Меня зовут Элизабет, но меня так сроду никто не называл. Когда я родилась, отец, наверно, с первого взгляда решил, что я похожа на старомодную королеву или еще на кого-то гордого и печального – прямо из прошлого. Но я выросла совершенно заурядной, смотреть не на что. И жизнь у меня заурядная. Во всех отношениях скорее Дейзи, чем Элизабет.
Все изменилось тем летом, когда я приехала в гости к своим английским кузенам. Отчасти так получилось из-за войны, война вообще многое изменила, но я почти не помню жизни до войны, так что в этой книге – моей книге – довоенная жизнь не в счет.
Почти все изменилось из-за Эдмунда.
Вот как это случилось.
2
Выхожу я из самолета – потом объясню почему, – стою в лондонском аэропорту и озираюсь, ищу пожилую женщину, которую знаю только по фотографиям, – мою тетю Пенн. Фотографии старые, но, похоже, она из тех, кто носит массивные бусы, туфли без каблуков и черное, а может серое, платье в обтяжку. Но это все мои домыслы, на фотографиях видно только лицо.
Гляжу я вокруг, народ расходится, мобильник молчит – сеть не ловит. Приехали, называется, бросили меня в аэропорту, сразу двум странам нет до меня дела. И тут замечаю – разошлись не все, какой-то мелкий идет ко мне и говорит, ты, наверно, Дейзи? Меня отпустило, его, похоже, тоже. А я Эдмунд.
Привет, Эдмунд, отвечаю, рада тебя видеть. Таращусь на него, пытаюсь понять, какой будет моя жизнь с новыми кузенами.
Дайте же мне описать его, пока не забыла, потому что выглядел он совсем не как типичный четырнадцатилетний юнец. Во рту СИГАРЕТКА, лохмы торчат, похоже, сам стригся садовыми ножницами, да еще с закрытыми глазами и в темноте. Похож на дворняжку, знаете, такую из собачьего приюта – тычется бедняга носом вам в руку, надеется, но достоинства не теряет, и вы сразу же понимаете, что притащите его домой. Вот таким и был Эдмунд.
Только это он притащил меня домой.
Сумку давай, говорит он, хотя сам на полторы головы меня ниже и руки тощие, как палки. Хватает мою сумку, я тяну обратно. Мама твоя где, спрашиваю, в машине?
Он улыбается, затягивается, знаю я, что никотин убивает и все такое, но это вроде как круто, хотя, может, в Англии все подростки курят? Решаю промолчать, вдруг всем известно, что тут разрешено курить, скажем, лет с двенадцати. Не хочу гнать волну и выглядеть идиоткой в первые пять минут пребывания в Англии. А он говорит, мама не смогла приехать по очень важной причине – она работает, а когда она работает, мешать ей опасно для жизни, так что он приехал сам.
У меня челюсть отпала.
Ты приехал один? САМ ВЕЛ? Тогда я императрица китайская.
Он пожимает плечами, слегка наклоняет голову, ну точь-в-точь собака из собачьего приюта, и показывает на черную развалюху-джип. Чтобы открыть дверь, просовывает руку в открытое окно, тянет ручку вверх и дергает. Швыряет мою сумку на заднее сиденье, хотя нет, скорее втаскивает, сумка довольно увесистая, и говорит, залезай, кузина Дейзи, и мне ничего не остается, как сесть в машину.
Пока я пытаюсь понять, что вообще происходит, Эдмунд, игнорируя надпись ВЫЕЗД, выруливает на газон. Конечно, он едет прямо под знак ПРОЕЗДА НЕТ, резко сворачивает влево через кювет, и вот мы на шоссе.
Не поверишь, парковка стоит тринадцать пятьдесят в час, говорит он мне.
Честно говоря, поверить во все это просто невозможно. Тощий парнишка с сигаретой катит по неправильной стороне дороги, и кто же знал, что Англия такое жуткое место.
И тут он смотрит на меня собачьим взглядом и говорит, ты привыкнешь. Что странно, ведь я ничего не сказала вслух.
3
В машине я засыпаю – до их дома не близко, а на скоростном шоссе меня всегда тянет закрыть глаза. Просыпаюсь и вижу – нас пришла поприветствовать целая компания. Через стекло таращатся на меня четверо детишек, коза и две собаки, позже выяснится, что их зовут Джет и Джин, а на заднем плане несколько кошек гоняются за стаей уток, которые неизвестно зачем ошиваются на газоне.
Хорошо еще, что мне пятнадцать и я из Нью-Йорка. Не то чтоб я видела Все на Свете, но кое-что повидала. И лучше всех в нашей тусовке умею придать лицу нужное выражение – Не Учи Ученого. Вот такую физиономию я и делаю, а то вдруг подумают, что английские дети круче нью-йоркских, большое дело – ну, живут они в огромных старинных особняках с кучей коз, собак и всякой другой живности.
Тети Пенн по-прежнему не видно. Эдмунд представляет меня остальным кузенам – Айзеку, Осберту и Пайпер – ну и имечко, где такое откопали. Айзек и Эдмунд близнецы и похожи как две капли воды, только у Айзека глаза зеленые, а у Эдмунда – цвета неба, которое сейчас как раз серое. Больше всех мне нравится Пайпер, она первая говорит, добро пожаловать, Элизабет.
Дейзи, поправляю я, и она торжественно кивает, мол, запомнила, не беспокойся.
Айзек собирается отнести мои вещи, но Осберт, старший, с важным видом отбирает сумку и исчезает в доме.
Прежде чем рассказывать, что было дальше, я должна описать дом, но это почти невозможно, потому что раньше я жила только в нью-йоркских квартирах.
Во-первых, дом разваливается на глазах, что не мешает ему быть необыкновенно красивым. Он сложен из больших кусков желтоватого камня, построен в виде буквы Г, с двускатной крышей и мощеным двором. В меньшей части – арочная дверь, это была конюшня, а теперь тут огромная кухня. Пол из выложенного елочкой кирпича, большие окна по всему фасаду и вечно распахнутая дверь. Если только снег не идет, поясняет Эдмунд.
Стена увита плющом, стебли такие толстые, что кажется – он тут уже не один век. Цветов на плюще не видно, наверно, еще слишком рано. Позади дома – окруженный высокой кирпичной стеной квадратный садик, туда надо подниматься по нескольким каменным ступеням. Вот тут – множество цветов всех оттенков белого. В углу – маленький потрескавшийся каменный ангел со сложенными крыльями. Пайпер сказала, здесь похоронили ребенка, жившего в этом доме сотни лет назад.
Потом-то я смогла оглядеться и обнаружила, что внутри все гораздо более запутано, чем кажется снаружи. Странные коридоры, ведущие в никуда, крошечные спаленки со скошенным потолком, таящиеся под лестницами. Ступеньки скрипят, ни на одном окне нет занавесок, парадные комнаты больше, чем можно себе представить, повсюду старая, громоздкая, но удобная мебель, картины, книги, огромные камины – человек поместится, и животные на каждом шагу – от всего так и веет Старым Светом.
