Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.
Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.
* * *
Серия книг Тахиры Мафи «Разрушь меня» взорвала Интернет. О ней говорят и спорят во всем мире. Первый роман цикла «Разрушь меня» был опубликован на 30 языках, а права на экранизацию приобрела компания «ABC Signature Studios».
* * *
Посвящается Джоди Ример,
которая всегда верила
Джульетта
Я больше не просыпаюсь с криком, не чувствую дурноты при виде крови, не содрогаюсь, прежде чем выстрелить.
Я никогда больше не стану извиняться за то, что выжила.
И все же…
Вздрогнув от звука распахнувшейся двери, оборачиваюсь, и рука сама привычно ложится на рукоять полуавтоматического пистолета, торчащего из кобуры на ремне.
– Джей, у нас проблема!
Кенджи смотрит на меня, сузив глаза и упершись руками в бока. Футболка туго натянута на груди. Это сердитый Кенджи. Взволнованный Кенджи. Шестнадцать дней назад мы захватили Сектор 45, и я заняла пост Верховного главнокомандующего Оздоровления. Пока все тихо. Настолько тихо, что это пугает. Каждый день я просыпаюсь, переполняемая ужасом и восторгом, с тревогой ожидая официальных нот от враждебных держав, которые не призна́ют моей власти и развяжут войну, – и вот этот момент настал. Глубоко вздохнув, я поворачиваю голову вправо-влево, с хрустом разминая шейные позвонки, и смотрю Кенджи в глаза.
– Докладывай.
Он сжимает губы, глядит в потолок и наконец говорит:
– В общем, я не виноват, ясно? Я помочь хотел!
Дрогнув, недоуменно свожу брови:
– Что?
– Нет, конечно, твой гаденыш – тот еще паникер, но это уже ни в какие ворота…
– Подожди. – Я убираю руку с пистолета, чувствуя, как отпускает напряжение. – Кенджи, ты о чем? Война не началась?
– Какая война?! Джей, ты меня не слушаешь! Твой бойфренд бьется в истерике, иди и разберись с ним, пока я за него не взялся!
Я с раздражением выдыхаю.
– Тыснова за свое? Господи, Кенджи! – Я расстегиваю ремень кобуры на спине и не глядя бросаю на кровать. – Что ты на этот раз натворил?
– Ну вот опять! – Кенджи показывает на меня пальцем. – Почему ты сразу осуждаешь, принцесса? Почему у тебя всегда я виноват? – Он скрещивает руки на груди и говорит уже тише: – Я давно хотел с тобой поговорить – мне кажется, что как Верховная командующая ты не должна оказывать предпочтений…
Вдруг он замолкает.
Скрипнула дверь, и Кенджи резко приподнял брови. Тихий щелчок, и его глаза расширились. Заглушенный шорох движения – и вдруг ствол пистолета надавил ему на затылок. Кенджи смотрит на меня и одними губами повторяет словопсихопат.
Предполагаемый психопат подмигивает мне, улыбаясь так, будто он вовсе не приставил пистолет к голове нашего общего приятеля. С трудом сдерживаю смех.
– Ну-ну, – говорит Уорнер. – Расскажи, в чем это Джульетта не оправдала твоих ожиданий на этом посту.
– Эй. – Руки Кенджи взлетают в шутливом «сдаюсь». – Я же не сказал, что она облажалась! Что ты нервничаешь?
Уорнер легонько стукает Кенджи пистолетом по голове:
– Идиот.
Кенджи резко оборачивается и выхватывает у Уорнера пистолет.
– У тебя не все дома? Ты же вроде успокоился!
– Успокоился, – ледяным тоном соглашается Уорнер. – Пока ты не коснулся моих волос!
– Ты сам попросил тебя подстричь!
– Ничего подобного, я просил только подровнять концы!
– Я так и сделал!
– Это, – говорит Уорнер, поворачиваясь, чтобы я могла увидеть ущерб, – не называется «подровнять концы», безрукий придурок!
Я ахаю. На затылке пучками торчат неровные пряди – выстрижены были целые полосы.
При виде своей работы Кенджи морщится, кашляет и сует руки глубже в карманы:
– Ну, это… Пойми, чувак, красота – понятие субъективное…
Уорнер наводит на него другой пистолет.
– Эй! – вопит Кенджи. – Я здесь не ради оскорблений, ясно? – Он указывает на Уорнера: – Я на это дерьмо не подписывался!
Взгляд Уорнера становится таким, что Кенджи пятится из комнаты в коридор, не дожидаясь, пока оппонент отреагирует на его слова. Не успела я вздохнуть с облегчением, как Кенджи снова заглядывает в комнату:
– А мне стрижка нравится!
Уорнер захлопывает дверь прямо перед его лицом.
Здравствуй, моя новая жизнь в качестве Верховного главнокомандующего Оздоровления.
Уорнер, тяжело выдохнув, некоторое время стоял лицом к закрывшейся двери, но плечи чуть расслабились.
