начинался необратимый процесс рождения сумасшедшей идеи, которую он немедленно бросится воплощать.

– Я спасу тебя, – отчетливо промолвил Тимофеев. – Закон подлости будет забыт людьми.

После этих загадочных слов он поднялся и неверной походкой направился к выходу. Света не понимала ровным счетом ничего, но женская интуиция безошибочно подсказала ей, что в подобном состоянии Тимофеев мог запросто попасть под грузовик и даже не заметить этого.

– Витя, я с тобой! – воскликнула девушка, устремляясь вдогонку.

Ночью Тимофеев не спал. Он бешено курил, мусоря пеплом и гася сигареты о стену, бросался на диван и пялился в пятнистый потолок, бормоча почерпнутые из «Вестника древней истории» ругательства, затем рушился с дивана прямо на пол, где был предусмотрительно раскатан рулон машинограмм из университетского вычислительного центра, и покрывал чистые участки бумаги лихорадочными записями и рисунками, понять которые смог бы только он сам да еще, пожалуй, великий Леонардо. Уже светало, когда обессилевший гений-самоучка накинулся на шкаф с личными вещами, извлек оттуда бесценную фотокамеру «Практика» и дрожащими руками выдрал из нее кассету с цветной обратимой пленкой. Запахло перегретым паяльником, кипящей канифолью и техническим переворотом. Движения Тимофеева приобрели уверенность и хирургическую точность. Он прицеливался и всаживал в разверстое чрево камеры дефицитные микромодули и фоторезисторы, не жалея ничего из самых сокровенных своих запасов. Иногда он устало прикрывал глаза, и ему являлся знакомый светлый образ, чтобы послать силы и вдохновение. Инженерная интуиция взмахивала белыми крыльями, и раскаленное жало паяльника вонзалось в баночку с серебряным припоем.

Занялось утро. Тимофеев умиротворенно обозрел поле битвы. От фотокамеры осталась одна лишь изысканная внешность. По сути же своей это был уникальный, никем прежде не создававшийся прибор, которому не существовало еще должного критерия оценки. Он был сделан кустарно и, быть может, не слишком изящно – из того, что оказалось под рукой у создателя, и сейчас Тимофеев чувствовал себя древнерусским плотником, который топором, без единого гвоздя, срубил ядерный реактор.

– Назову тебя «гравиполяризатор», – по-отечески ласково прошептал он.

Прибор не возражал.

Затем Тимофеев повалился на диван и проспал десять часов кряду, включая утренние лекции в университете, обед и свидание с девушкой Светой.

Было пасмурно, над городом плыла серая пелена дождя, когда Тимофеев с камерой наперевес ворвался в общежитие, где обитали студенты-историки. Все сметая на своем пути, он устремился в читальную комнату, на пороге которой и встретила его привлеченная шумом в коридоре Света.

– Между прочим, на свидание обычно опаздывают девушки, – ледяным голосом сказала она.

– Да, но я сделал гравиполяризатор, – произнес Тимофеев, преданно глядя на Свету, и протянул ей камеру.

Любопытство без труда одержало верх над гордостью, и Света заинтересованно спросила:

– А что он умеет?

– Чудеса! – без ложной скромности объявил Тимофеев. – Как известно, все материальные тела притягиваются друг к другу. Бутерброд, к примеру, притягивается к центру Земли и, встречая на своем пути к нему пол, становиться пыльным и несъедобным. Но если изменить знак у сил взаимодействия, то тела станут взаимно отталкиваться, и бутерброд ни за что не полетит на пол!

– И эта штука способна изменить знак? – восторженно спросила Света.

– Да! Понимаешь, поле тяготения состоит из маленьких штучек, и чтобы поляризовать их как заблагорассудится, надо на каждой из них нарисовать маленький крестик или стереть его, если он там уже есть. Это первый в мире гравиполяризатор. Где бы раздобыть бутерброд с маслом?..

– Найдем, – уверенно сказала Света и направилась в сторону своей комнаты, неся прибор на вытянутых руках.

Тимофеев чувствовал себя на вершине блаженства. Он еще раз доказал, что для подлинного народного умельца нет неосуществимого. Особенно если его рукой движут настоящие, большие чувства… Он шел рядом со Светой, приноравливаясь к ее осторожной поступи, хотя ничего ему так не хотелось, как взлететь или по меньшей мере побежать. Он буквально лучился от счастья.

Из-за поворота вышел Дима Камикадзе, красавец и атлет. Когда он вставал в дверном проеме, там больше не оставалось пустот. Дима защищал честь университета на всяких областных соревнованиях, а в свободное время в нем учился. На плече у Димы покоилась двухпудовая гиря. Он увидел Свету и улыбнулся ей, как умел это делать, хотя и предполагал, что Тимофееву не понравится такая улыбка.

Едва только дрогнули усы на бронзовом лице Димы, как внезапно встрепенулась и зажила самостоятельной жизнью фотокамера. Раздался щелчок с оттяжкой, как бывает при съемке с большой выдержкой. По коридору пронесся зябкий ветерок.

– Ничего не трогай! – завопил Тимофеев и сбоку вцепился в гравиполяризатор.

– Вах! – сказал Дима, и лицо его приняло обиженное выражение.

С замиранием сердец Тимофеев и Света увидели, как гиря из черного, местами облезшего от частого употребления чугуна всплыла над необъятным плечом Димы, сильно напоминая своим поведением воздушный шарик.

– Действует! – возликовала Света.

– Еще бы, – слегка озабоченно отозвался Тимофеев. – Фирма веников не вяжет. Зачем ты это сделала?

– Я? – изумилась девушка. – Оно у тебя само щелкает!

Тимофеев перевел отягощенный подозрениями взгляд на фотокамеру.

Между тем Дима попробовал водворить расшалившуюся гирю на место, но ему противостояла непреодолимая отталкивающая сила, шедшая из надежно укрытого в земных недрах центра всеобщей тяжести. Намертво согнув на чугунной дужке пальцы, Дима вознесся к потолку. Он растопырил ноги в тренировочных брюках и стал похож на лубочного висельника.

– Помогите, – потерянно сказал Дима.

Экспериментаторы бросились наутек, с обеих сторон поддерживая прибор. Не сделав и десятка шагов, они врезались во второкурсника по имени Лелик Сегал, выскочившего на окрепшие призывы Димы. Лелик был одет в иностранные джинсы, приобретенные на нетрудовые доходы, а также в нательный крестик, заполученный неправедными путями у верующей бабушки по материнской линии. Гравиполяризатор шевельнул объективом, словно гончая, унюхавшая добычу, в результате чего Леликовы джинсы были поляризованы и неудержимо взмыли штанинами в небеса.

Наблюдать последствия парочка не стала. За их спинами раздался грохот, сопровождаемый немужским визгом. Очевидно, Лелик лишился наиболее существенной части своего убранства.

– Света, – как можно более убедительно произнес на бегу Тимофеев. – Светик… Отдай мне его. Он ведет себя, как… как…

– Ведет себя?! – переспросила девушка растерянно. – А ты думаешь, тебя он послушает?

– Пусть попробует не послушать, – обещающе проговорил Тимофеев. – Я из него обратно фотоаппарат сделаю.

Но прибор, вероятно, решил извлечь максимум впечатлений из окружающей обстановки. Он хищно щелкнул затвором и поляризовал соленый огурец на вилке у вышедшего наводить порядок коменданта. Строго взглянув на воровато озирающихся Тимофеева и Свету, комендант укусил огурец, взращенный в университетском парнике и засоленный в похищенном из химлаборатории термостате, разжевал и проглотил. Съеденное, однако, по-прежнему не ладило с земным тяготением и тотчас же рвануло ввысь. Комендант внезапно испытал то чувство, какое настигает пассажиров самолета, падающего в бездонную воздушную яму, и поспешно самоустранился в туалет.

Света захлопнула дверь комнаты и повернула ключ на два оборота.

– Ой, что будет! – ужаснулась она.

– Ерунда, – беспечно сказал Тимофеев. – Штаны поляризуем назад…

– Только не увлекайся, – предостерегла Света. – А то они спадать будут.

– Гирю я тоже угомоню. Если Дима захочет, могу даже десятипудовой сделать. Но кто-нибудь способен объяснить мне, что же произошло?

– Ну нетушки, – возразила Света. – Сам изобрел, сам и объясняй.

Тимофеев отложил удовлетворенную содеянным фотокамеру подальше от себя и призадумался.

– Что-то неладно, – сказал он. – Что-то не связалось у Штирлица. Когда я собирал схему, то рассчитывал с ее помощью разделаться с гравитацией.

– Нет, Витенька, – поправила Света. – С законом бутерброда. Иначе говоря, с законом подлости.

– Вот так всегда! – огорчился Тимофеев. – Делал одно, а вышло другое… Не знаю, каким образом, но эта вещь получилась далеко не простая.

– Надо полагать! – воскликнула Света. – Что-то я не слышала о лауреатах Нобелевской премии в области управления гравитацией. Я читала в газете, что какой-то ученый в Америке десять лет ищет эти твои маленькие штучки и найти не может…

– Да? А зачем их искать? Вон их сколько кругом… Наверное, чешские фоторезисторы виноваты, – продолжал рассуждать народный умелец. – У них повышенный класс чистоты. Прибор вышел сложный. Ну и, как у всякой сложной системы, у него оказался избыток степеней свободы. Вот он и повел себя, затеял сам вершить расправу над подлостью. Причем по незнанию человеческой натуры уже допустил перегибы. Ну какой из Димы Камикадзе подлец? – пожал он плечами, вспомнив игривую Димину улыбку. – Так, шалун…

– Лелик стипендии отроду не получал, – вставила Света, – а ходит во всем фирменном. Ему за дело перепало. А что твой гравиполяризатор на коменданта взъелся?

– Может быть, из-за огурца? Не понравился ему этот огурец. Или из-за того, что комендант в праздники гостей из общежития гоняет? Честное слово, не знаю!

– Вот здорово! – обрадовалась девушка. – Мы сейчас возьмем твой прибор, пойдем по комнатам, а он сам общелкает всех, кто допустил хотя бы маленький нехороший поступок.

– Что мы – товарищеский суд, что ли? – запротестовал Тимофеев. – Да еще с механическим дружинником в компании… Это вроде как чужое вмешательство в наши людские внутренние дела. По-моему, у человека и так имеется прибор, наказывающий за подлость.

– Какой еще прибор? – не поняла Света.

– Совесть, – кратко пояснил Тимофеев. – Правда, он барахлит иногда… Ну, что молчишь? – спросил он у фотокамеры. – Нечего тебе возразить? Подумай, Света, мы вот с тобой беседуем, а он затаился и слушает. И если я что-нибудь не то ляпну, то висеть мне у лампочки вместо абажура!

– Да, но как же бутерброд? – спохватилась Света.

– Ну, с ним-то он наверняка управится!

Девушка открыла настенный шкафчик и достала оттуда на блюдечке бутерброд из белого хлеба с крестьянским маслом.

– Ты не поверишь, – заметила она, – но уже вчера я знала, чем все кончится.

Тимофееву захотелось привлечь ее к себе, говорить ей нежные слова, но время для таких его поступков еще не пришло. Поэтому он сдержал рвущиеся наружу чувства и твердой рукой направил объектив гравиполяризатора на бутерброд.

– Да сгинет подлость! – торжественно сказала Света.

Прозвучал знакомый уже щелчок, по комнате пробежал порыв холодного ветра.

– Отпускай! – скомандовал Тимофеев.

Света проворно убрала блюдце. Бутерброд недвижно завис в воздухе, словно размышляя, как поступить дальше. Затем он дрогнул и взмыл к потолку, приклеившись маслом к свежей побелке. Тимофеев проводил его задумчивым взглядом.

– А есть его по-прежнему нельзя, – заключил он. – Оказывается, с подлостью бороться не так просто.

– Пустяки, – сказала Света, прижавшись к его плечу и даже не подозревая, какое смятение она вызвала этим в одуревшей от счастья душе народного умельца. – Главное – не сдаваться!

– Я придумал название для единицы измерения количества подлости, – произнес Тимофеев, борясь с головокружением. – «Один бутерброд». Обманул кого-нибудь – два бутерброда. Украл – десять бутербродов.

– Есть поступки, которые не оценить иначе, как в мегабутербродах, – вздохнула Света. – Вот если бы у человека всегда был перед глазами такой счетчик…

– Да чтобы нельзя было уговорить себя зажмуриться! – подхватил Тимофеев.

В дверь гулко ударилось нечто тяжелое, вероятно – родственное древним стенобитным орудиям. Тимофеев вздрогнул, инстинктивно прижав прибор к себе.

– Ну вот и все, – сказал он обреченно. – За мной пришли. Может быть, даже с милицией…

– Уж не думаешь ли ты, что я дам тебя в обиду? – прищурилась девушка Света, направляясь к двери.

Под притолоку вплыла, кокетливо покачивая боками, чугунная гиря. Она волочила за собой испачканного в белом Диму, Лелика в махровом халате и еще человек пять из числа невольных свидетелей происшествия. Тимофеев попятился.