В ванных комнатах тоже царит дух настоящей старины, даже, я бы сказала, древности. Любое сугубо личное дело неизбежно сопровождается страшным шумом.
За домом – необъятный приусадебный участок. Часть земли – это просто луг, часть засажена картофелем, а рядом какая-то ботва ядовито-зеленая как раз начинает цвести. Эдмунд говорит, эта ботва пойдет на силос. Какое насилие? Про насилие у нас в газетах по десять раз на дню, но на эти сообщения и внимания не обращаешь, ну разве что насильник – священник или кто-то из телевизора.
За растениями ухаживает один фермер, потому что тетя Пенн вечно занята Очень Важной Борьбой за Мир, да и все равно она, по словам Эдмунда, ничего не смыслит в сельском хозяйстве. И овцы, и козы, и кошки, и собаки, и цыплята у нас просто для красоты, слегка презрительно объясняет Осберт. Кажется, он единственный из кузенов напоминает моих знакомых в Нью-Йорке.
Эдмунд, Пайпер, Айзек, Осберт, Джет и Джин, черно-белые собаки, и куча кошек первым делом отправляются на кухню и рассаживаются вокруг деревянного стола. Кто-то подает чай, и вся компания смотрит на меня, как на какое-то чудо из зоопарка. Они задают кучу вопросов, и это куда более вежливо, чем обычно бывает в Нью-Йорке. У нас детишки просто ждут, пока взрослые подадут печенье на тарелочке и жизнерадостно попросят сказать, как кого зовут.
У меня кружится голова. Боже, думаю я, даст мне кто-нибудь холодной воды, может, мозги прочистятся? Гляжу, Эдмунд протягивает мне стакан воды со льдом и сам улыбается слегка, а Айзек смотрит на него как-то странно. Хотя тогда я значения этому не придала.
Тут Осберт встает и выходит. Ему шестнадцать, и он самый старший, кажется, я этого еще не говорила. Ему на год больше, чем мне. Пайпер спрашивает, хочу ли я посмотреть животных или предпочитаю прилечь ненадолго. Пожалуй, что лечь, у меня страшный недосып. Жалко ее разочаровывать, но в любом случае я так устала, что мне не до вежливости.
Она ведет меня вверх по лестнице в комнатку в конце коридора, маленькую и пустую, как келья монаха. Толстые белые стены, немножко кривые, не такие, как в новых домах. Громадное окно, частый переплет, желтоватые и зеленоватые стекла. Большая полосатая кошка под кроватью. Нарциссы в старинной бутылке. Внезапно эта комната кажется мне самым безопасным местом на свете, что доказывает, как сильно человек может ошибаться в своих предположениях. Но я снова забегаю вперед.
Мы заталкиваем мою сумку в угол, Пайпер приносит стопку старых одеял и застенчиво объясняет, что их соткали давным-давно из шерсти здешних овец, и черные одеяла – из шерсти черных овец.
Я натягиваю черное одеяло на голову, закрываю глаза и неизвестно почему чувствую, что испокон веку была частью этого дома. А может, просто принимаю желаемое за действительное.
И засыпаю.
4
Я вовсе не собиралась спать весь день и всю ночь, так уж получилось. Как странно сумрачным утром проснуться в чужой кровати, далеко от дома, в жуткой тишине. В Нью-Йорке такой тишины просто не бывает, там машины гудят над ухом и днем и ночью.
Первым делом проверяю телефон, нет ли сообщений. ВНЕ ЗОНЫ ДОСТУПА. Я даже растерялась. Это уж слишком! Мы же в цивилизованном мире. Вспоминаю фразочку из фильма: твой крик никто не услышит[1]. Выглядываю в окно, небо слегка розовеет там, где скоро взойдет солнце, а из-за сарая тихо-тихо ползет серый туман. Вокруг такая красота и покой, что ждешь – вот-вот в саду или в поле появится олень или даже единорог, спешащий домой после бурной ночи. Но видно только птиц.
Холодно что-то. Забираюсь обратно под одеяло.
Я стесняюсь выходить из комнаты, поэтому остаюсь в постели. Вспоминаю мой старый дом, что, к сожалению, заставляет вспомнить и о Давине-Дьяволице, которая высосала душу моего отца через, сами догадайтесь, какое место. Потом она ухитрилась залететь, и когда родится ее дьявольское отродье, мы с Лией будем звать его Дэмиеном[2], даже если это будет девочка.
Моя лучшая подруга Лия считает, что Д.-Д. мечтала меня отравить, только медленно, чтобы я почернела, распухла, как свинья, и умерла в страшных мучениях, но я догадалась, и план провалился. Я просто отказывалась есть, так что пришлось меня отправить за тысячу миль от дома к банде незнакомых кузенов. А она с папочкой и дьявольским отродьем будут жить-поживать без меня. И она даже не попыталась хоть чуть-чуть улучшить вековую репутацию злых мачех. Жирная двойка ей за старание.
Я начинаю задыхаться, едва не довожу себя до полноценного приступа. И тут слышу за дверью легкий шум. Это опять Пайпер. Она заглядывает в комнату, видит, что я проснулась, взвизгивает от восторга и спрашивает, не хочу ли я чаю.
Отвечаю да и, вспомнив о вежливости, добавляю спасибо. Пайпер мне еще вчера понравилась, поэтому я улыбаюсь, и она исчезает, словно туман на мягких кошачьих лапах – прямо как в поэме[3].
Тогда я возвращаюсь к окну и вижу – дымка рассеялась и все вокруг такое зеленое. Набрасываю на себя одежду и после нескольких неудачных попыток ухитряюсь найти кухню. Комнаты, в которые я заглянула по ошибке, очень даже милые. Айзек и Эдмунд уже на кухне, едят тосты с мармеладом, Пайпер наливает мне чаю и переживает, что мне пришлось вылезать из кровати. В Нью-Йорке девятилетки не заваривают чай сами, ждут взрослых. Мне нравится ее самостоятельность, но я задумываюсь, уж не умерла ли добрая старая тетя Пенн, а ребята просто не знают, как мне об этом сказать.
Мама всю ночь работала, говорит Эдмунд, сейчас спит, но к обеду встанет, и ты ее увидишь.
Вот и объяснение, спасибо, Эдмунд.
Попиваю чай и вижу – Пайпер ерзает на стуле, поглядывает на братьев, а они на нее. Кажется, хочет мне что-то сказать, но не решается. Наконец выдает, Дейзи, пойдем в сарай, пожалуйста. Пожалуйста звучит как приказ, а вид у нее виноватый, мол, что я могу поделать. Встаю, и тут Пайпер берет меня за руку. Ужасно трогательно, мне хочется ее обнять. Тем более в последнее время игра «Давайте будем милы с Дейзи» как-то никого не увлекала.