Я смогла лучше разглядеть кошмар, который сотворил Кенджи. Густые роскошные золотистые волосы Уорнера, предмет его гордости, безобразно подстрижены.
Катастрофа.
– Аарон, – говорю я тихо.
Он опускает голову.
– Иди сюда.
Он оборачивается, поглядывая на меня краешком глаза, будто стыдится. Я убираю пистолеты с кровати, освобождая место. С печальным вздохом Уорнер опускается на матрац.
– Я выгляжу ужасно, – тихо говорит он.
Я с улыбкой качаю головой и глажу его по щеке.
– Зачем ты вообще разрешил ему себя стричь?
Уорнер озадаченно смотрит на меня круглыми зелеными глазами:
– Ты же сама сказала мне больше с ним общаться!
Я хохочу.
– И ты позволил ему себя обкорнать?
– Не позволял я, – с досадой отвечает Уорнер. – Это был… – он колеблется, – дружеский жест, проявление доверия. Я такое видел среди солдат… У меня, видишь ли, мало опыта в построении дружеских отношений.
– Как это? – говорю я. – Мы же с тобой друзья?
Он улыбается.
– И? – подталкиваю я его. – Это же здорово? Ты учишься вести себя с людьми нормально.
– Да, но я не хочу быть чересчур приветливым, мне это не идет.
– Очень даже идет, – уверяю я. – Мне так нравится, когда ты нормальный.
– Еще бы, – Уорнер едва сдерживает смех. – Но снисходительность дается мне с трудом. Тебе, любимая, придется проявить терпение с таким учеником.
Я беру его за руку.
– Не знаю, о чем ты. Ко мне ты очень добр.
Уорнер качает головой.
– Я обещал попробовать поладить с твоими друзьями – и пытаюсь. Но, надеюсь, ты не считаешь, что я способен на невозможное?
– Ты это о чем?
– Только о том, что я не хочу тебя разочаровать. Если очень надо, я могу выдавить из себя какую-то теплоту и общительность, но ты должна знать, что я не собираюсь с каждым обращаться как с тобой.Это, – он касается воздуха между нами, – исключение из очень жесткого правила. – Взгляд Уорнера не отрывается от моих губ, рука тянется к моей шее. – Это, – повторяет он, – очень-очень необычно.
Я перестаю
перестаю дышать, говорить, думать.
Не успевает он коснуться меня, как сердце начинает учащенно биться и воспоминания накрывают меня волной: тяжесть его тела на мне, вкус его кожи, жар прикосновения, резкие вздохи и то, что он говорит мне только в темноте.
Во мне трепещут бабочки, но я их прогоняю.
Это так ново – его прикосновения, кожа, запах, – так ново и так невероятно…
Уорнер улыбается и наклоняет голову. Я копирую его движение. С мягким вздохом его губы приоткрываются, я удерживаюсь от движения, но все внутри падает в бездну, и пальцы тянутся к его рубашке и тому, что под ней, когда он говорит:
– Мне придется остричься наголо.
И отстраняется.
Растерянно моргаю. Он так меня и не поцеловал?
– Очень надеюсь, – продолжает он, – что ты не разлюбишь меня, когда я вернусь.
Он встает и выходит. На пальцах одной руки я пересчитываю мужчин, которых я убила, и поражаюсь, как мало это помогает мне сдерживаться в присутствии Уорнера.
Я киваю, когда он машет на прощание, подбираю свой рассудок там, где я его оставила, и падаю навзничь на кровать. Голова идет кру́гом от сложностей войны – и мира.
* * *
Я не думала, что быть лидером легко, но, кажется, не ожидала, что будет так трудно.
Меня постоянно раздирают сомнения в правильности принятых решений. Я всякий раз поражаюсь, что солдаты подчиняются моим приказам. И меня все сильнее страшит, что нам –мне – придется убить очень многих, прежде чем в мире воцарится относительное спокойствие. Хотя больше всего из равновесия выводит тишина.
Прошло уже шестнадцать дней.
Я произносила пламенные речи о том, что́ должно прийти на смену настоящему, и о планах на будущее. Мы почтили память погибших в бою и сдержали обещание все изменить. Касл, верный слову, с головой ушел в работу, занявшись возрождением земледелия, ирригацией, а главное, адаптацией гражданского населения к жизни за пределами огороженной территории бараков. Но эта поэтапная и долгая работа – восстановление почвы – может занять добрую сотню лет, мы все это понимаем. Если бы речь шла только о гражданских, я бы так не волновалась, но я слишком хорошо знаю: этому миру ничем нельзя будет помочь, если мы потратим несколько десятилетий на войну.
И все равно я готова воевать.
Это не то, о чем я мечтаю, но я с радостью пойду в бой ради перемен. Но если бы все было так просто… Сейчас наибольшая проблема – еще и самая обескураживающая. Для войн требуются враги, а я ни одного не могу найти.
