Читать онлайн книгу «Чудесам нет конца» автора Роберт Грэм Ирвин

Цель мудрости в том, чтобы положить конец чудесам. Альберт Великий. О небе и земле

Но все, что осталось непонятым, неизбежно возвращается; словно неупокоенный дух, оно не находит приюта, пока загадка не разрешится и чары не спадут. Зигмунд Фрейд. Психоанализ пятилетнего мальчика: Маленький Ганс

Список действующих лиц

(Ниже перечислены персонажи, существовавшие в действительности)

Генрих VI: родился в 1421 году, единственный сын Генриха V. Унаследовал трон в младенчестве в 1422 году.

Маргарита Анжуйская: жена Генриха VI, королева-консорт.

Эдвард Ланкастер, принц Уэльский: сын Генриха и Маргариты.

Ричард, герцог Йоркский: претендент на трон. Убит в битве при Уэйкфилде незадолго до времени, с которого начинается повествование.

Эдвард, герцог Йоркский: сын Ричарда Йоркского. Родился в 1422 году. Претендент на трон; коронован в 1461 году как Эдуард IV.

Элизабет Вудвилл: с 1464 года – жена Эдуарда IV, королева-консорт Елизавета. См. далее: Вудвиллы.

Эдуард, принц Уэльский: сын Эдуарда IV и Елизаветы; позже, с апреля по июнь 1483 года, – Эдуард V.

Ричард, герцог Йоркский: младший брат Эдуарда V.

Ричард: младший брат Эдуарда IV. Позже герцог Глостер, затем – король Ричард III.

Джордж: самый младший брат Эдуарда IV. Позже герцог Кларенс. Казнен в 1478 году.

Ричард Вудвилл, граф Риверс: родился ок. 1405 года.

Жакетта де Сен-Поль: дочь графа Сен-Поля. Сначала вышла замуж за Джона, герцога Бедфорда, регента Генриха VI. Овдовев, вступила в брак с Ричардом Вудвиллом.

Энтони Вудвилл, лорд Скейлз: родился ок. 1440 года. Старший сын Ричарда и Жакетты, унаследовал титул графа Риверса. Военачальник и образованный человек.

Элизабет Вудвилл: родилась ок. 1437 года. Дочь Ричарда и Жакетты. Первый брак – с сэром Джоном Греем из Гроуби. После его гибели на поле боя вышла замуж за Эдуарда IV. См. ранее: Йорки.

Ричард Невилл, граф Уорик: прозвище – Делатель королей; родился в 1428 году.

Джордж Невилл: архиепископ Йоркский и лорд-канцлер Англии в первые годы правления Эдуарда IV.

Генри Бофорт, герцог Сомерсет: военачальник армии Ланкастеров.

Джеймс Батлер, граф Уилтшир: лорд, сторонник дома Ланкастеров.

Уильям, лорд Гастингс: родился ок. 1431 года. Ярый сторонник дома Йорков и лорд верховный камергер Англии при Эдуарде IV.

Джон Типтофт, граф Вустер: сторонник дома Йорков. Лорд верховный констебль Англии и образованный человек.

Томас Грей, маркиз Дорсет: старший сын Элизабет Вудвилл и Джона Грея.

Ральф Грей: младший сын Элизабет Вудвилл и Джона Грея.

Бастард Фоконберг: также известен как Томас Невилл, граф Кент. Сторонник дома Йорков.

Антуан: известен как Бастард Бургундский или Великий Бастард, незаконнорожденный сын Филиппа III, герцога Бургундского. Знаменитый участник рыцарских турниров.

Сэр Эндрю Троллоп: известный сторонник дома Ланкастеров.

Сэр Томас Мэлори из Ньюболд-Ревел: яростный рыцарь и изумительный писатель.

Джон Пастон: землевладелец и сочинитель писем.

Джон Литтлингтон: аббат монастыря бенедиктинского ордена в Кроуленде.

Неизвестный кроулендский летописец: один из тех, кто внес свой вклад в «Хроники Кроуленда», охватывающие временной период с 655-го по 1486 год.