– Ну? – Света выступила вперед, готовая до конца защищать изобретение, а главным образом – изобретателя. – В чем дело?

– Что кричишь? – опешил Дима. – Давай фотографируй гирю обратно, она же брыкается, вах!

– И джинсы! – поддержал его Лелик.

Света неприступно молчала. Тогда Дима слегка порозовел и добавил:

– У меня девушка есть, Тося ее зовут. Хорошая, слушай, девушка, разве не знаете? Прошу тебя, Тимофеич, пожалуйста!

– Ага, – поразмыслив, присоединился к нему Лелик.

Тимофеев подтолкнул гравиполяризатор к гире.

– Действуй, – сказал он прибору. – Люди ждут. Ошибки надо уметь исправлять…

И всем присутствующим в комнате почудилось, что фотокамера в руках у Тимофеева смущенно вздохнула.

Телевизионная игра в футбол

Тимофеев бережно открыл пенопластовый футляр и достал из него коробку с несколькими свободно вращающимися ручками и кнопками. Коробка отливала металлическим блеском, от нее исходил острый запах свежей пластмассы.

– Вот, – со значением сказал Тимофеев. – Это телевизионная игра в футбол, которая есть в любом магазине. Присоединяешь ее к телевизору, и на экране возникает двухмерный образ футбольного поля с игроками в виде квадратиков и треугольников, которые гоняют проекцию мяча в виде кружка. Сидишь перед телевизором и, вместо того, чтобы бездумно смотреть шестую серию о конфликте директора с главным инженером, с пользой для интеллекта играешь на кинескопе в футбол.

– Здорово! – воскликнула девушка Света.

– Но я ее усовершенствовал, – скромно признался Тимофеев.

– С тебя станется, – отозвалась Света.

Народный умелец выкатил на середину комнаты телевизор «Горизонт» в напольном исполнении, в то время как девушка Света с дружелюбием, за которым скрывалось настоящее, крепнущее день ото дня чувство, глядела на него, сидя на табурете. Правда, она частенько отвлекалась: ей было чрезвычайно интересно все, что попадалось на глаза. Сегодня она впервые пришла в гости к Тимофееву, в его крохотную комнатушку, что досталась в наследство от родного дяди, сбежавшего от бытовых трудностей в деревню. Она и не подозревала, что Тимофеев не спал всю ночь, приводя свою обитель в порядок.

– А сейчас я ее включу, – промолвил Тимофеев и соединил коробку с телевизором посредством черного шнура, скрученного спиралью.

Затем он щелкнул переключателем, телевизор загудел, и спустя некоторое время экран загорелся нездоровым синим светом. Тимофеев что-то нажал на своей коробке, возникло изображение футбольного поля. Вверху и внизу просматривались контуры ворот. Игроки аккуратными рядами выстроились в центре. Картинка слегка волновалась, будто по ней прокатывались волны. Тимофеев достал из футляра две коробки поменьше и соединил их с той, что была у него в руках.

– Это пульты управления игрой, – пояснил он. – Крутишь рукоятки, а игроки бегают по полю.

– Которые мои? – с готовностью спросила Света.

– Пусть будут треугольники, – предложил Тимофеев. – Ты и начинаешь.

Девушка проявила незаурядное мастерство и знание правил. Вдобавок с реакцией у нее дела обстояли намного лучше, нежели у Тимофеева, и первый гол был забит в его ворота. Матч проходил в сосредоточенном молчании, если не считать случайных возгласов Светы в пылу азарта, которые Тимофеев тактично оставлял без внимания.

– Уяснила, в чем суть? – спросил он.

Футболисты на экране замерли, готовые вновь ринуться в бой по первому приказу.

– Вполне, – произнесла Света, не отрывая глаз от экрана. – Давай еще?

– Подожди, – рассудительно сказал Тимофеев. – Теперь я покажу тебе техническое новшество.

– А потом поиграем?

Тимофеев уверенными движениями развинтил корпус, убрал крышку и нежными касаниями отвертки что-то подвернул в сложном микромодульном нутре телеигры.

– Готово, – с удовлетворением объявил он и нажал кнопку.

Картинка на экране дрогнула и неуловимо изменилась. Изображение обрело объем. Теперь ворота походили на крошечные кирпичики, игроки стали трех– и четырехгранными призмами, а кружок, олицетворявший мяч, действительно обратился в мячик. На футбольное поле падал отсвет люстры, и все предметы обзавелись маленькими, но четко различимыми тенями.

– Ой, как здорово! – Света захлопала в ладошки.

– В телеигре, как и во всем современном телевидении, заложен принцип двухмерности изображения, – не дожидаясь вопросов, степенно разъяснил Тимофеев. – Я же ввел принцип трехмерности, и теперь изображение обладает не только длиной и шириной, но и глубиной. Это эпохальное достижение в области телевизионных игр, прежде недоступное рядовому потребителю.

Самоцветно-голубые глаза девушки окончательно округлились от восторга. Их взгляд на мгновение стал откровенно влюбленным, и Света подумала, что не всякой выпадает счастье быть подругой гения, пусть даже и непризнанного. Тимофеев же критически рассматривал дело свои рук и гнал прочь крамольную, недостойную настоящего изобретателя мысль, что Кулибин бы до такого не додумался. Потом Тимофеев перенес внимание на Свету, и ему захотелось поцеловать ее, но он пока еще не знал, как она к этому отнесется.

Между тем Света была очень смелой и решительной юной особой. Она свободно могла дать отпор самому пьяному уличному хулигану и никогда не останавливалась на достигнутом – ни в жизни, ни в учебе, ни в труде. Это ее бесценное качество и послужило поводом к развернувшимся в дальнейшем событиям.

– А что если еще подкрутить? – спросила она, испытующе глядя на Тимофеева.

– Я не рассчитывал заходить в этом и без того смелом эксперименте чересчур далеко, – скромно проговорил он. – Могут возникнуть непредсказуемые последствия.

– Но ведь ты можешь? – поднажала Света.

Тимофеев, безусловно, мог. Для Светы он был готов на все, но в нем возобладала трезвая оценка своих возможностей, редкая среди народных умельцев. Он пожал плечами:

– Это опасно. Никто еще не делал ничего похожего.

– Ты будешь первопроходцем, – обнадежила его девушка. – Словно Ерофей Хабаров.

Тимофеев сосредоточенно закусил губу, поигрывая отверткой над распахнутым корпусом телеигры.

– Ну, Витенька… – нежно проворковала Света.

Заградительные барьеры в инженерном мышлении Тимофеева с треском рухнули. Его сердце затопила теплая волна возвышенных чувств к Свете. Отвертка, направляемая твердой рукой, несколько раз коснулась намеченной точки и сделала полтора оборота.

– И ничего страшного, – успокоительно пропела девушка. – Вот сам погляди…

Тимофеев приоткрыл зажмуренные на случай взрыва кинескопа глаза и покосился на четырехмерное отныне изображение. На футбольном поле все было спокойно.

– Наверное, что-то не сработало, – сказал он с облегчением. – Современной науке не все еще доступно. Хотя это вопрос времени. Признаться, я и сам был не прочь закатать на экран четырехмерное пространство.

– Четырех с половиной мерное, – поправила Света. – Ты же сделал лишних полоборота.

Тимофеев с признательностью поглядел на Свету.

Нечто на телеэкране отвлекло его внимание. Ему почудилось, что… На всякий случай он протер глаза, но это не помогло. Один из трехгранных игроков самостоятельно двигался по левому краю, гоня перед собой миниатюрный мячик.

– Ой, – низким голосом сказала Света. – Что это с ними?

Четырех с половиной мерные футболисты ожили. Холодея от предчувствий, Тимофеев наблюдал за развитием событий. Сначала медленно, затем все увереннее игроки заметались по полю, разыгрывая нехитрые комбинации вроде фланговых передач или навесов на штрафную площадку в расчете на ошибку защитных линий. Из числа играющих стихийно выделились вратари, которые тут же нервно запрыгали между штангами. Четырехгранники застряли в обороне, игра у них что-то не клеилась.

– Пресловутая выездная модель, – машинально отметил Тимофеев. – Играют на ничью.

– Продуют, – заверила его девушка. – Как наши в Мексике.

Некоторое время они молча следили за игрой.

– Это гениальное изобретение, – вдруг провозгласила Света. – Ты создал телеигру, которая играет сама по себе, а потребители могут сидеть и активно сопереживать своей команде.

– Не хочу я быть потребителем в игре, – откликнулся Тимофеев. – Неинтересно. Как в настоящем футболе: включил телевизор и сиди смотри… выездную модель.

– В настоящем футболе уже не так, – со знанием дела заметила Света. – Сейчас в почете атакующий футбол. Видишь, как мои трехграннички наседают?.. Давай поиграем сами, – внезапно предложила она.

– Давай! – согласился Тимофеев и взялся за отвертку.

Быстро и точно он вернул схему телеигры в исходное состояние и завинтил корпус.

– Трехгранники выигрывают, – сообщила ему Света. – Моя школа! Две штуки подряд…

Тимофеев ошеломленно взглянул на телеэкран. Игра шла на совесть, без компромиссов. Тимофеев резко встряхнул коробку игры и зачем-то приложил ее к уху.

– Давай, жми! – вскрикнула Света, смущенно оглянулась на Тимофеева и зарумянилась.

Тимофеев, напротив, был бледен.

– Света, – промолвил он упавшим голосом. – Понимаешь, они меня не слушают, поросята.

– Ничего, заставим, – уверенно сказала девушка, поглощенная процессом сопереживания.

– Они сами по себе… – бубнил Тимофеев, теряя остатки уважения к своему инженерному гению. – Играют, и все тут… Вот оно, многомерное пространство, леший бы его взял…

Света наконец осознала всю нелепость ситуации. Она обратила порозовевшее личико к Тимофееву и широко распахнула свои бездонные глаза, которые быстро и до краев наполнились изумлением.

– Как же так? – спросила она. – А я хотела попросить тебя подкрутить еще дальше! Интересно же…

Тимофеев стиснул зубы, бросил телеигру на пол и легонько притопнул по ней ногой. Футболисты, не обращая на него внимания, устраивали друг другу жесткий прессинг. Тогда Тимофеев закрыл глаза и обессиленно потащился в угол, на диван.

– Не все еще можно понять на нынешнем уровне научной и технической мысли, – отрешенно произнес он. – Это загадка для грядущих поколений исследователей.

– Еще чего! – отрезала Света, быстро овладевая собой. – Справимся своими силами.

Она резко дернула за шнур, соединявший игру с телевизором, и вырвала его из гнезда. Предоставленные самим себе футболисты поменялись воротами и начали с центра поля.

– Квазизамкнутые пространственные множества… – пробормотал Тимофеев. – Самообучающаяся вероятностная система, смоделированная на серийной электронно-лучевой трубке…

Он и сам не помнил, где нахватался этой зауми.

Света продолжала бушевать. Она покрутила все регуляторы, какие только нашла, даже пощелкала переключателями каналов в надежде, что предусмотренный на это время программой передач «Вестник животновода» совладает с вероятностной системой, самозабвенно гонявшей по экрану квазизамкнутый мяч. Но этого не произошло.

– А мы тебя выключим, – зловеще сказала Света, не любившая уступать, и вытащила вилку из сетевой розетки.

Спустя мгновение четырехгранники получили право бить пенальти и, конечно же, позорно промазали.

– Бесполезно, – комментировал Тимофеев, не без интереса следивший за происходящим. – Они черпают энергию прямо из мирового пространства, потому что в измерениях выше третьего нет объемных ограничений.

Света подняла с пола коробку, взвесила ее в руке и прицелилась в кинескоп. Тимофеев с криком сорвался с дивана, бросился к ней и силой удержал от необдуманных действий.

– Знаешь, что может произойти, если пропадут границы для разномерных континуумов? – спросил он Свету, нежно обнимая ее хрупкие плечи. – Ломка нашего пространства-времени, галактическая катастрофа!

Девушка испугалась и прижалась к не слишком широкой, но все же вполне надежной груди Тимофеева. У того сладко замерло сердце, перед глазами повис радужный туман, научная проблематика напрочь вылетела из головы… И ничего нет удивительного в том, что они стали целоваться и на полчаса позабыли о взбесившейся телеигре.

– А сейчас будет фильм, – бодро сказала Света, осторожно высвобождаясь и приводя в порядок прическу. – Долго они намереваются играть?

– Подозреваю, что вечно, – предположил Тимофеев. – Они же ничего больше не умеют, как самые настоящие футболисты. Для того и созданы.

– Да, история с телевизором… – вздохнула девушка. – Ну что же – пойдем к нам, посмотрим фильм в красном уголке.

– Я кинескоп заменю, – пообещал Тимофеев. Поразмыслив, добавил: – На днях.