За шестнадцать дней с того момента, как я выстрелила Андерсону в лоб, мы не встретили никакого сопротивления. Никто не попытался меня арестовать. Никто не оспаривал мое главенство. Из остальных 554 секторов Северной Америки ни один не восстал, не объявил войны и не отозвался обо мне скверно. Никто не протестует, соседние сектора не взбунтовались. Отчего-то Оздоровление подыгрывает.
Делает вид, что ничего не произошло.
И это очень меня беспокоит.
Мы оказались в патовой ситуации, застряв в непонятном промежуточном положении, когда я отчаянно жажду действовать – ради жителей Сектора 45, ради Северной Америки, ради всего мира, но странное затишье выбивает почву из-под ног. Мы не сомневались, что после смерти Андерсона другие верховные командующие двинут против нас – именя – свои армии. Вместо этого мировые лидеры подчеркнуто дают понять нашу незначительность. Нас игнорируют, как надоедливую муху, загнав за стекло, где мы можем сколько угодно жужжать и биться сломанными крыльями о стены, пока не кончится кислород. Сектору 45 дали автономию и возможность переделывать инфраструктуру без стороннего вмешательства. Сделали вид, что в мире ничего не изменилось. Наша революция произошла в вакууме. Нашу победу низвели до чего-то микроскопического, почти несуществующего.
Игры разума.
Касл постоянно говорит со мной, советует. Это по его предложению я начала проявлять инициативу и становиться хозяйкой положения. Я должна не выжидать, изводясь от тревоги, и обороняться, а громко заявлять о своем присутствии. «Застолби участок, – настаивает Касл, – займи свое место за столом и попытайся найти союзников, прежде чем перейти в наступление. Свяжись с пятью другими верховными главнокомандующими».
Допустим, я выступаю от имени Северной Америки, но как же остальной мир – Южная Америка, Европа, Азия, Африка, Океания?
«Проведи международную конференцию лидеров», – предложил Касл.
«Произнеси речь. Призови к миру», – сказал он.
– Они наверняка сгорают от любопытства – семнадцатилетняя девчонка во главе Северной Америки? Какая-то девочка-подросток убивает Андерсона и объявляет себя правительницей континента? Мисс Феррарс, сейчас вы обладаете огромным козырем, разыграйте же его с умом!
– Я? Какой у меня козырь?
Касл вздохнул.
– Вы на редкость смелы для своего возраста, мисс Феррарс. Жаль только, что юность всегда подразумевает неопытность. Выражаясь проще, вы обладаете сверхчеловеческой силой, почти неуязвимой кожей и смертоносным прикосновением; всего в семнадцать лет вы в одиночку свергли деспота целого континента. И однако вы сомневаетесь, что способны устрашить целый мир?
Я поморщилась.
– Старые привычки, Касл, – тихо сказала я, – плохие привычки. Конечно, вы правы.
Он заговорил снова, глядя на меня в упор:
– Вы должны понимать, что единодушное молчание ваших врагов – не совпадение, они общаются. И такой подход выбран неслучайно. Им интересно посмотреть, что вы предпримете. Они ждут вашего хода, мисс Феррарс. Умоляю вас сделать хороший ход.
Я стараюсь быть прилежной ученицей.
Я сделала, как предлагал Касл: три дня назад передала через Делалье пятерым лидерам Оздоровления приглашения на конференцию международных руководителей в Секторе 45 в следующем месяце.
Всего через пятнадцать минут после ухода Кенджи мне сообщили первый ответ.
Океания приглашение приняла.
Только я не знаю, как к этому относиться.
Уорнер
В последнее время я сам не свой.
Впрочем, сам не свой я уже довольно долго – так давно, что не отвечу точно, когда это началось. Не мигая, смотрю в зеркало; жужжание машинки для стрижки волос эхом отражается от стен. Свет падает в другом направлении – лицо освещено скупо, но я вижу, что здорово похудел. Щеки запали, глаза кажутся больше, резче проступили скулы. Словно в знак траура, а в общем-то механически, я брею голову, и остатки былого тщеславия падают к моим ногам.
Мой отец мертв.
Я закрываю глаза, напряжением всех мышц борясь с непрошеным стеснением в груди. Машинка жужжит в стиснутом кулаке.
Мой отец мертв.
Прошло всего две недели после его смерти. Ему дважды выстрелила в голову та, которую я люблю. Она проявила ко мне доброту, убив его. Она проявила смелость, которой я не смог набраться за целую жизнь, и нажала на спусковой крючок, на что у меня никогда не хватало духу. Мой отец был чудовищем, он это заслужил.
Но откуда жеэта боль?
С трудом втягиваю воздух и часто моргаю, радуясь уединению и возможности оторвать от себя толику плоти хотя бы таким образом. В этом чудится мне странный катарсис.
Моя мать мертва, думаю я, ведя электрическое лезвие через всю голову. Отец мертв, думаю я, когда волосы осыпаются на пол. Все, чем я был, все, что я сделал, все, что я есть сейчас, родилось от их действия и бездействия. Кто я теперь, когда родителей нет в живых?
