книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Дженн Беннет

Звезды в твоих глазах

Посвящается моим брату и невестке,

которые поженились после того, как заблудились среди дикой природы, отправившись в поход с ночевкой.

Ничто не может воспламенить великую любовь так, как страх умереть.

Предисловие переводчика

Если кто-то скажет вам, что романы Дженн Беннет только для молодежи, не верьте. Они для всех. Да, интереснее всего их будет читать тем, кто только-только входит во взрослую жизнь. Но их родителям это тоже будет полезно, хотя бы для того, чтобы больше понимать своих чад. Что же касается конкретно «Звездных глаз», то эту книгу весьма любопытно почитать и любителям турпоходов по диким местам, которые наверняка почерпнут из нее массу интересного. Лично я, переводя «Звездные глаза», вспоминал собственную юность, которая, увы, с каждым годом уходит все дальше и становится все призрачнее…

В. Липка

Часть I

1

Спонтанность явно переоценивают. Кинофильмы и телешоу внушают нам мысль о том, что любители потусоваться на вечеринках, которым хватает храбрости прыгнуть в одежде в бассейн, живут лучше. Но за кадром все расписано вплоть до мельчайших подробностей. Воду всегда подогревают до нужной температуры. Свет и ракурсы съемки тщательно продумывают. Диалоги заучивают наизусть. И все это выглядит так привлекательно именно потому, что кто-то тщательно спланировал каждую подробность. Стоит это понять, как жизнь тут же становится гораздо проще. Моя, по крайней мере, стала точно.

Я ужасно обожаю все планировать, и мне нет никакого дела до того, знает об этом кто-то или нет.

Я верю во всевозможные расписания, в установленный порядок, в календари, обтянутые декоративным скотчем, в маркированные списки в линованных дневниках, а также в тщательно продуманные планы, которые никогда не дают сбой, потому как при их подготовке учитываются все имеющиеся в наличии варианты. Никаких экспромтов или импровизаций. Потому как несчастья случаются именно из-за них.

Но только не со мной. Я всегда составляю свою жизненную программу и строго ее придерживаюсь. Взять, к примеру, летние каникулы. Занятия возобновятся через три недели, и вот что я наметила сделать перед тем, как мне исполнится восемнадцать и я пойду в выпускной класс.

План первый: два раза в неделю работать по утрам в «Клинике здоровья Эверхартов», частном медицинском заведении моих родителей. Я сижу за столом на ресепшене, замещая их штатную секретаршу, которая ездит на летние курсы в Калифорнийский университет в Беркли. Моя мама специализируется на акупунктуре, отец – терапевт-массажист, и клиникой они владеют совместно. Это означает, что я не швыряю бургеры в окна орущим незнакомцам, решившим перекусить прямо в машине, а работаю в приемной, выдержанной в стиле дзен-буддизма, где у меня есть все возможности поддерживать полный порядок и в точности знать, каким именно клиентам назначено войти в дверь. Ни тебе неожиданностей, ни скандалов. Все полностью предсказуемо – в точности как я люблю.

План второй: вместе с другими ребятами из астрономического клуба сфоткать предстоящий метеорный поток Персеиды. Астрономия для меня – Священный Грааль. Звезды, планеты, спутники и все, что связано с космосом. Вот он, будущий астрофизик НАСА, прямо перед вами.

План третий: избегать любого контакта с нашими соседями, семьей Макензи.

Еще пять минут назад эти три пункта были вполне осуществимы. Теперь же мои летние планы оказались под угрозой срыва, потому как мама пытается уговорить меня отправиться в поход.

В поход. Мне.

Послушайте, я не знаю ровным счетом ничего о Великом Времяпровождении на Лоне Природы. И даже не уверена, что люблю бывать под открытым небом. Мне кажется, что общество в своем прогрессе зашло достаточно далеко для того, чтобы избегать таких вещей, как свежий воздух и солнечный свет. И если мне захочется увидеть диких животных, то я посмотрю по телевизору о них документальный фильм.

Мама это знает. Однако в данный момент всерьез пытается втюхать мне идеалистические представления типа «природа – это здорово» в духе Генри Дэвида Торо, пока я сижу за столом в приемной в нашей клинике здоровья. Она конечно же всегда проповедует преимущества поддержания прекрасной формы природными средствами и вегетарианство, но сегодня и вовсе ударилась в поэтические разглагольствования о грандиозной красоте великого штата Калифорния и о том, какая мне представится «замечательная возможность» побывать в одном из его девственных уголков перед началом школы.

– Давай говорить откровенно, – спрашиваю я, заводя за уши пряди моих темных волнистых волос: – Ты в самом деле можешь представить меня в походе?

– Это, Зори, не простой поход, – отвечает она, – миссис Рейд приглашает тебя в глэмпинг.

С этими словами мама, в своем сером врачебном халате с вышитым на нем логотипом клиники, перегибается через стол и приглушенным, взволнованным голосом рассказывает мне о состоятельной клиентке, которая в данный момент расслабляется на столе для иглоукалываний. А попутно наслаждается несколько устаревшей, но от того не менее целительной музыкой Энии, святой покровительницы клиник альтернативной медицины по всему миру.

– Глэмпинг… – скептически повторяю я.

– Миссис Рейд говорит, что у них забронированы роскошные палатки в Хай-Сьерре, где-то между Йосемитом и заповедником Кингс Форест, – объясняет мама. – Гламурный поход. Въезжаешь? Глэмпинг.

– Ты мне все о нем талдычишь, но я до сих пор не понимаю, что это такое, – говорю ей я. – Как палатка может быть роскошной? Спать ведь все равно придется на камнях, разве нет?

Мама наклоняется ближе, чтобы все мне объяснить:

– В самый последний момент миссис Рейд с мужем пригласили погостить в Швейцарию, в шале их коллеги, поэтому поход на природу им придется отменить. А крутая палатка уже забронирована. Этот гламурный лагерь…

– Это, случайно, не культ каких-нибудь придурковатых хиппи, а?

Мама трагично стонет:

– Послушай. Там есть шеф-повар, готовящий блюда для гурманов, чаша для костра на улице, горячий душ – словом, все, чего душа пожелает.

– Горячий душ, – говорю я, вкладывая в свои слова немалую долю сарказма, – «ты взволновала меня, крошка».

Она мои слова игнорирует.

– Суть в том, что тебе не придется обходиться там без привычных удобств, но при этом ты чувствуешь себя среди дикой природы. Этот лагерь настолько популярен, что палатки бронируют за год вперед. Все уже оплачено – и проживание, и стол. Миссис Рейд сказала, что ей досадно выбрасывать эти деньги на ветер, поэтому она разрешила Рейган взять туда с собой на эту неделю нескольких подруг, устроить последний парад-алле с девчонками перед началом учебного года.

Миссис Рейд – мама Рейган Рейд, звезды спорта, королевы нашего класса и моей, типа, подруги. По правде говоря, раньше мы действительно с ней близко дружили. Но потом на ее родителей откуда-то свалилось состояние, и она стала тусить с другими. Плюс к этому еще и постоянно тренировалась, готовясь к Олимпиаде. Не успела я ничего понять, как мы просто… отдалились друг от друга.

До прошлой осени, когда опять как-то заговорили в школе за ланчем.

– Тебе пойдет на пользу провести какое-то время на свежем воздухе, – говорит мама, теребя пряди своих темных волос и продолжая убеждать меня отправиться в этот идиотский поход.

– На следующей неделе ожидается метеорный поток Персеиды, – напоминаю я ей.

Мама знает, что я обожаю все дотошно планировать. Неожиданные повороты ситуации и сюрпризы выбивают меня из колеи и в этом походе – пардон, глэмпинге, – буквально все заставляет меня очень и очень нервничать.

Мама задумчиво хмыкает:

– Ты можешь взять с собой на эту гламурную турбазу телескоп. Ночью – звезды, днем – пешие маршруты.

Слово «пеший» ассоциируется у меня с Рейган. У нее твердые, как камень, бедра и брюшной пресс, здорово смахивающий на стиральную доску. Мне хочется напомнить маме, что я с трудом перевожу дух, прошагав всего два квартала к кафешке, но она уже переключает скорость и решает давить на жалость.

– Миссис Рейд говорит, что нынешнее лето для Рейган выдалось суровым, – говорит она, – и очень за нее беспокоится. Мне кажется, она надеется, что этот поход ободрит ее после неудачи на отборочных соревнованиях в июне.

Рейган упала (и я имею в виду шлепнулась, зарылась носом в землю) и не заняла призового места в олимпийском отборочном турнире. Для нее это был жизненно важный шанс продвинуться вперед. Теперь она, по сути, не сможет следующим летом принять участие в Олимпиаде, и ей придется ждать еще четыре года. Но даже с учетом этого мне все равно удивительно слышать, что ее мать о ней беспокоится.

Тут мне в голову приходит еще одна мысль.

– Миссис Рейд сама просит, чтобы я отправилась в этот поход? Или это ты подбила ее меня пригласить?

Кончики маминых губ приподнимаются в застенчивой улыбке:

– Частично первое, частично второе.

Я тихо опускаю голову на стол.

– Ну же, езжай, – говорит мама и трясет меня за плечо до тех пор, пока я не поднимаю голову обратно, – миссис Рейд очень удивилась, что Рейган не попросила тебя об этом раньше, так что твое участие в этом походе они наверняка обсуждали. Может, вам обеим это нужно. Она вовсю старается вернуть былую энергию и уверенность. А ты всегда говоришь, что чувствуешь себя среди ее друзей чужой, так у тебя возможность провести с ними немного времени за стенами школы. Да тебе к ногам моим надо припасть! – поддразнивает мама. – Плакать нужно: «Ты самая классная мамочка на всем белом свете, спасибо, что по доброте душевной предлагаешь мне принять участие в главном событии этого лета, ты, Джой Эверхарт, в моих глазах прямо героиня»!

С этими словами она театрально прижимает к груди руки.

– Чудная ты, – бормочу я, изображая безразличие.

– Ага, разве тебе не повезло? – широко улыбается она.

По правде говоря, да. Я знаю, она и в самом деле желает мне счастья и готова сделать ради меня что угодно. Формально Джой приходится мне мачехой. Моя родная мама внезапно умерла от аневризмы, когда мне было восемь лет и мы жили по другую сторону залива Сан-Франциско. Тогда папа вдруг решил сделаться терапевтом-массажистом и всю сумму, полученную по страхованию жизни, потратил на получение соответствующей лицензии. Такой вот он импульсивный. В общем, на одной из конференций по альтернативной медицине он встретил Джой. Пару месяцев спустя они поженились, и мы все вместе переехали сюда, в Мелита Хиллз, сняли помещение под эту клинику и расположенную по соседству квартиру.

В своем зрелом тридцативосьмилетнем возрасте Джой, разумеется, на несколько лет моложе отца. К тому же она американка корейского происхождения, поэтому мне постоянно приходится сталкиваться с проницательными наблюдениями нетерпимых фанатиков, которые указывают на очевидное: в действительности она мне не мать. Как будто я не знаю, что она азиатка, а я европейка, да еще такая бледная, словно испытываю нехватку витамина D. Если быть полностью откровенной, то в моем представлении Джой давно стала мне мамой. О жизни до нее у меня остались очень смутные воспоминания. За все эти годы я больше сблизилась с ней, чем с отцом. Она всегда готова поддержать и помочь. Мне лишь хотелось бы, чтобы она была не такой энергичной и не столь рьяно талдычила об экологии.

Однако на этот раз, как ни противно мне это признать, ее энтузиазм в отношении глэмпинга может быть вполне оправдан. Если я проведу немного времени в кругу друзей и подруг Рейган за пределами школы, это наверняка укрепит мой общественный статус, который, как мне кажется, всегда грозит упасть до нуля, когда я тусуюсь с богатыми и популярными. Я хочу, чтобы мне с ними было комфортнее. С Рейган тоже. Единственное, мне хотелось бы, чтобы в поход она позвала меня сама, а не передавала приглашение через мать.

Входная дверь клиники распахивается, и в комнату ожидания уверенно входит отец, свежевыбритый, с аккуратно прилизанными назад волосами.

– Зори, мистер Уайли звонил?

– Он отменил сегодняшний сеанс, – информирую я его, – но попросил устроить ему половинный в четверг.

Половинный сеанс – это полчаса, а полчаса – это вдвое меньше денег, но отец тут же скрывает охватившее его разочарование. У него лучший друг может скончаться, он все равно развернется и отправится на встречу в ракетбольный клуб, даже испариной не покрывшись. Окружающие зовут его Бриллиантовым Дэном. Сплошное сияние и блеск.

– А мистер Уайли не сказал, почему не смог прийти? – спрашивает он.

– ЧП в одном из его ресторанов, – докладываю я, – какой-то телевизионный воротила заглянул к нему на огонек снять сюжет.

Мистер Уайли – один из лучших клиентов отца. Подобно большинству наших клиентов, у него денег куры не клюют, поэтому он вполне может позволить себе расценки на акупунктуру и массаж выше средних. В Мелита Хиллз наша клиника здоровья считается лучшей, а издание «Сан-Франциско крониклз» даже как-то назвало маму одной из ведущих специалисток по акупунктуре в регионе Сан-Франциско – «заслуживающей того, чтобы приехать к ней по мосту через залив». И родители выставляют клиентам соответствующие счета.

Проблема лишь в том, что число этих клиентов в последний год медленно, но уверенно сокращается. Главная причина этого спада, а заодно и первостепенный предмет ярости отца, заключается в расположившемся рядом магазине. К нашей общей досаде, мы теперь соседствуем с лавочкой, торгующей игрушками для взрослых.

Да-да, теми самыми игрушками.

Посетителям, типа, трудно не обращать внимание на вывеску в форме вагины у его входа. И наши денежные клиенты точно не в состоянии ее игнорировать. В общем, стильная публика не желает парковаться перед секс-шопом, отправляясь на лечебный массаж. Родители поняли это очень быстро, когда их проверенные годами клиенты стали отменять еженедельные сеансы. Те же, кто сохранил верность нашему очаровательному заведению, расположившемуся в непосредственной близости к роскошным бутикам на Мишн-стрит, слишком важны, чтобы их потерять, о чем отец не устает напоминать мне каждый раз, когда у него есть такая возможность.

Вот откуда я знаю, что мистер Уайли расстроил его, отменив свой сеанс, для отца единственный за весь день, – и очень расстроил. Но когда он направляется в свой кабинет, чтобы попереживать по этому поводу в одиночку, мама сохраняет спокойствие.

– Ну так что? – спрашивает она. – Что мне сказать миссис Рейд? Ты согласна отправиться с Рейган в этот глэмпинг?

Будто я собираюсь дать ей окончательный ответ прямо на месте, не принимая во внимание всех без исключения факторов. С другой стороны, не хочу отравлять ее солнечный энтузиазм.

– Не осторожничай, – напоминает она мне. – Будь благоразумной.

Осторожные боятся неизвестного и избегают его. Благоразумные же планируют все таким образом, чтобы при встрече с неизведанным чувствовать себя увереннее. Она повторяет это мне каждый раз, когда у меня нет желания менять свои планы.

– Мы вместе внимательно изучим каждый аспект.

– Не надо, я сама, – дипломатично отвечаю я. – Скажи миссис Рейд, что я попрошу Рейган прислать мне подробности, а решение приму позже. Но вы все сделали правильно, доктор Приставучка.

Ее лицо озаряется победоносной улыбкой.

– Кстати, вернусь-ка я лучше к ней и вытащу иголки, пока она не уснула прямо на столе. Да, чуть не забыла. Отправлений FedEx не было?

– Не-а. Только обычная почта.

Она хмурится:

– Но мне по электронной почте сообщили, что посылка прибыла…

Дерьмо на палочке. Я знаю, что это означает. Нам не доставили отправление, и у нас теперь проблема. Почтальон постоянно относит наши посылки в соседний секс-шоп. А соседний секс-шоп напрямую связан с третьим пунктом моего плана идеального лета – избегать любых контактов с семейством Макензи.

Мама выпячивает нижнюю губу и делает большие глаза.

– Окажи любезность, – ласково просит она, – сбегай, пожалуйста, к соседям и спроси, не отнес ли им почтальон мою посылку?

Из моей груди рвется наружу стон.

– Я бы и сама сходила, но ты же знаешь, у меня там миссис Рейд вся утыкана иголками, – аргументирует свою просьбу она, тыча большим пальцем на комнату в глубине здания у нее за спиной. – Я не пытаю пациентку, а привожу в равновесие ее жизненные силы. И не могу оставить в таком виде навсегда.

– А ты не могла бы сама забрать посылку в обеденный перерыв?

На этой неделе я уже однажды была в этом царстве фаллосов и, таким образом, свой лимит исчерпала.

– Ты не забыла, что через час я ухожу обедать с твоей бабушкой?

Ну да. Она имеет в виду свою мать. Бабушка Эстер терпеть не может, когда опаздывают, и это ее чувство я полностью разделяю. Но это не отменяет того факта, что я лучше дам себе зуб вырвать, чем отправлюсь к соседям.

– А что в ней такого важного, в этой твоей посылке?

– В том-то и дело, – говорит мама, сматывая свои длинные прямые волосы в тугой узел на макушке, – извещение прислал непонятно кто. «Кэтрин Битти». Я не знаю никого с таким именем и ничего не заказывала. Но извещение пришло на мой рабочий имейл, а где мы живем, можно узнать из адресной книги.

– Таинственное отправление.

В ее глазах мелькает огонек.

– С сюрпризами веселее.

– Если, конечно, тебе кто-нибудь не прислал сверток, битком набитый пауками, или отрезанную руку. Может, ты навтыкала в кого-то слишком много иголок?

– А может, навтыкала в самый раз и мне прислали шоколадку? – Она незаметно берет со стола карандаш и засовывает себе в волосы, чтобы закрепить новый узел. – Ну пожалуйста, Зори. Пока отец занят.

Последнюю фразу она произносит едва слышно. Папа был бы в ярости, если бы увидел, что я пошла к соседям.

– Ладно, схожу, – говорю я, не испытывая при этом никакой радости.

Планы на лето, как же я вас знала и любила. Водрузив на стол сделанную собственноручно табличку «ОТОШЛА. СКОРО БУДУ», я, с трудом переставляя ноги, выхожу через дверь в яркое, залитое солнцем утро и готовлюсь к погибели.

2

Расположившиеся на углу Мишн-стрит «Игрушки на чердаке» представляют собой роскошный секс-шоп, ориентированный на женщин. В нем чисто и светло. Это вам не занюханный клоповник, набитый престарелыми маньяками, как магазины «Лав Рокет» с закрашенными окнами, разбросанные по всему городу и открытые круглосуточно. Ну вы понимаете – на тот случай, если вам в три часа ночи вдруг непонятно для чего понадобятся наручники.

Кроме того, в нем есть тематическая экспозиция, содержание которой хозяева меняют каждый месяц. На этот раз она представляет собой лес: из искусственной травы ядовитыми грибами торчит тщательно подобранная коллекция ярких резиновых фаллосов. На один из них сбоку даже посадили белку. Это, может, и смешно, если бы не то обстоятельство, что многие из тех, кого я знаю, регулярно смотрят на эту витрину, и в школе мне постоянно приходится выслушивать от некоторых похабные комментарии в свой адрес.

Наши конкурирующие фирмы – вместе с соседними домами – примостились в самом конце обсаженной деревьями пешеходной торговой зоны, изобилующей бутиками, ресторанами экологически чистой пищи и арт-студиями. Большинство строений в нашем тупике представляют собой старые дома в викторианском стиле наподобие нашего, впоследствии перепланированные и разбитые на несколько квартир. Словом, не совсем то место, где человек ожидает увидеть выставленный на продажу секс.