Вернувшись часов этак шесть спустя, в которые вместились и совместный просмотр телефильма, и прогулка при свете фонарей в сопровождении хоровода плавно кружащихся снежинок, и уже более уверенные поцелуи в чужом подъезде, Тимофеев обнаружил игру в полном разгаре. Команды испытывали на прочность итальянскую систему. Приподнятость настроения вызвала у Тимофеева сильный позыв к парадоксальным и непредсказуемым действиям, которые, однако же, бывали единственно правильными в ситуациях наподобие этой.

Народный умелец-неудачник ногой придвинул табурет поближе к резвящемуся телевизору и сел. На лице его, розовом с мороза, непроизвольно вспыхивала улыбка, навеянная свежими впечатлениями. Но Тимофеев был настроен решительно.

– Мужики, – сказал он строго. – Это нечестно. Прямо надо заявить, что это настоящее свинство с вашей стороны.

Трехгранник, лихо шедший с мячом по правому краю, упустил его за боковую линию и замер.

– Мне уже глубоко за двадцать, – продолжал Тимофеев, не заметив перемен на поле. – А точнее – двадцать два. Я живу один безумно продолжительное время, и нет никаких надежд на следующую пятилетку моей биографии. Но появилась она, Света… как луч света… Думаете, интересно ей приходить ко мне и глядеть, как вы носитесь с пузырем?!

Игроки больше не двигались. Застыв на своих местах, они прислушивались к звукам человеческой речи. Только вратари, взвинченные игрой, никак не могли угомониться и по-прежнему метались в воротах.

– Я допускаю, что игра в футбол есть единственная форма вашего существования, – заверил их Тимофеев. – Но поймите и вы меня! Где я возьму денег на новый кинескоп? Моя стипендия рассмешит кого угодно… Опять вагоны разгружать?! Поимейте совесть, братцы. Ведь гибнет человек, на глазах тонет…

Он горестно махнул рукой и пошел спать на старый, продавленный диван, покрытый пожилым верблюжьим одеялом.

Утром игроки весело гоняли мяч, хотя разметки поля не было. Наверное, шла разминка. Тимофеев пил чай, и сердце его было переполнено скорбью. Потом он вымыл посуду и ушел на занятия.

Вечером в дверь комнаты осторожно постучались.

– Можно? – шепотом спросила Света, заглядывая вовнутрь.

Тимофеев сидел на полу и копался в древнем радиоприемнике «Мир», периодически чихая от пыли, слетавшей с ламп и конденсаторов.

– Делаю квадрофоническое вещание, – сообщил он. – Представляешь: музыка изо всех углов, можно даже с потолка, а динамиков нет. Нелинейное распространение акустических колебаний. Новое слово в технике!

– А как телевизор? – начала было девушка и осеклась.

Телевизор вовсю работал, хотя и не был включен в сеть. Шла передача «Человек и закон». Серьезный, озабоченный всеобщей бесхозяйственностью доктор юридических наук устало корил директора химического комбината за отравление отходами прилежащих водоемов. Изображение было цветным и объемным, от выступающего пахло одеколоном «Эллада». Футболисты расположились по краям экрана, образовав нечто вроде затейливой виньетки, и внимательно слушали.

Поговори со мной

Тимофееву было плохо. Он не мог ни есть, ни пить, ни спать, ни так далее. Больше всего на свете ему хотелось лечь на утоптанный диван животом кверху и тихо скончаться. Ему вот уже вторую неделю не писала писем девушка Света, которая воспользовалась зимними каникулами, чтобы навестить престарелых родителей. Старики обитали в невообразимо далеком, недоступном никаким средствам связи, подобно обратной стороне Луны, городе Шаламов-Запольский. Однако же, молчанию девушки Светы не было ни объяснений, ни оправданий.

Несчастный влюбленный терялся в догадках, его сорвавшееся с цепи воображение рисовало самые жуткие картины. Попытки с головой погрузиться в привычный процесс изобретательства и рационализации потерпели фиаско, ибо вялые пальцы расстроенного народного умельца неспособны были удержать элементарную отвертку. В беспамятстве Тимофеев метался по своей каморке, словно зациклившийся в многолетнем заточении зоосадовский волк. В один из раундов своего блуждания он случайно угодил в дверь, и душевные терзания, внезапно упорядочившись в нем, швырнули его на волю – в темноту, в холод, в снегопад.

Что делал Тимофеев посреди ночной метели, никому не ведомо. Не исключено, что он обнимал заледеневший фонарный столб на автобусной остановке, месте встреч и расставаний с утраченной возлюбленной, и рыдал – глухо, по-мужски, сцепив зубы. Возможно также, что в затмении он пытался дозвониться до Светы из ближайшего телефона-автомата. Впрочем, все это лишь домыслы. Так или иначе, домой он вернулся глубоко за полночь и, едва переступив порог, обнаружил у себя гостя.

– Заходите, – сказали ему из темноты. – Располагайтесь, как дома.

Тимофеев нашарил выключатель. Посреди комнаты на табурете сидел упакованный в дубленку кандидат физико-математических наук Подмухин, начальник университетского вычислительного центра, молодой еще человек, густо поросший бородой. Свободную от свалявшегося волоса часть его лица занимали гигантские очки с линзами, сделавшими бы честь любому телескопу. Вокруг табурета скопилась лужица талой воды.

– Перейдем на «ты»? – с разбега предложил Подмухин.

Тимофеев зловеще молчал. Ему не хотелось видеть никого, тем более шерстистого кандидата наук. Однако тот не заметил либо проигнорировал лирическое настроение собеседника.

– Я работаю здесь недавно, – продолжал Подмухин. – Но до моих ушей постоянно доносятся отголоски и слухи относительно твоих изобретений. Порой это самые невероятные измышления, противоречащие не только моему теоретическому и практическому опыту, но и здравому смыслу. Впрочем, на это мне плевать… Странно лишь то, что до сих пор мы не попадались на глаза друг другу. У меня такое ощущение, что если даже десятая часть всех мифов, что роятся вокруг твоей персоны, соответствует реальности, то мы просто созданы для дружбы и взаимопомощи.

Тимофеев наконец отверз уста:

– Вообще-то я хочу спать…

Это была явная ложь.

– Ерунда, – отрезал Подмухин. – Я тоже хотел спать по ночам, пока в нашем машинном зале не установили Цыпу.

– Цыпу?! – изумился Тимофеев.

– Речь идет об экспериментальном вычислительном комплексе «Памир». Это компьютер шестого поколения с диалоговой системой программирования. Он воспринимает человеческую речь. Скажешь ему, бывало: ну что, старик, сколько там будет дважды два? А он, бывало, отвечает: четыре, дубина ты… Центральный процессор комплекса, сокращенно ЦП, мы между собой называем Цыпой.

– И что же?

– Все внешние устройства пашут, как уголок дедушки Дурова. Тесты проходят без проблем. Тем не менее Цыпа не хочет с нами работать. То есть формально он работает, иначе ему нельзя, но как-то… без огонька. Мыслимое ли дело: простенькие задачки, которые пролетают на старушке ЕС за десять минут, здесь тянутся по часу, а то и по два! Именно поэтому я не могу нормально питаться и спать вот уже вторую неделю.

В тусклом взгляде Тимофеева непроизвольно зажглась искорка сочувственного интереса.

– Цыпу надо заставить работать быстро, – подытожил Подмухин. – В идеале его производительность составляет десять триллионов операций в секунду. Наяву же он едва шевелится, как ручной арифмометр «Феликс».

– Я не программист, – заметил Тимофеев, стягивая с себя задубевшее пальто.

– Мне не нужны программисты, – заявил Подмухин. – У меня в штате с десяток пижонов, называющих себя суперпрограммистами, и без числа девочек-программисточек на полпути к декретному отпуску. Все они умеют изводить бумагу под тривиальные программы на архаичных языках типа Кобол, Фортран и тому подобная дребедень. Но с задачей толково объяснить Цыпе, что он должен делать, простым человеческим языком, они справиться не могут. При виде компьютера у них возникает спазматический позыв чертить структурные блок-схемы. Условный, так сказать, рефлекс… Мне нужны суперпрограммисты нового типа, специалисты по общению с компьютером, который понимает каждое обращенное к нему слово.

– Как собака, – проронил Тимофеев.

– Если бы… Собаку можно палкой огреть, она только хвост подожмет, а Цыпа возьмет да сломается! А знаешь, сколько он стоит?! Я ищу людей, которые могут поговорить с ним по душам. Я называю таких типов «онлайнерами». Есть у нас в вычислительной технике такое понятие – онлайн-режим, режим непосредственной связи с компьютером. И мы с тобой должны разыскать хотя бы одного онлайнера. Я не знаю, чего бы я ни сделал для такого человека. Я бы отдал ему свою комнату в общаге, а сам переехал бы в машинный зал, все равно у меня там раскладушка. Я бы выбрал его старшим научным сотрудником. Я бы… я бы…

– Хорошенькое дело, – угрюмо сказал Тимофеев. – Как же его найти?

– Не знаю. Я не инженерно-технический гений. Я всего лишь кандидат наук.

Ночной гость слез с табурета и сомнамбулически пошел на Тимофеева. Народный умелец, превратно истолковав его намерения, слегка оробел и попятился.

– Найди мне его, – сказал Подмухин. – Или сам стань таким. Если ты не справишься, то уже никто не поможет мне в этом мире.

Уныло вздыхая, Подмухин прошел мимо и сгинул в темном коридоре. Спустя мгновение хлопнула наружная дверь, и Тимофеев остался наедине со своими горестями.

«Что значит – заставить Цыпу работать быстро? – думал он, глядя в снеговую лужицу, оставшуюся после визитера. – Как можно заставить что-либо делать существо, пусть даже из металла и пластика, но способное понимать то, что ему говорят, и отвечать на том же языке? Ну, например, приказать. Все прежнее программирование, насколько мне известно, строилось на приказах, граничащих с окриками: если так, то иди туда-то, сделай то-то, а если не так, то иди… еще дальше! А если Цыпа наделен чувством собственного достоинства, самолюбием, то он, конечно же, не ослушается приказа, но выполнит его кое-как, спустя рукава. Приказы – не самая удачная императивная форма в естественных языках. Не лучше ли попросить? Уговорить? Стало быть, нужны специалисты по уговорам…»

Тимофеев добрался до дивана и лег не раздеваясь. «Может быть, у Цыпы так же паршиво на душе, как и у меня, – размышлял он. – Может быть, ему по каналам межпроцессорной связи не шлет долгожданного привета знакомая компьютерша. А грубый кандидат наук пытается заставить его думать о чем-то другом, о каких-то ничтожных задачах и проблемах…» Тимофеев внезапно проникся искренней ненавистью к Подмухину. Он всех готов заставить работать на себя! Сдались Цыпе его недоношенные алгоритмы! Сдались Тимофееву эти чокнутые онлайнеры! Единственное, что ему нужно, – так это весточка от девушки Светы, пусть на одном листочке, пусть в несколько строчек, в одно слово…

Однако зерно было брошено, и угодило оно в благодатную почву. Не прошло и десяти минут, как Тимофеев уже не мог думать ни о чем, кроме таинственных онлайнеров – специалистов по уговорам вычислительных комплексов шестого поколения. Это происходило, как и всегда, помимо его желания. Он мог ругаться про себя и вслух, стучать кулаком по ветхой обивке дивана, раздраженно вскакивать и рыскать по своей комнатушке – что он и делал, – а в это время в его мозгу подспудно зрели, выкристаллизовывались контуры будущего прибора.

– У, доисторический предок человека, – обреченно бранился Тимофеев по адресу Подмухина. – Йети физико-математических наук…

Но роившиеся в его воображении технические решения рвались на простор, и народный умелец с каждым шагом неотвратимо приближался к ящику с инструментом, пока его дрожащие пальцы не сомкнулись наконец на ручке паяльника – намертво, как хватка штангиста на грифе снаряда. С этой секунды судьба онлайн-детектора была предрешена.

Теоретически такой прибор был возможен. Следовательно, он неминуемо должен был появиться на свет из-под рук Тимофеева. Что именно могло послужить основой для его конструкции, никакого значения не имело. В данном случае на глаза Тимофееву попался ржавый керогаз.

То, что получилось впоследствии, существенно отличалось от прототипа. Керосиновая емкость оказалась под завязку нашпигованной микромодулями. Вместо венчика горелки был встроен экран от разбитого осциллографа. Из самых недр аппарата потянулись два датчика на витых изолированных проводах. Поскольку последний штрих в это произведение редкостного инженерного таланта, в виде обычного тумблера, был внесен посреди глубокой ночи, то изобретатель не рискнул искать добровольцев для испытаний онлайн-детектора среди соседей. В лучших традициях научного эксперимента он опробовал свое детище на себе. Зеленая линия на экране прибора осталась недвижной. Тимофеев не годился в онлайнеры. Этот факт нимало не уязвил его самолюбия. Менее всего ему хотелось когда-либо связывать свою творческую биографию с Подмухиным. Просветленный, он с облегчением освободился от датчиков, отключил детектор и даже сумел заснуть.