Голова побрита, машинка выключена. Схватившись за край трюмо, подаюсь вперед, силясь разглядеть человека, которым я стал. Я чувствую себя старым и ненужным. Сердце и ум объявили друг другу войну. Последние слова, которые я сказал моему отцу…
– Эй…
Оборачиваюсь с гулко стучащим сердцем и тут же напускаю на себя безразличие.
– Привет, – говорю я и нарочито медленными, чтобы смирить дрожь в руках, движениями смахиваю с плеч остатки волос.
Джульетта смотрит на меня прекрасными большими глазами, полными тревоги.
Вспоминаю, что нужно улыбнуться.
– Ну, как я выгляжу? Не слишком ужасно?
– Аарон, – тихо говорит она, – что с тобой?
– Все в порядке, – отвечаю я, мельком взглянув в зеркало. Провожу ладонью по мягкой и одновременно колючей щетине полдюйма длиной и удивляюсь, что с бритой головой я выгляжу суровее и хладнокровнее, чем раньше. – Хотя, признаться, я не совсем узнаю себя, – добавляю я с деланым смешком.
Я стою посреди ванной в одних бо́ксерах. Тело никогда еще не было стройнее, а рельеф мышц более выраженным. Резкие линии в сочетании с безжалостно остриженными волосами создают впечатление чего-то брутального, почти нецивилизованного. Я невольно отвожу взгляд.
Джульетта встает прямо передо мной.
Она опускает руки мне на бедра и тянет вперед. Я переступаю, подчиняясь ее тяге.
– Ты что делаешь? – начинаю я, но, встретившись с ней взглядом, вижу в ее глазах нежность и заботу.
Что-то внутри меня тает, плечи расслабляются, и я прижимаю Джульетту к себе, глубоко вдохнув.
– Когда мы поговорим? – спрашивает она, уткнувшись мне в грудь. – О том, что случилось?
Я каменею.
– Аарон!
– Со мной все нормально, – лгу я. – Это просто волосы.
– Ты знаешь, что я не об этом.
Отвожу взгляд и смотрю в никуда. Некоторое время мы оба молчим.
Паузу наконец нарушает Джульетта.
– Ты злишься на меня? – шепчет она. – Потому что я его застрелила?
Мышцы словно сводит судорогой. Ее глаза расширяются.
– Нет-нет! – говорю я слишком быстро, хотя это правда. – Нет, конечно, вовсе нет.
Джульетта вздыхает.
– Может, ты этого даже не осознаешь, – говорит она, – абсолютно нормально скорбеть по отцу, даже если он был ужасным человеком. – Она поднимает на меня взгляд: – Ты же не робот.
Справившись с комком в горле, мягко высвобождаюсь из ее объятий, целую в щеку и не отстраняюсь еще секунду.
– Мне надо в душ.
У нее расстроенный и недоумевающий вид, но я не знаю, как еще поступить. Не то чтобы мне неприятно ее общество, просто мне действительно необходимо побыть одному, и я не знаю, как еще это сделать.
Поэтому я стою под душем, принимаю ванны, ухожу на долгие прогулки.
Я трачу на это много времени.
Когда я ложусь в постель, она уже спит.
Я хочу коснуться Джульетты, прижать к себе ее нежное теплое тело, но я словно парализован. Это мучительное полугоре делает меня сообщником мрака – я уже беспокоюсь, что моя скорбь будет интерпретирована как сочувствие выбору отца и самому его существованию, а в этом вопросе мне не нужно, чтобы меня неправильно поняли. Я не могу признаться, что скорблю по нему, что мне вообще есть дело до смерти монстра, который меня вырастил. В отсутствие нормальной реакции я будто замороженный – разумный, все чувствующий камень в надгробии отца.
Ты злишься на меня, потому что я его застрелила?
Я его ненавидел.
Ненависть была такой сильной, какой я никогда не испытывал. Но пламя подлинной ненависти, как я уже понял, не может гореть без кислорода любви. Я не чувствовал бы такой боли и ненависти, будь он мне безразличен.
Именно безответная любовь к отцу всегда была самой большой моей слабостью, поэтому я лежу, утопая в скорби, которой мне не с кем поделиться, и тоска выедает мое сердце изнутри.
Я сирота.
– Аарон? – шепчет Джульетта, и я возвращаюсь в настоящее.
– Да, любимая?
Она сонно пододвигается и толкает меня лбом в плечо. Невольно улыбнувшись, ложусь так, чтобы дать ей место. Она тут же заполняет пустоту, прижимаясь лицом к моей шее, а рукой обняв за талию. Закрываю глаза, будто в молитве. Сердце снова начинает биться.
– Мне тебя не хватало, – говорит она еле слышно.
– Я здесь, – говорю я, нежно касаясь ее щеки. – Я рядом, любимая.
Но Джульетта качает головой. Даже когда я прижимаю ее к себе, она, засыпая, все-таки качает головой.
И я гадаю, сильно ли она ошибается.
Джульетта
Сегодня я завтракаю одна – но не в одиночестве.