Папа говорит, что заведение, где торгуют «товарами супружеской помощи», «не место для юной девушки». От вида двух дам, владеющих магазином, его ослепительная улыбка на регулярной основе тускнеет. Они для него, как Хэтфилды для Маккоев. Или как Гамильтон для Берра. Наши соседи – это враг во плоти, поэтому с Макензи мы не братаемся. Нет, ни за что.

Раньше мама была с Макензи на короткой ноге, поэтому с папой в этом вопросе соглашается только наполовину. Что же до меня, то я где-то посередине. Просто эта ситуация меня достала. Все сложно. Все очень и очень сложно.

Когда я ныряю в секс-шоп, меня со всех сторон обволакивает синтетический запах силикона. Полдень еще не наступил, по магазину бродят лишь две посетительницы, и я испытываю облегчение. Я отвожу взгляд от витрины с кожаными плетками и направляюсь прямо к прилавку в центре зала, за которым болтают две дамы чуть за сорок. Теперь я в стане врага. Будем надеяться, меня не расстреляют.

– Нет, это был не Элис Купер, – говорит женщина с темными волосами до плеч, поднимая небольшую картонную коробку и ставя ее на прилавок, – а парень, женатый на рыжеволосой ведущей ток-шоу. Как там ее… Осборн.

Дама рядом, зеленоглазая и со светлой кожей, налегает грудью на стойку и чешет усыпанный веснушками нос.

– Оззи? – говорит она с акцентом, представляющим собой ненавязчивую смесь американского и шотландского наречий. – Не думаю.

– Спорим на кекс? – Взгляд карих глаз прыгает через прилавок и упирается в меня.

Продолговатое лицо озаряется улыбкой.

– Зори! Сколько лет, сколько зим.

– Привет, Санни, – говорю я и тут же приветствую ее веснушчатую жену: – Здравствуйте, Мак.

– Очаровательные очки, – говорит Санни и оттопыривает вверх большой палец, одобряя голубую, напоминающую кошачьи глаза оправу в стиле ретро, которая сейчас на мне.

Очков у меня около дюжины, разных расцветок и стилей. Я покупаю их по смехотворной цене в интернет-магазине, чтобы они подходили к моим нарядам. Наряду с безумно яркой губной помадой и страстью к шмоткам в клетку, крутые очки – это мой конек. Я, может, и чокнутая, но все же стильная.

– Спасибо, – говорю я, ничуть не лукавя.

И уже не в первый раз жалею, что отец ведет с этими женщинами войну. Ведь еще совсем недавно они были для меня чуть ли не второй семьей. Сколько я знаю Санни и Джейн «Мак» Макензи, которые с момента нашего переезда сюда всегда жили в том же тупике через дорогу от нас, они настаивали, чтобы я звала их Санни и Мак. И точка. Ни миссис, ни мисс и никаких других титулов. Они не любят формальностей, особенно в именах и одежде. Обе типичные калифорнийки. Вы понимаете, о чем я: обычные среднестатистические феминистки, а по совместительству лесбиянки и хозяйки секс-шопа.

– Помоги нам разобраться. Мы как раз играем в игру под названием «Страшилки о рок-звездах», – говорит мне Мак, отбрасывая с лица огненно-рыжую прядь, уже тронутую сединой, – кто из звезд хеви-метал прямо на сцене откусил голову летучей мыши? Я имею в виду тогда, в шестидесятых.

– В семидесятых, – поправляет ее Санни.

Мак шутливо закатывает глаза:

– Будь по-твоему. Послушай, Зори, мы думаем, что это либо Оззи Осборн, либо Элис Купер. Так который, по-твоему, из них?

– Э-э-э… честно говоря, не знаю, – отвечаю я в надежде, что они сдадутся, отдадут мне то, за чем я пришла, и отпустят на все четыре стороны.

Они обе ведут себя так, будто ничего не случилось, будто я каждую неделю по воскресеньям по-прежнему хожу к ним ужинать. Будто отец не грозился раскурочить их лавочку бейсбольной битой за то, что они разогнали его клиентов, а они не послали его на три буквы, и это притом что через дорогу собралось несколько дюжин зевак, которые снимали ссору на камеры своих телефонов, а через час выложили ролики на YouTube.

Ну да. Веселенькие были времена. Отец всегда недолюбливал Макензи, даже когда они были лишь соседками «с придурью в голове», жившими через дорогу. Но после того, как минувшей осенью они открыли секс-шоп и наша клиентура пошла на убыль, на смену неприязни пришло куда более сильное чувство.

Ну да ладно, если Санни и Мак так нравится делать вид, что все по-прежнему в норме, я не против. Сыграем в эту игру, по крайней мере до тех пор, пока они не позволят мне побыстрее отсюда убраться.

– Может, Элис Купер? – отвечаю я.

– Ни в коем случае. Это был Оззи Осборн, – уверенно заявляет Санни и вскрывает коробку канцелярским ножом. – Посмотри в Интернете, Мак.

– У меня телефон сел.

Санни прищелкивает языком:

– Правдоподобный отмаз. Ты просто не хочешь проиграть спор.

– Леннон точно знает.

У меня внутри все сжимается. Есть целая куча причин, по которым мне не следует сюда приходить. Фаллический лес. Страх, что меня увидит кто-нибудь из знакомых. Отец, ведущий междоусобную войну с двумя дамами, поддразнивающими друг друга за прилавком. Но желание превратиться в невидимку мне внушают не они, а семнадцатилетний юноша, который в этот момент небрежной походкой выходит со склада.

Леннон Макензи.

Футболка с рисунком какого-то монстра. Черные джинсы. Черные ботинки со шнуровкой до колен. Черные волосы челкой на одну сторону, вроде бы растрепанные, но вместе с тем торчащие идеальным ежиком.

Если бы какой-нибудь японский мультяшный персонаж, воплощающий собой зло, ожил, возложив на себя миссию таиться по мрачным уголкам и вынашивая планы разрушения мира, он выглядел бы в точности как Леннон. Это парень с рекламного плаката со всеми присущими ему сверхъестественными, макабрическими прибамбасами. А заодно и главная причина того, что я не хочу есть ланч в школьном кафетерии вместе с остальными.

В одной руке у него аляповатый комикс на тему зомби, под мышкой другой засунуто что-то маленькое и непонятное. Он смотрит на мою голубую юбку в клетку, потом его взгляд скользит вверх и упирается в мое лицо. Расслабленность и свобода в его позе тут же сменяются натянутостью и напряжением. А темные глаза, встречаясь со мной взглядом, лишь явственно подчеркивают то, что я знаю и так: мы не друзья. Проблема лишь в том, что раньше все было иначе. Мы были хорошими друзьями. Ладно, чего уж там – лучшими. Часто встречались на уроках, а после школы тусили, потому как жили друг от дружки через дорогу. Когда были поменьше, вместе катались на великах по городскому парку. В старших классах ежедневный велосипедный круиз сменился не менее ежедневной прогулкой по Мишн-стрит в «Джиттербаг», нашу местную кафешку, с моей белой хаски Андромедой в качестве свиты. Потом она сменилась вечерним променадом вдоль залива. Он называл меня Медузой (из-за кудрявых темных волос), я его – Гримом, то есть Зловещим (потому что он гот). Мы всегда и везде были вместе. Неразлучные друзья.

Пока в прошлом году жизнь не переменилась.

Собрав всю свою храбрость, я поправляю очки, надеваю официальную улыбку и говорю:

– Привет.

Он в ответ дергает подбородком. И не удостаивает меня больше ничем. Когда-то он доверял мне свои тайны, а теперь даже не снисходит до того, чтобы открыть рот и поздороваться. Я думала, что в какой-то момент рана затянется, но боль так же остра, как и раньше.

Новый план: не говорить ему больше ни слова, вообще не обращать внимания на его присутствие.

– Малыш, – обращается Санни к Леннону, распаковывая штуковину, по виду напоминающую лубрикант для занятий сексом, – какая рок-звезда откусила голову летучей мыши? Твоя вторая мамочка, не столь компетентная в данном вопросе, утверждает, что это Элис Купер.

Мак изображает на лице обиду и тычет пальцем в меня:

– Эй, ребята, Зори ведь тоже так думает!

– Но при это ошибается, – пренебрежительно бросает Леннон своим хриплым, глубоким голосом.

Ощущение такое, будто он говорит, сидя в мрачном, бездонном колодце. Еще одна фишка в Ленноне, которая сводит меня с ума. У него не просто хороший голос – он у него обольстительный. Мощный, уверенный, глубокий и в целом слишком сексуальный, чтобы в его присутствии чувствовать себя комфортно. Так обычно говорят злодеи за кадром или дьявольские радиокомментаторы. От него у меня мурашки идут по коже, и тот факт, что он по-прежнему производит на меня такое впечатление, вызывает в душе волну возмущения.

– Это Оззи Осборн, – сообщает он…

– Ха! – победоносно восклицает Санни в адрес Мак. – А я что говорила?

– Я лишь выбрала наугад одно имя из двух, – говорю я Леннону, чуть сердитее, чем мне того хотелось бы.

– Хреново выбрала, – со скучающим видом отвечает он.

Это уже оскорбление.

– С каких это пор меня считают специалистом по дурному обращению с летучими мышами на рок-концертах? – спрашиваю я.

Это скорее его фишка.

– От тебя никто не требует тайных, сокровенных знаний, – отвечает он, откидывая пальцем с глаза искусно взъерошенную челку, – это банальная поп-культура.

– Ага, жизненно важная информация, необходимая, чтобы поступить в любой университет, куда я захочу. Надо будет запомнить – вдруг этот вопрос попадется, когда буду сдавать выпускные экзамены?

– Жизнь – это не только экзамены.

– У меня хотя бы есть друзья, – говорю я.

– Полагать, что Рейган с ее прихлебателями тебе действительно друзья, с твоей стороны печальное заблуждение.

– Ни хрена себе, – бормочет про себя Санни, – эй, молодые люди, может, вам лучше уединиться в каком-нибудь отеле?

У меня вспыхивают щеки…

Только не это. Нет, это не стычка из разряда ты мне тайно нравишься. Это стычка из разряда я тебя тайно ненавижу. Конечно-конечно, я не слепая: губы, волосы, баритон – он действительно привлекателен. Но в тот единственный раз, когда наша дружба, теперь уже бывшая, рискнула заступить за романтическую линию – позже мы назвали тот период Великим Экспериментом, – я возвращалась домой, выплакав все глаза, пытаясь взять в толк, что и когда пошло не так.

Но так ничего и не поняла. Хотя догадки на сей счет у меня есть, причем самые что ни на есть замечательные.

Леннон смотрит на мать многострадальным взглядом, будто говоря «ты лучше ничего не придумала?», потом поворачивается к Мак и говорит:

– Эта история с Оззи и летучей мышью несколько преувеличена. Когда кто-то из зрителей швырнул на сцену зверушку, он подумал, что она пластмассовая. А откусив ей голову, был совершенно потрясен. После концерта его пришлось везти в больницу, чтобы не заболел бешенством.

Санни толкает Мак бедром:

– Без разницы. Я все равно права, значит, с тебя кекс. Кокосовый. И поскольку сегодня утром мы не завтракали, съем его сейчас. Устрою себе полдник.

– По правде говоря, звучит здорово, – говорит Мак. – Зори, хочешь кексик?

Я качаю головой.

Мак поворачивается к Леннону.

– Маленький мой, хороший, – говорит она нарочито ласковым голосом, чтобы его задобрить, – сбегай в кондитерскую, а? Ну пожалуйста.

– Мамулечка, – возражает он, – через полчаса мне надо быть на работе.

Как же я ненавижу, что лишь секунду назад он со мной был так холоден, а уже в следующее мгновение с родителями прямо душка. Когда Леннон кладет на стойку прихваченную с собой книжку, моему взгляду предстает то, что он так бережно держит на изгибе локтя: красная ящерица агама, похожая на бородатого дракона длиной с мое предплечье, на черном кожаном поводке, прикрепленном к ремешку на крохотных передних лапках.

– Перед тем как уходить, отнесу Риука домой.

Леннон, вполне очевидно, одержим рептилиями.

У него в комнате их целая стена – змеи, ящерицы плюс тарантул, единственный домашний питомец, не относящийся к гадам. Он трудится неполный рабочий день в магазине по продаже пресмыкающихся на Мишн-стрит, где у него есть все возможности поизвиваться на пару с единомышленниками, такими же любителями змей, как он сам.

Мак тянется через прилавок, чтобы погладить ящерицу по макушке чешуйчатой головы и сюсюкает невинным детским голоском:

– Отлично. Думаю, Риук, ты выиграл. Ой, дорогуша, да ты же чуть не сбросил с себя ремешок.

Леннон сажает бородатую ящерицу на книжку с комиксами. Риук пытается убежать и чуть не падает со стойки.

– Ну нет, этот способ улизнуть неэффективен, – сурово наставляет Леннон рептилию, – если хочешь покончить с собой, лучше не прыгай, а жри с утра до ночи витамины для пресмыкающихся.

– Леннон, – чуть сварливо говорит Санни. Уголки его пухлых губ слегка приподнимаются в мрачной улыбке.

– Прости, мамочка, – говорит он.

Когда мы были поменьше, народ в школе безжалостно над ним издевался – как ты отличаешь одну мать от другой? Для него Санни – это мамочка, в то время как Мак – мамуля. И хотя родила его Мак, ни одна из них в его глазах не стала от этого больше или меньше любимой.

Санни кривит губки и улыбается ему в ответ. Он прощен. Родители могут спустить ему что угодно. Он таких не заслужил.

– Ну, Зори, каким ветром тебя к нам занесло? – спрашивает Мак, пока Леннон поправляет крохотный ремешок на лапках ящерицы.

Чтобы поддерживать беседу, не говоря Леннону в спину, мне приходится отойти в сторону. И когда он только так нелепо вымахал?

– У моей мамы пропала посылка FedEx.

Мак бросает взгляд на Санни. Между женщинами пробегает мимолетная, но мощная искра реакции.

– Что-то не так? – подозрительно спрашиваю я.

Санни прочищает горло.

– Ничего, радость моя.

Она запинается, не в состоянии набраться решительности сказать что-то еще.

– Мы и в самом деле кое-что получили, – все же продолжает она, лезет рукой под стойку, вытаскивает конверт из коричневатой манильской бумаги и с извиняющимся видом протягивает его мне. – Я его вскрыла, случайно, по ошибке. Не прочла, что он для твоей матери. И увидела ее адрес, только когда уже распечатала.

– Ничего страшного, – говорю я.

Такое случалось и раньше, от чего папино давление взлетало к небесам, но маме будет наплевать. Проблема лишь в том, что Мак, судя по виду, слишком уж неловко. Даже Леннон… и тот отстранился от меня больше обычного, его энергия перешла из прохладного регистра в арктический. В моей голове звенят предупреждающие звоночки.

– Ладно, давайте, мне надо идти, – говорю я, делая вид, что не заметила ничего плохого.

– Передай Джой наши наилучшие пожелания, – говорит Мак. – Если твоей маме захочется попить кофейку… – она умолкает и натянуто мне улыбается. – Словом, она знает, где нас найти.

– Да и ты тоже, – согласно кивает головой Санни, – мы же не чужие.

Теперь уже я чувствую себя неловко – то есть, больше обычного – оттого, что мне приходится терпеть унижение в виде этого магазина.

– Конечно. Спасибо за посылку.

Я признательно поднимаю конверт, поворачиваюсь, чтобы уйти, и чуть не сшибаю выставочный экземпляр гигантского голубого вибратора, красующегося рядом с кассовым аппаратом. Инстинктивно тяну руку, чтобы не дать упасть шатающемуся куску пластика, и в этот момент понимаю, к чему, собственно, прикасаюсь. О господи.

Леннон взмахивает черными ресницами, буравит взглядом пол и не поднимает глаз.

Надо бежать. И немедленно.

Путаясь в собственных ногах, я выхожу из магазина на солнечный свет и делаю глубокий вдох. Вернуться в клинику достаточно быстро не получается.

Но когда я усаживаюсь за стол в приемной и прикрываюсь им, как щитом, глаза опускаются на конверт, который дали мне Макензи. В графе «Отправитель» значится почтовый ящик в Сан-Франциско, послание действительно адресовано Джой Эверхарт. Не знаю, как это можно было не заметить, ну да ладно.

Бросив взгляд на коридор в задней части клиники и удостоверившись, что там никого нет, заглядываю внутрь. Там лежат написанная рукой на клочке бумаги записка и альбом с личными фотографиями. Его бренд узнаю по рекламе в Интернете: «Отправьте ваши снимки, и через пару дней мы пришлем вам альбом». На обложке вычурным шрифтом начертано: «Путешествие на Багамы».

Я открываю его, и моим глазам предстает целая куча фоток солнечного отпуска. Океан. Пляж. Мой отец в маске и с трубкой для подводного плавания. А здесь он же обнимает за талию какую-то женщину.

Погодите.

Что?

Листая быстрее, я смотрю на глянцевые снимки, на которых чаще всего изображено примерно то же самое. Ужин и тропические напитки. Отец, улыбающийся своей ослепительной улыбкой. Только вот предназначается она не маме, а какой-то незнакомке. Незнакомке с золотым браслетом на лодыжке и длинными накладными ресницами. Он без конца ее обнимает, а на одном из фото даже целует в шейку.

Что это? Загул после маминой смерти? Женщина, которая была до Джой? Я достаю письмо.


Джой!

Мы с вами не знакомы, но мне, между нами, женщинами, говоря, кажется, что вам будет интересно это увидеть. Перед вами фотографии отпуска, в который мы ездили прошлым летом.

Удачи вам,

Одна из многих.


У меня холодеют пальцы. Прошлым летом? Но прошлым летом отец был здесь, работал в клинике. Хотя нет, погодите… уезжал на неделю на конференцию по мануальной терапии. А домой вернулся с ошеломительно черным загаром… объяснив, что получил его, валяясь каждый день после обеда в отеле у бассейна.

– Ни хрена себе, – шепчу я.

У моего отца на стороне есть любовница.

3

Ни о чем другом я думать не могу. Вечером мама, вернувшись из Окленда, куда она ездила повидать бабушку Эстер, разрешает мне взять машину. Я сижу в темном зале обсерватории Мелита Хиллз на ежемесячном собрании астрономического клуба. Иногда мы берем телескопы и поднимаемся на крышу, но на этот раз нас собрали лишь сообщить очередную информацию. Поэтому из-за альбома с фотографиями с Багамских островов я не обращаю ровным счетом никакого внимания на доктора Вирамонтеса, бывшего учителя из Беркли, ныне вышедшего на пенсию и ставшего председателем нашего местного отделения. Он обращается к собравшимся – двум десяткам человек, в большинстве своем тоже пенсионеров, и горстке учащихся, моих ровесников, – стоя на кафедре у пульта, превращающего потолок в световое шоу ночного неба. Четверть часа назад доктор говорил, где мы будем наблюдать метеорный поток Персеиды, но я об этом уже совершенно забыла.

Вместо этого мои мысли зациклились на фото отца, где он целует ту женщину.

Он солгал маме. Солгал мне.