Пахнет как в хлеву, но приятно. Пайпер показывает мне черно-белого козленочка с огромными глазами и маленькими толстенькими рожками. На шее у него красный ошейник с колокольчиком. Пайпер говорит, что его зовут Динь и он ее собственный, но если я хочу, то могу взять его себе. И тут я ее обнимаю, потому что они оба одинаково прекрасные, и она, и козлик.
Пайпер показывает мне овец с длинной спутанной шерстью и арауканских кур, которые несут голубые яйца. Она находит одно яичко в соломе и дает мне. Не знаю, что делать с яйцом прямо из-под куриной попы, но все равно мило.
Мне не терпится рассказать Лии об этом доме.
Что-то я разволновалась. Говорю Пайпер, пойду полежу. А она хмурится, тебе надо поесть, вот ты какая тощая. Господи, Пайпер, отвечаю, отцепись, это просто джетлаг. Кажется, обиделась, но не желаю я снова слушать все ту же заезженную пластинку, тем более от людей, которых едва знаю.
Пока я спала, в кухне появились суп, сыр и большая буханка хлеба. Тетя Пенн тоже здесь, подходит, обнимает, а потом отступает назад, чтобы получше рассмотреть. Произносит мое имя и замолкает. Потом продолжает, ты так похожа на маму, Элизабет, а это уже перебор, мама была красавица, а я нет. У тети Пенн глаза как у Пайпер, серьезные, внимательные. Когда мы садимся обедать, она не наливает мне суп, а просто говорит, угощайся, Дейзи, бери, что хочешь.
Я рассказываю о папе и Давине-Дьяволице и о Дэмиене, дьявольском отродье. Все смеются, но видно – они мне сочувствуют. У них убыло, у нас прибыло, говорит тетя Пенн. Приятно слышать, даже если она это просто из вежливости.
Разглядываю ее украдкой, пытаюсь понять, чем она похожа на маму, с которой я, считайте, практически не успела познакомиться. Она расспрашивает про мою жизнь и внимательно вслушивается в ответы, как будто старается что-то понять. Совсем не типично для взрослых, они обычно просто притворяются, что слушают, а сами думают о другом.
Расспрашивает про папу, она много лет его не видела. Объясняю, что он в порядке, не считая ужасных подружек, а они кошмарные все до одной. Сейчас ему явно полегче, ведь я далеко и некому день и ночь долбить, что у него плохой вкус.
Тетя Пенн улыбается, и видно, что она пытается то ли не рассмеяться, то ли не заплакать. Смотрю ей прямо в глаза и понимаю – она на моей стороне, и, что касается меня, я этим очень довольна. Ведь моя мама, которой больше нет, – ее младшая сестра.
За обедом хватает и споров, и болтовни, но тетя Пенн больше помалкивает и наблюдает, ну, если не считать разговора со мной. Вообще-то, мне кажется, ей совсем не до нас, наверно, слишком много работы.
Все увлечены беседой, а она кладет мне руку на плечо и шепчет на ухо, вот бы мама могла увидеть, какая из тебя получилась яркая личность. Яркая? Странное словечко. Подозреваю, она хотела сказать – слетевшая с катушек. Хотя, может, и нет, не похоже, что ей нравится выдумывать про человека всякие гадости. Навидалась я таких.
Вглядывается мне в лицо и нежно убирает волосы со лба. Почему-то становится ужасно грустно, а тетя Пенн говорит серьезно и немного виновато, у меня в субботу лекция в Осло о Неизбежной Военной Угрозе, надо работать, прости меня, пожалуйста, я всего на пару дней, ребята о тебе позаботятся. Опять проклятая война, никуда от нее не деться, как от фальшивой монеты.
Я не очень-то часто вспоминаю о войне. Последние пять лет все только и делают, что болтают, будет война, не будет войны. Надоело. Уверена, тут мы бессильны, так чего зря переживать?
Размышляю я так и вдруг замечаю – Эдмунд на меня поглядывает. Странно так, будто мысли мои читает. Пытаюсь скопировать его выражение лица, как он отреагирует? А он только улыбается в ответ да глаза прикрывает. И на умного пса похож даже больше, чем обычно. Если бы вдруг оказалось, что этому малолетке тридцать пять, я бы не очень-то и удивилась.
Сегодня мой первый настоящий день в Англии, и здешняя жизнь с кузенами меня пока вполне устраивает, по-любому здесь куда лучше, чем в моем так называемом доме на 86-й улице.
Ночью слышу где-то в доме телефон. Уж не мой ли это папочка звонит сказать привет, зря я отправил единственную дочь в чужую страну из-за интриг капризной безжалостной гарпии, но я такая сонная, и так лень вставать и искать замочную скважину, чтобы подслушать разговор. Похоже, деревенский воздух на меня хорошо влияет.
5
Рано утром, путаясь в своем наполненном всякой ерундой подсознании, слышу прямо над ухом голос Эдмунда. Вставай, Дейзи! Он наклоняется надо мной, в руке зажженная сигарета, на ногах полосатые шлепанцы с загнутыми носами, как у турок. И говорит, мы идем на рыбалку.
Забываю сказать, что ненавижу рыбалку и, кстати, рыбу тоже, раз уж об этом речь. Наоборот, вылезаю из-под одеяла, набрасываю какую-то одежду, без душа, без ничего, и вот мы с Эдмундом, Айзеком и Пайпер уже сидим в джипе и трясемся по ухабистой дороге, и в окна светит солнце, и мне хорошо, как никогда в жизни, даже если ради этого должна погибнуть куча рыб.
Эдмунд за рулем, остальные набились на переднее сиденье, никто не пристегнут, потому что ремней безопасности все равно нет, Пайпер напевает незнакомую песенку на смешной мотивчик, и голосок у нее чистый, как у ангела.
Мы находим местечко у реки, оставляем джип. Айзек несет удочки, Эдмунд еду и одеяло. День не особо теплый, но я вытаптываю себе гнездышко в высокой траве и устраиваюсь на одеяле. Солнце поднимается все выше, я потихоньку согреваюсь. Эдмунд едва слышно беседует с рыбами, Пайпер напевает свою странную песенку, иногда в реке что-то плеснет или птичка высоко в небе запоет от всего сердца.
Я ни о чем не думаю, разве что об этой птичке, и тут Эдмунд шепчет мне в самое ухо, жаворонок. Я молча киваю, не стоит спрашивать, откуда он знает ответы на вопросы, которые я не успела задать. Он приносит мне чашку горячего чая из термоса и возвращается к рыбалке.