Вокруг сплошь знакомые лица. Все о чем-нибудь говорят – о снах, о работе или продолжают неоконченный разговор. Энергетика в столовой зависит от количества выпитого кофе, и сейчас здесь еще очень спокойно.
Брендан, который все утро держит в руках одну и ту же чашку кофе, перехватывает мой взгляд и приветственно машет. Он единственный среди нас, кому не нужен кофеин: его дар продуцировать электричество служит как бы запасным генератором для организма. Брендан – воплощение энтузиазма: белоснежные волосы и голубые, как льдинки, глаза излучают собственную энергию, ощутимую даже на другом конце столовой. Я начинаю думать, что Брендан приходит сюда только из солидарности с Уинстоном, который жить не может без кофе. Они с Бренданом сейчас неразлучны, хотя Уинстон иногда и раздражается на естественную бодрость Брендана. Они через многое прошли вместе, как и все мы.
Рядом с ними сидит Алия, положив перед собой открытый альбом: наверняка рисует что-то новое и необычное, полезное для нашей борьбы. От усталости мне лень шевелиться, иначе я бы к ним подошла. Пристроив подбородок на руку, обвожу взглядом столовую, с благодарностью всматриваясь в лица друзей. Шрамы у Брендана и Уинстона заставляют вспомнить то, что я предпочла бы забыть – как мы думали, что потеряли их: в тот день у нас убили еще двоих… Нет, эти мысли слишком тяжелые для завтрака. Отвожу взгляд и барабаню пальцами по столу.
Я жду Кенджи – так мы теперь начинаем рабочий день – и только поэтому я еще не взяла свою тарелку. К сожалению, он опаздывает, а в животе у меня бурчит от голода. Кругом все режут стопки пышных панкейков, очень аппетитных на вид. На столах сплошные искушения: кленовый сироп, жареная картошка, свеженарезанные фрукты. Устранение Андерсона и захват Сектора 45 обеспечили нам разнообразные завтраки… Но я боюсь, что улучшение оценим только мы.
Уорнер никогда с нами не завтракает – он постоянно работает, даже во время еды. Завтрак для него – очередная деловая встреча, и чаще всего он ест с Делалье (хотя я не уверена, что он что-нибудь ест). Уорнер не понимает гурманства: еда для него – горючее, нужное организму для нормального функционирования. Один раз за ужином, когда он читал какие-то важные документы, я поставила перед ним бисквит на блюдце – посмотреть, чем дело кончится. Он на секунду поднял взгляд и снова уткнулся в работу, прошептал одними губами «спасибо» и съел бисквит ножом и вилкой, по-моему, даже не почувствовав вкуса. Незачем говорить, что это делает его полной противоположностью Кенджи, который с удовольствием ест все и побольше. Позже он мне признался, что вид Уорнера, кромсавшего бисквит, чуть не заставил его прослезиться.
Кстати, о Кенджи: его отсутствие весьма странно, и я начинаю волноваться. Я уже в третий раз поглядываю на часы, когда замечаю у своего стола Адама, переминающегося со смущенным видом.
– Привет! – говорю я слишком громко. – Что… гм… что случилось?
За последнюю неделю мы с Адамом пару раз общались, но всякий раз это происходило случайно. Достаточно будет сказать, что Адам ни разу не подходил ко мне по делу, и я так удивилась, что едва не проглядела очевидное: он плохо выглядит.
Издерганный. Измотанный. Изнуренный. Могу поклясться, что он плакал (надеюсь, не из-за нашего неудавшегося романа).
Однако прежний инстинкт проснулся, тронув струну старой привязанности.
Мы заговорили одновременно:
– У тебя все нормально?
– Касл хочет с тобой поговорить.
– Касл отправил тебя за мной?! – переспросила я, забыв о чувствах.
Адам пожимает плечами:
– Видимо, я подвернулся в нужный момент.
– Гм… Понятно, – через силу улыбаюсь. Касл никак не бросит своих попыток нас помирить – он не любит натянутых отношений. – Прямо сейчас?
– Да, – Адам сует руки в карманы. – Немедленно.
– Хорошо, – отвечаю я. Разговор вдруг начинает казаться ужасно неловким. Адам стоит у стола, пока я собираю свои вещи. Я готова попросить его отойти и не стоять над душой – что за ерунда, мы расстались целую вечность назад, но вижу, что он смотрит не на меня, а в пол, весь в своих мыслях.
– Слушай, ты точно в порядке? – спрашиваю я еще раз, уже мягче.
Адам, будто очнувшись, поднимает взгляд:
– Что? А, да, я в порядке. А ты знаешь, что… – он кашляет, прочищая горло, и оглядывается. – Ты, это…
– Что – я?
Адам покачивается на пятках, его взгляд мечется по комнате.
– Уорнер вообще не спускается к завтраку, что ли?
Я удивленно приподнимаю брови.
– Ты ищешь Уорнера?
– Нет, я просто спрашиваю. Странно, что его здесь не бывает.
Гляжу на него в упор. Он молчит.