И, кроме того, заставил солгать меня и сказать маме, что Макензи никакой нашей почты не получали. Ведь о том, чтобы передать маме этот пакет мучительной агонии, эту бомбу с часовым механизмом, и речи быть не может. Только не сейчас, когда ее переполняют веселье и солнечный свет, когда она уговаривает меня отправиться в поход с Рейган. А может, и вообще никогда. Не знаю. После такого наша семья развалится на части.

Раньше мне не доводилось бывать в положении, когда приходится решать, спрятать фотографии отца, у которого завелась другая, или нет. И которая она у него по счету? Вторая? Третья? Что имела в виду та женщина, подписавшись «одна из многих»? Фотографии сделали прошлым летом, и если бы она до сих пор с ним встречалась, то вряд ли стала бы сдавать жене. А раз так, то когда их интрижка закончилась? И сколько было других? Или не было, а есть?

Может, он просто подцепил на конференции по нетрадиционным методам лечения какую-нибудь специалистку по акупунктуре, которая подвернулась под руку?

Они что, все местные?

Я кого-нибудь из них знаю?

Брр… С учетом всех имеющихся в наличии возможностей у меня болят мозги. Но самое странное во всей этой истории то, что женщина на фотографиях очень уж похожа на мою родную мать. То есть это конечно же не она, незнакомка еще не достигла того возраста, в котором умерла мама, но сходство между ними просто невероятное. И это меня просто бесит. У моего отца любовная интрижка с женщиной, похожей на его первую покойную жену. Это ненормально.

Да что я такое говорю? На кого бы она ни походила, это в любом случае ненормально. Вспоминается, как мама сегодня утром улыбалась, не ведая, что отец ей изменяет, и от этого у меня внутри опять все переворачивается.

Слава богу, что после ланча в клинике меня сменяет штатная секретарша, потому как я ни за что не смогла бы посмотреть отцу в глаза.

Меня подташнивает. Саднит сердце. Все это паршиво, паршиво, паршиво. И в виде вишенки на нашем торте из дерьма – об этом знают Макензи. Санни и Мак видели содержимое конверта. Не могли не видеть. Имеется в виду, судя по их неловкому поведению и всему этому трепу о кофе, как будто нам вообще было о чем говорить. Мне трудно винить их, что они просмотрели альбом. Если они случайно его открыли, бьюсь об заклад, что любопытство взяло верх. Как и надо мной.

Немыслимая ошибка.

О боже! Неужели Леннон тоже знает?

– Что с тобой?

Я резко выныриваю из своих мыслей и понимаю, что встреча подошла к концу. Обращенные ко мне слова произнесла сидящая рядом девушка с каштановыми волосами. Авани Дезаи я знаю столько же, сколько Леннона и Рейган: нас познакомила в седьмом классе астрономия, когда мы с блеском проявили себя в викторине на тему небесных тел. Мы с Авани не раз ездили то на моей, то на ее машине к Рейган с ночевкой, засиживались допоздна, слушали музыку или сплетничали, когда родители Рейган засыпали. Но когда Рейган перешла в разряд школьной элиты, а я потянулась за ней, Авани за мной не пошла, не заморачиваясь своим общественным статусом. Я всегда завидовала ее уверенности в себе. Сейчас мы общаемся только на встречах астрономического клуба.

– Все нормально, – говорю я; о том, чтобы рассказать об унизительной измене отца, даже разговора быть не может. – Просто кое о чем задумалась.

– Ага, я, типа, так и поняла, – отвечает она, слегка улыбается и складывает на груди руки поверх футболки с шелкографическим лицом Нила Деграсса Тайсона и словами «Сначала Нил, потом я». – Ты всю дорогу только что и делаешь, что «думаешь» о планах Вирамонтеса в отношении метеорного дождя.

Теперь большинство собравшихся гуськом выходят из зала, однако несколько человек собираются у кафедры доктора. Авани жаждет услышать от меня объяснений моего настроения, поэтому я, чтобы удовлетворить ее любопытство, говорю первое, что приходит в голову:

– Рейган зовет меня с собой в поход.

К моему удивлению, у нее светлеет лицо.

– Ну ни фига себе! Я об этом слышала.

Погодите-ка, как это – она знала, а я нет? С каких это пор она стала опять общаться с Рейган?

– Я подслушала, как об этом говорил Бретт Сигер, – возбужденно объясняет она и поворачивается ко мне, чтобы посмотреть в лицо, – он вместе со старшей сестрой сегодня был в аптеке.

– Что?

Теперь уже интересно мне. Очень интересно.

Она быстро кивает:

– Я стояла за ним в очереди в кассу. Говоря с кем-то по телефону, он сказал, что собирается в поход куда-то в район Кингс Форест с другими ребятами из школы. Из всех имен я разобрала только одно – Рейган. Своего собеседника он тоже убеждал отправиться в этот поход.

Бретт Сигер в нашей школе мелкого пошиба знаменитость. Его родители не сорят деньгами направо-налево, но это совершенно не мешает ему то совершать затяжные прыжки с парашютом, то тусоваться за кулисами на самых классных концертах, то прыгать с крыши очередного богатенького друга в бассейн стоимостью в миллион долларов. Но назвать его лишь любителем вечеринок и сорвиголовой язык не поворачивается. Он читает Джека Керуака и Аллена Гинсберга… да и вообще всех прославленных американских поэтов. Большинство моих знакомых ребят даже не знают, что такое книжный магазин.

Так что да, он действительно пользуется популярностью и симпатией, но не только. Что до меня, то я сохну по нему еще с начальной школы. А когда он в начале весны на какой-то вечеринке меня поцеловал, эта страсть превратилась в маленькую манию. Но на следующий день Бретт конечно же заявился со своей подругой, с которой они без конца то расходились, то сходились опять, что на тот момент показалось мне унизительным и очень расстроило. Рейган попыталась меня приободрить, выступила в роли свахи и познакомила с парой ребят. Но ни у кого из нас большой любви не случилось, с парнями у меня не срослось, а летом Бретт со своей подругой рассорился окончательно.

Важнее всего здесь то, что если Авани, подслушивая, ничего не напутала, то Бретт, похоже, и в самом деле собрался с Рейган в поход. А раз так, то это великое времяпровождение на свежем воздухе приобретает куда более привлекательные черты.

Но и паники в душе у меня будет побольше, ведь Бретт как фактор никоим образом не входил в планы похода, которые я разрабатывала в голове. Мама Рейган сказала, что там будут одни девочки. Мои родители ни за что не отпустили бы меня в недельный поход с ребятами без присмотра взрослых. Папа разозлился бы как черт.

Эти сведения, надо полагать, держатся в секрете.

– А ты не ошиблась? – спрашиваю я Авани. – Бретт действительно сказал, что поедет?

– Ну да. – Она расправляет плечи, чтобы выглядеть мускулистее, и изображает из себя Бретта: – «Брателло, ты должен поехать со мной. Мне позарез надо прыгнуть в этот долбаный водопад. Потом все это дело можно будет выложить в Инстаграме».

От ее убогого подражания я недовольно фыркаю.

Авани пожимает плечами:

– Я только рассказываю тебе, что слышала.

– А с кем он говорил по телефону?

– Наверное, со своим новым дружком. Он же меняет их как перчатки, предпочитая тех, чьи родители живут за городом в домах, достаточно больших для его головокружительных побед.

– Это просто кураж, – возражаю я, – на самом деле он другой.

У нее смягчается лицо.

– Ой, прости, я знаю, он нравится тебе, особенно после той вечеринки…

Лучше бы я не говорила ей о том поцелуе. Теперь это кажется слабостью.

– Как бы там ни было, список его друзей этим летом пополнился. Кэти даже как-то говорила, что пару недель назад видела его на пассажирском сиденье машины Леннона.

Стой, погоди, что это я? Леннон и Бретт – друзья? Если так, то надо ждать конца света.

– У меня на сей счет есть очень серьезные сомнения.

– Может, и так. Если хочешь знать мое мнение, то Бретт совсем из другой оперы, чем Леннон.

– Думаю, ты все перевернула с ног на голову, – говорю я и опять фыркаю.

– А я думаю, что бы ни случилось между тобой и Ленноном…

– Авани! – протестующе восклицаю я. – У меня нет желания говорить о Ленноне.

О Великом Эксперименте она ничего не знает. Ей известно лишь, что мы должны были с ней встретиться и вместе пойти домой. Но почему этого так и не произошло, не ведает. Как и никто другой. А если честно, то даже я сама. Но мне уже давно пришлось отказаться от попыток понять, что же тогда двигало Ленноном.

Лучше вообще о нем не думать.

– Не бери в голову, – отвечает она, – извини, что вообще подняла эту тему. Это совсем не мое дело…

Когда я несколько мгновений молчу, она толкает меня в бок:

– Значит… в поход. Одни в лесу. Вполне возможно, в отношении Бретта ты получишь шанс. Когда вы едете?

Я отправила Рейган эсэмэску, но она лишь подтвердила, что поход действительно состоится, а подробности пообещала сообщить позже. Обычно такие вещи сводят меня с ума, но я и без того вконец взбесилась, думая, куда спрятать альбом со свидетельствами измены отца. А теперь вот жалею, что не выудила из Рейган больше информации. От всех этих «неизвестно» и «возможно» одни только нервы.

– Думаю, через пару дней, – говорю я. – Она наверняка намерена пробыть там не меньше недели.

Авани заметно расстраивается:

– Да это же во время метеорного дождя! Я надеялась, что ты на выходные поедешь с нами.

– С кем это «с нами»?

– С кем, с кем… – говорит она, хмуря брови. – С нами. С членами планетарного общества Ист-Бея. Ты что, совсем не слушала?

Нет, я не слушала.

Она вводит меня в курс дела:

– Вместо того, чтобы собираться здесь, в обсерватории, доктор Вирамонтес приглашает нас поехать в Кондор Пик, где небо темнее обычного, и наблюдать метеорный поток там.

Заповедник Кондор Пик. Там проводится ежегодная Звездная вечеринка Северной Калифорнии.

– Туда поедут все, кто живет неподалеку, – добавляет Авани.

Если не считать Долины смерти, Кондор Пик – ближайший к нам уголок, где стараются не портить небо искусственным светом. Это означает, что оно защищено от лишнего светового загрязнения – в этом случае можно увидеть больше звезд. В подобных уголках с темным небом астрономы делают удивительные фотографии, особенно во время звездных вечеринок, которые, по сути, представляют собой ночные встречи астрономов-любителей, собирающихся понаблюдать за теми или иными событиями на небе. И хотя пару аналогичных мероприятий помельче мы и сами устраивали у себя в обсерватории, на крупном, с участием других аналогичных клубов, мне еще бывать не приходилось. Это должно быть круто.

Я обдумываю имеющиеся в наличии варианты. С одной стороны, свихнутый любитель звезд в моей душе действительно жаждет побывать на такой вечеринке. А как иначе? Метеорный поток Персеиды бывает только раз в году. Но на другой чаше весов – Бретт Сигер.

Выкатывая за собой тележку с ноутбуком, доктор Вирамонтес поднимается вверх по проходу, но, завидев нас, останавливается. Мне нравится, как в уголках его глаз, когда он улыбается, собираются морщинки.

– Леди, вы отправитесь с нами в паломничество в Кондор Пик? Мы сделаем там удивительные фотографии. Еще один замечательный пункт, который можно будет указать в заявлении о приеме в колледж, к тому же там будут другие преподаватели астрофизики, равно как и ряд важных членов программы «Ночное небо». Кроме того, я хоть и не сказал ничего членам нашей группы, потому как и сам до конца не уверен, но просочились слухи, что это мероприятие почтит своим присутствием Сандра Фабер.

Сандра Фабер. Профессор астрофизики из Университета Санта-Круз. Обладательница Национальной научной медали. Важная персона. Знакомство с таким человеком, как она, может помочь поступить в Стэнфорд, где я намереваюсь изучать астрономию по окончании школы.

Авани восторженно ахает и толкает меня плечом:

– Ну, теперь-то ты точно должна с нами поехать.

– Мы с подругой собрались в поход в Хай-Сьерру, – говорю я преподавателю, и меня вдруг охватывают сомнения.

Ну почему все обязательно должно быть так сложно?

Доктор Вирамонтес перекладывает длинную серебристую прядь, заплетенную в хвостик и закрепленную бисерным зажимом, сделанным в его родном индейском племени олони.

– Досадно. И куда именно?

Я сообщаю ему подробности о гламурном лагере, которыми со мной поделилась мама.

Доктор Вирамонтес почесывает подбородок:

– Кажется, я понимаю, о каком лагере вы говорите, это недалеко от Кондор Пик.

Он выхватывает из переднего кармана своей сумки на колесиках листок бумаги и протягивает мне. Это информационный листок о поездке клуба. Доктор тычет пальцем в карту и показывает, где по отношению к Кингс Форест и Кондор Пик располагается гламурный лагерь.

– Думаю, это в паре часов езды на машине. Полагаю, у вас будет возможность заглянуть на огонек. Мы пробудем там три ночи.

– Можем с тобой там встретиться, – ободряюще говорит Авани.

– Не знаю, как будут обстоять дела с транспортом, – говорю ему я, складывая бумажку, – но подумать я точно подумаю.

– Нам будет приятно вас видеть. Когда что-нибудь решите, дайте мне знать.

Он поднимает ко лбу два пальца, небрежно отдает честь и просит меня соблюдать осторожность, возвращаясь вечером домой.

– Ты же поедешь, правда? – взволнованно шепчет Авани, когда он уходит.

Мой мозг трепещет. В груди тоже вспыхивает дрожь.

– О господи, мне правда этого очень хотелось бы.

– Тогда пойдем, – говорит Авани, – встретимся в Кондор Пик. Обещай мне, Зори.

– Попробую, – говорю я, не совсем уверенно, но все же с надеждой.

– Звездная вечеринка, а вот и мы, – говорит подруга, и на мгновение меня охватывает чувство, что между нами все стало как прежде.

Но когда мы выходим из зала и она провожает меня до парковки, я вспоминаю, что ждет меня дома.

Я гоню от себя ужас, сосредоточиваюсь на радостях вождения, отъезжаю от обсерватории на холме и спускаюсь в город. Стоит прекрасный летний вечер, небо покрыто пологом звезд. Моих звезд. Каждый из этих мигающих светлячков принадлежит мне. Они чудесны, в городе тихо и темно, я в полном порядке.

Проблема лишь в том, что это не так.

Обычно я люблю водить мамину машину, хотя ей уже несколько лет и в ней стоит легкий запах пачули. Стереосистема тяжело бухает низкими частотами, я наслаждаюсь долгой дорогой домой, мчась по бесплатной автостраде вдоль темно-синей воды, вдали мерцает огнями Сан-Франциско. Если не считать редких поездок в магазин, это единственный случай, когда я действительно сижу за рулем. Но мама хотя бы доверяет мне свой седан, в отличие от отца, который и близко не подпускает меня к своему винтажному спортивному кару. Слишком дорого стоит.

Однако теперь я, сама того не желая, без конца думаю о строчке из письма – той самой, где написано «одна из многих». Интересно, а других женщин отец катал в своей идиотской машине? И сколько их было? Я всегда считала отца достойным человеком, пускай и несколько искусственным и неестественным в образе Бриллиантового Дэна, но теперь он предстал передо мной в наряде Хью Хефнера[1] с двумя фигуристыми дамами в объятиях.

От всего этого меня тошнит.

Я поворачиваю в наш тупичок и паркую машину за папиным «корветом» на подъездной дорожке нашего дома. Меня приветствуют костлявые силуэты пальм. В клинике темно, значит, допоздна никто не засиделся. Я нерешительно поднимаюсь по ступенькам примыкающего к ней дома и опасливо открываю входную дверь нашей квартиры.

Через всю гостиную мне навстречу мчится ком белого меха. Андромеда хоть и стареет, но при этом остается все такой же прелестной и милой. Никто не устоит перед каре-голубыми глазами этой хаски. Я засовываю пальцы под ошейник, щедро чешу ее и целую в макушку.

– Привет, моя хорошая, – говорит мама.

Она растянулась на диване, накрылась одеялом и читает в неярком свете лампы журнал, в то время как по телевизору с выключенным звуком идет реклама.

– Как твой астрономический клуб?

– Отлично, – отвечаю я, протягивая ей ключи от машины, – а где папа?

Она кивает на кухонный балкон, на котором маячит темная фигура:

– Вон, по телефону разговаривает.

Когда я слышу его голос, слишком тихий, чтобы разобрать слова, у меня внутри все сжимается. Он вечно говорит с кем-то по телефону, причем всегда за закрытой дверью, отойдя от нее на несколько шагов. Раньше я считала это обычной вежливостью: в таком деле, как разговоры по мобильному на публике, мама придерживается традиций старой школы.

Но теперь мне было бы крайне любопытно узнать, кто у него на том конце линии.

Будем надеяться, что мое волнение останется для нее незамеченным. Пока мама листает страницы, я вкратце рассказываю ей о приглашении доктора Вирамонтеса на звездную вечеринку. Она согласно бормочет что-то под нос, полностью погрузившись в свои мысли. Я вижу, как она бросает взгляд на балкон и у нее на переносице прорезается морщинка.

Хотя это, возможно, лишь плод моего воображения.

Мне известно только одно: улыбнуться отцу убедительной улыбкой у меня не получится. Поэтому я притворяюсь уставшей, целую Джой, желая доброй ночи, и сбегаю наверх, преследуемая по пятам Андромедой.

Моя комната располагается в переоборудованной мансарде. Спальня родителей на первом этаже, поэтому весь второй полностью в моем распоряжении. И древняя ванная без душа, и кладовка, битком забитая всем необходимым для клиники, – все это только мое и больше ничье. Мне, конечно, неловко об этом говорить, но с тех пор, как я была еще ребенком, в комнате почти ничего не изменилось. Потолок по-прежнему покрывают светящиеся в темноте звезды – хотя их «блеск» с годами совсем померк, – тщательно сгруппированные в созвездия. Во время небольшого землетрясения Пегас потерял звезды, составлявшие его ногу. Единственными украшениями, появившимся в помещении за последние несколько лет, стали мои огромные самодельные настенные календари, своего рода «программные наметки», отдельный для каждого времени года, с собственным цветовым кодом, и мои фотографии галактик. Лучшие из них я распечатала и поместила в рамки. Особенно хороша моя туманность Ориона. Я сделала ее в обсерватории с помощью специальной экваториальной насадки, позаимствованной у доктора Вирамонтеса, а потом с помощью прилагаемого к ней программного обеспечения подкорректировала пурпурный цвет.

Закрыв дверь, я прохожу мимо звездных карт в рамках и ныряю под макет Солнечной системы, который висит у меня над столом. Днем я убрала альбом с фотографиями глубоко в ящик стола, сейчас проверяю – он на том же месте, под аккуратной стопочкой линованных ежедневников и пестрой коробочкой с маркерами, гелевыми ручками и мотками декоративного скотча. Родители к моим вещам не прикасаются – у меня все тщательно разложено по своим местам, – поэтому не знаю, чего я так разволновалась. Наверное, это чувство вины.

О случившемся лучше не думать.

– Пока не решу, что со всем этим делать, это будет нашим с тобой маленьким секретом, – говорю я Андромеде.

Она запрыгивает ко мне на кровать и сворачивается калачиком. Идеальная хранительница тайн.

В проеме единственного в моей комнате окна, выходящего на наш тупик, есть французский балкон. Мне на нем встать места маловато, но для моего телескопа – Нэнси Грейс Роман, по имени первой женщины, занявшей руководящий пост в НАСА, – его ширины вполне достаточно. Я открываю балконную дверь и вытаскиваю из черного футляра телескоп, чтобы его установить. На самом деле их у меня два – этот и портативная модель поменьше. По правде говоря, вторым я пользовалась немного, но теперь только и мечтаю о том, как возьму его на ту звездную вечеринку в Кондор Пик.