Никто ничего не поймал, только Пайпер вытащила форель и тут же ее отпустила (Пайпер всегда бросает рыбу обратно в воду, заметил Эдмунд, а Айзек по обыкновению промолчал). Лежу я такая счастливая, сесть даже и не пытаюсь, потому что ветер холоднющий, подремываю, размышляю о тете Пенн и моей прошлой жизни, вспоминаю, что такое быть счастливой.
Стоит мне хоть на наносекунду ослабить оборону, мама, как обычно, врывается в мои мысли. Она умерла, и это заставляет всех окружающих корчить кошмарные постные рожи и повторять АХ, КАК ЖАЛЬ, будто это их вина, а, по правде говоря, если бы они так не смущались, задав вполне нормальный вопрос, где твоя мама, я, может, узнала бы о ней побольше, чем просто Она Умерла, Дав Тебе Жизнь, словно так и должна поступать Настоящая Мать.
Стыд и позор, начинать свой первый день на этой планете с убийства, но что поделаешь, выбора у меня не было. Ну и кто я теперь? Убийца или Бедная Сиротка? Вполне могла бы обойтись без этих ярлыков.
Что выбираешь, удавку или веревку?
Папа живет по принципу Мы об Этом не Говорим. По-моему, с психологической точки зрения он совершенно неправ. Отец Лии работал на Уолл-стрит. В один прекрасный день он потерял 600 миллионов долларов и застрелился, так у них дома, наоборот, только о нем и говорят. Что, как любит повторять Лия, тоже не лучший выход.
Иногда я мечтаю, чтобы кто-нибудь рассказал мне о простейших вещах – какой у нее размер обуви, красилась ли она, какая у нее любимая песня, любила ли она собак, приятный ли был у нее голос, какие книги она читала, всякое такое. Я решила расспросить тетю Пенн, когда она вернется из Осло, но, боюсь, о главном не спросишь. Правда, у меня глаза как у нее? Вы мне убираете волосы со лба так же, как мама, да? А руки у нее такие же, как у вас, – спокойные и уверенные? Успела она посмотреть на меня с таким же непонятным выражением, как у вас? И может быть, даже спросить, а ей было страшно умирать?
Эдмунд и Пайпер ложатся на одеяло справа и слева от меня, Пайпер, как обычно, берет меня за руку. Айзек с довольным видом стоит по колено в воде. Они лениво спорят, на какую наживку лучше ловить форель. Эдмунд пускает в небо колечки дыма, я закрываю глаза и представляю, что они – моя семья.
6
Я редко вижу Осберта, потому что он ходит в школу. Айзек, Эдмунд и Пайпер – на домашнем обучении, что, насколько я могу судить, означает – читай что хочешь, да в кои-то веки тетя Пенн спросит, географию учите? И достаточно ответить да.
Это, несомненно, величайшее достижение в системе образования с доисторических времен, и я жажду присоединиться, но тетя Пенн говорит, что до сентября ничего делать не надо, а осенью в школу вообще никто ходить не будет, сами знаете почему.
Никто не поднимает шума, никто не хлопает меня по плечу и не спрашивает, как в телевизоре, Все в Порядке, Кузина Дейзи? Само собой получается, что Пайпер, Эдмунд, Айзек и я теперь почти всегда вместе, хотя об Айзеке я частенько забываю, он, бывает, целыми днями молчит. Тетю Пенн это не тревожит. Я слышала, как она кому-то объясняла – он говорит, когда ему есть что сказать. Да у нас в Нью-Йорке такого ребенка с рождения засунули бы в смирительную рубашку, и не избавиться бы ему вовек от Консультантов по Обучению и Специалистов по Занятиям с Отстающими. Они бы путались у него под ногами ближайшие двадцать лет, рассуждая о его Особых Потребностях, да еще и не забесплатно.
Поздно вечером подкралась я к кабинету тети Пенн, вдруг получится отправить имейлы, а то все уже меня потеряли на веки вечные. Под дверью – полоска света, и тетя Пенн спрашивает, Эдмунд? Я решила было тихонько улизнуть, но передумала. Это я, Дейзи. Входи, Дейзи, присядь на минутку у огня, говорит тетя Пенн, и, кажется, она мне рада. Апрель, а как холодно ночью. Ты не представляешь, чего стоит нагреть этот дом, сплошные сквозняки.
Жмусь к огню, она отодвигает работу – более чем достаточно для одного вечера, говорит, – встает со стула и заворачивает меня в одеяло, потому что я все еще дрожу. Потом с грустной улыбкой садится рядом со мной на диван и начинает рассказывать о своей сестре. Я не сразу понимаю, что речь идет о моей маме.
Тетя Пенн рассказывает мне то, о чем я и не подозревала. Моя мама собиралась в университет на исторический, но влюбилась в папу и учиться не стала, что страшно разозлило ее отца. Когда она уехала в Америку, семья перестала с ней общаться. Тетя Пенн сняла со стола фотографию в рамке. Две девушки, очень похожие, одна смеется, другая сохраняет серьезность. Серьезная придерживает за ошейник огромную серую собаку диковатого вида. Тетя Пенн говорит, что ее назвали Леди, назвали в шутку, потому что она была совершенно невоспитанная, но погляди, как мама ее любит.
Я видела массу маминых фотографий дома, почти на всех она с папой. Я не видела ни одной, снятой до их знакомства. Даже странно, она совсем другая – молодая, счастливая. И знакомая, словно мы встречались в предыдущей жизни. Тетя Пенн предлагает мне оставить фотографию себе, но я отказываюсь. Ее место на этом столе, в этой комнате, не хочу утаскивать ее отсюда.
Тетя Пенн трет глаза и говорит, что уже поздно, нам обеим пора спать. Не успеваю дойти до двери, как до меня доносится, твоя мама звонила мне сказать, что беременна. Такого счастливого голоса я у нее никогда не слышала. Она так радовалась будущему ребенку, тебе, Дейзи. Ну, теперь беги, пока окончательно не замерзла. И я еще много часов не могу унять дрожь.
Назавтра тетя Пенн уехала в Осло. Ничего не изменилось, только теперь мы сами себе Хозяева и очень этому рады. Потом, узнав всю историю, вы поймете – с ее отъезда все и началось. Вроде как с убийства эрцгерцога Фердинанда началась Первая мировая война, хотя лично я никогда не понимала, какая тут связь.
Тогда она нас перецеловала, каждого попросила быть умницей и ни на секунду не помедлила, когда очередь дошла до меня. И так-то было хорошо, а стало еще лучше.
Мы, бедные сиротки, даже не успели расслабиться и порадоваться свободе, как события посыпались одно за другим.
Сначала это была не наша вина. На следующий день после отъезда тети П. посреди большого лондонского вокзала взорвалась бомба, погибло семь, а может, семьдесят тысяч человек.