– Это вовсе не так уж странно, – медленно отвечаю я, изучая лицо Адама. – У Уорнера нет времени на общий завтрак, он постоянно занят работой.
– О-о, – с этим восклицанием из Адама точно выкачали воздух. – Печально.
– Вот как? – хмурюсь я.
Но Адам, словно не слыша меня, зовет Джеймса, который сразу отодвигает свой поднос с завтраком. Встретившись на середине столовой, они с Адамом уходят.
Я понятия не имею, чем они заняты целыми днями. Я не спрашиваю.
* * *
Тайна отсутствия Кенджи за завтраком разрешилась, когда я подошла к кабинету Касла: они там о чем-то совещались, сблизив головы.
Из вежливости я стучу, хотя дверь открыта.
– Вы хотели меня видеть?
– Да-да, мисс Феррарс, – с готовностью отзывается Касл, вскочив на ноги, и манит меня в кабинет: – Пожалуйста, присаживайтесь. Не могли бы вы… – он показывает мне за спину, – закрыть дверь?
Мне сразу становится не по себе.
Нерешительно вхожу в импровизированный офис Касла и бросаю взгляд на Кенджи, чье бесстрастное лицо ничуть не уменьшает мой страх.
– А что происходит? – спрашиваю я и обращаюсь к Кенджи: – Почему тебя не было в столовой?
Касл жестом предлагает мне присесть.
Присаживаюсь.
– Мисс Феррарс, – сразу начинает он, – у вас есть новости из Океании?
– В каком смысле?
– Реакция на приглашение? Вы же получили первый положительный ответ?
– Получила, – медленно говорю я. – Но об этом пока никто не знает. Я собиралась сегодня за завтраком сказать об этом Кенджи…
– Чепуха, – обрывает меня Касл. – Все об этом знают. И мистер Уорнер, и лейтенант Делалье…
– Что? – Я смотрю на Кенджи, но он только пожимает плечами. – Откуда?
– А что вас так шокирует, мисс Феррарс? Естественно, вся ваша переписка просматривается.
У меня глаза лезут из орбит:
– Как?!
Касл только машет рукой:
– Время дорого, поэтому, с вашего разрешения, я бы очень…
– Откуда такая спешка? – не выдерживаю я. – Как прикажете вам помогать, если я даже не знаю, о чем идет речь?
Касл двумя пальцами сжимает переносицу.
– Кенджи, – вдруг говорит он, – ты не оставишь нас одних?
– Ага, – Кенджи вскакивает, насмешливо отдает честь и направляется к двери.
– Стой, – хватаю я его за локоть. – Что происходит?
– Понятия не имею, – смеется Кенджи, высвобождая руку. – Этот разговор меня не касается. Касл меня вызывал о коровах поговорить.
– О каких еще коровах?
– Обычных, – мой приятель изгибает бровь. – Которые домашняя скотина. Касл поручил мне пошарить на нескольких сотнях акров сельскохозяйственных угодий, которые не интересовали Оздоровление. Там целые коровьи стада!
– Интересно…
– Представь себе, да! – в его глазах появляется огонек. – Их элементарно отследить по метану. Ты можешь справедливо спросить, почему мы раньше этим не за…
– Метан? – удивляюсь я. – Это же газ?
– Я так понимаю, о коровьем дерьме ты ничего не знаешь?
Я пропускаю это мимо ушей.
– Значит, вместо завтрака у тебя был коровий навоз?
– В основном.
– Ну, тогда понятно, откуда такая вонь, – язвлю я.
Через секунду до Кенджи доходит. Сузив глаза, он стучит пальцем мне по лбу:
– Ты встала на скользкий путь, сама-то понимаешь?
Сладко улыбаюсь в ответ:
– До скорого свидания на утренней прогулке.
Кенджи что-то недовольно бурчит.
– Да ладно, – отмахиваюсь я, – на этот раз будет весело, обещаю!
– Ага, очень, – Кенджи закатывает глаза и двумя пальцами салютует Каслу: – До свидания, сэр.
Касл с улыбкой кивает.
Кенджи весьма неторопливо выходит из кабинета, хлопает дверью, и за какие-то мгновения лицо Касла полностью меняется. Исчезли легкая улыбка и энтузиазм во взгляде. Передо мной сидит потрясенный, серьезный и даже испуганный человек.
Он сразу переходит к делу:
– Что было в ответе на приглашение? Какие-нибудь особенные, необычные фразы не попадались?
– Кажется, нет, – хмурюсь я. – Не знаю. Если мою переписку мониторят, вы уже знаете ответ.
– Вашу почту просматриваю не я.
– А кто? Уорнер?
Касл только глянул на меня.
– Мисс Феррарс, в этом письме есть нечто крайне странное… Особенно с учетом того, что это первый и на данную минуту единственный ответ.
– О’кей, – недоуменно отзываюсь я. – А что в нем странного?
Касл смотрит на свои руки, потом переводит взгляд на стенку.
– Что вы знаете об Океании?
– Очень мало.
– Что конкретно?
Пожимаю плечами:
– Ну, могу показать ее на карте.