Интересно, мне и в самом деле удастся пойти в поход и понаблюдать метеорный дождь?

Для этого понадобится очень тщательное планирование.

Я по-быстрому строчу Рейган сообщение: Так что там по поводу гламурного похода? Кто еще идет? Мы поедем на твоей машине? На какой день намечен отъезд?

Она отвечает практически в ту же секунду: Эй, тормози. Я легла спать. Вымоталась как собака. Поедешь завтра после обеда за снаряжением? Можем там поговорить.

С одной стороны, я испытываю облегчение, с другой – разочарование. Облегчение, потому что съездить с ней действительно будет круто. А разочарование по той причине, что если мне время нужно тщательно планировать заранее, то Рейган делает все через одно место. И всегда талдычит мне меньше заморачиваться, и быть спонтанной.

На всякие неожиданности у меня аллергия.

В самом прямом смысле этого слова.

У меня уртикария. Это такое замысловатое название хронической крапивницы. Причем она у меня идиопатического характера, то есть доктора понятия не имеют, почему и когда она у меня начинается, равно как и сколько продлится. Иногда стоит мне поесть определенных продуктов, прикоснуться к какому-нибудь аллергену или, особенно, слишком уж разволноваться – на внутренней поверхности локтевых сгибов и на животе выскакивают бледно-красные зудящие волдыри. Если вовремя не успокоиться и не принять какой-нибудь антигистаминный препарат, они превращаются в огромные отеки и потом не сходят несколько дней, а то и недель. Последний приступ был несколько месяцев назад, но теперь, когда, с одной стороны, надо мной висит эта заморочка с Рейган, а с другой – вся эта история с отцом, я уже чувствую, как ко мне подкрадывается зуд.

Я строчу ответ на сообщение Рейган, спрашивая, где и когда мы с ней завтра встретимся. Потом собираю телескоп и устанавливаю штатив в открытой балконной двери.

Настраивая насадку, я оглядываю через перила балкона тупик. Отсюда улица напоминает жирную дождевую каплю, посреди нее красуется дюжина общих парковочных мест. Ночью они, как правило, пустуют, открывая превосходный вид на противоположную сторону, где мой взгляд падает на машину Леннона. Такую трудно не заметить. Он ездит на огромном черном, похожем на катафалк «шевроле» 1950-х годов, с остроконечным хвостовым оперением и поднимающейся задней дверью, чтобы перевозить гробы или какую другую хрень, которую он там таскает. В данный же момент она стоит через дорогу прямо у бледно-голубого дуплекса – квартиры Макензи.

Я не могу вспомнить, когда именно Леннон из смешного соседского мальчишки-ботаника превратился в затянутого во все черное поклонника ужасов, но он всегда казался мне немного странным. По всей видимости, из-за условий, в которых ему пришлось жить. Его биологический отец – Адам Ахмед, в свое время волочившийся за Мак, – был гитаристом радикальной панк-группы из Сан-Франциско, популярной в 1990-х годах, когда в регионе залива Сан-Франциско наблюдалось небывалое возрождение движения панков. Мамочки возили трехлетнего Леннона на гастроли «Green Day», где на разогреве была группа его отца.

Так что да, он никогда не вел «нормальный» образ жизни, но при этом всегда казался нормальным.

До предпоследнего класса. После вечера встречи выпускников мы с ним не говорили несколько дней. Не наведывались в «Джиттербаг» попить после школы кофейку, не гуляли вечерами. Так прошло несколько недель. Время от времени мы виделись в школе, но все общение ограничивалось лишь парой натянутых фраз. Он стал тусить с другой компанией.

Из углового окна в доме Макензи струится золотистый свет. Это комната Леннона. Мне она хорошо знакома. Раньше мы сигналили друг другу из окон, потом поздним вечером выскальзывали из дому, встречались и отправлялись гулять по окрестностям в сопровождении Андромеды.

Даже изобрели свою игру, продумывая детальный маршрут и давая ориентирам названия.

Каждый из них Леннон изображал на бумаге, улицы на нем были помечены его аккуратным почерком и снабжены крохотными рисунками. Карты он рисует с тех пор, когда мы еще были детьми. Некоторые из них фантастические, созданные на основе прочитанных книг; Средиземье, к примеру, он изображал раз двадцать. У него есть и карты Мелита Хиллз. По правде говоря, наша дружба как раз с этого и началась. Я только-только переехала в этот городок, и заблудиться в окрестностях мне ничего не стоило, поэтому он нарисовал мне карту территории, прилегающей к Мишн-стрит. А в следующем году на мой день рождения подарил еще одну, дополненную: она включала в себя любимый маршрут его поздних вечерних прогулок, тянувшийся вдоль велосипедной дорожки, проложенной на берегу залива. Он снабдил ее маленькими смешными рисунками важных и интересных мест, а также расшифровкой условных обозначений.

Теперь она лежит лицом вниз в том самом ящичке, где я спрятала идиотский альбом с папиными фотографиями. Когда мы перестали общаться, хотела ее выбросить, но не смогла заставить себя это сделать. Может, из-за этого прогулочного маршрута, нарисованного его рукой? Ведь именно там начался Великий Эксперимент.

Кто же мог знать, что эти прогулки обернутся несчастьем?

Из чистого любопытства, я прикрутила окуляр с незначительным увеличением и неуверенно навела собранный телескоп на дом Макензи. Всего лишь глянуть одним глазом. Не надо думать, что мне нравится без конца подглядывать за соседями. Я быстро навожу фокус на комнату Леннона. Пусто. Ну слава богу. Немного покрутив окуляр, я вижу неразобранную постель и сразу за ней террариум с его гадами. Когда я в последний раз у него была, в комнате насчитывалось только две особи, а теперь не меньше шести – устроились на полках, а одна даже в стеклянном ящике на полу. У него там сейчас самые настоящие джунгли.

Окидываю взглядом остальную часть комнаты. У него стоят телевизор и шаткие штабеля DVD-дисков без коробок. Наверное, фильмы ужасов. Над столом висит колоссальных размеров карта. Что на ней изображено, я рассмотреть не могу, но выполнена она профессионально, совсем не так, как те, что он рисовал от руки, – явно не его очередной прогулочный маршрут.

Дверь в комнату распахивается, закрывается, и мое внимание привлекает какая-то тень. В поле зрения появляется Леннон. Я смотрю, как он одну за другой гасит в террариуме лампы освещения и подогрева. Потом садится на край кровати и начинает расшнуровывать ботинки.

Для меня это сигнал заканчивать.

Но я ничего такого не делаю.

Лишь смотрю, как он стаскивает ботинки и швыряет их на пол. Потом хватается за футболку, стаскивает с себя и остается в одних черных джинсах, с обнаженной грудью. Нет, мне определенно надо отвести взгляд, пока вся эта картина не приобрела слишком уж эротичный характер. Но матушка наша, Пресвятая Богородица, когда он умудрился заиметь такую… фигуру? Нет-нет, я не хочу сказать, что у него внешность футболиста или что-то в этом роде. Он не раскачанный, скорее, поджарый. Вот он плюхается на кровать, ложится на спину, раскидывает в стороны руки и пялится в потолок, в то время как я пялюсь на него.

Все пялюсь и пялюсь…

У него теперь мышцы там, где раньше их не было и в помине. Грудь здорово раздалась вширь. Он что, качается? Быть того не может. Это совсем не его фишка. Спорт Леннон ненавидит. В его духе скорее спрятаться от всех в темном углу с книжкой комиксов в руках.

Мне, по крайней мере, кажется именно так. Меня вдруг охватывает чувство, что я его больше не знаю.

– Откуда же тебе его знать? – шепчу я себе.

Он же изменился. Я тоже изменилась. Хотя нет, иначе не таращила бы сейчас глаза на это запретное зрелище.

Точнее наведя резкость, я вижу перед собой переплетение мышц, бугрящихся на его животе. В этот момент Леннон опять садится и…

Я поднимаю телескоп на его лицо. Он смотрит сюда.

Не в мою сторону, а ПРЯМО НА МЕНЯ.

Сердце в груди набирает обороты, я отпрыгиваю от телескопа и резко пригибаюсь к полу. Совсем идиотка. Можно подумать, он ничего не заметил. Если бы сохранить самообладание и направить телескоп на небо, можно было бы все разыграть как по нотам, сделав вид, что я совсем за ним не подглядывала. И что теперь? Мое унижение полное и безграничное.

Ну что же, постаралась на славу, Зори.

Я лежу на полу и умираю. Как бы мне хотелось отмотать назад последние несколько минут.

Думаю, ими вполне можно было дополнить список моих сегодняшних неприятностей. Андромеда спрыгивает с кровати и озабоченно лижет мой нос.

Новый план: сдохну, но в поход поеду – и на звездную вечеринку в Кондор Пик тоже. Отсюда надо бежать. Подальше от отца, изменяющего маме. Подальше от унизительного соседства с секс-шопом. И как можно дальше, пусть даже на край света, от Леннона.

4

– Прикинь-ка вот этот. Он тебе будет супер, – говорит Рейган громким, хриплым голосом, снимая с крючка розовый, как у Барби, рюкзак.

В этом магазине туристических товаров мы торчим всего десять минут, а она уже набила тележку таким количеством снаряжения, что его хватило бы даже на экспедицию Доннера[2]. Хозяин лавочки, вероятно, подсчитывает в уме общую сумму и мысленно вносит первый платеж за новый дом. Мама Рейган вручила ей кредитную карточку и разрешила дать волю страстям. Должно быть, здорово.

– Боже праведный, да ты на ценник посмотри! Это же слишком дорого, – говорю я ей.

Это рюкзак со множеством отделений, прикрывающий всю спину от шеи до пояса, в котором поместится все, что может понадобиться участнику похода: спальный мешок, стойки для палатки и все такое прочее.

– Мама разрешила покупать что угодно, лишь бы в этом магазине, – возражает Рейган и озорно смотрит на меня, перекидывая движением головы на плечо хвостик своих светло-каштановых волос. – Ну ничего, она об этом еще пожалеет. К тому же папа только что сорвал на бирже охренительный куш. А почему, по-твоему, мои родители ни с того ни с сего решили слетать в Швейцарию? Так что уж пару рюкзаков мы вполне можем себе позволить.

– Но их в тележке и без того уже четыре, – обращаю я на сей факт ее внимание.

Четыре рюкзака. Три палатки. Треккинговые палки. Спальные мешки. Фонарики, крепящиеся на лоб. Плюс к этому набор эмалированной кухонной утвари, который показался Рейган «милым».

– Нам без всего этого не обойтись, – небрежно бросает Рейган.

– Я думала, мы отправляемся в гламурный поход, – не соглашаюсь я, – ведь твоя мама сказала моей, что палатки уже установлены, а что касается завтраков, обедов и ужинов – категория «все включено».

Рейган толкает тележку в отдел туристической одежды:

– Ну да, я в прошлом году отмечала там свой шестнадцатый день рождения. В лагере действительно есть очень даже милые юрты.

– Йогурты?

– Юр-ты, – отчетливо произносит она, в шутку грозя цапнуть меня зубами за нос, – это такие огромные круглые палатки. В такую можно зазвать на вечеринку целую кучу гостей. Что касается этих палаток, то мы покупаем их, чтобы отправиться в поход в глубь территории.

Мне ее слова совсем не нравятся.

– Да об этом и речи не было.

– Зори, это ведь просто поход. Он любому по плечу.

– И это мне говорит спортсменка, которая каждое утро встает ни свет ни заря, чтобы потренироваться.

Ее глаза затуманиваются болью. Неужели она без конца пережевывает в голове свою олимпийскую неудачу? Я вспоминаю мамины слова о том, как упорно борется Рейган, и тут же сожалею о том, что поддразнила ее.

– Вообще-то ты права, – быстро добавляю я, – это всего лишь поход, не более того.

Рейган опускает глаза на мою клетчатую юбку и оглядывает голые ноги:

– Пеший туризм пойдет тебе на пользу.

Я не уверена, что она хочет этим сказать, поэтому решаю не обращать внимания на ее слова и вместо этого решаю направить разговор в другое русло:

– Я так понимаю, ты намерена разбить лагерь среди девственной природы? Где разгуливают дикие звери и встречаются прочие прелести?

Чавкая жвачкой, Рейган направляется к витрине с туристическими ботинками. На соседней стене красуется гигантский постер, живописующий симпатичных моделей, которые, устроив фотосессию с дикими животными, скалят свои великолепные зубы и чуть ли на них с вызовом не рычат.

– В Кингс Форест несметное количество турбаз, и мы наверняка всегда сможем на одной из них переночевать, – уверяет меня она, – по крайней мере, мне так кажется, хотя точно не знаю. Мне лишь сказали, что местечко, куда мы отправимся, всего в паре часов ходьбы от основного лагеря. Твоим амбициозным среднестатистическим туристам из Силиконовой долины о нем ничего не известно. Мы, деточка, говорим о совершенно нехоженых тропах.

«Нехоженых» в моих ушах звучит просто ужасно. В отличие от Рейган, из меня энергия не бьет от природы ключом, да и железными лодыжками я похвастаться тоже не могу. И я в состоянии жить только там, где можно пешком дойти до источника кофеина, где не надо сражаться с комарами и медведями. Я кривлю в адрес Рейган рожицу.

– Мы сможем орать, сколько хотим, и ни один рейнджер на нас там не цыкнет, – говорит Рейган своим громким, скрипучим голосом, – хозяева гламурного лагеря очень даже милы, но знают моих родителей. И оттянуться по полной мы там не сможем, понимаешь? Не хочу, чтобы они предоставили моей маме отчет о том, чем мы там занимались.

Интересно, чем это таким она надумала заниматься?

Рейган тычет в постер с моделями-туристками:

– В глубине территории… вот где все будет просто здорово. Недалеко от гламурного лагеря, в Кингс Форест, есть мало кому известный водопад, говорят, чтобы увидеть его, даже умереть не жалко. Типа, включают в список дел, которые обязательно нужно сделать перед смертью. Ты знаешь, сколько народу приобрело популярность в Интернете только потому, что каждый из них отправился в классное местечко и сфоткался?

В моей голове тут же всплывает рассказ Авани о том, как она подслушала Бретта. Пульс бьется быстрее.

– Ты так и не сказала мне, кто пойдет.

– Мне казалось, я говорила, – с отсутствующим видом говорит она, – Саммер.

Девушка из свиты Рейган. Время от времени Саммер присоединяется к нам на школьном дворе, чтобы съесть ланч.

– Кто еще? – допытываюсь я.

– Кендрик Тэйлор.

Этот ходит в академию «Аламеда», частную школу на другом конце города. Вот где Рейган училась бы, будь там достойные условия для занятий спортом. Но таковых нет, и именно поэтому многие дети богатеньких родителей вынуждены ходить в публичную школу вместе с остальными – таким сбродом, как мы.

– Пару недель назад Саммер стала встречаться с Кендриком, – объясняет она, опережая мой вопрос, и тут же бормочет: – Ну почему туристические ботинки такие уродливые?

– Потому что до твоего внешнего вида, когда ты, пыхтя и обливаясь потом, взбираешься на гору, никому нет никакого дела.

– Послушай, если ты думаешь, что не справишься в небольшом турпоходе, лучше сиди дома.

Слова звучат пощечиной. А еще громче их нельзя было произнести? Ее громоподобный голос несется по всему магазину, и какой-то покупатель бросает в нашу сторону насмешливый взгляд. Так меня на людях еще не позорили.

– Прости, – говорит она, от досады скривив на одну сторону рот, – я не хотела, просто так получилось.

Я делаю вид, что ничуть не расстроилась. После отборочных олимпийских соревнований Рейган приобрела паршивую склонность бросаться на окружающих, поэтому, какие мысли ее бы ни глодали, ко мне это, вероятно, не имеет никакого отношения. В то же время, теперь уже я не уверена, что действительно смогу справиться в этом походе.

– Перестань чесать руку, – подвергает меня суровой критике Рейган.

А я даже ничего не замечала. Чертова крапивница. Надо будет принять лекарство. Делаю глубокий выдох, успокаиваюсь и пытаюсь сосредоточиться на главном.

– А кто еще идет? – настаиваю я. – Только Саммер и Кендрик?

Она пожимает плечами:

– Бретт Сигер и какой-то его братан.

Бинго!

– В самом деле?

– Ну да. Только не падай на меня в обморок.

– Ладно, не буду, – отвечаю я.

– Просто я знаю, как неровно ты к нему дышишь, – говорит она, – человек зацикливается, у него в голове заводятся тараканы, а мне не хочется, чтобы все вокруг сошли с ума.

– С чего бы это кому-то сходить с ума? Думаешь, в лесной чаще я на него кинусь?

– Как знать! – ухмыляется она. – Все, что происходит в лесной чаще, в той же чаще и остается.

Я прочищаю горло и стараюсь вложить в свои слова побольше беззаботности:

– Говорят, он опять остался один. Рейган издает неопределенный звук.

– Я думала, у тебя с ним все.

– Так оно и есть.

Почти.

– Ладно, как скажешь. Но если серьезно, то никаких драм в этом походе не предполагается. Я не хочу оказаться в неловкой ситуации.

– Ничего такого и не будет.

– Вот и отлично.

Она согласно кивает головой и катит тележку к стене с веслами. Рядом с ними висят разноцветные байдарки – зеленые, красные, пурпурные.

– Значит, водопад, к которому мы пойдем, всего в паре часов ходьбы от гламурного лагеря? – спрашиваю я.

– Так сказал Бретт. Он как раз пытается уговорить парня, который ему о нем рассказал, нас туда отвести.

Кстати, вспомнила. Купальники. Мы же будем купаться. Как думаешь, их здесь продают?

Она вытягивает шею и оглядывает магазин.

Ни за что не появлюсь перед Бреттом в купальнике. Мой стрессометр рвется вверх, но я мысленно толкаю его назад, пытаясь сосредоточиться на своих следующих словах.

– Мне просто нужно точно выяснить, где он находится. У меня есть знакомые, которые собираются в Кондор Пик, и мне нужно будет придумать, как туда на ночку смотаться.

Рейган морщит нос:

– Какие еще твои знакомые собираются в Кондор Пик? Хотя погоди. Ты имеешь в виду астрономический клуб?

– Метеорный дождь, – подтверждаю я ее догадку, – там будет большая звездная вечеринка.

Она задумывается.

– Мы будем недалеко, и у тебя наверняка будет возможность туда добраться. Недалеко от турбазы останавливается автобус, курсирующий по Хай-Сьерре. Бьюсь об заклад, что там можно даже такси найти, если достаточно заплатить.

Звучит многообещающе, но мне нужны более осязаемые подробности. У меня нет желания метаться в самую последнюю минуту.

– Попробую написать в лагерь и обо всем расспросить.

– А Авани тоже туда поедет? – спрашивает она. – Я имею в виду – в Кондор Пик?

Я согласно киваю головой. Порой мне кажется, что Рейган завидует астрономическим узам, которые связывают меня и Авани. Что, вообще-то, смешно, потому как с Авани я встречаюсь только на заседаниях клуба, в то время как с Рейган до наступления лета виделась каждый день.

Прилагая усилия, чтобы не чесать зудящую руку, я нарочито разглядываю витрину с бутылками для воды. Вдруг мне в голову приходит мысль.