Кто спорит, это очень плохо для человечества в целом, и ужасно страшно, и все такое, но, по правде говоря, нас в деревне на отшибе не слишком-то касается. Хотя нет, нас тоже задело – аэропорты закрыли и в обозримом будущем никто, а конкретно тетя Пенн, не сможет вернуться домой. Мы не решаемся сказать вслух, что остаться без родителей – это суперкруто, но не надо быть телепатом, чтобы понять, как мы рады. Мы просто не верим своему счастью, мы словно катимся вниз с холма, и волнует нас только скорость.
После взрыва бомбы все приклеились к радиоприемникам и телевизорам, без конца звонит телефон, народ интересуется, целы ли мы. А мы в четырех миллионах миль оттуда, так что нам сделается?
Говорят о нехватке продуктов, о неработающем транспорте, о призыве в армию всех, кто может носить оружие, а в сущности, о полной Безнадеге и Конце Света, словом, обо всем, что смогли нарыть за короткое время. Журналисты на полном серьезе спрашивают тех, кто им под руку попались, Уже Война? И потом мы вынуждены слушать всех великих экспертов, претендующих на тайное знание, а ведь любой из них сам бы ничего не пожалел за честный прогноз.
В конце концов прорезался и папочка, позвонил с работы, услышал мой голос и убедился, что жива, беспокоиться не о чем. Разговор получается такой же, как всегда. Ты как, деньги нужны, по дому не скучаешь? А я только и успеваю вставить да, да, нет, нет, да ладно тебе. Он говорит, все о тебе беспокоятся, интересно, кто это ВСЕ? И сразу – тороплюсь на встречу, люблю, целую, тут я промолчала, и он отключился.
Не могу больше слушать бесконечные благоглупости. Лучше прогуляться с Эдмундом в живописную деревеньку. Там множество боковых улочек, а вдоль главной улицы тесно выстроились в ряд домики из желтоватого камня, такого же, как у нас. Совершенно одинаковые, если не считать занавесок и растений в окошках. Деревушка не такая уж маленькая, раз в неделю рынок, есть три пекарни, церковь, построенная в двенадцатом веке, чайная, два паба (один хороший, другой нет, при плохом – гостиница), несколько безнадежных пьяниц, по меньшей мере один педофил (подозреваемый), обувной магазин, где вдобавок продаются плащи, резиновые сапоги, футбольные мячи, дешевые сласти и детские рюкзачки. Это мне Эдмунд объясняет.
В центре деревни я вижу дом чуть большего размера, чуть более квадратный, чем остальные, – ратушу, напротив мощеная площадь, где по средам устраивается рынок, на другом конце площади – паб. Называется «Лосось», потому что рядом была рыбная лавка. Лавка давно закрылась, но никто не озаботился поменять название паба. С другой стороны магазинчик, английская деревенская версия американской круглосуточной лавчонки, но только зачем-то с почтой и аптекой, да еще и газеты продают, когда все остальное закрыто.
Туда мы и заходим, на деньги, которые оставила тетя Пенн, накупаем столько воды и консервов, сколько можем унести. Все веселее, чем пялиться в телевизор на Дымящиеся Развалины. В нашем осадном положении мы стараемся ответственно подойти к выбору продуктов, и, давайте смотреть в лицо фактам, в такой дыре это не так-то просто. В магазинчике мы не единственные покупатели, но люди удивительно милы с бедными одинокими детишками, никто не пытается сбить нас с ног и украсть нашу банку грушевого компота.
Конец света вполне может произойти и сегодня, ну, скажем, к концу дня. Мы потащились домой, на этот раз помедленнее из-за всех этих бутылок с водой. Пришли, а Эдмунд и говорит – надо перебазироваться в овчарню, это в миле от дома, в дубовой роще. Там нас никому не найти, если не знать точно, где искать. Мы подумали – если Враг доберется так далеко, единственный способ спастись – стать невидимкой. А главное, чем-то заняться все равно надо.
Мы – Пайпер, Айзек, Эдмунд и я – начинаем перетаскивать продукты, одеяла и книжки. Сейчас в овчарне хранится сено, и, не считая мышей, там уютно и сухо, даже вода проведена – раньше здесь на самом деле ягнились овцы. Объясняем Осберту, что останемся в овчарне надолго, но он едва слушает, он или смотрит новости, где давно ничего не меняется, или названивает друзьям, пытаясь вместе с остальными шестьюдесятью миллионами решить, началась война или нет.
Было уже далеко за полдень, когда мы устроились на новом месте. Пайпер приносит книжку Осберта «Руководство по выживанию для бойскаутов» и решает приготовить ужин из местных продуктов. Она возвращается домой, раздобыть голубых яиц из-под наших кур и накопать молодой картошки на поле неподалеку. Она еще собирается насушить червей, чтобы истолочь в порошок и добавить в варево немного белка. Никто, кроме меня, в излишнем белке не нуждается, я вообще уже давно на низкопротеиновой диете, так что мы уговариваем Пайпер приберечь порошок из червяков на черный день. Она разочарована, но не настаивает.
Пока Пайпер добывала еду, Айзек сходил домой и принес в большой корзинке сыр, ветчину, кекс с изюмом в жестянке, сушеные абрикосы, яблочный сок и толстую плитку шоколада в оберточной бумаге.
Мы прячем корзинку в ларь для корма, чтобы не обижать Пайпер. Из того, что она насобирала, королевской трапезы не приготовишь, но на крайний случай сгодится. Эдмунд и Айзек разводят костер и пекут картошку прямо на огне, а когда костер гаснет, Пайпер кладет яйца на угли. Сверху получилось сыровато, но, похоже, на вкус неплохо.
Говорю, что от волнения у меня пропал аппетит. Никто не удивляется, только Эдмунд поглядывает искоса. Удивительное дело, заметишь, что за тобой наблюдают, так и сама начинаешь подглядывать за наблюдателем.
Мы устраиваем на сеновале большую постель, расстилаем одеяла, разуваемся и укладываемся прямо в одежде. Сперва Айзек, потом Эдмунд, потом я, потом Пайпер, в таком порядке. Сначала мы скромненько лежим каждый сам по себе, но вскоре сдаемся и прижимаемся друг к другу. Потому что тут полно летучих мышей и от стрекота сверчков становится ужасно одиноко, потому что ночь холодная и некуда деваться от мыслей о погибших далеко-далеко в Лондоне людях. Никогда раньше я так не спала. Мне нравится, как Пайпер всегда старается взять меня за руку, но как же поворачиваться? Уверена, что не засну.
Внизу возятся Джет и Джин. Я думала, Эдмунд давно спит, а он вдруг шепчет, что собаки не должны спать, когда овцы ягнятся, потому что овцам нельзя разбредаться, а мы их, наверно, сбиваем с толку. Он говорит так тихо, что мне хочется подползти ближе, так я и делаю, и мы просто смотрим друг другу в глаза, не говоря ни слова. Эдмунд поворачивает голову направо, легонько трется щекой о мою руку, закрывает глаза и засыпает. А я лежу и гадаю, что полагается чувствовать, если кузен совершенно случайно и совершенно невинно дотрагивается до такого приличного места, как рука – тем более в рукаве.