– Но вы там не бывали?
– Шутите? – недоверчиво гляжу я на него. – Конечно нет! Каким бы образом? Родители забрали меня из школы и провели по всем кругам ада системы, запихнув под конец в сумасшедший дом!
Глубоко вздохнув, Касл прикрывает глаза и четко произносит:
– Было ли что-нибудь запоминающееся в ответе, который вы получили от главнокомандующего Океании?
– Нет, – отвечаю я, – ничего такого.
– Вот как?
– Ну, может, язык не совсем формальный, но это же вря…
– Что конкретно вы имеете в виду?
Опускаю взгляд, припоминая.
– Ну, ответ был очень коротким, что-то вроде: «Не терпится увидеть вас», без подписи и даты.
– «Не терпится увидеть вас»? – озадаченно повторяет Касл.
Я киваю.
– Не «встретиться с вами», а «увидеть вас»? – уточняет он.
Снова подтверждаю кивком.
– Я же говорю – не совсем формально, но ведь вежливо! Мне это показалось позитивным знаком, с учетом обстоятельств.
Касл тяжело вздыхает и отворачивается к стене, сложив пальцы под подбородком. Я рассматриваю его острый профиль, когда он неожиданно спрашивает:
– Мисс Феррарс, что мистер Уорнер рассказывал вам об Оздоровлении?
Уорнер
Я сижу один в комнате для совещаний, рассеянно водя рукой по стриженой голове, когда входит Делалье, везя за собой маленький стол-тележку с кофе. На его лице умеренно теплая, неуверенная улыбка, которой я привык доверять. В последние дни работы стало еще больше и, к счастью, у нас нет времени обсуждать щекотливые подробности недавних событий. Сомневаюсь, что и позже нам захочется к ним возвращаться.
За это я бесконечно благодарен судьбе.
Мне здесь спокойно – с Делалье. Здесь я могу сделать вид, что моя жизнь почти не изменилась.
Для солдат Сектора 45 я по-прежнему регент и командир, в мои обязанности входит организовать и вести тех, кто поможет нам противостоять остальной части Оздоровления. Отсюда естественным образом вытекает обязанность провести огромную реструктуризацию и скоординировать дальнейшие шаги, и Делалье в этом деле незаменим.
– Доброе утро, сэр.
Киваю в ответ, и он наливает нам по чашке кофе. Как лейтенант Делалье не обязан сам наливать себе кофе по утрам, но мы предпочитаем приватность.
Сделав глоток густой черной жидкости – в последнее время мне стала нравиться вяжущая горечь, – я откидываюсь на спинку стула:
– Что нового?
Делалье, закашлявшись, поспешно возвращает чашку на блюдце, пролив несколько капель:
– Сегодня новостей довольно много, сэр.
Я наклоняю к нему голову.
– Строительство нового центра управления идет по графику. Окончательного завершения можно ожидать в ближайшие две недели, но жилые помещения будут готовы принять проживающих уже завтра.
– Хорошо. – Наша новая команда, которой руководит Джульетта, разрослась до внушительных размеров и обзавелась множеством отделов, требующих надзора. За исключением Касла, который отгородил для себя маленький кабинет, все начали пользоваться моим личным учебным центром как штабом. Вначале это казалось практичным – вход туда есть только из моих личных покоев, но теперь по базе свободно перемещается целая толпа, и ко мне часто входят, даже не постучав. Незачем и говорить, что это сводит с ума.
– Что еще?
Делалье сверяется со своими записями:
– Удалось отыскать архив вашего отца – поиски и возвращение заняли довольно много времени… Я велел поставить коробки в вашей комнате, сэр, чтобы вы лично открыли их на досуге. Я подумал… – Делалье деликатно кашляет, – мне показалось, вам захочется разобрать оставшиеся после него личные записи до того, как они перейдут к нашему новому Верховному главнокомандующему.
Меня наполняет холодный ужас, тяжелый, как свинец.
– Боюсь, просматривать придется много, – продолжает Делалье. – Журналы, отчеты, личные дневники… – Он колеблется и добавляет тоном, понятным только мне: – Надеюсь, его записи будут вам полезны.
Я встречаюсь взглядом с Делалье. В его глазах беспокойство и забота.
– Спасибо, – тихо говорю я. – А я почти забыл…
Наступает неловкое молчание. Несколько мгновений ни он, ни я не знаем, что сказать. Мы еще не говорили о смерти моего отца, зятя Делалье, отвратительного мужа его покойной дочери, моей матери. Мы никогда не говорим о том, что Делалье – мой дед, единственная замена отцу, оставшаяся у меня в этом мире.
Мы об этом не говорим.
Поэтому когда Делалье пытается подобрать оборванную нить разговора, у него прерывистый, неестественный голос.
– Океания, как я слышал, сэр, заявила о присутствии своих представителей на симпозиуме, организованном нашей новой… мадам Верховной…
Я киваю.
– Но остальные, – вдруг спешит прибавить Делалье, – не ответят, пока не поговорят с вами, сэр.