– Слушай, а ты ведь тоже можешь поехать со мной на эту звездную вечеринку. Я знаю, Авани будет рада тебя видеть.

Рейган умолкает. Всего на секунду. Затем качает головой:

– Я не могу пригласить людей в поход, а потом их бросить.

Я хихикаю несколько озадаченно:

– Да, конечно. Глупая идея.

В воздухе между нами витает гнетущая неловкость, хотя я и не знаю почему. Возможно, она вспомнила, как когда-то мы были лучшими подругами. Возможно, и правда хочет поехать со мной в Кондор Пик, но при этом нуждается в стимуле. Иногда, стоит мне ее подтолкнуть, она тут же снимает защиту и являет мне совсем другую Рейган – прежнюю девочку, которую я знала, когда мы были поменьше. До всех этих олимпийских тренировок. До того, как разбогатели ее родители.

Она с силой хлопает меня по плечу и немало этим пугает. Порой Рейган даже не отдает себе отчета в собственной силе.

– Не будь такой мнительной, все хорошо, – произносит она голосом, из которого так и выпрыгивает оптимизм, – я думаю, у нас с тобой все получится. Ты проведешь немного времени в гламурном походе с моими ребятами, а потом отправишься заниматься своей астрономией с Авани.

– Эти два начинания надо как-то скоординировать, – говорю я, по-прежнему не испытывая особой уверенности.

– Да ладно тебе, все будет замечательно, – настаивает она, таращит на меня глаза и на мгновение показывает язык. – Расслабься, Зори, и пусть жизнь идет своим чередом.

Девиз Бретта, хотя я не уверена, что Рейган это осознает. Именно он без конца повторяет эту максиму.

Может, для меня пришло время внять этому совету?


На следующее утро я действительно не мешаю жизни идти своим чередом, причем делаю это единственным доступным мне способом – сидя за столом в приемной клиники, просматриваю сверхподробный список всего необходимого для похода, состоящий аж из пятидесяти пяти пунктов. Выезжаем мы завтра, значит, времени убедиться, что у меня есть все, в чем может нуждаться турист, совсем чуть-чуть. Я немного переживаю из-за того, что могу что-нибудь забыть.

Даже толком не знаю, что это такое. Мне никогда еще не доводилось ходить в поход. Но я зашла на сайт гламурной турбазы, главным образом состоящий из фотографий окрестных пейзажей, вполне достойных страниц какого-нибудь журнала. Единственной информацией, которую мне удалось разыскать, стала пылкая, хвалебная статья об их поваре и коллекции вин. Плюс прейскурант с совершенно безумными ценами. Можно подумать, что ты будешь жить не в палатке, а в четырехзвездочном отеле.

Накануне вечером мы с Авани почти час болтали по телефону. Согласовали наши планы встретиться на звездной вечеринке, потом она помогла мне найти расписание автобусов, обслуживающих обе Сьерры, которые ходят совсем нечасто. В день, похоже, я смогу два раза сесть на автобус, который идет в сторону Кондор Пик. Теперь у меня, как минимум, есть план, а большего мне и не нужно.

Дверь клиники открывается, я поднимаю глаза от компьютера на столе в приемной, ожидая увидеть следующего клиента, явившегося на сеанс маминой акупунктуры. К отцу пациент записался только после обеда, поэтому несколько минут назад он ушел, сел в машину и укатил в город по делам. Для меня лучше некуда. Я по-прежнему едва могу перекинуться с ним парой фраз. Даже не знаю, что сказать. Что происходит? Пассий на этой неделе не намечается? Или, может, так: А на Багамах можно только нарушать брачный обет и губить нашу семью? Или есть и другие занятия?

Я запихиваю эти мысли в самый дальний уголок мозга и сотворяю на лице вежливую улыбку, которой обычно приветствую пациентов. Но когда вижу, кто направляется к столу, она тут же блекнет.

Князь тьмы собственной персоной, Леннон Макензи.

Моя первая мысль: Что он, нахрен, здесь делает?

В клинике он не появляется никогда. Никогда, то есть вообще. Последний раз он переступал порог этой приемной где-то год назад.

Моя вторая мысль: БОЖЕ ПРАВЕДНЫЙ, ОН ВИДЕЛ, КАК Я ПОДГЛЯДЫВАЛА ЗА НИМ В СПАЛЬНЕ.

Божечка, если Ты есть на небе, ниспошли мне дар путешествий во времени, чтобы я могла отмотать часы назад и напрочь избежать этой кошмарной ситуации. Я медленно зажмуриваю глаза, надеясь, что Леннон исчезнет, когда я открою их вновь, но не тут-то было. Он и его слишком высокое тело – не смей думать о его обнаженной груди – по-прежнему занимают по ту сторону стола слишком много места.

– Привет, – говорит он.

Его слова звучат чуть ли не вопросом.

Я подумываю о том, чтобы вздернуть подбородок и ничего не сказать, то есть повторить то, что он сам проделал со мной, но потом решаю, что это для меня слишком мелко.

– Доброе утро, – официальным тоном отвечаю я.

Без всяких улыбок. Он не заслуживает тратить на него силы.

Он опускает глаза. Затем сжимает руку в кулак и пару раз медленно постукивает им по столу, со свистом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы… будто не зная, что сказать. Или знает, но на деле не хочет ничего говорить.

– Ладно… – наконец произносит он.

– Ладно, – соглашаюсь я.

Он что, избегает смотреть мне в глаза? Ощущение такое, будто он сейчас швырнет на стол динамитную шашку, а сам рванет к двери. Теперь я понимаю, почему говорят, что напряжение можно даже резать ножом.

Неужели он больше ничего не скажет?

Может, он явился сделать мне предъяву?

И как тогда быть мне?

– У меня и в мыслях не было за тобой подглядывать, – выпаливаю я в свою защиту, – просто настраивала телескоп. Он побывал в ремонте. Недавно. Его недавно отремонтировали. Вот я его и проверяла.

Эй, а ведь теперь он на меня смотрит. И по его лицу разливается что-то сродни ужасу. Или потрясению. Может, он считает меня идиоткой. Ну почему я не могу читать его мысли? И почему он ничего не говорит?

– И почти даже ничего не видела, – настойчиво гну свое я.

Он медленно кивает.

– Точнее, не почти, а совсем ничего, – поправляюсь я, – всего лишь проверяла телескоп.

– Ты это уже говорила, – отвечает он, кося на меня прищуренными глазами.

– Прости, я хотела сказать, что мне не за что просить прощения, я ничего такого не сделала.

– Конечно же не сделала.

– Это вышло случайно.

– Я так и понял.

Мой взгляд перекидывается на его руки. На нем футболка с коротким рукавом, поэтому теперь я пялюсь на мышцы.

Отведи глаза! Отведи, тебе говорят! Слишком поздно. Он меня поймал. В который раз.

ЧТО ЭТО СО МНОЙ?

– В общем, – говорит он, кладя на стол стопку конвертов, будто между нами не случилось ничего плохого, – мне велели зайти и отдать вашу почту. Ее утром принесли в наш магазин.

О господи.

Мне с огромным трудом удается сдержать мучительный стон, клекочущий в глотке. Ну зачем, зачем я только открыла рот?

– Э-э-э… спасибо.

Я пододвигаю к себе одним пальцем письма и пытаюсь собрать остатки гордости.

– Они, похоже, запечатаны, и я надеюсь, что на этот раз, ребята, вы не вскрыли их по ошибке.

Он подергивает себя за ухо. На свету сверкает несколько облупившийся черный лак его ногтя.

– Она правда не собиралась открывать тот конверт. Я тогда тоже там был.

Вот тебе и кусочек дерьма в качестве вишенки на торте. Он все знает. Да и как иначе. Мне что, такая возможность даже в голову не пришла? Я что, ее не обдумывала? Но это никоим образом не останавливает нахлынувшую на меня волну смущения. Я аккуратно складываю письма, избегая смотреть в его осуждающие глаза.

– Слушай, – говорит он неожиданно мягким голосом.

Я поднимаю глаза и вижу на его лице странное выражение. Не могу сказать, жалость это, нежность или же нечто совсем другое. Однако меня охватывает ощущение, что ему известно нечто такое, чего не знаю я, от чего мой пульс, движимый паникой, бьется еще быстрее.

Дверь клиники распахивается, и внутрь влетает отец:

– Я забыл…

В этот момент он видит Леннона и в нерешительности останавливается. Его брови сходятся в темную точку на переносице.

– Какого черта ты здесь делаешь?

Леннон поднимает руки, будто сдаваясь, но в его лице явственно читается неприкрытый вызов.

– Просто принес почту, любезный.

– Я тебе не любезный, – произносит отец звенящим от досады голосом.

– Возблагодарим Господа за его мелкие благодеяния.

– Ты бы вел себя уважительнее.

– Хорошо, буду, но только после вас, – язвительно отвечает Леннон и добавляет: – Сэр.

Однако, кроме вежливости, в этом слове больше нет ничего.

Я не знаю, что делать. Во-первых, зачем Леннон вообще сюда явился? Он же знает отца. Чтобы не нагнетать обстановку, встреваю в их разговор:

– Леннон принес нашу почту, которую по ошибке доставили им.

Но отец меня будто не слышит. Он лишь тычет пальцем в пол и говорит:

– Чтоб ноги твоей здесь больше не было! Это моя частная собственность!

Леннон пожимает плечами:

– Ваша частная собственность? Когда я проверял в последний раз, вы арендовали эту недвижимость точно так же, как все остальные.

– Что-то ты стал слишком умный, сучонок.

– Лучше уж быть умным сучонком, чем тупым.

Эх, чего-чего, а вот этого не надо было говорить.

Выражение злобы на лице отца сменяется яростью.

– Пошел вон отсюда!

– Да иду я, иду, – мрачно улыбается ему Леннон.

– И правильно делаешь, черт бы тебя побрал, – бурчит отец.

В коридоре за столом в приемной грохочут шаги, появляется, запыхавшись, мама и вертит во все стороны головой, чтобы охватить картину происходящего.

– В чем дело? – громко шепчет она. – У меня на столе пациент!

– Миссис Эверхарт, – вежливо кивает ей Леннон, – ваш супруг только что вышвырнул меня за дверь.

– Дэн! – сурово произносит она.

Отец не обращает на нее никакого внимания.

– И больше сюда не таскайся, – говорит он Леннону.

– До свидания, Зори, – говорит мне тот, толкая перед собой входную дверь.

– А если еще раз заговоришь с моей дочерью, я вызову полицию, – кричит ему вдогонку отец.

О господи.

Леннон в дверном проеме поворачивается, несколько долгих секунд пристально смотрит на отца и качает головой:

– Встреча с вами, мистер Эверхарт, для меня всегда истинное удовольствие. Вы образец обходительности и благородства. Прямо сокровище.

Теперь отец смертельно бледнеет, и на секунду меня охватывает страх, что он ударит Леннона. Но что еще хуже, я боюсь, как бы Леннон не рассказал об альбоме с фотографиями с Багамских островов.

Но парень смотрит на маму, переводит взгляд на меня и, не сказав ни слова, уходит. Дверь за ним закрывается, я смотрю как его темный силуэт движется по тротуару и исчезает.

– Дэн, – повторяет мама, теперь с тихой отрешенностью.

Признавая свое поражение.

Приемную заполняет тишина. Отец укрощает гнев, и вся его буйная энергия без малейшего труда растворяется в косых лучах солнечного света, льющегося в окна. Он поворачивается ко мне и говорит:

– Зачем он приходил? Я думал, вы с ним больше не общаетесь.

Я помахиваю конвертами, которые принес Леннон:

– Так оно и есть. Он сказал правду.

Он хотя бы понимает, как меня унижает случившееся? С какими бы проблемами в отношениях мы с Ленноном ни столкнулись, они больше никого не касаются, и от отцовских скандалов меня попросту тошнит. Тошнит от всего: от его злости на Макензи, от того, как он поступил с мамой. Если бы он только знал, что я прячу в столе в своей комнате…

Может, показать ему втихую альбом со снимками и посмотреть, что он на это скажет?

Открестится от всего? Или все же признается?

Не думаю, что у меня хватит духу это выяснять.

Отец смотрит на меня, вроде бы безразлично, хотя я точно могу сказать, что в голове у него крутятся шестеренки. Может, он каким-то образом догадывается, о чем я думаю? Я расслабляюсь, чтобы, подобно ему, тоже придать чертам лица выражение безразличия. Через мгновение он с негромким сопением позвякивает в руке ключами от машины.

– Зори, я хочу тебя попросить: если этот юноша еще раз к тебе пристанет, скажи, пожалуйста, мне. И незамедлительно.

Он конечно же может ждать от меня чего угодно, но не думаю, что в ближайшем обозримом будущем я смогу ему что-нибудь доверить.

Может, даже не смогу никогда.

5

Больше мы с отцом не сказали друг другу ничего. Он извинился перед мамой, что устроил на работе сцену, затем забежал на секунду в свой кабинет и опять выскочил за дверь. Словно ничего такого не произошло. Потом, так и не вернувшись через пару часов, позвонил и сказал садиться обедать без него. Сослался на то, что играет в ракетбол с пациентом. Только вот я совсем не уверена, что в настоящий момент он занят именно этим.

Возможно, я вообще больше не буду ему верить, что бы он ни говорил.

Мама закрыла клинику на обед, мы отправились в ее любимый вегетарианский ресторан, поклевали немного мексиканских пирожков тако с овощами прямо с фермы и мимо торговых заведений на Мишн-стрит пошли обратно домой.

Если не считать еды и кофе, в этой пешеходной зоне, обсаженной сикоморами, больше нет ничего, в чем действительно нуждается человек, зато есть все, чего ему хочется. Среди горстки национальных сетевых магазинов втиснуты специализированные торговые точки по продаже шведских зубных щеток, саке домашнего приготовления, экзотических кукол ручной работы и игрушек из деревянного вторсырья. А вдоль тротуаров перед этими лавчонками на скамейках сидят мамаши вперемежку с татуированными уличными панками, слушая студенческий джаз-банд, который играет перед кафешкой «Джиттербаг», и бросают денежку.

– В ресторане ты произнесла всего пару слов, – говорит мама, сжимая в руке белый пластиковый пакет с недоеденными блюдами из ресторана. – Я понимаю, сегодня там было шумно и многолюдно, однако обычно ты выдаешь как минимум одну шутку по поводу вегетарианцев.

Это не составляет никакого труда. Пирожки тако должны быть с мясом. Сие заведение прет против природы. Половина тех, кто в нем питается, испытывает в организме острый недостаток железа.

– Просто у меня из головы не выходит турпоход, – вру я.

– Турпоход… а может, все же отец, выставивший себя перед Ленноном идиотом?

– Пожалуй, и то и другое, – соглашаюсь я и украдкой бросаю на нее взгляд, – у Бриллиантового Дэна слегка поехала крыша.

– Время от времени Бриллиантовый Дэн слишком уж поддается эмоциям, – глубоко вздыхает она, одергивая диагональный шов на своей рабочей блузке, – мне никогда не нравилось его отношение к Леннону. Если бы Макензи вели себя так с тобой…

– Но они ведь не ведут.

Мама согласно кивает:

– Знаю. Это не ахти какое оправдание, но отец сейчас действительно очень переживает по поводу бизнеса. От него ушло столько пациентов, раньше приходивших на массаж. На деле мы несем немалые убытки, и я не знаю, как остановить эту течь, пока дела опять не пойдут в гору.

Я на минуту задумываюсь и отвечаю:

– Можно позвонить дедушке Сэму. Он одолжит денег.

Дедушка Сэм – отец моей мамы. Самый классный человек на всем белом свете. Ее родители приехали в США, когда она была еще маленькой, у них есть собственная судоходная компания «Мун Импортс энд Экспортс» – по-корейски их фамилия звучит Мун, что в переводе означает «луна», – поставляющая из Южной Кореи продукцию машиностроения. Их нельзя назвать такими уж богатыми, но Муны все делают правильно. Именно дедушка Сэм купил мне Нэнси Грейс Роман и прочее оборудование для занятий астрономией. Я каждый месяц посылаю ему свои лучшие фотографии созвездий, получая в качестве ответа многократные, восторженные эмодзи. Раньше это были исключительно смайлики, однако теперь он дополнил их звездочками и поднятыми вверх большими пальцами.

– Нет, мы больше не будем просить деньги у моих родителей, – решительно говорит мама, – они и так уже достаточно сделали.

Мы немного идем молча, потом я обдумываю сказанные ею когда-то слова.

– Почему от тебя не уходят клиенты, которых ты лечишь иглоукалыванием?

– В каком смысле?

– Если секс-шоп Макензи отпугивает клиентов Дэна, раньше приезжавших к нему на массаж, то почему большинству твоих пациентов на него наплевать?

– Кто его знает, – пожимает плечами мама. – Может, мануальных терапевтов в Мелита Хиллз больше, чем специалистов по акупунктуре. Я ведь товар редкий.

– Может, Дэну тоже стоило бы заняться акупунктурой?

– Поверь мне на слово, мы с отцом рассмотрели дюжину вариантов и в мельчайших подробностях проанализировали наши дела за последние несколько месяцев.

Когда мы доходим до конца квартала, к нам бросается какая-то увешанная бижутерией женщина, рассказать о благах психонейроиммунологии, а мужчина в поношенном костюме на противоположной стороне тротуара норовит всучить брошюрку о спасении души. Я отмахиваюсь от них, а когда мы переходим улицу, спрашиваю:

– Ты счастлива с папой?

Мама поворачивает ко мне голову;

– А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю, – отвечаю я, уже жалея, что вообще затеяла этот разговор.

– Конечно же счастлива, – уверяет меня она.

Даже не знаю, что об этом думать. Как она может быть счастлива, если отец заводит с другими женщинами шашни по всему миру? Неужели она даже не догадывается, что в их отношениях что-то не так? Лично я точно знала бы, что дело швах, если бы спутник жизни мне изменял. По крайней мере, очень на это надеюсь. Мой единственный опыт в плане отношений с мужчиной – это Андре Смит. Мы с ним стали встречаться после вечера выпускников, но в тот самый момент, когда я собиралась во второй раз пойти к нему на свидание, его мама получила работу в Чикаго, и им вскоре пришлось переехать. В третий раз мы с ним увиделись на его прощальной вечеринке, и поскольку встретиться нам больше было не дано, расставание нас… несколько увлекло. Мы сделали далеко не лучший в жизни выбор. Кроме трех тестов на беременность после его отъезда, чтобы трижды быть уверенной, и признания маме в содеянном, чтобы получить мудрый совет в плане здоровья и увериться в четвертый раз, этот опыт в целом принес одни лишь разочарования. По крайней мере, мне. Андре еще несколько недель переписывался со мной по электронной почте, стараясь продолжать наши отношения, до тех пор, пока у меня не осталось другого выбора, кроме как пометить его адрес как спам.

Вот что случается, если не придерживаться плана. Полная и всеобъемлющая катастрофа. Больше никогда так делать не буду.

Мама гладит меня по голове:

– С финансовыми проблемами сталкивается любая семья. Но мы справимся. Тяжелые времена, как правило, длятся недолго. Надо лишь дождаться их окончания.

Однако она не знает, насколько в действительности все плохо. Меня беспокоит не только необузданная папина вспышка гнева нынешним утром, но и тот факт, что тайна его похождений на стороне известна не только мне. О ней знают Макензи. Знает Леннон. Сколько времени пройдет до того момента, пока кто-нибудь не проболтается и мама обо всем не узнает?

Я не могу этого допустить.