Никак не засну. Его волосы пахнут табаком. Вспоминаю картину, которую мы копировали на рисовании. Затишье Перед Бурей. Старинный парусник в мертвенно-спокойном море, небо на заднем плане оранжево-рыжее с золотом, все кажется таким мирным, пока не заметишь черно-зеленый участок неба в углу картины – это и есть надвигающаяся Буря. Почему-то я не могу перестать думать об этой картине. Должно случиться что-то ужасное, и никто на картине не подозревает об опасности. Если бы их предостеречь, все могло бы пойти по-другому.
Затишье Перед Бурей – подходящая фразочка. И не важно, что сейчас я счастлива. У меня большой жизненный опыт, я уже научилась не ждать, что все обернется как в слезливом голливудском фильме, где слепую девушку играет Надежда Голливуда, а мальчик-инвалид чудесным образом начинает ходить. И в конце все бесконечно счастливы.
7
Назавтра мы не то чтобы отказываемся от нашего плана, просто нас потянуло домой – помыться, переодеться. Вообще-то спать на сеновале не так уж романтично – колючее сено, летучие мыши, дикий холод, а еще весна называется.
А что дома? Осберт разворчался, ему пришлось доить коз вместо Пайпер. Звонила тетя Пенн, она рвется домой, делает все возможное, и, между прочим, в банке есть деньги, и она уже сговорилась с управляющим, нам их выдадут. Она больше тревожится о судьбах мира, чем о нас, заявляет Осберт. Он, похоже, не против быть на втором месте. Пайпер думает, это потому, что мама уверена – мы справимся.
Пока Осберт объясняет про тетю Пенн, Эдмунд меняется в лице. Хотя, может, я и ошибаюсь, Эдмунд ведь смотрит не на меня, а на Айзека. Когда он поворачивается ко мне, то выглядит уже совершенно нормально. По всему миру полно людей, которые рады ей помочь, говорит Эдмунд. Больше обсуждать нечего.
Старая добрая Королевская Почта, кажется, не подозревает, что война вот-вот начнется. Мне приходят два письма, одно от отца, другое от Лии. Давина Д. плохо себя чувствует, жалуется папочка и во всех подробностях расписывает, как она переносит беременность. Есть мне дело до ее самочувствия! По мне, пусть у нее ноги, как бочки, распухнут, грудь до колен отвиснет и силикон в цемент превратится. В конце письма – пара слов обо мне, он скучает, береги себя, не стань жертвой теракта, ты хоть немного прибавила в весе и бла-бла-бла.
Письмо от Лии поинтереснее. Наша суперкрутая Мелисса Баннер хвастает направо и налево, что подцепила Лайла Хешберга. Только что баннеры не развешивает. Богом клянусь, если это правда – пожертвую все свое земное имущество Армии спасения. Правда, вряд ли мой DVD-плеер достанется какому-нибудь богобоязненному трубачу. Ведь Лайл знаменит тем, что заявил своей последней подружке Мими Мелони – не сможешь Удовлетворять Мои Потребности три раза на дню, поищу утешения на стороне, а Мелисса Баннер на весь свет раструбила, что девственницей была, девственницей и останется. Лия однажды застукала Лайла в пустом классе, когда все были на собрании. Он Удовлетворял Свои Потребности самостоятельно, так что она сказала, ну и ну, Лайл Хешберг, что это за фитюлька торчит у тебя из штанов? По крайней мере, она так утверждает, не хочу никого обидеть, но сильно сомневаюсь.
Хорошо бы перетереть новости прямо сейчас, я чуть не плачу, мобильник не работает, интернета нет, и никакие чокнутые кузены не заменят мне Лию.
Сажусь писать ответ. Про Эдмунда, Пайпер, Айзека, зверей, дом, войну. На бумаге выходит даже лучше, чем в жизни, и, дописав, я почти убеждаю себя, что Жизнь Есть Жизнь и Как Же Мне Повезло. Хотя легче сказать, чем сделать. Как поверить в божье благословение, если реальность такова – я живу с чужими людьми из-за злобных мачехиных козней, не говоря уже о более близких родственниках.
Тут входит Осберт с перекошенным лицом и объявляет, что в США тоже взрывы.
Ужас какой, где именно? Я спрашиваю, только чтобы показать свою заинтересованность. Питтсбург, Детройт и Хьюстон, только он произносит Хустон. Ну, хорошо еще, что не Верхний Вест-Сайд. Правда, я сразу же начинаю фантазировать, вот бы папочка с Давиной, перевязанные и хромые, захотели к нам приехать, а мы такие, КАК ЖАЛЬ, аэропорты закрыты, а то бы мы ВСЕЙ ДУШОЙ, правда-правда.
Сегодня я попыталась съесть кусочек бекона, потому что Эдмунд меня очень попросил, но бекон на вкус как свинина, и меня чуть не вырвало.
8
Пришло время поговорить об Айзеке, потому что он вроде как ни в чем не участвует, редко открывает рот, но я начинаю понимать – кто меньше болтает, тот больше видит.
Сперва я едва его замечала. Эдмунда невозможно не заметить, Пайпер то и дело берет меня за руку, куры кудахчут, собаки лают, овцы блеют, не говоря уже о том, что полмира чуть не взорвали, а водопроводные трубы шумят день и ночь. Так что я не сразу поняла – пока Эдмунд и Пайпер приглядывают за мной, Айзек приглядывает за ними.
Неявная забота, не то что у Осберта. Тот вклинивается в любой разговор со своими указаниями, ясно же, что Ответственность за Семью Лежит на Нем. Как Он от Этого Устал, конечно, он понимает, Раз Он Старший, Ладно Уж, глубокий вдох.
Эдмунд, наоборот, весь как на ладони, даже если удивляет тебя миллион раз на дню. Еще он читает мысли. Это сразу заметно по тому, как он смотрит.
Айзека понять сложнее, он Держит Мысли при Себе – так наш швейцар говорил о тех, кто не любит посплетничать. Не то чтоб он наблюдал исподтишка или слишком переживал по поводу увиденного, его не слишком заботят чужие поступки, он ничего не обсуждает и не оценивает. Даже семья, похоже, интересует его чисто теоретически, словно мы подопытные кролики, за которыми ему поручено следить, а он к ним привязался.
Иногда я думаю – он скорее зверь, чем человек. К примеру, идете вы в деревню в базарный день, кругом толпы народу. Не бойтесь его потерять, даже если вы о нем забыли, даже если сто лет его не видели. Можно бродить туда-сюда, внезапно поворачивать назад, можно присесть выпить чаю или свернуть на боковую улочку, можно внезапно решить зайти в пекарню, в которую вы обычно не заходите, хотя дома еще полно хлеба и в пекарню идти вообще незачем, – как только вы вспомните об Айзеке, глянь, он тут как тут, прямо у локтя, будто всегда тут был, а может, просто все время мысленно следовал за вами.