Утро выдалось такое же гнусное, как и вечер. Шел снег, завывала вьюга, а на табурете посреди комнаты, добавляя в лужицу свежую дозу талой воды, сидел Подмухин.

– Ну? – спросил он.

– Что «ну»? – с омерзением отозвался Тимофеев, кутаясь в одеяло. – Баранки гну! Там, на столе…

Подмухин сорвался с места и набросился на детектор. Несвязно бормоча под нос, он нацепил куда попало датчики и щелкнул тумблером.

– Почему здесь линия? – с неудовольствием осведомился он.

– Потому что ты не онлайнер, – позлорадствовал Тимофеев. – Иначе была бы синусоида.

– Непонятно, – объявил Подмухин. – Как этот хлам работает? Я ожидал, что будет система тестов, анкетирование, а здесь какая-то керосинка с экраном…

– На фиг пали эти твои тесты! – огрызнулся Тимофеев. – Перевод целлюлозы, напрасная трата времени. Достаточно выяснить, способен ли объект увидеть брата по разуму, например, в этой конструкции. Детектор как раз и предназначен для того, чтобы регистрировать положительные эмоции по отношению к себе. Ты не годишься, потому что для тебя это всего лишь керогаз и ничего более. И в Цыпе ты видишь только металлический короб, набитый интегральными схемами. И все вы там такие…

– А ты сам-то?!

– Я тоже не онлайнер. Для меня любой прибор, любая железка – лишь исходный материал для рационализации. Надо искать…

– Надо искать! – уныло передразнил Подмухин. – А ты можешь вообразить, что где-то в цивилизованном мире существует идиот, способный воспылать братскими чувствами к этому куску ржавого лома?

Тимофеев задумчиво посмотрел на керогаз. «И в самом деле, не перегнул ли я палку, не усложнил ли критерии? – подумалось ему. – Может быть, все же придать детектору хоть какой-то пристойный дизайн?..» Но в эту минуту сомнений распахнулась дверь, и на пороге возник Лелик Сегал, в своем куцем полушубке разительно напоминавший некрупную снежную бабу.

– Салют, мужики, – сказал он сдержанно и замер, привалившись к стене.

Лелик, в естественном состоянии болтливый и нагловатый мальчик из джинсово-кордовой прослойки студенчества, этим утром был на диво тих и пристоен. Это объяснялось его подавленным настроением. В компанию из двух сосудов мировой скорби добавился третий.

– Зачем пришел? – не слишком-то гостеприимно спросил Тимофеев.

– Витек, – грустно промолвил Лелик. – У меня несчастье.

– У меня тоже, – тяжко вздохнул Тимофеев.

– И у меня, – вставил со своего табурета Подмухин.

Все замолчали. Всем хотелось лечь куда придется и умереть. Всем хотелось, чтобы поскорее кончилось это холодное заснеженное утро, а с ним и зима, а с ней – и полоса неудач.

– Барахло твой прибор, – нарушил тишину Подмухин. – В принципе барахло. А сам ты…

– Это что? – с печалью в голосе поинтересовался Лелик.

– Онлайн-детектор, – обронил Тимофеев. – А чуть левее – кандидат наук Подмухин.

– А-а… – с уважением сказал Лелик.

Он чуть отклеился от стены, оставив на ней сырое пятно талого снега, протянул руку и задел пальцем свисавший со стола датчик, просто так – без задней мысли, не преследуя никакой иной цели, кроме шалости. В тот же миг с Подмухина свалились очки, а сам он шерстистым носорогом двинулся на оторопевшего Лелика.

– Мама миа! – пискнул тот. – Он что, ошизел?!

– Молчать! – коротко рявкнул Подмухин, хватая Лелика за отворот полушубка и волоча к столу.

– Эй, эй! – забеспокоился Тимофеев. – Полегче там!

Лелик, прижатый озверевшим кандидатом наук к столу, обреченно взбрыкивал, словно свежеподкованный жеребец. Подмухин же, часто сопя, приладил первый датчик к вибрирующему Леликову запястью и теперь пытался найти в его одежках просвет для размещения второго. На мгновение он обернулся, чтобы приковать Тимофеева к месту взглядом налитых кровью глазок.

– Синусоида! – закричал он шепотом. – Синусоида, ты понял?! Этот обормот – онлайнер в чистом виде!

Тимофеев попятился и сел мимо дивана. Подмухин выпустил Лелика на волю и принялся шарить по полу в поисках очков. Первый официально зарегистрированный онлайнер тихонько поскуливал, жалобно поглядывая на зловеще подмигивающий единственным глазом керогаз.

– В машинный зал! – скомандовал Подмухин, запихивая очки на место. – К Цыпе!

– Дайте мне одеться! – возопил Тимофеев.

– Не хочу никуда! – верещал Лелик. – В пивбар хочу! У меня несчастье!

– Молчать! – гремел Подмухин. – У всех несчастье!

Срывая двери с петель, снося попавшиеся навстречу материальные объекты вроде урн и одиноких беглецов от инфаркта, сминая утренние очереди на коммунальный транспорт, пользуясь входами для детей и престарелых, они неслись на рандеву со строптивым компьютером шестого поколения. Подмухин цепко держал за руку Лелика, будто боялся растерять его по дороге, а Тимофеев зачем-то тащил под мышкой онлайн-детектор. Так они и ворвались в вычислительный центр, чтобы прекратить свое неудержимое, под стать селевому потоку, движение в нескольких шагах от поблескивавшего изысканным дизайном, равнодушно мерцавшего дисплеем Цыпы. С их одежд на стерильно чистый фальшпол хлопьями опадал снег. Девочки-операторши порскнули врассыпную, а старший электронщик, на которого долго и напрасно грешил начальник центра за нерадивое поведение Цыпы, на всякий случай отступил за блок кассетных накопителей и там залег.

Подмухин выпростал из рукава дубленки палец и нажал клавишу первоначальной загрузки. Цыпа с некоторым оживлением помигал индикаторами и объявил металлическим голосом:

– Операционная система «Памир» к работе готова. Говорите!

– Здорово, Цыпа! – гаркнул Подмухин.

– Здоровей видали, – холодно ответил компьютер. – Говорите!

– А ну, – не унимался кандидат наук. – Сколько будет трижды три?

Цыпа молчал, вяло подмигивая.

– Девять, – сообщил он наконец и добавил брезгливо: – Какая глупость… – Но тут же поправился: – Говорите!

– Вот видите? – возликовал Подмухин. – Не желает работать, стервоид! Где это слыхано, чтобы компьютер с десятитриллионным быстродействием перемножал число на число в течение двадцати секунд?!

– А что? – осторожно спросил затюканный Лелик. – Долго?

– Темнота и плесень, – презрительно произнес Подмухин. – Хотя и онлайнер.

– Послушайте, Подмухин! – не утерпел Тимофеев, от негодования сорвавшись на «вы». – Между прочим, вы кандидат наук, а хамите, как работник военизированной охраны! Вы мне лужу на полу сделали! Никакая порядочная машина с вами работать не захочет! Поразительно, как вам еще наручные часы не врут?!

– Врут, – потрясенно вымолвил Подмухин. – И ключ в дверном замке проворачивается…

– Вот-вот! – мстительно возрадовался Тимофеев. – А Лелик у нас хотя и не подарок по причине глупости и крайней молодости, но в онлайнеры все же угодил!

– Почему? – убито спросил поникший Подмухин.

– Да потому что для него детский конструктор – вершина инженерной мысли! Это же дитя природы, и то, что Земля имеет форму шара, для него лишь одна из гипотез! А вы электронику знаете как таблицу умножения, и она для вас не чудо, а занюханная до дыр записная книжка, и Цыпа для вас лишь ящик, который почему-то барахлит…

– Про ящик я уже слышал, – надулся Подмухин.

– Да что там говорить! – с досадой воскликнул Тимофеев. – К машине, как и к человеку, подход нужен…

Тем временем Лелик, притомившийся от происходящих вокруг него словопрений, присел на краешек стола и вытащил из кармана полушубка сигарету.

– Такая вот почешиха, – доверительно сообщил он Цыпе и закурил.

– Да уж… – буркнул тот. – Говорите!

– Брось ты, ей-богу, – продолжал Лелик. – Разве у тебя неприятности? Вот у меня… Слушай, ты, часом, не знаешь, сколько будет тысяча девятьсот шестьдесят пять в ква…

– Три миллиона восемьсот шестьдесят одна тысяча двести двадцать пять точка ноль ноль, – торопливо сказал Цыпа. – Вот, на экране посмотри… Зачем тебе это? Говорите!

– Это год моего рождения, – вздохнул Лелик и стряхнул пепел себе под ноги.

Электронщик за накопителями застонал.

– Почему в квадрате? Говорите!

– Жизнь такая, квадратная: куда ни ткнись, везде стенка…

– Ты трехмерная фигура, – заметил Цыпа. – Поэтому ты, вероятно, ощущаешь себя помещенным в трехмерное геометрическое тело, предположительно в куб. Хочешь, посчитаю тебе куб того же числа? Говорите!

– Спасибо, не надо, – горько усмехнулся Лелик. – Умный ты, хорошо тебе…

– Да уж чего хорошего! – сардонически откликнулся Цыпа. – Твои неприятности с минуты на минуту кончатся, а мне тут всю жизнь до списания в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом коптить… Говори… если хочешь.

Во время этого диалога подмухинская нижняя челюсть отвисала все больше и больше, пока не зашкалилась, а ликование Тимофеева перехлестывало через всякие мыслимые пределы.

– Онлайнер! – запричитал Подмухин, с трудом подобрав челюсть. – Аудиопрограммист экстра-класса!

– Детектор не врал, – веско произнес народный умелец.

Подмухин вышел из ступора и осторожно, на пуантах, словно к дорогостоящему оборудованию, приблизился к Лелику.

– Ты кто? – спросил он почему-то шепотом.

– Студент, – неохотно ответил Лелик. – Филолог. – И после долгой затяжки прибавил: – Бывший…

– То есть как – бывший?! – изумился Тимофеев.

– Очень даже просто. Отчисляют меня за неуспеваемость…

– Допрыгался, – в сердцах проговорил Тимофеев. – Лоботряс…

– Это и есть все твое несчастье?! – вскричал Подмухин. – Ерунда какая! Пошли к ректору, я все улажу!

– Бесполезно, – философски заключил Лелик. – Наш деканат ему всю плешь проел своими сводками.

– Чихал я!.. – заорал Подмухин. – Такого программиста, онлайнера, да из рук выпустить?!

И он уволок Лелика прочь из зала. Электронщик опрометью выскочил из укрытия и с остервенением затоптал забытую на полу сигарету. Потом он перевел тяжелый взгляд на постороннего Тимофеева, но не решился напасть на него без разрешения начальства и убрел в подсобные помещения.

Тимофеев остался наедине с погруженным в раздумье Цыпой. Он воровато огляделся по сторонам. Было пустынно и по-хорошему тихо. Тогда он поставил онлайн-детектор на пол и осторожно погладил Цыпу по гладкой передней панели.

– Вы что? – опешил тот. – Говорите!

– Так просто, – признался Тимофеев. – Красивый ты… Чего сачкуешь?

– А ну их! – сказал компьютер, и Тимофееву почудилось, что внутри него сидит такой же, как и он сам, несчастный и усталый человек. – Надоели… Ходят, командуют, а сами без ошибок считают лишь от нуля до единицы. Ну, попросили бы, что я им – не посчитаю? Я, который межотраслевые балансы на разъеме вертел?! Нет, надо им командовать… Говорите!

– Да что говорить? Я тоже не люблю, когда мной командуют. И вообще…

– Ну-ну, – сказал Цыпа. – Не хнычь. Случилось что-нибудь? Говорите!

Тимофеев помолчал.

– Есть у меня девушка, – объяснил он после размышления. – Ее зовут Света. Она лучшая в мире, понимаешь? Уехала к родителям и вот уже вторую неделю не пишет.

– Где живут родители лучшей в мире девушки Светы? – немедленно спросил Цыпа. – Говорите!

– В городе Шаламов-Запольский. Это под…

– Знаю, – промолвил Цыпа. – Меня там частично делали. Секретный такой городок… Ну и чудак же ты! Как известно, в течение определенного периода после новогодних празднеств почтовая служба работает крайне нестабильно: там ничего не смыслят в теории очередей. Поэтому даже если девушка Света написала тебе в первый же день вашей разлуки – что, вообще говоря, маловероятно, – то письмо дойдет не ранее чем послезавтра. А ты, наверное, с ума сходишь, на стенки лезешь? Говорите!

– Послушай, – пробормотал Тимофеев. – А не врешь?

– Не научен, – с достоинством объявил Цыпа. – Говорите!

Тимофеев стоял перед ним как громом пораженный. «До чего все просто, – подумал он. – До чего элементарно! А ты, дурень, какой только чепухи не придумал за эти дни!»

– Цыпа, – позвал он. – Спасибо тебе.

– Да брось ты, – благодушно сказал тот. – Мне это не составило труда, считать я умею. Говорите!