– Это что у тебя, крапивница? – спрашивает мама и останавливается, чтобы внимательнее рассмотреть мою руку. – О боже, Зори, да у тебя везде волдыри. Ты что, ела креветки?

– Нет.

Иногда мою болезнь действительно могут вызвать моллюски, но в основном это стресс либо какой-нибудь случайный аллерген. Она непредсказуема. Мое тело – сплошная тайна.

Она хмурится, глядя на меня, от беспокойства ее лицо принимает напряженное выражение.

– Тебе опять придется ежедневно принимать противоаллергические препараты. К тому же нам надо будет купить в магазине Анджелы ту гомеопатическую мазь.

От этой мази у меня болит голова, но я ни о чем таком не упоминаю. Мама говорит, что, если поторопиться, можно зайти и купить ее на обратном пути, но в этот момент мое внимание привлекает нечто на другом конце улицы. На обочине припаркован черный, дьявольский катафалк Леннона. Мы примерно в квартале от его работы, стало быть, он, скорее всего, трудится. Когда я вспоминаю об утренней ссоре с отцом, мне в голову приходит мысль: меня неделю не будет, в то время как Леннон останется. Стоит ему еще раз поцапаться с папой, и он может проболтаться об альбоме с фотографиями.

Нужно будет вырвать у него обещание держать рот на замке.

– Слушай, тебе ни к чему опаздывать на следующий сеанс, – говорю я маме, – мне ничего не стоит зайти к Анджеле самой и купить мазь от крапивницы.

Она замирает в нерешительности, потом сует руку в карман рабочей блузки и протягивает мне немного денег:

– Ладно. Скажи ей, что, если отпустит тебе просто так, с меня бесплатный сеанс банок. Иногда она предпочитает бартер.

– Корпоративная солидарность в целительской среде?

– Типа того. Вернешься домой – прими противоаллергическое средство, потом я приду посмотрю, как ты, договорились?

– Договорились.

– Я не шучу. Не заставляй меня тащить тебя в «Пресвятое сердце».

– Только не к этим чудовищам, – трагичным голосом говорю я. – Традиционная медицина – для тупоголовых.

Она тычет мне пальцем в бок и щекочет. Я хохочу.

– Следите лучше за своей крапивницей, леди.

Я обещаю внять ее совету.

Когда мы расходимся в разные стороны, я возвращаюсь по тротуару обратно, перехожу на другую сторону улицы, миную машину Леннона и шагаю к магазину на углу.

«Остров рептилий» – один из старейших во всей Калифорнии магазинов по продаже гадов. На его кирпичном фасаде расположилась гигантская фреска, живописующая джунгли с ящерицами, черепахами и змеями. О господи! Я прохожу мимо тропических растений и огромных бревен, прибитых воображаемыми волнами к его заглубленному входу, и толкаю перед собой дверь.

Внутри глаза тут же привыкают к рассеянному свету, ноздри заполняет густой, мускатный запах грунта и змей. Вдоль стен расположились сотни резервуаров и террариумов, их ультрафиолетовые осветительные приборы и нагревательные лампы создают теплую атмосферу. Большинство здешних рептилий выставлены на продажу, хотя хозяева магазина также реализуют собственную программу их разведения и активно занимаются просветительской деятельностью.

У входа красуется большая касса, но Леннона за ней нет, поэтому я смотрю по сторонам, пытаясь узреть его в этом огромном торговом зале. Потом под деревянными балками, тянущимися по высокому открытому потолку, пробираюсь по проходам, забитым пластмассовыми террариумами, искусственными растениями, бесконечными товарами для содержания земноводных: термостатами для регулирования температуры в резервуарах, кормом и гамаками для ящериц. Посреди магазина в огромной клетке красуется ствол старого, сухого дерева. На его голых ветвях расположилось множество крохотных деревянных платформ. С потолка клетки свисают тропические растения, по стенам тянутся вверх цветущие лианы.

И в этот момент я вижу Леннона.

Он стоит в клетке с гигантской зеленой игуаной, устроившейся у него на плечах.

– Ее зовут Мария, – говорит Леннон малышке, которая стоит снаружи, прижимаясь носом к защитному стеклу, – она из Коста-Рики.

– А сколько ей лет? – спрашивает девочка.

– Пять, – отвечает Леннон.

– Столько же, сколько тебе, – напоминает ей мама.

На девочку все происходящее производит надлежащее впечатление.

– И она живет здесь?

– В ее распоряжении целая клетка, – утвердительно отвечает Леннон, – она почти четыре фута в длину, поэтому, чтобы гулять, ей требуется много места. Хочешь, я покажу тебе ее хвост?

Он низко наклоняется по ту сторону стекла, чтобы она могла бросить взгляд.

Девочка смотрит, широко распахнув глаза, восторженно, но вместе с тем и с опаской.

– А она не укусит?

– Если ее напугать, то да, – говорит Леннон, он вкрадчиво что-то говорит большой ящерице, снимает с плеч и кладет на платформу наверху, где она сворачивается вокруг какого-то тропического растения в горшке. – Она позволяет брать себя в руки только очень немногим друзьям. Нужно немало времени, чтобы она поверила человеку и стала его к себе подпускать. Но если ты полюбуешься ею, стоя по ту сторону стекла, Мария возражать не будет.

– А я могу купить ее и держать у себя дома?

Леннон делает вид, что обдумывает ее вопрос.

– Ей требуется много места, к тому же мы будем грустить, лишившись возможности каждый день видеться. Если тебе нравятся ящерицы, лучше возьми в качестве домашнего животного зеленого анолиса или же леопардового геккона. О них совсем нетрудно заботиться, особенно если твоя мама не против покупать живых насекомых…

Он бросает быстрый взгляд на мать, которая решительно качает головой.

– Или же можешь просто приходить сюда и навещать Марию.

Девочка задумчиво размышляет, мама в восторге показывает парню вытянутый вверх большой палец руки. Его лицо расслабляется, на нем появляется теплая улыбка. Я уже сто лет не видела, чтобы он так улыбался. Мило и по-мальчишески. В моей груди вдруг разливается тупая боль.

Не смеши людей, говорю я себе и загоняю поглубже внутрь нежелательные эмоции.

Мать благодарит Леннона и ведет дочь в отдел черепах. Когда он остается один, я с опаской подхожу к клетке и говорю:

– Привет.

Парень резко оборачивается, видит меня, от удивления дергает головой и бросает взгляды по сторонам, будто его могут окружать скрытые камеры: еще настороженнее девчушки, опасавшейся, что ее укусит игуана.

– Что случилось?

– Я возвращалась домой после обеда и увидела твою машину, – говорю я с таким видом, будто заглянуть к нему для меня самое обычное дело.

Будто я вот уже какой месяц подряд не стараюсь избегать ходить по этой стороне улицы, чтобы случайно с ним не столкнуться.

Он принимает оборонительную позу и скрещивает на груди руки:

– Надеюсь, ты явилась не для того, чтобы вручить мне ордер на арест за вторжение в частные владения?

Я внутренне содрогаюсь:

– Мой отец…

– Придурок?

– Он переживает…

– Значит, вот как это теперь называется, – фыркает Леннон.

– Послушай, ты бы тоже бесился, если бы твой бизнес покатился в тартарары после того, как клиенты побежали быстрее крыс с тонущего корабля.

Он задумчиво издает тихий звук, который пробивается сквозь стекло, расшвыривает в разные стороны мои мысли и творит в груди странные, нежелательные вещи. Примерно такое же ощущение возникает, когда по дороге катит большой грузовик. Видеть ты его не видишь, но зато чувствуешь, и это вызывает в твоей душе подозрения без всякой зримой причины.

– По правде говоря, это неправильно, – выговаривает мне он, – в оригинале фраза звучала так: «Когда дом вот-вот развалится, его покидают все мыши».

– Да? Я бы на твоем месте лелеяла самую искреннюю надежду на то, что этого никогда не случится, не забывай – мы все торчим в одном и том же здании, – говорю я, его никому не нужное умничанье меня неожиданно бесит. – Если мы развалимся, обломки могут накрыть и ваш магазин. И где тогда окрестные извращенцы будут покупать себе анальные пробки?

– Чего не знаю, того не знаю.

Он хватается руками за деревянные прутья клетки, наклоняется, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с моим, и прижимается лбом к разделяющему нас стеклу. От его одежды исходит чистый, солнечный, мучительно знакомый запах. Запах Леннона.

– Наверное, отправятся в тот же магазин, где твой папочка покупает штуковины, которые ему самому засовывают в задницу. Кажется, это рядом с конторой под названием «Мы – прелюбодеи».

Во мне вскипает ярость:

– Да ты… – начинаю я, но вдруг понимаю, что говорю слишком громко, наклоняюсь к стеклу и понижаю голос: – Не говори никому об альбоме с фотографиями.

– Мне почему-то кажется, что каждый, у кого есть функционирующий измеритель количества дерьма, и так знает, что он подонок.

– Моя мама не знает! – шепотом кричу я в его глупую физиономию.

Он вонзает в меня острый взгляд и издает негромкий звук:

– Ты не стала отдавать ей посылку.

– Потому что это разрушит их брак, – летит в его сторону мой шепот, – я не могу так поступить с мамой, это ее убьет.

Леннон ничего не говорит. Лишь внимательно вглядывается в мои глаза.

– Не говори ничего моей маме, – умоляю я, – и пока я не придумаю, что с этим делать, попроси своих мам тоже держать язык за зубами.

– То, что они говорят твоей маме, не в моей власти. Если ты помнишь, они когда-то дружили. Как и мы с тобой, пока вы не решили, что продвижение по общественной лестнице важнее.

– Что?

Нет. Все действительно пошло прахом, но совсем не так, как он говорит. Это не я послала Леннона. Это он меня послал.

– По правде говоря, я вообще удивляюсь, что ты рискуешь говорить со мной на публике, – говорит он, – с каждой проведенной рядом со мной секундой у тебя остается все меньше жизней. Ты бы за этим делом следила, а то не ровен час, как их счет обнулится.

– Я даже не понимаю, о чем ты говоришь.

– Это потому, что ты вечно болтаешься с этой гнусной Рейган Рейд.

– И кто это мне говорит? Мальчишка, который вечно торчит дома один в компании горстки змей?

– Уж кто-кто, а ты, наш великий шпион, знаешь это наверняка.

Я прижимаюсь лбом к стеклу:

– Говорю тебе, это была ошибка.

Его темные глаза всего в нескольких сантиметрах от моих.

– В самом деле?

– Колоссальная ошибка.

– Ну если ты так говоришь…

– Невероятная.

– Я польщен.

– Мне… Погоди-ка, о чем это мы сейчас говорим?

Он улыбается – медленной, дерзкой улыбкой.

Я шарахаюсь от стекла. В ушах такой рев, будто к голове кто-то поднес реактивный двигатель. Дергая за кончики коротко подстриженных волос, я пытаюсь прикрыть предательский румянец, страстно желая, чтобы он сошел до того, как перекинется на шею.

– Да пошел ты, – звучит мой ответ, – я хотела извиниться за поведение отца, но теперь была бы даже рада, если бы он откусил тебе голову. Надеюсь, теперь ты заболеешь бешенством.

– Я что тебе, летучая мышь или Оззи Осборн? И поскольку кусал не я, а твой отец, то заболеть бешенством, по идее, должен не я, а он.

– Как же я тебя ненавижу.

– Знаешь, – говорит он, выдавая только саркастическую ухмылку, – я действительно тебе сочувствовал. Нет, правда, целых две секунды. Но теперь считаю себя идиотом, потому как вижу, что ничего не изменилось. Ты осталась все той же девушкой, холодной как лед. Точно такой же, как он. Ты и сама это знаешь, правда? Тебе важнее не сущность, а внешняя сторона предметов и явлений. И врать, вероятно, у тебя в крови.

Во мне бурлят беспорядочные эмоции. Замешательство. Боль. И что-то еще, чего я в точности определить не могу. Ярость. Да, должно быть, она, ведь к глазам без всяких предупреждений подкатывают невыплаканные слезы.

Не смей перед ним плакать, говорю я себе.

– Зори, – говорит он тихим, хрипловатым голосом, – я…

Он не договаривает, но это и не важно. Мне плевать, что там думает Леннон Макензи. Ни сейчас, ни вообще.

– Мне казалось, сюда можно прийти и взвешенно с тобой поговорить, – говорю я самым спокойным, самым профессиональным голосом, на какой только способна, отходя немного дальше от клетки, – но это, похоже, оказалось ошибкой. Я прошу тебя только об одном: если ты и твои родители хоть немного уважаете мою мать…

– Зори…

Я повышаю голос, не давая ему ничего сказать:

– …то вы не будете лезть не в свои дела и не помешаете мне разрулить сложившуюся ситуацию. Если кто-то и разрушит ее жизнь, то только я, а не совершенно чужой человек, которому на нее наплевать.

С этими словами ноги выносят меня из магазина. Завтрашнего дня мне приходится ждать долго.

6

– Все взяла? – спрашивает мама, прикидывая вес моего рюкзака.

На часах без малого десять утра, через пару минут за мной должна заехать Рейган. Я зашла в клинику попрощаться с родителями.

– О господи, он такой тяжелый.

– Просто я захватила портативный телескоп и фотоаппарат.

Кто же мог знать, что в десяти фунтах окажется столько веса? Все это заняло в рюкзаке очень много места, поэтому я запихнула на дно одну из купленных Рейган палаток, свернутый спальный мешок, одежду, аккуратно сложив ее для экономии пространства, пару энергетических батончиков, банки с арахисовым маслом, немного кофейных зерен «эспрессо» в шоколаде – все основные пищевые категории.

Кроме того, я позволила себе захватить линованный ежедневник. Самый маленький. И пару гелевых ручек.

– А деньги на всякий пожарный случай, которые я тебе дала?

Я хлопаю по карману пурпурных клетчатых шорт. Они подходят под мои пурпурные кеды «Конверс» и такую же пурпурную оправу. О моем пурпурном лаке для ногтей уже упоминалось. Я просто супер-пупер. Мне можно платить за то, что выгляжу так круто. Все, решено – заключаю контракт и становлюсь моделью, сегодня же.

– Внешний аккумулятор для мобильника не забыла?

– В рюкзаке, – вру я.

Это старая модель, весящая целую тонну, а в битве одних тяжестей с другими победу одержали телескоп и камера. Кроме того, на этой гламурной тубразе есть электричество, так что я просто могу воткнуть телефон в сеть.

Мама оглядывает мои руки:

– Мазь от крапивницы взяла?

– Да, эта вонючая гомеопатическая мазь со мной. А где папа? Мне скоро пора ехать.

– Дэн! – кричит она в глубь клиники, сложив рупором руки. Затем вновь поворачивается ко мне: – Он торопится в банк. Я попыталась увеличить для клиники кредит, но мне сказали, что наш кредитный рейтинг слишком низкий, потому что мы по уши в долгах. Безумие какое-то, это ведь наш единственный кредитный счет, и в прошлом году я полностью погасила кредит за машину отца. Там, должно быть, какая-то ошибка. Он сейчас поедет разбираться. Ага, а вот и ты! – говорит она, когда он вбегает в приемную с ключами от машины в руке.

И тут же отец идет к двери.

– Скоро буду, – бросает он на ходу.

– Дэн, Зори уезжает в турпоход, – говорит мама. В ее голосе сквозит то же отчаяние, которое испытываю я.

Отец поворачивается, удивленно смотрит на меня и, вероятно, только сейчас замечает мой рюкзак.

– А, ну да, – говорит он, элегантно прикрывая свою оплошность очаровательной улыбкой, – рада провести время с дочерью Рейдов?

– С Рейган, – отвечаю я.

– Да-да, с Рейган, – повторяет он. Улыбка становится еще шире, он поворачивается к маме и говорит: – Ты все проверила? С этим туристическим лагерем порядок? Девочки будут там в безопасности?

– У них своя охрана и все такое прочее, – говорит мама, – я же тебе рассказывала, ты что, забыл? Миссис Рейд поговорила с хозяевами, и они обратят на нашу группу особое внимание.

– Да-да, я помню, – шепчет отец, с энтузиазмом кивая головой.

Затем улыбается мне и разводит в стороны руки, словно собираясь обнять, что вообще-то странно, потому что между нами это больше не принято, но тут же меняет решение и вместо этого гладит по голове.

– Желаю тебе хорошо провести время, маленькая моя. Будь на связи с Джой и захвати перцовый баллончик на тот случай, если у кого-нибудь из парней окажутся слишком уж блудливые руки.

Да, там будут парни, и я конечно же очень надеюсь, что у них окажутся блудливые руки, но ни за что не скажу об этом отцу, поэтому просто смеюсь, хотя смех мой звучит так же безжизненно, как выглядит его улыбка.

Он натянуто кивает, повисает неловкая пауза.

– Ладно, побегу в банк, увидимся, когда вернешься, – говорит он и, не дожидаясь моего ответа, бежит к двери.

Когда он уходит, я изливаю чувства на маму:

– Вот тебе и здрасьте! Вообще-то я уезжаю на целую неделю. Он это хоть понимает?

Мама поднимает вверх руки, разделяя мое отчаяние:

– Знает. Я говорила ему, что могу сама съездить в банк в обеденный перерыв, но он настоял заняться этим немедленно. Отец просто…

– Ага, переживает, – покорно говорю я.

И что там с этим банковским кредитом? Что-то здесь нечисто. А может, все, к чему бы ни прикоснулся отец, сейчас вызывает у меня подозрения?

– Ладно, забудь о нем, я же здесь, – говорит мама и берет мое лицо в свои ладони, – и мне тебя будет безумно не хватать. А еще я буду каждый день волноваться, поэтому при первой возможности звони или шли сообщения, чтобы отметиться.

– Там далеко не везде сеть ловит, – напоминаю ей я.

Предупреждение об этом мы прочли на сайте гламурного турлагеря.

Она кивает:

– Если от тебя не будет вестей, я не стану звонить в полицию штата. Разве что в полдень в следующую пятницу не увижу тебя перед собой. Добавлю, что в целости и сохранности.

– Насчет «в целости и сохранности» не знаю, но здесь я буду точно. Рейган надо вернуться, чтобы до начала семестра решить вопросы с участием в сборной страны, – напоминаю я ей. – Ну все, мне пора, пойду, надо придерживаться расписания.

Она хватает меня за руку, смотрит на часы, видит время и хмурится:

– Вот черт, мне же надо приготовить комнату для первого пациента.

Вот и отлично, ведь мне, если честно, хочется выйти отсюда одной, до того как Джой решит меня проводить и поздороваться с Рейган. Подобно отцу, она все еще тешит себя иллюзией, что в поход пойдут одни девочки, и я хочу, чтобы так продолжалось и дальше.

– Я передумала. Не надо тебе никуда ехать.

Она слишком сильно прижимает меня к себе и трагично не желает выпускать из объятий.

– Мам, – со смехом отвечаю я, – ты нарушаешь гармонию моей жизненной силы.

– Я говорила, как тебя люблю?

– Сегодня нет. Но ты же купила мне копченую индейку, а что это такое, если не знак любви?

– Я люблю тебя, девочка моя.

– Я тебя тоже, – звучит мой ответ.

Когда она наконец меня выпускает, я поднимаю тяжелый рюкзак и на прощание машу ей рукой.

– Не забывай кормить в обед Андромеду, – напоминаю я ей.

Обычно это моя обязанность, мама дает ей поесть утром.

– Не забуду, – заверяет меня она, когда я уже открываю дверь. – И не писай на обувь, чтобы случайно не спровоцировать какого-нибудь медведя.