Словно он видит людей насквозь, целиком, и прошлое, и будущее. Конечно, он знает, когда вам вздумается свернуть в пекарню и в какую именно.
С животными он совсем другой. И к собакам, и к лошадям, и к барсукам, и к лисам он со всей душой. У него даже лицо меняется, от вежливой отстраненности к живому интересу.
И звери это понимают. Можно часами разыскивать беременную кошку, пока Айзек не скажет, посмотри в сарае под рогожей, и надо же, она там – с пятью котятами в придачу, и уже успела сообщить ему их имена. Пайпер рассказывает, Айзека часто зовут помочь выбрать собаку, и он с одного взгляда определяет, все ли в порядке, не взбредет ли собаке в голову покусать новорожденного.
Вы, наверно, удивляетесь – как и я, – что интересного могут сообщить Айзеку собака или овца. Подозреваю, он мог бы задать тот же вопрос о любой чуждой форме жизни, типа меня. Что я такого захватывающего могу рассказать? Кому это интересно, кроме меня самой?
Психиатры не в счет.
Им платят.
9
Стучат в дверь. Это двое унылых типов Из Совета явились внести нас в список и выяснить наши Медицинские и Продовольственные Потребности, что всего лишь значит, а давайте убедимся, что ни у кого нет аппендицита или цинги.
Их список имен и адресов толщиной с телефонную книгу. Некоторые имена отмечены галочкой, некоторые вычеркнуты, страницы пестрят вопросительными знаками. Так и кажется, что они страшно сожалеют, что заранее не расспросили, в чем же все-таки будет состоять их работа.
Найдя в списке тетю Пенн, расставив кучу крестиков и вопросиков напротив ее имени и задав несколько формальных вопросов, они просят позвать взрослых и неприятно поражены тем, что в качестве взрослого мы можем предъявить только Осберта.
Но, увидев, что в нашем случае мало что можно добавить в отчет, который все равно никто не заметит, читать не будет и делать ничего не станет, они ограничиваются стандартными вопросами. То же самое они спрашивают у всех в округе. Есть ли у нас мясные породы скота? Осберт отвечает, что овец редкой породы разводят на племя и ради шерсти. Иногда продают другим фермерам. Козлята – просто домашние любимцы, а куры слишком хорошо несутся, чтобы их есть. Это смешит меня, я не сразу понимаю, куда несутся куры.
Потом они хотят записать наши имена и возраст. Осберт сообщает – я американская кузина, они приходят в замешательство, просят показать паспорт, задают кучу вопросов о папе, о чем он думал, отправляя единственную дочь из дому в такое время. Говорю, я сама задаю себе тот же вопрос.
Оба смотрят на меня косо, впрочем, и все остальные в эти непростые дни смотрят косо. Еще спрашивают, хватает ли нам денег на еду. Осберт объясняет, что есть деньги с маминого счета. Мы сделаем все возможное, провозглашают эти типы и добавляют, что из-за эмбарго вот-вот начнется нормирование продуктов, хотя это не точно, и школы раньше распускают на летние каникулы, и мы должны держаться подальше от дорог. Делать нам больше нечего, как шататься по дорогам.
Мы интересуемся, что будет дальше и сколько, по их мнению, продлится война. Надо думать, эти вопросы раньше им в голову не приходили. Судя по их пустым глазам.
Спору нет, обнадеживает, что местные власти проявляют интерес, но в нашей жизни этот визит ничего не изменит. Последние дни мы слоняемся без дела, не зная, как быть дальше. Мы устали от деревни, там приходится часами стоять в очереди, слушая разговоры о том, что На Самом Деле происходит. Если хотите знать, никто ничегошеньки не понимает, но все делают вид, что они большие специалисты.
Те, у кого есть друзья или друзья друзей с телефонами или интернетом, утверждают, Лондон Оккупирован, на улицах танки и солдаты, повсюду пожары и беспорядки и будто бы госпитали переполнены жертвами взрывов и отравлений, а люди дерутся за пищу и питьевую воду.
Один свихнувшийся старик шепотом сообщает всем, кто соглашается слушать, что на Би-би-си вещают Враждебные Силы, поэтому никаким Радиопередачам не верьте, но его жена, закатив глаза, объясняет, что ему еще с прошлой войны повсюду мерещатся немцы.
Каждый делает вид, что в курсе событий, что владеет Самой Свежей Информацией, только Права Не Имеет разглашать. Никогда я не видела таких лиц – тревога, самодовольство, паранойя слились в одну любезную гримасу.
Каждый день мы спускаемся в деревню, встаем в очередь перед магазином, ждем, пока нас пустят внутрь, и покупаем самое необходимое. Почему-то я вспоминаю распродажи в супермаркетах, которые мне так нравились, только здесь продуктов маловато и нельзя бегать кругами и засовывать в корзинку, что под руку попадется.
Отвратительно слушать дурацкие теории, даже глухой нельзя притвориться, тут все друг друга знают – что говорить, деревня.
Вот что нам приходится выслушивать, все произносится шепотом, тут же Дети, а если выходит не так уж страшно, попробуйте бесконечно повторять одно и то же и при этом вежливо улыбаться, пока скулы не сведет и не начнет корячить:
1. Зять говорит, это все французские ублюдки.
2. Приятельница из Челси говорит, жуткое мародерство, а ей самой достался отличный телевизор с большим экраном.
3. Сосед из Палаты Лордов обвиняет Китай.
4. А вы заметили, что никто из евреев не погиб?
5. Под универмагом «Маркс и Спенсер» – ядерное бомбоубежище, но только для акционеров.
6. Уже едят кошек и собак.
7. Королева сохраняет бодрость духа.
8. Королева в отчаянии.
9. Королева с Ними заодно.
Каждодневный выход в свет. Похоже на соревнование. Чья новость окажется хуже?
У супружеской пары из Лондона с двумя детьми и чистокровным фландрским бувье, это, оказывается, собака, есть неподалеку летний дом, и они решили, что здесь безопаснее. Может, оно и так, если не считать местных. Народ немедленно всех поделил на Своих и Чужих. Внешне выглядит вполне цивильно, но в душе все ненавидят этих лондонцев и их экзотическую собаку заграничной породы. Только и ждут случая с ними поквитаться, когда закончатся продукты.
Куча народу беспокоится, как мы одни, без тети Пенн. На самом деле они совершенно не жаждут приглашать нас к себе, даже если бы нам это было надо, а нам не надо. Они явно испытывают облегчение, когда мы говорим, нет, спасибо, даже обидно.