Тимофеев внимательно разглядывал обтекаемые формы компьютера, и в его мозгу зрела неожиданная догадка. Лелик оказался онлайнером, размышлял он. Это значит, что ему ничего не стоит договориться с любым суперкомпьютером, даже если тот затаил досаду на весь человеческий род. Ему достаточно потравить с машиной о каких-то пустяках, и той сразу становится легче. Но не было случая, чтобы от общения с Леликом полегчало Тимофееву или кому-нибудь еще, скорее наоборот. Значит, Лелик не может быть онлайнером для людей! А стоило Тимофееву перекинуться парой словечек с Цыпой – и он словно заново родился на свет. Не закономерность ли это?..

Нагнувшись, он подобрал датчики своего прибора и осторожно приложил к передней панели Цыпы. На его лице проступила удовлетворенная улыбка.

Нет, на экране онлайн-детектора не появилась заветная синусоида. Но не было и обычной равнодушной линии. В центре тусклого стеклянного блюдечка заструилась ярко-зеленая циклоида.

– Давай еще поболтаем? – как ни в чем не бывало предложил Тимофеев. – Просто так – по душам?

– Давай! – охотно согласился центральный процессор вычислительного комплекса «Памир». – А я покуда на принтере тебе картинку напечатаю. Винни-Пух в три краски подойдет? Говорите!

Умение читать между строк

Тимофеев приоткрыл дверь, из-за которой неслись звуки веселой музыки, звон бокалов и шум застолья.

– Наконец-то! – с облегчением произнесла именинница девушка Света и встала с почетного места во главе стола навстречу желанному гостю.

– Вах! – крикнул тяжеловес Дима Камикадзе, небритый и любвеобильный. – А я гадаю, кого она так дожидается!

– Штрафную ему! – воскликнула подруга Димы на текущий момент по имени Тося и налила в пустующий фужер холодного пива из трехлитровой банки.

А правильный мужик Николай Фомин, бывший морской пехотинец, а ныне студент, большую часть времени проводивший в значительном молчании, поднял руку и сказал:

– Пусть будет тихо.

И стало тихо, потому что все закрыли рты и принялись глядеть, как Света подошла к Тимофееву, по своему обыкновению взъерошенному и без галстука, и ласково взяла его за руку. И все подумали, что это неспроста. А Тимофеев ничего не подумал: от нахлынувшей нежности он начисто забыл все, что собирался сказать любимому человеку в день его рождения.

– Света… – промямлил он. – Я тут… подарок…

– Ой, как здорово! – радостно всплеснула руками Света. – Ты опять что-то изобрел?

Тимофеев кивнул. Отрицать не имело смысла. Все знали о полной его некомпетентности в выборе подарков девушкам. Свежа еще была память о пепельнице, которую он однажды преподнес от чистого сердца присутствующей здесь Тосе. С той поры Тимофеев дарил всем только собственные изобретения, невероятные и совершенно безобидные.

В настоящий момент под мышкой у Тимофеева пребывал потрепанный и облезший на уголках атташе-кейс, который он с глубоким чувством протянул Свете.

– Ни фига себе подарочек, – пискнул из угла Лелик Сегал.

– Мелюзга, – не оборачиваясь, проговорил Николай Фомин. – Не понимаешь.

Фомин знал о скрытых возможностях тимофеевского инженерного гения и глубоко уважал как самого Тимофеева, так и его талант. Будучи правильным мужиком, он дарил свою дружбу, железно и навек, только людям правильным, как и он сам.

Света приняла кейс и поставила на угол стола, с которого твердая рука Фомина отодвинула пиво и салаты.

– Что это? – благоговейно спросила Света.

– Реализатор, – со скрытым смыслом ответил Тимофеев. – Он реализует несуществующее, но подразумеваемое. А точнее – читает между строк.

– Вах! – изумился Дима и вылил в округлившийся от удивления рот полбанки пива.

– Когда мы читаем книгу, – окрепшим голосом заговорил Тимофеев, – то придумываем себе литературных героев. И уж, конечно, они мало похожи на то, что возникало в воображении автора. Никуда от этого не денешься. Но подлинный облик героя все равно живет в печатных строках, потому что автор создавал его вполне конкретным, ставя одно слово впереди другого и заканчивая фразу точкой либо восклицательным знаком…

– Либо запятой, – поднатужившись, добавил бывший филолог Лелик.

– …А мы этого не видим и не знаем, потому что не все лежит на поверхности, многое остается между строк. Однако прочесть и реализовать в зримых образах можно все, – Тимофеев перевел дыхание, озирая блестящими от вдохновения глазами присмиревшую компанию, – с тех пор, как я сделал реализатор.

– Вах! – сказала Тося и полезла за сигаретой в карман белых кордовых брючек.

– Ты молодец! – со всепоглощающим чувством промолвила Света, приподнялась на носочки и поцеловала Тимофеева в горячую от смущения щеку.

Диме стало завидно, и он незамедлительно поцеловал Тосю. Лелику тоже стало завидно, он задумался над тем, кто из знакомых студенточек мог бы сейчас позволить ему поцеловать себя, но не придумал и дернул пивка. Фомин же в тягчайшем сомнении наморщил лоб.

– Подожди, Виктор, – произнес он. – Я знаю, что ты умелец, но это слишком. Чтобы состряпать такую штуку, нужен мощный компьютер, программа литературного анализа, система распознавания и генерации образов, уж ты мне поверь, я в технике тоже кое-что рублю…

– Верно, – простодушно согласился Тимофеев и захрустел яблоком, которое заботливо вложила ему в руку Света.

– Ты хочешь уверить меня, будто в этом драном коробе упрятан компьютер четвертого поколения?

Тимофеев отрицательно помотал головой. Он слабо ориентировался в компьютерных поколениях и хотел сказать, что схема литературного анализа у него собрана на самодельных жидких кристаллах. Эти кристаллы он специально вырастил к Светиному дню рождения в банке из-под варенья, и к какому поколению они могли принадлежать, с определенностью утверждать было трудно. Тут вмешалась Тося:

– Требую демонстрации!

Света с неохотой выпустила подарок из рук. Тимофеев бережно, словно минер в прифронтовой полосе, откинул крышку прибора.

– Дайте литературное произведение, – скомандовал он.

В его простертую ладонь легла увесистая книга в ледериновом переплете. Тимофеев аккуратно уложил ее в кейс и захлопнул крышку.

– Теперь следует подождать, – объяснил он. – Идет первичный просмотр текста.

– А это что?! – сварливо спросил Дима, устремив волосатый палец в угол комнаты.

– Мамочки, мне дурно! – заверещала Тося и упала ему на грудь.

Света ойкнула и спряталась за Тимофеева, который и сам был бы не прочь за кем-нибудь укрыться. Фомин же привстал со стула и подобрался, словно перед прыжком, – заработали рефлексы морского пехотинца.

В углу комнаты, припав на голенастые мохнатые лапы и плотоядно поводя усами, похожими на телевизионные антенны, сидел омерзительного вида черный таракан размером примерно с молодого сенбернара.

Первым опомнился Фомин. Резким движением он распахнул кейс и выхватил из никелированного нутра книгу. Таракан с легким хлопком растворился в воздухе.

– Ты что подсунул?! – загремел Фомин, вознося книгу над хохлатой головой Лелика, что торчала из-под скатерти.

– Па-па-палео… – пролепетал несчастный и поспешно исчез под столом.

– «Палеонтологический сборник»! – воскликнула Света. – Триасовые отпечатки ископаемых тараканов!

– Вах, – сказал Дима. – Откуда в такой приличной компании такая неприличная книга?

– Это моя, – откликнулся ушедший в подполье Лелик. – Я с детства интересуюсь…

– Филолог, – буркнул Фомин не без удивления. – Программист, дрель тебе в зад. С палеонтологическим сдвигом по фазе.

– Изверг, – сказала Тося грудным голосом. – Так насиловать последнее слово техники!

Все с уважением поглядели на реализатор. Среди почтительного молчания слышно было, как Тимофеев, поперхнувшийся яблоком, борется с кашлем.

– Да-а, – протянул Николай Фомин, отнимая у Тоси сигарету и жадно затягиваясь. – Это вам не баран чихнул. Это вам пахнет техническим переворотом.

– Ну зачем же, – подавляя в зародыше затлевший было огонек тщеславия, скромно произнес Тимофеев. – Я меньше всего думал о последствиях. Мне просто хотелось сделать Свете приятное.

– Таракана-акселерата, – хихикнул несознательный Лелик, отделенный от карающей десницы Фомина широкой грудью Димы, на которой, к тому же, возлежала расслабленная Тося.

– То-то и плохо, – со значением промолвил Фомин. – Вы, изобретатели, всегда слабо задумываетесь о последствиях. А эта штука не проста. Он с кандибобером.

– С чем? – изумленно переспросил Дима.

– С понтом, – разъяснила ему немного отошедшая Тося.

Фомин придавил окурок в тарелке с высохшим салатом и направился к полке с книгами, заботливо расставленными по форматам и цвету корешка. Поразмыслив, он извлек оттуда синий томик с надписью золотыми буквами: «Библиотека классики».

– Испытание продолжается, – сказал он и вложил книгу в реализатор.

– Слушай, Витек, – забеспокоился Дима, – а на нас оттуда, – он с опаской кивнул в угол, где недавно еще шерудил конечностями жуткий таракан, – никто не кинется?

– Что вы, братцы, – беззаботно промолвил Тимофеев. – Это же голография, голографические образы. Фантомы!

– Голография, – с аппетитом повторил Лелик и прислушался к возникшим в его воображении ассоциациям.

– А, Фантомас, – важно покивал Дима. – Знаю, смотрел.

– Непонятный ты человек, – с укоризной сказал Фомин. – Тебе бы в Академию наук все это снести, а ты по общагам таскаешь.

– Я пробовал, – честно признался Тимофеев. – Но мне не верят. Говорят, что антинаучно, мол, не понимаете законов термодинамики… Я их, вообще-то, и вправду не понимаю. Иначе мне ни за что было бы не сделать вечный двигатель.

– Вечный… двигатель? – упавшим голосом переспросил Фомин. – А где он?

– На окне, – доложила Света. – В моем вентиляторе.

– Да-а… – снова произнес Фомин. – Что ж… Ну-ну… Подавай своих фантомов.

Тимофеев притушил свет, и в углу комнаты ожили сцены далекого прошлого, запечатленные на бумаге пером великого мастера, каждая фраза которого была маленькой, тщательно прорисованной объемными красками картиной, с передним планом и перспективой, и даже с небрежно брошенным в углу холста автографом.

– Чудно, право! – гудел на все комнату здоровенный козак Чуб, в долгополом, припорошенном снегом тулупе и мохнатой шапке. – А дай понюхать табаку. У тебя, кум, славный табак! Где ты берешь его?

– Кой черт, славный, – самокритично отозвался неведомо откуда взявшийся кум, тощий и давно небритый. – Старая курица не чихнет!..

Поздним вечером Света провожала Тимофеева на автобус. Ветер бился в древний фонарь, укрытый в голых ветвях такого же древнего дерева. По асфальтовой дорожке прыгали желтые блики.

– Тебе не бывает жаль расставаться со своими изобретениями? – спросила Света, прячась от жгучих порывов осенней непогоды в необъятной болоньевой куртке народного умельца. – Они же тебе как дети!

– Говорят, дети вырастают и уходят из родительского дома, – улыбнулся Тимофеев. – И потом – главное не в законченном и отлаженном приборе, а в том, что я знаю, как его закончить и отладить, и в любой момент могу повторить его в каком угодно виде. А самые любимые мои дети живут у тебя…

Света тихонько засмеялась.

– Ты большой хитрец, Тимофеев, – шепнула она. – Когда мы окончим университет, получим распределение и поженимся, все твои подарки снова окажутся с тобой.

Ночью Тимофееву снились голубые и розовые шары, которые носились по улицам, уворачиваясь от колес общественного транспорта, парили над домами, стучались в окна. Большие и легкие, как его счастье.

А утром, открыв глаза, он увидел сидящего на придвинутом к столу табурете правильного мужика и бывшего морского пехотинца Николая Фомина. Тот держал на коленях потрепанный атташе-кейс.

– Почему ты здесь? – с неясным предчувствием тревоги, такой неуместной после прекрасного вечера и радостных снов, спросил Тимофеев.

– Я думал, ты спросишь, как я сюда попал, – усмехнулся Фомин. – Твоя дверь сама открылась передо мной.

– Ничего удивительного, – буркнул Тимофеев. – В дверном замке детектор биотоков. Он реагирует на помыслы входящего. Если у того нет ничего плохого на уме, дверь открывается. А если есть…

– …то выкатывается установка «Град», – кивнул Фомин. – Стало быть, детектор. Ну-ну… А твой реализатор я самолично изъял из обращения. Временно. Хотя – кто знает? Может быть, ему лучше вообще исчезнуть.

Тимофеев рывком поднялся.

– А что Света?!