– Если я увижу медведя, то просто отключусь от страха, в итоге он подумает, что я умерла.

– Здравая мысль. Да, Зори…

– Что?

– Не осторожничай, будь благоразумной. Желаю тебе хорошо провести время. Ну что, пока?

Я в ответ уверенно киваю ей головой и выхожу на улицу.

Стоит прекрасный летний день. Не жаркий и не холодный. Обалденное синее небо. Волоча рюкзак к бордюру, дорога за которым размечена запрещающими парковку полосками, я испытываю странную смесь радостного предвкушения и тревоги.

Рейган пока нигде не видно, поэтому я решаю в последний раз потренироваться с рюкзаком, перед тем как использовать его в полевых условиях. Я пробовала делать так, когда он был пустой, но теперь, набив его битком, я вынуждена сесть на корточки, чтобы его поднять, причем мне приходится здорово попотеть, чтобы пристроить его на оба плеча. Когда же это наконец удается, я неуклюже пошатываюсь и чуть ли не заваливаюсь назад. И как я собираюсь с такой штуковиной на горбу отправиться в этот гребаный поход?

Такое ощущение, что меня оседлал перекормленный африканский ленивец. Может, если застегнуть на поясе ремень, то…

– Ты неправильно уложила в него вещи, – окликает меня чей-то голос.

Я медленно поворачиваюсь, чтобы действительно не опрокинуться – что вполне возможно, без всяких шуток, – и мне достаточно одной секунды, чтобы увидеть его обладателя. Высокие черные кроссовки «Конверс», черные джинсы с искусно протертыми на коленях дырками и футболка с изображением сердца среди костей просвеченной рентгеном груди.

Леннон сидит на капоте своего катафалка, стоящего в нескольких ярдах поодаль на одном из общественных парковочных мест нашего тупика.

– Тяжелые вещи надо было сложить посередине, там, где спина. Чтобы вес несли на себе не плечи, а бедра. Если уложить все правильно, ты перестанешь напоминать Пизанскую башню.

– Мне не…

Я переношу вес тела на другую ногу и слегка наклоняюсь вперед, едва-едва удерживая тело и не давая ему превратиться в лавину. Черт бы его побрал.

Медленная улыбка Леннона меня бесит. На нем черные, непроглядные очки, поэтому глаз его я видеть не могу, что бесит меня еще больше. Почему он вообще со мной заговорил? Разве вчера я не сказала ему, что ненавижу?

– Что у тебя там? – спрашивает он. – Золотые бруски?

– Телескоп.

– Ты засунула в рюкзак Нэнси Грейс Роман?

Тот факт, что он это помнит, повергает меня в шок.

– Да нет, я взяла с собой портативный.

– Вот оно что. Как бы там ни было, ты уложила его неправильно.

– И я должна поверить тебе только потому, что ты такой эксперт в укладывании рюкзаков? – раздраженно бросаю я.

Он опирается руками о капот за спиной, откидывается назад и подставляет солнцу лицо:

– По правде говоря, я действительно в этом деле эксперт.

– С каких это пор?

– Да уже сто лет. Когда мне было тринадцать, я отправился с мамами в поход по Европе.

Ах да, я совсем забыла.

– Но там вы жили в хостелах.

– В палаточных лагерях тоже.

Верно.

– Плюс три раза в этом году. Три? Погоди, а может, четыре? – говорит он, обращаясь не столько ко мне, сколько к себе, потом слегка пожимает плечами: – Один раз можно не считать, но тем не менее.

– Ты в этом году ездил в Европу? – удивленно спрашиваю я.

– Да нет, ходил в поход здесь, в Калифорнии. Родители подарили мне на Рождество абонемент на посещение заповедника, а на весенние каникулы взяли в Долину Смерти, где мы разбили лагерь. Я даже прошел курс выживания среди дикой природы.

Чушь какая-то. Это совсем не Леннон. Парень, которого я знала, не любил бывать на свежем воздухе. Да, конечно, большую часть времени мы действительно проводили на улице, вместе гуляя, но это ведь было в городе.

Не успеваю я толком разобраться с этой переменой в Ленноне, превращающемся для меня в Мистера Тайну, как он продолжает.

– Если хочешь, могу помочь тебе упаковать рюкзак по новой, – говорит он, все так же глядя на небо, где в сторону залива плывут белесые шлейфы утреннего тумана – серебристыми полосами на фоне яркой синевы.

Чтобы Леннон Макензи прикасался руками к моим личным вещам? Ну нет, не думаю, дружок.

– Спасибо, не надо.

Лямки рюкзака соскальзывают по рукам, и вот он уже опять на земле.

Затем, в попытке заткнуть ему глотку, я добавляю:

– За мной с минуты на минуту заедут.

– Ну да, я как раз только что получил сообщение. Чего-чего? Нет, погодите, одну-единственную паршивую секунду.

Советы по укладыванию рюкзака. Лагерь в Долине Смерти.

Неоднократные тусовки с Бреттом…

О нет. Нет, нет и еще раз нет.

Он не может быть новым дружком Бретта. Как и тем парнем, который отведет нас к потайному водопаду в Сьерре, расположенному в стороне от проторенных троп. Быть того не может! Рейган знает, что я его сторонюсь. По какой причине даже не догадывается, но в любом случае должна была мне сообщить. Почему она ничего не сказала? Здесь, должно быть, какая-то ошибка.

Когда на парковку влетает темно-синий внедорожник, меня сковывает паника. Леннон небрежно спрыгивает с капота своей машины, плавно приземляясь на ноги. Потом наклоняется, чтобы взять рядом с рулевым колесом что-то недоступное моему взору, выпрямляется и закидывает на плечо красный рюкзак. Верхний наружный карман украшен винтажными пуговицами в стиле панк-рока и ретростикерами национальных парков. К нижней части аккуратно приторочен коврик-пенка с постельными принадлежностями.

Ад кромешный.

Изрыгая электронную танцевальную музыку, синий внедорожник тормозит, скользит юзом, останавливается между нами, и из дверцы со стороны водительского сиденья высовывается светло-каштановая голова Рейган.

– Время гламурных походов, сучата вы этакие! – весело орет она, перекрикивая стереодинамики. – Вещи наверх, в грузовой контейнер. Да пошевеливайтесь!

Мой мозг не в состоянии выдать ни одной связной мысли. Я ловлю себя на том, что глупо смотрю, как Бретт выкатывается из внедорожника и с силой хлопает Леннона по плечу.

– Леннон, старина, – радостным голосом говорит он, – рубашка на тебе – прямо чума! Я от нее балдею. Пойдем, помогу тебе открыть контейнер, там заедает люк.

В этот момент Бретт впервые замечает меня.

У меня внутри все переворачивается.

Вы знаете, как человек говорит, что слепнет от любви? Именно это происходит со мной при виде Бретта. Он выглядит как настоящая знаменитость – загорелые ноги, рыжевато-каштановые кудри и лицо, слишком идеальное для обычного смертного мальчишки-старшеклассника. И давайте я не буду ничего говорить о его зубах. Они безумно совершенны. Я даже не думала, что они могут быть столь привлекательны.

Он сверкает своими зубами на миллион долларов и награждает меня ослепительной улыбкой.

– А ты, Зори, все не расстаешься с этой сексуальной ученой внешностью, – с присвистом говорит он, целясь пальцами, будто из пистолета, в мои очки. Затем машет рукой, подзывая поближе, чтобы обнять. – Иди сюда, девочка моя, сто лет тебя не видел.

Ох, ни фига себе! Меня накрывает волна запаха лосьона после бритья. Он пахнет, примерно как папа, но думать об этом странно. Эй, мозг, может тебе заткнуться? Во всем виноват Леннон, это он меня так удивил. Его присутствие выбивает меня из колеи. А Бретт меня уже выпускает из объятий, так что я потратила эти драгоценные две секунды впустую, думая, во-первых, об отце, а во-вторых, о парне, который приходит ко мне в кошмарах. Ужас какой-то.

– Как провела лето? – небрежно спрашивает Бретт.

Скажи что-нибудь. Хоть этот шанс не упусти.

– Вообще-то работала.

Работала? Лучше ничего не могла придумать? Если я торчу в клинике два раза в неделю по четыре часа, то зачем говорить об этом с таким видом, будто горбачусь за зарплату на настоящей работе?

Мне хочется начать все сначала, но внимание Бретта уже поглощено другой задачей – открыть большой пластмассовый грузовой контейнер, прикрепленный к рейлингам на крыше внедорожника. Леннон тем временем поворачивается и смотрит на меня – нет, даже пялится… Из-за его идиотских очков я не могу сказать, что он думает, но чувствую, что осуждает.

Неужели это все происходит в действительности? Неужели Леннон в самом деле едет с нами?

Бретт со щелчком открывает багажный контейнер, помогает Леннону поднять рюкзак и пристраивает его вместе с несколькими другими. Тот машет рукой в мою сторону и одновременно наклоняет голову, предлагая ему помочь мне поднять рюкзак. Сначала я пытаюсь сделать это сама, но в итоге мне приходится позволить Леннону и Бретту запихнуть его наверх. С чувством унижения в душе.

– Привет, – говорю я, чтобы поприветствовать Кендрика Тейлора, когда закрываю дверцу и устраиваюсь на сиденье.

Семья Кендрика владеет прибыльным винным заводом, который пресса превозносит в качестве одного из лучших винодельческих предприятий в округе Сонома. И поскольку он посещает в Мелите частную школу, видеть его мне приходилось лишь однажды, когда Рейган затащила меня на какую-то вечеринку.

– Ты Зори, правильно? – спрашивает он, щуря один глаз.

Он ведет себя уверенно и дружелюбно, а в рубашке из шамбре на пуговицах и шортах цвета хаки, приятно контрастирующих с темной, смуглой кожей, выглядит лучше, чем в тот раз.

На пассажирском месте рядом с водителем в мою сторону поворачивается высокая девушка с длинными волосами с выбеленными прядками. Саммер Валентино. Если вам нужны сплетни о ком-нибудь из школы, это к ней – она в курсе всего. И хотя ее оценки оказались настолько низкие, что теоретически ей надо было остаться в одиннадцатом классе на второй год, она входит в комитет по выпуску ежегодного альбома выпускников и активно принимает участие в создании школьной онлайн-газеты – именно это ее, вероятно, и спасло.

– Зори у нас обожает астрологию, – говорит Кендрику Саммер.

– Астрономию, – поправляю ее я.

– Блин! – с улыбкой говорит она. – Вечно я их путаю. Какая из них составляет гороскопы?

– Астрология, – отчетливо произносит Кендрик, делая вид, что хочет шлепнуть ее по затылку, после чего она с глупой ухмылкой отдергивает голову.

За моей спиной вступает в разговор Бретт, представляя Кендрика Леннону.

– Вот он, мой парень, – говорит Бретт Кендрику, бесцеремонно тряся Леннона за плечо, – потрясающий чувак. Верно я говорю, Джон Леннон?

Леннон сидит за Кендриком, и поэтому мне виден лучше, чем Бретту.

– Как скажешь, – невозмутимо отвечает он.

– Тебя действительно зовут Леннон? – спрашивает Кендрик.

– Ага, только не Джон, – отвечает тот, – хотя Бретта это никогда не останавливает.

Если бы я не знала их так хорошо, то наверняка посчитала его слова выпадом. Однако Бретт всего лишь смеется, словно ему рассказали самую смешную шутку на всем белом свете.

Ну ладно. Что же тут у нас происходит?

– Отец Леннона – Адам Ахмед из «Сирот штата», – объясняет Саммер, – они сто лет назад выступали на разогреве у «Green Day». Его отец был барабанщик, тот самый американец египетского происхождения.

– Гитарист, – тихо поправляет ее Леннон, хотя я не думаю, что его, кроме меня, кто-нибудь слышит.

– Одна из твоих мамочек, случайно, не провела несколько недель в доме Билли Джо Армстронга? – спрашивает Рейган, вводя маршрут в навигационную систему внедорожника. – Может, знала его жену или типа того?

Не успевает он ответить, как в разговор опять встревает Саммер:

– А правда, что твои мамаши были одновременно с отцом? – Она на несколько мгновений умолкает и добавляет уже чуть тише: – Я хочу сказать, они что, были втроем?

– Я понял, что ты имела в виду, – говорит Леннон.

– Просто я слышала, как об этом говорили в школе, – с извиняющимся видом говорит Саммер.

Хотя не до такой степени извиняющимся, чтобы закрыть данный вопрос.

– Я и сам это слышал, – говорит Леннон.

– Ну и? – подгоняет его Саммер.

– Мои родители делали много чего, – туманно изъясняется Леннон.

Интрига в салоне автомобиля накалилась до предела. Скандал! Все ахают от удивления! Дело в том, что Санни и Мак – одна из самых любящих и преданных пар, какие я когда-либо знала. И что они когда-то там делали или, наоборот, не делали, никого не касается. Я уже открываю рот, чтобы это сказать, но тут в голову приходит мысль – а какого черта мне защищать Леннона, если он сам даже пальцем не желает пошевелить, чтобы себя защитить? Я знаю, раньше ему досаждали все эти слухи, распространяемые в школе за его спиной. Окружающие обожают обсуждать жизнь его семьи. Даже мой отец и тот обвинил Санни и Мак, назвав варварскими дикарками.

Возможно, Леннону до этого больше нет дела. А может, он просто смирился.

– Рок-н-ролл на все сто процентов, – говорит Бретт. – Керуаку[3] такое точно понравилось бы. А вы знаете, что он и его лучший друг Нил Кэссиди вместе спали с Кэролайн Кэссиди, женой Нила? Круто, правда? Могу на что угодно спорить, что ты знаешь уйму умопомрачительных историй, раз уж вырос в доме, где уважают панк-рок.

– Еще каких умопомрачительных, – вяло отзывается Леннон.

Бретт всплескивает руками и говорит, обращаясь ко всем:

– В жилах этого братана, который сейчас сидит перед нами, течет легендарная кровь. В восьмидесятых и девяностых панки из Сан-Франциско были душой поэтов-битников.

Ну-ну. Теперь я могу связать факты в единое целое. Бретт считает, что у Леннона отличная родословная. Вот почему он решил, что тот – потрясающий чувак.

Ну да, Леннон и в самом деле выглядит потрясающе. Так же потрясающе, как унылый труп.

– Отлично, теперь все в сборе и друг с другом познакомились, – говорит Рейган. – Может, тогда поедем?

– На этой неделе мы устроим самое что ни на есть сумасшедшее веселье, – восклицает Бретт и обнимает Леннона за плечи, чтобы сделать сэлфи; когда он показывает экрану язык, выражение лица друга остается бесстрастным. – Правильно я говорю?

Леннон откидывается на сиденье и лишь повторяет свои предыдущие слова:

– Как скажешь.

– Правильно я говорю, Рейган? – обращается Бретт к передним рядам.

– Так давайте веселиться, – утвердительно говорит она, трогая машину с места. – Эй, Сьерра, вот и мы.

Катя по Мишн-стрит, она ставит нас в известность, что до гламурного лагеря ехать больше четырех часов. В первые несколько минут все стараются говорить одновременно, поэтому в салоне воцаряется хаос и стоит крик. Рейган рассказывает Кендрику о прелестях лагеря, в то время как Саммер добавляет свой собственный комментарий о гламурной турбазе в Колорадо, куда родители возили ее на день рождения. Бретт пытается поделиться с Рейган сведениями об окрестных местах, упомянутых в романе Джека Керуака «В дороге». И что самое удивительное, Рейган, похоже, проявляет к его словам интерес. Для меня это что-то новое, потому что обычно, когда Бретт напыщенно распространяется в школе о поэтах-битниках, ей на него наплевать. Он постоянно убеждает всех въезжать в Сан-Франциско через мост Золотые Ворота, чтобы устроить после обеда экскурсию в дружелюбный к битникам книжный магазин «Сити лайте букстор», называя его исторической достопримечательностью. А Рейган без конца жалуется, что поэзия – это скука.

Что касается Леннона, то он в это время сохраняет спокойствие.

Возможно, его будет нетрудно игнорировать.

Я оглядываю салон, и тут меня не на шутку поражает тот факт, что если не считать Леннона, то я еду в недельный поход с самыми популярными в нашей школе личностями. Мама была права. Мне действительно это нужно, чтобы не чувствовать себя таким аутсайдером. Я собираюсь весело провести время. Все будет хорошо.

И нежелательное присутствие Леннона ничего не испортит.

И я точно не чешу руку. Если что-то и в состоянии усугубить мою крапивницу, так это Леннон. Поэтому я ему этого просто не позволю. Дыши глубже. Я в порядке. Я в самом что ни на есть полном порядке.

Когда Ист-Бей остается позади, разговор становится столь же монотонен, как и вид на долину. Я наблюдаю в окно ровные поля, плодовые деревья, бездонное синее небо и время от времени небольшие городки. Продолжительные участки автострад размечены стоянками для грузовиков и придорожными фруктовыми палатками, поэтому народ, чтобы отвлечься, достает телефоны. Примерно на полпути Кендрик показывает нам Баллион’з Блафф, крохотный исторический городок золотоискателей у самой дороги.

– У них здесь огромный винзавод, – говорит он, – меня как-то привозили сюда родители. В центре сохранилась атмосфера времен «золотой лихорадки». Я имею в виду салун «Старый Запад» и универмаг. А еще здесь есть музей «золотой лихорадки» и разные производства. Халтурно, зато весело.

Поскольку Саммер без конца ноет, что ей надо в туалет после огромного количества выпитой газировки, Рейган решает съехать с автострады. Проехав захудалую газовую заправку, мы без особого труда обнаруживаем перед собой центр города. Кендрик был прав: обстановка здесь, как на съемочной площадке старого вестерна. Присутствует даже знак, хвастающийся, что в 1980-х годах здесь действительно снимали кино.

Музей «золотой лихорадки» на вид здорово потрепан, за вход в него взимают плату. Мы приходим к совместному решению воздержаться от похода туда, вместо этого направляемся в универмаг Баллиона и паркуемся в ряду туристских трейлеров перед деревянной коновязью – увы, без лошадей – и лоханью для воды, в которой растут кактусы.

Внутри просторного магазина толкаются туристы, он сверху донизу забит выставленными на продажу товарами. Чего здесь только нет – от старомодных леденцов и коричневых бутылок с напитком на основе экстракта сарсапарели до украшений из самородного золота и тележки золотоискателей, наполненной полированными камнями. К тому же в магазине стоит запах сливочной помадки из арахисового масла, и меня тут же охватывает чувство голода. Арахисовое масло – моя слабость.

В отделе сладостей к кассе выстроилась очередь, поэтому, пока Саммер с Рейган отправились на поиски туалета, а мальчишек, как магнитом, потянуло к витрине с киркомотыгами – дополненной картонной фигурой старателя из старых добрых времен, – я слоняюсь по проходам до тех пор, пока не выхожу в отдел товаров для активного отдыха. Мое внимание привлекает плакат с рекламой «медвежьих сейфов». А может, не он, а огромное чучело медведя, который стоит на задних лапах, подняв передние. Табличка у него на шее гласит: «МЕДВЕДЬ КИНГСЛИ».

– Какой здоровенный, – шепчу я, видя, что в некоторых местах на нем полопался запылившийся мех.

Кроме того, от него исходит вонь. Но если честно, я бы на сто процентов предпочла все пестрые запахи этого магазина атмосфере нашего внедорожника, провонявшего лосьоном после бритья Бретта, от которого у меня начинает болеть голова.