День проходит за днем, все больше и больше людей впадает в панику, остальные старательно корчат постные физиономии, непрерывно повторяют Как Все Ужасно, и прищелкивают языком. Мы уходим от них, и сразу становится веселее. По дороге домой мы смеемся, чтобы подбодрить Пайпер и потому что это – приключение, и солнце светит, и вокруг красота, война там или не война.
Не терпится рассказать обо всем Лии, главное, о том, как потрясающе жить без взрослых, без их постоянных поучений. Не хочется говорить вслух, но давайте посмотрим правде в глаза. Сколько бы вы ни изображали горе, сколько бы ни ужасались, ах, люди гибнут, что станет с Демократией, куда катится наша Великая Страна, правда, которую никто не решается сказать, – нам, детям, НАПЛЕВАТЬ. Большинство убитых – старики вроде родителей, они уже достаточно пожили, или они работали в банках, значит, так и так зануды, а если нет, мы их все равно не знаем.
Осберт с одноклассниками говорят, хорошо жить в Лондоне, шпионить за Врагами, собирать важную информацию. Вот-вот, будь я премьер-министром, я бы первым делом поручила спасение страны Осберту и его сопливой команде.
Днем сталкиваюсь я с Эдмундом у нижнего сарая, он кормит животных, и, пока он доит коз, я играю с козленком. Динь милый, как щеночек. Он ласково бодается, пока не почешешь его за ушами, тогда он замирает с закрытыми глазами и прислоняется к тебе. Чем дольше чешешь, тем сильнее он прижимается, так что, если сделать шаг назад, он упадет.
Несем молоко домой, начинается дождь, мы устраиваемся в моей комнате и болтаем о том о сем. Эдмунд курит и задает вопросы, которые обычно сводят меня с ума, типа почему ты ничего не ешь.
Странно, сейчас я не возмущаюсь и честно стараюсь объяснить. Сначала я боялась, что мачеха меня отравит, к тому же ее моя голодовка страшно злила. Потом я поняла – мне нравится чувство голода. И все с ума сходят, а папочка чуть не разорился на психиатрах. А потом, у меня это хорошо получается.
Он на меня не смотрит. Ложится на спину, его колени касаются моих. Что-то не то я чувствую, он же мой двоюродный брат. Что со Мной, бормочу я себе под нос, но, конечно, с Эдмундом этот номер не проходит, он слышит все, даже мысли. Нелегко запомнить – при нем даже думать опасно. А с другой стороны, удобно – о самом важном можно просто подумать, не нужно бродить вокруг да около.
Ты когда-нибудь думаешь о смерти?
Ничего себе поворотик.
Да, говорю я, всегда, правда, по большей части чтобы заставить других почувствовать свою вину.
Он молчит. Много позже, прокручивая этот разговор в голове, понимаю – ему я этого вопроса так и не задала.
Мы надолго замолкаем, слушаем дождь за окном. Наши колени совсем рядом. Сердце бьется, как птица в клетке. Мое, и его, кажется, тоже. Я с ума схожу, голова идет кругом, но мы все еще притворяемся, что это просто братская любовь и прочая чушь, все же хочется выдать желаемое за действительное.
Потом я начинаю тихо-тихо думать про себя, и долго ничего не происходит. Эдмунд лежит, прикрыв глаза, я слегка разочарована и одновременно довольна и уже начинаю думать о чем-то другом, как он приподнимается на локте, смотрит на меня, улыбается и вдруг целует меня в губы, очень нежно и ласково, и мы целуемся снова, уже не так нежно.
Каждая клеточка моего тела, все, что есть во мне живого, кричит, я жажду, жажду, жажду Эдмунда.
И надо же, это лучше всего на свете.
10
Хотелось бы рассказать о прекрасной и невинной любви Двух Детей во Враждебном Мире в Переломный Момент Истории, но, согласитесь, это будет полная хрень.
На самом деле война тут особо ни при чем, просто-напросто, если в военной неразберихе родственники, слишком близкие и слишком юные, вдруг начинают целоваться, остановить их некому. Ни родителей, ни учителей, ни расписания уроков. Слишком много свободного времени, и некому напомнить, что в Настоящей Жизни так не бывает. Потому что Настоящая Жизнь кончилась.
Какое-то время и Эдмунд, и я притворяемся, что время можно обратить вспять. Медленно тянется день, мы не смотрим друг на друга, делаем вид, что ничего не случилось.
Ничего не помогает. Оказывается, Тело, Начав Движение, Продолжает Двигаться. Спасибо, мисс Валери Грин, физичка из Найтингейл-Бамфорд, старой доброй нью-йоркской школы для девочек. Вот и ваши уроки неожиданно пригодились – кому бы такое в голову пришло?
Попытайтесь понять, сексуальная и эмоциональная зависимость от несовершеннолетнего кровного родственника – вовсе не то, что я Планировала, отправляясь в Англию, но я пришла к убеждению, нравится это вам или нет, что Случается Всякое. Тогда остается только плыть по течению, стараясь не захлебнуться, и ждать, куда вынесет.
Всякое и Случилось, по полной программе.
Мы стараемся подремать днем, чтобы не хотелось спать ночью, когда все остальные лежат по своим кроватям. Кроме шуток, если выбирать свидетелей запретной любви, Айзека и Пайпер захочется видеть рядом в последнюю очередь. Айзека, потому что он нутром чует, где Эдмунд и о чем он думает, даже если бы все и так не было понятно с первого взгляда – стоит только на нас посмотреть. А Пайпер такая чистая и хорошая, если ее что-то смущает, она просто смотрит вам в глаза, пока вы не скажете правду. Или надо срочно убегать и прятаться. Правду мы сказать не осмеливаемся, так что по большей части прячемся.
Даже странно, что кто-то может не почувствовать исходящего от нас напряжения. Айзек и Пайпер помалкивают, а собаки взбудоражены, словно наш новый запах их беспокоит. Джин не отходит от Эдмунда, болтается у него под ногами, стоит ему куда-нибудь пойти, а когда он садится, лезет ему под мышку, как будто хочет там спрятаться. Приходится ее без конца гладить, а иначе она жалобно воет, и Осберт кричит из другой комнаты, да уймите уже эту собаку!
Пару ночей Эдмунд запирал ее в сарае, чтобы мы могли побыть наедине, но втайне я ее жалела, я точно знаю, что она чувствует.
Один Осберт ничего не подозревает. Он интересуется лишь Падением Западной Цивилизации, а что за падение творится у него под носом, не замечает.
Тети Пенн нет уже несколько недель. Мы ничего о ней не знаем. Каждая секунда каждого дня кажется нереальной, и Отсутствие Информации о тете Пенн прекрасно вписывается в нашу новую жизнь. Пайпер скучает по матери, мне хотелось бы о многом расспросить тетю Пенн, но, если не считать этого, ее скорое возвращение в разгар самого неуместного любовного угара в мире было бы, мягко говоря, страшно некстати.