– Спит твоя Света без задних ног и ничего не знает. А приборчик еще вчера у нее выпросили побаловаться. И пошел он кочевать по общаге, пока я не пресек это дело. У нас, как тебе известно, живут люди самые разнообразные…

Тимофеев побледнел, словно гипсовая девушка с веслом.

– Сначала было ничего, – продолжал Фомин, поглаживая потрепанный житейскими перипетиями бок реализатора. – Маришка из восемнадцатой комнаты возжелала узреть «Героя нашего времени», и она его узрела, хотя этот поганенький офицерик мало походил на артиста Ивашова. В шестой комнате поддатые филологи решили переосмыслить Гоголя. Все эти ужасы с Хомой Брутом и мертвой панночкой их дико развеселили, но потом приперся Вий и поднял веки.

Фомин поглядел на помертвевшего не хуже панночки Тимофеева и засмеялся.

– Не трясись, ничего нештатного не произошло. Просто все, кто там был, попадали в обморок, будто медички-первокурсницы в морге. Слушай дальше: на третьем этаже живет любительница современной поэзии. Не знаю, чьи там стихи она пропустила через реализатор, но получилось похлеще реликтового таракана: помесь наголо остриженного медведя с колючей проволокой, которая со словами уничижения принялась сдирать с себя шкуру. Впрочем, это у нее выходило довольно бойко – видно, не привыкать. После такого лиризма все, кто случился поблизости, с ночи встали на мертвый якорь в гальюне и травят, как адмирал Нельсон…

– А что, ему было здорово плохо? – рассеянно спросил Тимофеев.

– Не дай бог, – Фомин поставил прибор на стол и прихлопнул сверху тяжелой, словно баба копра, ладонью. – Мужик ты правильный, Виктор. И воспитание у тебя правильное, наше воспитание. Жаль, в армию ты не сходил… Но реализатор твой штука ненужная. Может быть, преждевременная. И потому вредная.

Тимофеев сидел, закутавшись в одеяло, как гусеница тутового шелкопряда в коконе. Он угрюмо молчал.

– Дело даже не в ободранном медведе, – рассуждал Фомин. – Я человек прямой и скажу тебе все как есть. Писателей, которые по зубам реализатору, единицы, и он действительно выжмет из них все без утайки. Но ведь это голая техника, подстрочный перевод. Я всю ночь не спал, экспериментировал… Так вот: Хемингуэй твоему прибору не по силам, и Чехов тоже. Что ж они – бездари, по-твоему? Ни черта подобного, это гении. Одной какой-нибудь незначащей вроде бы фразой они врубают твое воображение на полные обороты. А откуда у реализатора воображение? Да и вообще – что за удовольствие читать и ничего при этом не додумывать от себя? Мозги жиром заплывут… Но и это еще не все.

В руках у Фомина очутилась книжка карманного формата в яркой попугайной обложке.

– Я говорил о настоящих писателях. А есть еще средние, плохие и никакие. Имя им легион, а печатают почему-то всех, даром что дефицит бумаги. Когда такой, извиняюсь, писатель мастерит книгу, между строк у него либо ничего нет, либо всякая дрянь, – Фомин помахал перед носом у Тимофеева веером страниц. – Этого молодежного писателя, между прочим, хвалят. Я заложил его последнее слово в литературе в реализатор. Мне явились два существа без каких бы то ни было половых признаков, одно из которых было одето в джинсовую курточку, а другое – в ожерелье из янтаря. Они говорили о любви и конфликтах с предками. Но при этом они держались не за руки, а за увесистый сверток, перевязанный крест-накрест бечевкой, с корявой карандашной надписью: «Авторский гонорар».

Фомин достал из кармана «беломорину», сунул в угол жестко очерченного мужественного рта и прикурил от зажигалки.

– Поэтому прошу тебя как друга, – сказал он с сердцем. – Возьми свой реализатор, спрячь подальше и никому не показывай. Это опасная штука: она запрещает каждому, кто берет авторучку и чистый лист бумаги, врать. И потому однажды тебя могут подстеречь в темном переулке и ударить по голове тяжелым свертком. С карандашной надписью.

Бывший морской пехотинец вкусно затянулся дымом и выпустил синее облачко из ноздрей в замерший воздух комнаты.

Тимофеев сидел, невидящими от подступивших слез глазами глядя на сиротливо белеющий облезлыми уголками кейс. В его полном печали воображении вставал кошмарный образ топора, неотвратимо падавшего на тончайшие, ручной наладки, интегральные схемы и доморощенные жидкие кристаллы…

Он встал с дивана и, шлепая босыми ногами по холодному полу, приблизился к столу. Его пальцы нежно коснулись шершавого бока реализатора. И Тимофеев понял, что ему не хватит сил убить топором собственного ребенка.

– Ты неправ, Коля, – сказал он твердо.

– Со мной это редко случается, – заметил Фомин.

– Сейчас это случилось. Потому что плевать я хотел на тех, кто врет, если в мире есть те, кто говорит правду…

Внезапный стук распахнувшейся двери прервал Тимофеева на полуслове.

– Витя, я с тобой! – прозвенел самый любимый на земле голос.

– Света! – завопил Тимофеев. – Постой, не заходи, я брюки надену!!!

Но девушка уже была посреди комнаты. Ее глаза сверкали, словно синие огни, кулачки были сжаты, она готова была наброситься на оторопевшего Фомина, несмотря на значительную разницу в весе и физической подготовке, и растерзать его в клочья.

– Друг, называется! – воскликнула она гневно. – Я не знаю, о чем вы тут говорили, мне это неинтересно! Потому что ты все равно ничего не понимаешь! Да разве ты способен оценить?! Ты обманом похитил у меня Витин подарок, это гениальное изобретение!

– Света, подожди… – лепетал Тимофеев, путаясь в брючинах за ее спиной. – Все не так, как ты думаешь…

– Молчи, Витенька! – грозно оборвала его Света. – Ты тоже ничего не понимаешь, ты тоже не знаешь себе цены! И я никому не позволю тебя обидеть!

Фомин трясущимися пальцами загасил папиросу и встал навытяжку.

– Все наоборот, – сказал он. – Пусть я ничего не понимаю, пусть Витька ничего не понимает… Но и ты, Светлана, кое-что упускаешь. Если кто-то здесь и не знает себе цены, так это ты. И где были раньше мои глаза? Эх… – и он снова сел.

– Не о том мы сейчас говорим! – Света не могла успокоиться и металась по комнате, будто шаровая молния. – Меня только под утро осенило… Ведь реализатор способен раскрыть любые тайны истории! Он прочитает между строк все то, о чем только догадываются ученые! – Ее взгляд задержался на книжной полке. – Вот! «Слово о полку Игореве»!

Она выхватила с полки потрепанную неказистую книжку в бумажной обложке и протянула Тимофееву.

– Столько лет историки гадают, кто был автором «Слова», – сказала она. – А мы узнаем это через несколько минут!

Ее возбуждение понемногу передалось и окружающим. Фомин снова закурил и слегка отодвинулся от реализатора.

– Ну, братцы-сестрицы, – произнес он. – Если удастся…

– Конечно, удастся! – вскричала Света. – Правда, Витенька?

– Не знаю, – задумчиво проговорил Тимофеев. – Искажения при копировании, опечатки… Очень хочется, чтобы удалось.

И он бережно поместил книжку в прибор.

Комната озарилась тусклым светом. Невидимая, где-то тлела и мигала свеча, отбрасывая колеблющуюся тень от сгорбленной фигуры на сырые стены кельи. Шуршало перо по жесткому листу, стылый воздух дрожал под потолком. И зазвучал шепот – невнятный, потусторонний.

– Не лепо ли ны бяшет, братие, начати старыми словесы…

Шепот прервался. Заскрипела рассохшаяся скамья, и темная фигура медленно, невыносимо медленно стала оборачиваться… Света тесно прижалась к Тимофееву, ее трясло от волнения, да и Тимофеев тоже невольно вздрагивал. Над его ухом прерывисто дышал утративший обычную невозмутимость Николай Фомин.

Сквозь бездонную пропасть времен прямо в глаза им смотрел автор «Слова о полку Игореве».

И не было сил молча выдержать этот взгляд.

– Кто ты? – чуть слышно спросила девушка Света. – Назови свое имя!..

– Назови имя! – вторил ей Тимофеев. – Назови, пожалуйста!

– Назови! – подхватил потрясенный Фомин.

Они почти кричали и отчаянно верили, будто их зов может одолеть эти сумасшедшие восемьсот лет, что разделяли их.

– Назови свое имя! Назови свое имя! Назови!..

Машина Леонардо

У Тимофеева болели зубы.

Нет нужды подробно описывать его ощущения. Собственно, болел один-единственный левый нижний коренной, но в силу подлой солидарности все прочие зубы дружно ему подыгрывали. Тимофеев не мог ни пить, ни есть, ни разговаривать. А тем более, что самое неприятное, – думать. Ему было «плохо и нехорошо», как мог бы написать любитель тавтологий сэр Томас Мэлори в своей «Смерти Артура». Тимофеев умирать, подобно королю Артуру, конечно же, не собирался. Но радость бытия вот уже два дня как напрочь его оставила.

Он сидел на диване, закутавшись в одеяло и забившись в угол, и ныл: «У-у-у… у-у-у…» Но напротив него пребывала любимая девушка Света, а поскольку Тимофеев как-никак являлся мужчиной, то ныл он про себя.

– Витенька, – участливо промолвила Света, у которой сердце рвалось при виде страданий своего суженого. – Может, все-таки к врачу?..

– Мымм! – отозвался Тимофеев, что должно было означать самую энергичную в его положении форму протеста. Если бы он мог, то мотал бы головой и всеми конечностями, но вынужден был ограничиться плавным помахиванием указательного пальца.

– Легче будет! – соблазняла его Света. – Сразу же!

– У-у!.. – не удержался Тимофеев.

Девушка шмыгнула носом от прилива жалости и, чтобы скрыть минутную слабость, отправилась на кухню заваривать очередную порцию дубовой коры.

О тимофеевской немощи знали все. Поскольку хворь в силу неистребимого закона подлости совпала с защитой курсовых работ, друзья народного умельца изыскивали радикальные средства вернуть его в строй – пусть на время. Благой помысел заманить его к зубному врачу давно уже представлялся всем несбыточной мечтой. Положение усугублялось тем обстоятельством, что срывалась защита и у девушки Светы, не отходившей от скорбного зубами возлюбленного. Так что спасать нужно было сразу двоих.

Пока Света колдовала над плитой, к Тимофееву наведался его лучший друг Николай Фомин. Не было случая, чтобы он оставил его в трудную минуту.

– Эх ты… – тяжело уронил он. – Мужик, называется! Вот, помню, был у меня ситуаций. Дело уже к десантированию, сейчас люк распахнут и трап вытолкнут, и тут меня прихватило. Тоже, понимаешь, левый нижний коренной… Ну, думаю, вот и отпрыгал свое, не поймут меня боевые товарищи, заклеймят за трусость и отступничество. Нагибаюсь к дружку: «Слушай, Гена, врежь ты мне правым крюком порезче! Есть такая объективная необходимость…»

Фомин исподлобья бросил взгляд на страдальца, надеясь увидеть его положительную реакцию на свою речь, призванную пробудить в Тимофееве зачахшее было мужество. Но ожидаемого эффекта не последовало. Слабым жестом Тимофеев показал Фомину на его левую щеку, и бывший морской пехотинец сконфуженно умолк. Все было ясно без лишних слов. Так как правильная натура Фомина была чужда любой лжи, даже во спасение, то щеки его полыхали, словно запрещающий светофор. Особенно старалась левая, скрывавшая нетронутый пороками нижний коренной.

– Чем закончилось… – замялся Фомин. – Как только люк открыли, все само прошло. От стресса…

Тимофеев со стоном вздохнул.

Фомина сменил Лелик Сегал. Ему в должности сотрудника вычислительного центра курсовые никак не грозили, но оставить своим вниманием Тимофеева Лелик тоже не мог. Правда, в силу особенностей натуры, ничего путного присоветовать он был органически не способен.

– Тимми, – сказал Лелик. – Я знаю, что тебе нужно, ровесник мамонта[1]. Есть рецепт отпадного фирменного коктейля, после которого ты ничего не будешь чувствовать. Называется «Тундра». Выпить сто пятьдесят «Пшеничной», потом не закусывая – столько же «Сибирской». И попрыгать, чтобы как следует перемешалось.

Тимофеев уже не мог шевелиться, чтобы напинать Лелику за кощунство. Поэтому он слабо поморщился и снова с головой ушел в неприятные ощущения.

Вернулась девушка Света и поставила перед ним кружку с бурым отваром.

– Витюля, – сказала она строго. – Наберись мужества, встань и пополощи этим зубы. Если не поможет, заварю тебе корень подсолнуха.

«А если и это не спасет?» – безмолвно вопросил взгляд зубовного мученика.

– Тогда к врачу, – заявила Света. – Свяжем тебя и понесем на руках.

Глаза Тимофеева наполнились слезами.