– Ты же тоже себе такой купила, да? – произносит рядом чей-то глубокий голос.

Рядом со мной, призраком из мрака, возникает Леннон.

– Боже праведный, разве можно так подкрадываться к другим? – едва слышно выражаю я свое недовольство. – О чем это ты?

Он показывает на контейнеры, уютно выстроившиеся у стены. От его одежды исходит приятный аромат.

– О медвежьих сейфах.

– Ловить этих животных я не намерена и уж тем более в эти штуковины их сажать.

– Это же для хранения продуктов, глупое ты человекоподобное создание.

Я искоса бросаю на него взгляд. Он держит в руке квадратный леденец, завернутый в вощеную бумагу. А когда откусывает от него кусочек, я понимаю, чем это так здорово пахнет. Сливочная помадка с арахисовым маслом.

– Как вкусно, – мычит он, зная, что оно для меня как наркотик.

Или, по крайней мере, знал раньше. Может, теперь забыл и даже не понимает, что сейчас, когда я смотрю, как он ее ест, это не что иное, как демонстрация гастрономического чувственного наслаждения в чистом виде.

Тихий стон его экстаза мне приходится напрочь игнорировать.

– Я так и не поняла, что ты имеешь в виду. Стараясь не уронить помадку, он снимает с полки черную канистру в форме бочонка и откидывает приделанную к ней на шарнирах крышку:

– Медвежий сейф предназначен для хранения еды. Медведи в состоянии учуять продукты за несколько миль. Кроме шуток. Чтобы добраться до жратвы, они выламывают двери хибар и окна автомобилей. Поэтому все нужно хранить в этих малышках. Продовольствие. Туалетные принадлежности. Все, что обладает сильным запахом, как одеколон Бретта.

Я бросаю на него неодобрительный взгляд. Бретт пользуется лосьоном после бритья, а не одеколоном. Мне, по крайней мере, кажется так. Кому теперь нужен одеколон? Имеется в виду, кроме моего дедушки Джона, у которого в голове одни тараканы. Это папа моего отца, гомофоб и где-то даже расист, полагающий, что все должны «говорить по-английски». Вот дедушка Сэм не говорит по-английски, но одеколоном при этом не пользуется.

– Я уверена, что на гламурной турбазе знают, как не подпускать медведей к еде, – говорю я Леннону.

– Знают и именно поэтому запрещают в палатках любую еду, кроме той, что хранится в медвежьих сейфах, – отвечает он, отворачивая вощеную бумагу, чтобы откусить еще кусочек помадки.

Я беру в руки воображаемый айфон и делаю вид, что говорю:

– Привет, Сири, Леннон здесь с три короба наврал, да? Что-что? Ага, наврал все-таки. Ну что ж, отлично. Спасибо тебе.

– Привет, Сири, разве я хоть в чем-то солгал? – произносит он, включаясь в игру. Потом делает вид, что ожидает ответа, и говорит, наклоняясь к медвежьему сейфу: – Ничуть Леннон. Твои слова – чистая правда. Вы находитесь в Медвежьей зоне, а открытое хранение продуктов питания в таких местах запрещено федеральным законодательством.

– Судя по виду, это закон совершенно надуманный, – говорю я ему.

– Ты что, правила не читала?

Какие еще правила?

Леннон закатывает к потолку глаза:

– Я же посылал Бретту по электронной почте список всего, что нам понадобится в походе. Он обещал донести его до сведения всех остальных.

О каком таком списке он говорит? Я вдруг пугаюсь, что осталась не в теме. Что меня забыли. Это придает новый импульс моим опасениям насчет того, насколько вообще мое присутствие желательно в этом походе. Но Леннону я ничего такого не говорю.

– Рейган на этой неделе покупала много чего, – докладываю ему я, – но никаких медвежьих сейфов я не видела. Она уже бывала в этом лагере раньше и может знать что-то такое, что тебе невдомек. Может, они нам и не нужны.

Леннон неразборчиво ругается себе под нос.

– Когда пойдем в пеший поход, они нам точно понадобятся.

Он поднимает канистру и подносит ее к шее, дабы устроить демонстрацию. Она примерно того же размера, что его голова, – слишком большая.

– Ее можно прикрепить к рюкзаку либо сверху, вот так, либо снизу – для тех, у кого могут быть проблемы с координацией движений.

Он ухмыляется в мой адрес – одними глазами. Я представляю, как бью его по большой голове этим идиотским медвежьим сейфом.

– Как ты здесь оказался?

– А как вообще каждый из нас здесь оказался, Зори? Жизнь полна загадок.

Из моей груди вырывается стон.

– Я имею в виду этот поход.

– Ах это… – невинно говорит он; при этом не улыбается, но в его глазах все равно искрятся смешинки. – Меня позвал этот разбойник с одеколоном. Вероятно, потому, что «я круче всех», – говорит он, изображая одной рукой кавычки и откусывая от помадки еще кусочек.

Опять этот едкий сарказм. Зачем он вообще тусуется с Бреттом, если так его ненавидит?

– Но обо мне ты ведь знал? – допытываюсь я.

– Знал.

– Почему тогда ничего не сказал?

– Я ведь совсем недавно решил с вами пойти.

Правда или нет? Я мысленно отматываю время назад, когда Рейган впервые рассказала мне о намерении пойти в поход по непроторенным тропам и поделилась своими сомнениями насчет того, согласится ли в нем поучаствовать «друг» Бретта, рассказавший ему о потайном водопаде, который обязательно надо увидеть перед смертью.

– Почему? – спрашиваю я.

– У меня свои резоны.

– И в чем же они?

Леннон долго смотрит на помадку. Потом, похоже, решает не говорить того, что собирался сказать, и вместо этого протягивает мне открытый контейнер:

– Держи. Еще, пожалуй, надо взять медвежий колокольчик, – добавляет он, показывая на витрину с большими серебристыми колокольчиками, которые надо привязывать к рюкзаку. – Это предупреждает медведя, что ты неподалеку, чтобы не застать его врасплох. Если застать медведя врасплох, он начинает защищаться. А когда защищается, то убивает.

Он что, серьезно? Похоже, что да, хотя до конца я не уверена. И не успеваю я спросить у него разъяснений или увидеть, что он избегает ответа на мой вопрос, как он достает из кармана какой-то предмет, кладет его в контейнер и уходит.

Я заглядываю внутрь медвежьего сейфа. На дне лежит квадратная сливочная помадка с арахисовым маслом, завернутая в вощеную бумагу.

И что мне прикажете обо всем этом думать?

Я достаю помадку, возвращаю контейнер обратно на полку и ухожу, оставляя медведя Кингсли воевать с другими. Из того, что Леннон все уши прожужжал этими медвежьими сейфами, еще не следует, что мне такой действительно понадобится. Они безумно дорогие. К тому же парень он чрезвычайно дотошный и свихнутый на деталях. Поэтому, надо полагать, несколько преувеличивает необходимость защищаться от медведей. Наверное.

В последнюю секунду я возвращаюсь назад и хватаю с полки серебристый колокольчик.

Лучше сразу себя обезопасить, чем потом жалеть.

Часть II

7

Мы направляемся на запад, и скучные фруктовые сады сменяются девственными предгорьями, густо поросшими сосняком. Когда мы съезжаем с автострады, извилистую дорогу наверх, в леса национального парка, обступают серые гранитные скалы. Резные деревянные указатели с нанесенными на них белой краской буквами указывают путь к различным достопримечательностям, каждый из них снабжен расстоянием и необходимыми деталями:

ТРОПА К КАНЬОНУ, 6 КМ.

ДЛИТЕЛЬНОСТЬ МАРШРУТА 3,5 ЧАСА.


ПРОХОД К СКИПЕТРУ, 4 КМ.

ОРУЖИЕ ЗАПРЕЩЕНО.


ОЗЕРО БЛЭКВУД, 10 КМ.

ДОМАШНИЕ ЖИВОТНЫЕ ЗАПРЕЩЕНЫ.

РАЗВЕДЕНИЕ КОСТРОВ ЗАПРЕЩЕНО.

ДЛЯ НОЧЕВКИ НЕОБХОДИМО РАЗРЕШЕНИЕ

НА ПРЕБЫВАНИЕ СРЕДИ ДИКОЙ ПРИРОДЫ.

И наконец, место нашего назначения:

ТУРИСТИЧЕСКИЙ ЛАГЕРЬ «МЬЮИР», 2 КМ.

ДЛИТЕЛЬНОСТЬ МАРШРУТА 1 ЧАС.

ЗА ПРЕДЕЛАМИ ПАРКОВОЧНОЙ ЗОНЫ

КОЛЕСНЫЙ ТРАНСПОРТ ЗАПРЕЩЕН.

Погодите, как это?

– А вот и мы, – говорит Рейган, вписываясь в поворот.

Я откладываю в памяти автобусную остановку линии Хай-Сьерра и думаю, по этой ли дороге мне придется ехать, чтобы попасть на звездную вечеринку в Кондор Пик.

В конце каменистой подъездной дорожки расположилась выложенная булыжником парковочная зона. На ней стоит около дюжины машин, в основном премиум-класса. Перед нами открывается открытое пространство, от которого уходит в густой лес деревянная лестница. Рядом с ней еще один знак, гласящий, что эта тропа представляет собой частную собственность и предназначена исключительно для гостей турбазы. Те, кто намерен ею пользоваться, должны заполнить бланк и положить его в закрытый ящик. Дороги за парковкой нет.

– Возьмите все необходимое, – говорит Рейган, – если, конечно, не хотите без конца бегать к машине и обратно. Возвращаться потом, конечно, будет здорово, но тропа к лагерю идет вверх.

– Мы пойдем к базе пешком? – спрашиваю я, глядя на указатель. – Два километра?

Рейган устало смотрит на меня:

– Не начинай, Эверхарт, я предупреждала тебя о трудностях похода.

Честно говоря, я даже не расстроена, просто все это неожиданно, не более того.

– Я не…

– А сколько это – два километра? – спрашивает Бретт.

– Ерунда, – лучезарно говорит ему Рейган.

– Чуть больше мили, – уточняю я.

– Круто, – отвечает он, но улыбается при этом не мне, а Рейган.

А та улыбается ему в ответ:

– Проще простого, как два пальца…

Почему они так широко улыбаются? Я что, пропустила какую-то шутку? Теперь они отбивают друг другу пять – достаточно сильно, чтобы услышать шлепок ладоней. Как же это… глупо. Леннон поворачивает в мою сторону голову, и хотя челка его черных волос закрывает один глаз, единственная поднятая вверх бровь недвусмысленно говорит, что он тоже осуждает этих идиотов, отбивающих пять.

Впрочем, не исключено, что он осуждает и меня.

Мы все заполняем у информационного стенда туристические регистрационные карточки, чтобы администрация знала наши имена и ближайших родственников на тот случай, если кто-то погибнет или пропадет без вести. А когда Бретт и Леннон вытаскивают из грузового контейнера на крыше все наши вещи, я тут же вспоминаю, что на самом деле представляю собой лишь человеческую неваляшку, едва способную стоять под неправильно распределенной тяжестью рюкзака. Но не укладывать же все по новой посреди парковки. Поэтому я прилагаю героические усилия, чтобы накинуть на плечи лямки и не потерять равновесие.

– По коням, отряд, – громко обращается к нам Рейган, – в конце пути нас ждет настоящая роскошь.

Это же всего два километра, говорю я себе. А леса вокруг просто удивительные, тенистые и благоухающие ароматом сосновой хвои. Щебечут птички, к тому же не очень жарко. Я вполне на это способна. После первых пяти минут вверх по крутому склону меня на сей счет охватывают сомнения. Потом десять минут еще круче в гору, и я представляю Рейган с торчащим из черепушки кайлом старателей. А когда мы выходим на финишную прямую к лагерю, мне хочется только одного – упасть на землю и свернуться в позе зародыша.

В поле зрения появляется указатель «Туристический лагерь Мьюир», и я чуть не плачу, видя в просвете между деревьями большое здание. По лицу градом катится пот, а длительное восхождение, практически сложив меня пополам, превратило меня в столетнюю женщину, страдающую от остеопороза.

Но это уже неважно. Теперь земля обетованная передо мной, и ей-богу оно стоило всех этих страданий, потому как база действительно роскошна. Впереди расположился современный главный корпус из кедрового дерева: гигантские окна на стенах, толстые деревянные балки, из крыши торчат каменные дымоходы. Нас окружает буйный лес. Вдали рвутся ввысь зазубрины гор. Картина будто явилась прямо из грез. Мы направляемся внутрь, шагаем по полу, выложенному полированными речными валунами, и останавливаемся у стойки регистрации. Через двойной высоты окна потоками льется теплый солнечный свет. В помещении стоит удивительно приятный запах кедра и свежесрезанных цветов. Для гостей выставлена чаша с далеко не дешевыми сладостями. Я противлюсь соблазну набить ими карманы, но вот Бретт, в отличие от меня, нет. Пока Рейган объясняет женщине среднего возраста за стойкой, кто ее мать, он подносит к губам палец, подмигивает мне и украдкой перекладывает импортный шоколад из чаши в карман своего рюкзака.

На бирке на груди дамы красуется надпись: КЭНДИ[4]. На секунду мой изголодавшийся по кислороду мозг воспринимает ее в качестве указателя на чашу со сладостями, вроде той, на которую только что совершил налет Бретт, но потом до меня доходит, что нашу даму так зовут.

– Так ты дочь Белинды? – спрашивает она. – Тебя не узнать. Ты же ведь отдыхала у нас в прошлом году, да?

– Верно, – весело отвечает Рейган, – мама звонила вам, что вместо одних гостей к вам приедут другие, да?

Кэнди окидывает нас взором:

– Я думала, в вашей группе будут одни девочки… Мы с тобой одной крови, Кэнди. Когда она дважды смотрит в экран компьютера, а потом еще справляется со старомодным журналом регистрации, я чувствую в ней родной дух большого любителя все планировать. Рейган уверяет Кэнди, что со списком гостей все в полном порядке, и начинает называть наши имена. Я бесцельно слоняюсь по комнате, подхожу к стене с пейзажными фотографиями в рамках, разглядываю их, и в этот момент ко мне присоединяется Бретт:

– Леннон говорит, ты делаешь обалденные снимки звезд, хотя я думал, что просто на них смотришь.

Ко мне возвращается тревожное ощущение, которое я испытываю каждый раз, когда рядом Бретт. Ну почему я не могу себя чувствовать в его присутствии нормально?

– Я… и то и другое. Смотрю и делаю фотографии. Звезд. Фотоаппаратом.

Тьфу ты! Зори говорит, как пещерная женщина.

Бретт просто смеется, непринужденно и тепло:

– А не мысленно?

– Нет, – отвечаю я, надеясь, что щеки не заливаются румянцем.

– Просто присоединяешь камеру к телескопу и увеличиваешь масштаб?

– Типа того. Хотя нет. Понимаешь… в этом деле много кропотливых, сложных с технической точки зрения моментов. Мне трудно тебе все объяснить.

Он ласково улыбается:

– Может, научишь меня? Я бы с удовольствием снимал ночное небо. Особенно Луну. Это было бы так круто.

Он что, шутит? Неужели Бретт действительно интересуется астрофотографией? Мне так и хочется закричать: «Я НАУЧУ ТЕБЯ! ПРИЛОЖУ ВСЕ УСИЛИЯ».

Но его уже зовет Кендрик, и Бретт огибает меня, чтобы ответить. Не успеваю я даже открыть рот, как он уходит, хохоча с Кендриком над резной деревянной статуэткой, напоминающей двух белок, решивших заняться сексом.

Будь он неладен.

Я не могу избавиться от ощущения, что за мной наблюдают. Это то же самое беспокойное чувство, которое нахлынуло на меня в машине, подняв в душе волну тревоги. Я оглядываюсь по сторонам и тут же встречаюсь глазами с Ленноном. Напряжение в его взгляде меня пугает.

Ради всего святого, что тебе от меня надо? Он будто меня в чем-то обвиняет. После магазина эпохи «золотой лихорадки» мы с ним не обмолвились даже парой слов, поэтому я не могу с точностью сказать, в чем его проблема. Раньше я умела разбираться в выражениях его лица, но теперь он напоминает мне посредственного мима, дающего представления перед кафе «Джиттербаг» на Мишн-стрит, и в данную минуту у меня нет уверенности в том, что же он, собственно, пытается сделать – вылезти из стеклянного ящика или же поймать такси? Неужели Леннон ждет благодарности за сливочную помадку с арахисовым маслом? А может, просто хочет меня расстроить?

Если так, то это у него получается.

Но он ни в жизнь не дождется от меня в этом признаний. Я быстро отворачиваюсь и направляюсь к Бретту с Кендриком и спаривающимся белкам.

После регистрации Кэнди ведет нас к палаткам, попутно устраивая краткий тур и отвечая на вопросы. В главном доме есть несколько гостиных, он соединяется со столовой с большой застекленной террасой, где позже нам подадут ужин. Извилистые дорожки снаружи ведут к дюжинам брезентовых палаток, уютно устроившихся в лесу. Одни из них прямоугольные, другие круглые, в виде юрт, но при этом все окрашены в цвет небеленого муслина и разбиты на стойбища, которым присвоено название птиц. Чтобы попасть из одной в другую, надо немного пройти. Чтобы добраться до нашей территории – Совиного стойбища, где нашей группе отведены две прямоугольные палатки у густого леса, – нам требуется десять минут. Рейган этому совсем не рада.

– Предполагалось, что нам выделят юрту, – выражает она свое недовольство, – с видом на долину.

– Прошу прощения, но Соколиное стойбище случайно оказалось переполненным. Утром я поселила там в последнюю палатку семью из шести человек.

– Ну вы нас порадовали, – угрюмо ворчит Рейган. – Мы забронировали места еще прошлым летом. Мама вряд ли придет от этого в восторг.

– Если хочешь, я позвоню ей и все объясню. Но мне кажется, что в Совином стойбище вам будет лучше. Девочки могут поселиться в одной палатке, мальчики – в другой.

Намек понятен. Кэнди позвонит миссис Рейд и сообщит, что дочь привезла с собой трех парней. Рейган тихо злится, но все же соглашается. У нас и в самом деле нет выбора.

– Пусть жизнь идет своим чередом, – говорю я ей.

– Это точно, – весело подхватывает мои слова Бретт, – правда твоя, Зори. Ты проповедуешь мои речи, и я от этого просто балдею.

Взглядом, который бросает на меня Рейган, можно даже резать сталь.

Наши палатки похожи как две капли воды: залитые цементом полы; брезентовые стены, натянутые на деревянный каркас; дверь с сеткой от комаров; окна с жалюзи, которые можно открывать днем, пользуясь всеми прелестями ветерка, и закрывать на ночь, чтобы в палатке сохранялось тепло; а также печка для обогрева со стеклянной передней панелью. Вокруг нее расположилась небольшая зона отдыха, с настоящим диваном и яркими, узорчатыми коврами, которые так любят индейцы навахо. У задней стены палатки стоят несколько коек, на каждой матрац с периной, роскошное белье и пуховые подушки.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Хью Марстон Хефнер (1926–2017) – американский издатель, основатель и шеф-редактор журнала «Плейбой».

2

Экспедиция Доннера – экспедиция 87 переселенцев из Иллинойса под предводительством Джорджа Доннера, отрезанных от мира снегами в горах Сьерра-Невада зимой 1846–1847 года.

3

Джек Керуак (1922–1969) – американский писатель и поэт, важнейший представитель литературы бит-поколения.

4

В переводе с английского candy означает «сладость, конфета».