У меня невольно округляются глаза от удивления.
– Они… – Делалье снова деликатно кашляет. – Дело в том, сэр, что, как вам известно, они старые друзья семьи, и… э-э…
– Да, – шепчу я, – конечно.
Отвожу взгляд и смотрю в стену. Челюсти сводит от бессилия. В глубине души я этого ожидал, но после двух недель молчания начал надеяться, что они так и будут прикидываться дураками. Старые друзья отца не выходят со мной на контакт – никаких соболезнований, белых роз и открыток. Прекратилась привычная переписка с семьями, которые я знаю с детства, с кланами, ответственными за адский ландшафт, в котором мы сейчас существуем. Я уже думал, что меня, к счастью, милосердно бросили. Я ошибся.
Видимо, предательства недостаточно, чтобы меня оставили в покое. Стало быть, ежедневные записи отца, подробно излагавшего мою «карикатурно-нелепую увлеченность экспериментом», не стали достаточно веским основанием, чтобы изгнать паршивую овцу из стада. Он любил сетовать вслух, мой отец, широко делясь неодобрением и отвращением ко мне со старыми друзьями, единственными из ныне живущих, кто знал его лично. Он каждый день унижал меня перед общими знакомыми, превращая мой мир, мысли и чувства в нечто ничтожное и жалкое. Каждый день мне на почту приходили нудные нотации от других главнокомандующих, взывавших к моему здравому смыслу, как они это называли, призывавших опомниться, перестать позорить семью и начать слушаться отца. Повзрослеть наконец, стать мужчиной и заканчивать хныкать над моей больной матерью. Нет, эти связи уходят корнями слишком глубоко…
Крепко зажмуриваюсь, чтобы сдержать наплыв лиц и воспоминаний детства, и отвечаю:
– Передай им, я с ними свяжусь.
– В этом нет необходимости, сэр, – отвечает Делалье.
– То есть? – я едва сохраняю хладнокровие. – На пути куда? Сюда?
Делалье кивает.
Меня обдает жаром. Я не замечаю, как вскакиваю, пока мне не приходится ухватиться за край стола, чтобы удержаться на ногах.
– Да как они смеют, – говорю я, цепляясь за остатки самообладания. – Какое неуважение… Какая невыносимая бесцеремонность…
– Да, сэр, я понимаю, сэр, – снова тревожится Делалье. – Но, как вы сами знаете, таков образ действий правящих семей, сэр. Старая традиция. Отказ с моей стороны был бы интерпретирован как проявление открытой враждебности, а мадам Верховная главнокомандующая велела мне как можно дольше вести себя дипломатично, и я подумал… О, простите, простите меня, сэр…
– Она не знает, с кем имеет дело, – резко говорю я. – С этими людьми не может быть дипломатии. Новая командующая еще не имела возможности в этом убедиться, но ты, – говорю я скорее расстроенно, чем зло, – ты-то опытный человек! Чтобы избежать этого, я бы не побоялся решиться на войну…
Я не смотрю на Делалье во время своей тирады и наконец слышу его дрожащий голос:
– Сэр, мне очень, очень жаль.
Ну еще бы, старая традиция.
Право приходить и уходить когда вздумается существует очень давно. Правящие семьи всегда были желанными гостями на подконтрольных территориях и обходились без приглашений. Пока повстанческое движение было молодо, а дети малы, наши семьи крепко держались друг за друга. А теперь эти кланы – и их детки – правят миром.
Так жил и я – очень долгое время. Во вторник встреча для игр в Европе, в пятницу – обед в Южной Америке. Наши родители сумасшедшие, причем поголовно.
Единственные приятели, которые у меня были, росли в семьях еще более безумных, чем моя. У меня нет желания снова их видеть.
Однако…
Господи, надо же предупредить Джульетту!
– Что касается гражданских, сэр, – лепечет Делалье, – я говорил с Каслом по… по вашей просьбе, сэр, как лучше осуществить вывод населения из бараков…
Остаток встречи я почти не помню.
Избавившись наконец от Делалье, я спешу обратно в свои бывшие комнаты: в это время Джульетта обычно там, и я надеюсь застать ее и предупредить, пока не поздно.
Но меня перехватили.
– Эй…
Рассеянно поднимаю взгляд и останавливаюсь как вкопанный. Глаза округляются.
– Кент, – тихо говорю я.
Сразу же понимаю – с ним что-то не то. Выглядит он ужасно – еще более тощий, чем раньше, под глазами черные круги. Еле держится на ногах.
Интересно, я тоже кажусь ему таким?
– Я хотел спросить… – начинает он и отводит взгляд. Лицо сводит судорогой. Кашлянув, он продолжает: – Нельзя ли нам с тобой поговорить?
Мне вдруг становится трудно дышать. Я смотрю на него долгую секунду, отмечая напряженные плечи, растрепанные волосы, обкусанные до крови ногти. Под моим взглядом Кент засовывает руки глубже в карманы. В глаза мне он не смотрит.