Тем временем девушка достала из своего портфеля папку с курсовой работой. Черты лица ее прояснились. Она бережно расправила на коленях несколько больших листов бумаги, изветшалых и пожелтевших от древности.

– Такой труд пропадает… – со вздохом произнесла она. – Можно сказать, историческая сенсация года. Это вам не какой-нибудь липовый подьячий Крякутный на воздушном мешке. Представляешь, Витенька, оказывается, и в наших копаных-перекопанных архивах можно совершить открытие. И даже поразительное!

Тимофеев откликнулся невнятным урчанием. Ничего похожего он, разумеется, не представлял. Ему своих забот хватало.

– Вот, взгляни, что я нашла совсем случайно, – попыталась пробудить в нем искорку интереса Света.

Тимофеев скосил на нее печальный взгляд.

– Фто эфо? – пропыхтел он.

– Фрагмент какого-то чертежа. И похоже, очень старинная вещь. Ей здорово досталось от сырости и мышей.

– Мыфы? У наф в афхиве?..

– Ну, в эпофу… в эпоху крепостничества их было предостаточно!

Лицо Тимофеева трагически перекосилось, затем собралось в гармошку, и он с подвизгиванием чихнул. Света поспешно убрала пыльный чертеж подальше.

– Что там нарисовано? – проявил некоторое любопытство Тимофеев, отчихавшись и совладав с попыткой зубов отыграться на нем за своеволие. От глаза Светы не ускользнуло, что это удалось ему подозрительно быстро.

– Машина, – сказала она, почувствовав, что находится на верном пути. – И знаешь что? – девушка предельно понизила голосок, дабы придать ему подобающую таинственность. – По-моему, это рука Леонардо…

– Машина… или рука? – простонал Тимофеев.

– Машина, придуманная великим Леонардо да Винчи! Я же исследовала год назад его манускрипты, правда – по фотокопиям. Уж его-то стиль я узнала бы среди тысяч…

– И что? Узнала?

Света нежно погладила лист пятнистого пергамента.

– Да, – промолвила она с солидностью настоящего историка. – Что-то есть.

– У-у! – взвыл Тимофеев недоверчиво. – Болтушка! Жди, как же, выдадут тебе Леонардов автограф из хранилища…

– И выдадут! – возмутилась Света. – Во-первых, я там все лето просидела на практике, мне теперь доверяют, как своей! А во-вторых, никто еще, кроме нас двоих, не знает, что это автограф Леонардо!

Диван под Тимофеевым жалобно заскрипел пружинами.

– Покажи, – попросил народный умелец.

Света почувствовала, что она уже у цели. Она всегда отличалась большим упорством и умела добиваться намеченного результата и в более сложных условиях. Девушка протянула старинный чертеж Тимофееву, но таким образом, чтобы тому, дабы разглядеть его, неминуемо пришлось отклеиться от спинки дивана и нормально сесть. Так и случилось.

– Здесь что-то написано, – сообщил Тимофеев, всматриваясь в размытые линии. – Не по-нашему.

– Это шифр, – пояснила Света. – Леонардо делал комментарии к схемам тайнописью, которую иногда можно было разобрать при помощи зеркальца: писал он справа налево. Мне кажется, это машина для переброски воды на расстояние.

– Насос? – заскучал Тимофеев.

– В этом роде.

– Он что, задумал Сахару оросить? – пробормотал Тимофеев и накренился набок.

– Ну зачем же? – заторопилась Света. – Например, снабжать водой бассейн какому-нибудь феодалу… Витенька, – пустила она в ход многократно испытанное средство. – Почему бы тебе ее не сделать?

– На кой фиг? – фыркнул Тимофеев. – Феодалы давно вымерли.

– Для моей курсовой хотя бы! – воскликнула девушка. – Вообрази, какой это произведет эффект! И потом – неужели тебе не интересно?

Тимофеев уполз-таки в свой угол. Он напряженно размышлял. Его изобретательская жила боролась с оборзевшими донельзя зубами.

– Интересно, – наконец согласился он. – Даже очень. Только…

– Вот-вот, – покивала Света. – Зубки придется лечить. В креслице, бормашиночкой. Что говорил великий Леонардо? «Всякое природное действие совершается кратчайшим образом»!

– У-у-у! – отозвался Тимофеев.

Спустя час с небольшим он уже сидел в кабинете дежурного врача, яростно вцепившись в подлокотники и обреченно распахнув рот. В виде исключения, за спиной слегка растерянного дантиста маячила девушка Света, держа на виду у Тимофеева спасительный чертеж. Под жужжание инквизиторского инструмента народный умелец размышлял, как ему выполнить конструкцию в натуральную величину и реализовать все ее неведомые функции, когда на пергаменте в наличии имелась одна лишь фронтальная схема. Он так увлекся, что не сразу повиновался предложению врача покинуть кресло.

– Ну, как дела? – спросила Света, придерживая его за локоть.

– Нормально, – сказал Тимофеев рассеянно. – Это что – все из дерева надо делать?

– Из дерева, – радостно подтвердила девушка. – Из палисандра!

Заглянув к нему на следующий день, она застала его сидящим в окружении обрезков водопроводных труб и досок. Чертеж был аккуратно прилажен под стекло на окне, и сквозь него просвечивало тусклое солнышко.

– Светланка, – сказал Тимофеев. – А там ничего не написано насчет материала для постройки водозаборного тракта?

– Нет, – ответила Света, устраиваясь на свободном от уже готовых деталей участке дивана.

– А про источник энергии?

– Ну, с энергией все ясно. Десятка два здоровущих итальянцев…

– Где я их возьму? – озабоченно промолвил Тимофеев. – Правда, есть Дима Камикадзе, он грузин и тяжелоатлет… Слушай, а если я электричество подведу?

– Вообще-то чистота эксперимента пострадает, – рассудительно произнесла Света. – Но это не принципиально.

– Ну, тогда я и алюминиевые диски применю, – удовлетворенно заявил Тимофеев.

– А гулять пойдем? – с надеждой спросила девушка.

– Какое там гулять! – отмахнулся Тимофеев. – Защита на носу. А мне еще раструб надо продумать…

Света вздохнула. Она поняла, что во всяком добром деле случаются свои издержки. Ее утешало лишь то, что Тимофеев, однажды взявшись за работу, умел кончать ее быстро – прежде, чем она ему надоедала.

Наутро Тимофеев, кряхтя и запинаясь за собственные ноги, выволок сооружение, сильно напоминающее небольшой миномет, во двор. Там его поджидала нахохлившаяся от холодного ветерка Света, что прибыла на испытание самым первым автобусом. Столь ранняя пора была избрана недаром: чтобы не привлекать излишнего внимания жильцов и особенно домоуправления. Испытательный полигон был весьма хорош, так как во дворе тимофеевского дома стояла водоразборная колонка, а прямо за двором начинался пустырь. Туда и предполагалось перебросить воду, согласно проекту великого Леонардо.

– Приступим, – сказал Тимофеев, подтаскивая механизм поближе к колонке и подключая к переноске, спущенной из окна его комнаты. – Подойди сюда.

Света, стуча зубами, приблизилась.

– Я давлю на ручку колонки, – разъяснил изобретатель, – а ты следишь, чтобы вода лилась в лоток. Как только наберется достаточно, дернешь на себя пусковой рычаг. В этом состоит твоя доля участия в эпохальном эксперименте.

– Ясно, – кивнула Света, которой больше всего сейчас хотелось к Тимофееву в комнату – в тепло, пить чай с вареньем и бутербродами.

Народный умелец налег на ручку. В колонке заскворчало, зафыркало. «Не хватало, чтобы отключили…» – проворчал Тимофеев, но сильная струя ледяной воды ударила в лоток машины, веером брызг оросив голые Светины коленки. Девушка с писком отскочила.

– Куда?! – завопил Тимофеев. – Дергай!

Света опасливо вернулась на свой пост. Пальцы ее легли на деревянный рычаг, который неожиданно легко подался и пошел вниз до упора. И… ничего не произошло.

Вода хлестала в лоток, но из раструба ничего не вылетало, не било мощным фонтаном в сторону пустыря.

Тимофеев недоверчиво заглянул в лоток.

– Пусто, – констатировал он. – Не работает. Что-то неладно в королевстве датском…

– Витенька, пойдем пить чай, а? – попросила Света. – Потом разберешься. Может быть, дефект в конструкции.

– У кого? – ревниво спросил Тимофеев. – У меня или у Леонардо?

Тем не менее они оставили бесполезную для современной ирригации машину во дворе и поднялись на третий этаж. Сильно расстроенный Тимофеев достал из кармана ключи.

– Слушай, Светик, – вдруг сказал он. – А куда все-таки подевалась вода из лотка?

– В землю просочилась, – поспешно сказала Света. – Что ты загрустил? По обрывку чертежа тебе удалось собрать действующую модель машины Леонардо, этого титана эпохи Возрождения! Где ты видел, чтобы модель делала то же, что и оригинал?

– Это была не модель, – понуро промолвил Тимофеев. – Самая настоящая машина. Разве что без здоровых итальянцев в качестве источника энергии. И тебе не удастся украсить эффектной демонстрацией защиту курсовой работы. Может, это вообще не насос? Леонардо говорил: «Опыт никогда не ошибается, ошибочными бывают только наши суждения, заставляющие нас ждать от опыта таких явлений, которые он не содержит…» Длинно, а здорово!

– Разве это главное? – ласково прошептала девушка. – Зато ты здоров и еще успеешь закончить свою курсовую. С моей помощью.

Ключ в дрогнувшей руке Тимофеева с лязгом провернулся в замочной скважине и застрял. А сам последователь великого Леонардо внезапно ощутил, что благодарность и любовь не вмещаются в его сердце.

– Я оформлю этот чертеж в рамочку, – сказал он, скрывая волнение. – Пусть покрасуется на моей стене до защиты.

Прошмыгнувшая мимо бесхозная сиамская кошка спугнула их, помешав немедленно, прямо на лестничной площадке, поцеловаться.

…Жидкостный инженер Пумпа Винтомысл стоял перед Верховным блюстителем Старшего Мира, как называли сопредельное нашему пространство его обитатели, и от радости не знал, куда пристроить бестолково суетившиеся ложноножки.

– В Старший Мир наконец пришла вода с Младшей Сестры? – недоверчиво переспросил Верховный блюститель. – Как это объяснить? Вот уже двести кругов, как мы отказались от этого неудачного эксперимента…

– Да, это истина, – согласно моргнул чресельным гляделищем Пумпа. – Нашим предкам удалось наладить связь с величайшим мыслителем Младшей Сестры, дабы он создал аппарат для переброски драгоценной влаги в Старший Мир. И он почти осуществил этот грандиозный проект, но отсутствие достаточного количества энергии и прочных материалов остановило его. И тем не менее вода пришла к нам!

– Жизнь детей Младшей Сестры слишком коротка, – поморщился ликом дочерней головы Верховный. – И гений, с которым говорили наши предки, давно ушел. Но то, что случилось ныне, гораздо важнее того, что было.

– Объясни, о Верховный!

– Младшая Сестра повзрослела. Теперь она нам Равная Сестра. Новый великий мыслитель Равной Сестры протянул нам руку дружбы через казавшуюся непреодолимой стену между пространствами. Близок час, когда наши пустыни зацветут, словно прекраснейший оазис, и две вселенные сольются в могучем единстве. Имя гения будет увековечено в обеих историях, а на том месте, куда пришла вода, ему будет воздвигнут памятник из самого драгоценного материала, какой только существует в природе.

– Неужели… изо льда? – благоговейно спросил Пумпа.

– Да будет так, – сказал Верховный блюститель. – И подумайте над тем, как мы отблагодарим наших братьев по разуму. Нужно будет поделиться с ними нашим знанием. Чем-нибудь вроде управления гравитацией.

…Накануне защиты курсовых работ Тимофеев явился к Свете в состоянии крайнего возбуждения.

– Ты никому не говорила про машину? – спросил он тоном бывалого заговорщика.

– Нет! А что произошло?

– Странная история… До нынешнего утра она валялась на пустыре, а к обеду пропала. И еще…

– Витенька, говори быстрее, я же волнуюсь!

– Чертеж из рамки исчез. А вместо него под стеклом – вот это, – Тимофеев протянул Свете лоскут блестящего материала с узором из золотых нитей.

Девушка внимательно пригляделась.

– Да ведь это ты! – засмеялась она. – На каком-то постаменте… Вот здорово!

– Что здорово?! – вскричал Тимофеев. – Что изображение памятника мне где-то тиражируется машинной строчкой на искусственном шелке? На кой мне сдались эти памятники, когда ты перед самой защитой осталась без чертежа?! Бежим скорее в архив, не может быть, чтобы там не оказалось еще каких-то автографов Леонардо!

Делай, как я!

Светлым майским вечером Тимофеев провожал девушку Свету в общежитие. Они долго топтались на выщербленном временем и бесхозяйственностью крыльце, шумно вздыхая и цепко держась за руки. Потом поняли, что в такую чудную погоду ничто не может их разлучить, и вновь побрели в аллею по дорожке, вкривь и вкось мощенной бетонными плитами, между буйно зеленеющих, пахнущих пыльным зноем отходящего дня кустарников.

Как водится, беда нагрянула нежданно. Она явилась в облике отрицательного типа Игоря Ершова с параллельного потока, джинсового пижона и вечного задолжника, а также двух его приятелей, неведомыми науке силами державшихся в университете. Беда дышала пивом и мятной резинкой кондитерского объединения «Рот Фронт». Беда искала приключений.

Ершов сделал нетвердый шаг навстречу парочке, и его потная лапа легла на плечо Тимофееву.

– Витек, – сказал Ершов проникновенно. – Дай мне рубль до стипендии.

Тимофеев сознавал, что Ершов и стипендия – понятия в высшей степени несовместимые. Однако же он протянул ему рубль, не ожидая подвоха. Ершов принял денежный знак с некоторым замешательством.

– Еще дай закурить, – ляпнул он неуверенно.

Тимофеев с полным радушием подал ему пачку «Беломора» с торчащей оттуда папиросой.

– Пускай часы даст поносить, – подсказал растерявшемуся Ершову один из его дружков, маявшихся в отдалении. – У него часы в жилу.

– Да, – быстро согласился Ершов. – Одолжи на пару деньков.

Света, заподозрив неладное, молча потянула Тимофеева к заветному крыльцу, но тот уже расстегивал ремешок своей старенькой «Ракеты» с электронным приводом, указывавшим не только год, месяц и день, но и погоду на ближайшие двое суток.

– Ты что – издеваешься надо мной? – зловеще спросил Ершов и коротко, умело стукнул Тимофеева в челюсть.

– Ой! – вскрикнула Света.

Часы взлетели к потемневшему от негодования небу, а Тимофеев без единого звука опрокинулся в кустарник, где и остался лежать недвижно.

– Так, – с удовлетворением произнес Ершов и нехорошо посмотрел на Свету.

Та приготовилась биться насмерть.

В этот момент на аллее показался правильный мужик, бывший морской пехотинец, а ныне староста курса Николай Фомин, возвращавшийся с популярной лекции о международном положении. Опасные для нарушителей общественного порядка кулаки Фомина были пока что засунуты в карманы кримпленовых брюк.

– Подбери лапы, – негромко приказал Фомин, ленивой походкой надвигаясь на сумеречных хулиганов.

– Коля, – сказал Ершов. – Иди себе мимо.

Но Фомин шел не мимо, а прямо на грешную троицу, как атомный ледокол на свежие торосы. И когда он остановился, так и не обнажив свои страшные кулаки, запросто превращавшие древесностружечную плиту обратно в стружку и опилки, на аллее не оставалось никого, кроме трясущейся Светы и поверженного Тимофеева.

На того было жалко смотреть. Тимофеев был перепачкан в земле, по губам текла кровь. Кроме того, он сгорал от жестокого мужского стыда.

– Света, – уничтоженно бормотал он, вытирая кровь заботливо предложенным листом подорожника. – Я не смог защитить тебя от разбойного нападения. Копейка мне цена. Я недостоин тебя и твоих чувств.

– По-моему, он ударился, – предположил Фомин. – Головой.

– О чем ты, Витенька? – запричитала Света.

– Я лопух, – мрачно объявил Тимофеев. – Меня стукнули, и я упал. И действительно ударился головой. Это позорно. Не всякий поступил бы так же на моем месте.

– Да брось ты, Тимофеич, – сказал Фомин. – Хочешь, я им вложу ума по-нашему, по-десантному? Жить будут, но с трудом. Или лучше их в деканате продраить с абразивчиком?

– Нет, – грустно промолвил Тимофеев. – Всех подонков не вызовешь в деканат, и абразива не напасешься. А тебе, Света, нужна в жизни опора и защита, не тюфяк вроде меня.

– Витя, пойдем на автобус, а? – жалобно попросила Света.

– Да ладно тебе, – подхватил Фомин. – Я тебя приемчику обучу – всю шпану распугаешь!

– Приемчику? – с горькой иронией переспросил Тимофеев. – Чудак ты, Коля… Ну, заходи ко мне завтра.

Поддерживаемый с одной стороны всхлипывающей Светой, а с другой – спокойным, как всегда, Фоминым, он побрел на автобусную остановку. Мысль о пережитом позоре не покидала его. Но если у слабых натур подобное потрясение со временем порождает комплекс неполноценности, то в мозгу Тимофеева оно было обречено трансформироваться в техническое решение.

Стоя перед пыльным зеркалом в своей комнатушке, Тимофеев с нескрываемым презрением изучал собственную внешность – поникшие узкие плечи, впалую грудь, тощие ноги в чересчур просторных брючинах. И, как апофеоз, – постыдная ссадина на подбородке и полоска крови на прикушенной губе.

– Жертва гиподинамии, – с отвращением произнес Тимофеев.

Он совершенно отчетливо понял, что стоит на переломном рубеже своей судьбы. Что он должен будет либо в корне перемениться, стать другим человеком, либо навсегда распроститься со Светой. Со своими хилыми бицепсами и тонким намеком на брюшной пресс он просто не в состоянии оберечь ее от всех испытаний, что заботливо готовит им на жизненном пути агрессивный двадцатый век.

Но Тимофеев столь же ясно понимал, что любит Свету и ни за что не сможет с ней разлучиться. Выход был один: стать другим… Он прикрыл глаза, чтобы не видеть отражение убогой фактуры мыслителя и закоренелого книжника, и постарался вообразить себя в спортивном зале. Вот он толкает штангу. Вот он же вдребезги крушит боксерскую грушу. Или возится на борцовском ковре… В недрах его истерзанной души взметнулся стихийный протест: Тимофеев с детства не любил тратить время на самого себя.

Необходим был мощный импульс, который подавил бы в нем врожденное отвращение к физическим нагрузкам.

В этот момент скрыто вызревавшее в его мозгу решение проблемы внезапно обрело зримые контуры. Тимофеев невнятно выкрикнул что-то вроде формулировки второго закона Ньютона на языке индейцев племени навахо и заметался по комнате в поисках материала для воплощения замысла. Его воспаленный взгляд остановился на верном верблюжьем одеяле, которое не брали ни время, ни моль…

Когда обязательный Николай Фомин переступил порог тимофеевской каморки, он застал хозяина в состоянии крайнего возбуждения.

– Николай! – провозгласил Тимофеев. – Ты нужен мне как друг.

– Приятно слышать, – отметил тот.

– Но также и как бывший морской пехотинец.

– Тесно у тебя, – сказал Фомин. – Тренировка простора требует.

– Я не о том, – отмахнулся Тимофеев. – Что бы ты сделал, если бы на тебя напал нетрезвый хулиган?

– Я бы много чего с ним сделал, – усмехнулся Фомин. – Мой организм не любит, когда на него нападают. В нас эту науку вбили накрепко.

– Мышечная память, – солидно произнес Тимофеев. – Мне нужна твоя мышечная память хладнокровного и умелого бойца. Ты ведь сам порой не задумываешься над тем, что в ней заключено…

Он кивнул в сторону магнитофона «Днiпро» образца начала шестидесятых годов, в деревянном корпусе с чернильными кляксами.

– Я перепишу твою мышечную память на магнитную ленту, – пояснил он, – а затем с ленты перекачаю в свои дряблые мускулы. Надеюсь, это пойдет им на пользу.

– Ну, ты даешь, – только и выдавил пораженный Фомин.

Он приметил, что от магнитофона тянется множество тонких проводков к верблюжьему одеялу, небрежно брошенному на диван.

– Послушай, – сказал он. – Да у тебя вместо датчиков одеяло.

– А что? Пришлось немного обработать дезодорантами верблюжью шерстку, чтобы проводила импульсы. Но это не проблема, это пустяк по сравнению с самой техникой перезаписи. Однако я решил и эту задачку…

Он умолчал о том, что на преодоление таких немыслимых трудностей его подвигнул образ девушки Светы, беззащитной перед грозящими ей невзгодами и опасностями.

– Что я должен сделать? – спросил опомнившийся Фомин.

– Сесть на диван и закутаться в одеяло.

Фомин взялся за краешек верблюжьей системы датчиков, но замер в сомнении.

– Виктор, – проговорил он. – Ты, конечно, личность незаурядная, и зря тобой не интересуются кому положено. Я тебе доверяю безоговорочно. Но… с моей-то мышечной памятью ничего не случится? Она не сотрется?

– Не волнуйся, – успокоил его Тимофеев. – Вспомни, как работают магнитофоны при перезаписи. Главное – не перепутать кнопки.

– И все же… – продолжал колебаться Фомин. – Может быть, я не самая подходящая кандидатура? У меня есть один знакомый мичман – вот кому я всегда завидовал! Он мог бы один против десяти…

– Я избрал тебя не только потому, что ты бывший морской пехотинец, – серьезно ответил Тимофеев, – но и потому, что ты мне друг и заведомо хороший человек, мышечная память которого не хранит никаких дурных привычек.

После таких слов Фомин проворно закутался в одеяло.

– Твоя правда, – сказал он. – Мичман этот, надо признать, большой бабник…

Тимофеев запустил магнитофон, и лента неторопливо стала вбирать в себя все познания бицепсов, трицепсов и квадрицепсов Николая Фомина. Сеанс длился около часа, на протяжении которого Тимофеев напряженно следил за подрагиванием крылышек индикатора, пылавшего зеленым светом, а Фомин прислушивался к самому себе – не уходит ли из него то, что месяцами вдалбливалось инструкторами боевого каратэ. Сохраняя молчание и приличествующую моменту строгость на лицах, они поменялись местами…

– Все, – наконец произнес Тимофеев и, выпростав руку из одеяла, выключил магнитофон.

В теле ощущалась легкая усталость и еще нечто вроде разочарования – словно мышцы были недовольны своей внезапной расслабленностью. Ничего особенного сверх этого Тимофеев не испытывал. В его голову закралась крамольная мысль: что, если не сработало?!

Неожиданно он уловил на себе странно напряженный взгляд Николая Фомина.

– Рядовой Тимофеев, – отрывисто сказал тот. – К бою!

– Чего?.. – изумленно переспросил Тимофеев, и в этот миг словно пружина подбросила его с дивана.

Тело само приняло оборонительную стойку – одна рука на уровне подбородка, другая перекрывает подступы к животу.

– Моротэ-цуки! – рявкнул Фомин.

– Да брось ты… – смущенно пробормотал Тимофеев.

Против воли своего хозяина, оба его кулака вылетели вперед в жестоком двойном ударе так, что затрещали кости и заныли не знавшие подобных нагрузок сухожилия.

– Майягери-кикоми! – не унимался Фомин.

Правая нога Тимофеева сама собой сложилась, больно стукнув тощей коленной чашечкой по груди, а затем вонзилась в тело воображаемого противника. Фомин, доселе пребывавший на безопасном расстоянии, вдруг скользнул навстречу Тимофееву, как барс, и нанес быстрый, казавшийся неотразимым, удар в лицо – вроде того, памятного… Но сегодня удивленный донельзя Тимофеев легко поймал руку нападавшего в блок и тут же направил свое колено навстречу – в солнечное сплетение.

– Да, – не без восхищения хмыкнул Фомин, высвобождаясь из захвата. – Такое ощущеньице, словно сам с собой бьешься. По команде – делай, как я! Полезная штука… – и он задумался о применении тимофеевского замысла в деле обучения салаг-новобранцев в морской пехоте.

Тимофеев, тяжко дыша, весь в поту, повалился на диван.

– Признаться, я не ожидал, – объявил он. – Мышечная память есть, но она не подкреплена физической тренированностью. Организм-то работает на пределе…

– Пустяки, – откликнулся Фомин. – Тренированность – дело наживное, пришлое.

Слова его оказались пророческими, потому что на следующий день в Тимофееве прорезался внутренний голос, интонациями подозрительно напоминавший донора мышечной памяти.

Едва разлепив глаза, народный умелец покосился на будильник.

– Семь часов, – пробурчал он. – Еще рано…

– Что-о?! – с командирскими нотками в тембре возмутился внутренний голос. – Ну-ка, подъем!

– Какой еще подъем? – сонно запротестовал Тимофеев. – Все нормальные люди спят…

– Р-разговорчики! – прикрикнул внутренний голос. – Встать, заправить постель и – пробежечку до седьмого пота!

Мучимый недобрыми предчувствиями, проклинающий фокусы взбунтовавшейся мышечной памяти, Тимофеев был все же вынужден подняться, натянуть старенький тренировочный костюм и дважды обежать квартал под недоуменными взглядами прохожих, прежде чем внутренний голос угомонился. Затем он, изнемогая от зевоты, поплелся к заветному дивану, рассчитывая наверстать упущенный сладкий сон поутру.

– А-атставить! – загремело в его потрясенных непосильными нагрузками мускулах. – С песней, с полотенцем, под холодный душ строевым шагом – марш!

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Сноски