Джордж Рипли: августинский каноник и алхимик на службе у Эдуарда IV.

Скоггин, шут Эдуарда IV: ему приписывается авторство «Книги шуток».

Уильям Кэкстон: торговец тканями, негоциант и первопечатник Англии.

Людовик де Бретей, французский рыцарь: обладатель манускрипта «Les dits moraux des philosophes»[1].

Глава 1

Таутон

Энтони Вудвилл, лорд Скейлз, – один из тех, кто поддерживает короля Англии в его противостоянии с непокорным мятежником Йорком. Сегодня Вербное воскресенье, преддверие Страстной седмицы, и сейчас рассвет перед битвой. Преклонив колени, Энтони принимает облатку, которую окунули в вино, кровь Христову. Торжественная месса служится в самом большом походном шатре – шатре герцога Сомерсета. Полотняные стены подогнуты внутрь, чтобы уберечься от пронизывающего ветра. «Сие есть Тело Мое», – произносит священник герцога и скорбно вздыхает о множестве воинов, которым суждено нынче погибнуть. Но Энтони незачем лить слезы, ибо он молод и знает, что будет жить вечно, хотя, несмотря на юный возраст, уже отлично умеет отправлять других на встречу с Создателем. Он не сводит глаз со священного потира и думает о пасхальном чуде. Они с соратниками только что вкусили Тел а Христова. «Ita, missa est»[2], – возглашает священник. Идите, свободны.

Отец Энтони, Ричард Вудвилл, граф Риверс, подходит к оружейному шатру вперед сына. Пока их доспехи извлекают из бочек с песком, оруженосец подносит им обоим кувшины с вином: на битву трезвыми не ходят. Покинув шатер, воины на прощанье поглаживают своих лошадей, и конюхи уводят животных. Конюхи гадают, почему король Генрих не со своей армией, а задержался в Йорке, но прямого ответа от господ они не получают. Только Риверс роняет замечание: «Сомерсет знает, как разобраться с мятежниками. На нашей стороне численность и позиция на вершине холма, и мы служим законному королю. Победа будет за нами, и мы не уступим ни пяди земли».

Энтони кивает и поднимает свою алебарду. Помимо алебарды, у него есть короткий меч на бедре. Луг, на котором будет проходить сражение, находится рядом с деревней Таутон. Скоро он станет известен как Кровавый луг. Всего несколько лет назад здесь была пашня, но теперь, как это часто бывает в Англии, земля снова одичала. Запущенные поля на склонах холмов попадаются по всему королевству. Передовым отрядом ланкастерской армии командуют граф Нортумберленд и сэр Эндрю Троллоп. Отец и сын Вудвиллы находятся во второй линии под командованием Сомерсета. Они стоят чуть в стороне от герцогского штандарта, на котором чередующиеся гербы Англии и Франции обрамляет бело-голубая составная кайма. На собственном штандарте графа Риверса изображение сороки перемежается секторами беличьего поля. Оттуда, где стоят Вудвиллы, почти ничего не видно, к тому же снег, который только что пошел, летит им прямо в лицо, но по рядам пронеслась весть, что лучники Эдварда Йоркского начинают продвижение по Таутонскому лугу, направляясь к вершине холма, где находится командование ланкастерской армии. Возможно, вторая линия и не примет участия в бою, если йоркисты обнаружат, что подниматься вверх по склону не так-то легко. Как бы там ни было, Вудвиллы до последнего не опускают забрала.

Энтони ждет и ничего не говорит отцу. Ни одного слова о том, что чувствует. Он жаждет крови, опасности, приключений и новых неизведанных ощущений. Ему ненавистно это ожидание под свинцовым небом, а назавтра, после завершения битвы, его будет страшить долгая череда неразличимых дней, похожих один на другой. Повседневная жизнь пугает его гораздо больше, чем удар меча. Вот бы армии могли просто сшибаться друг с другом, как самцы оленей в лесу. Увы, битве предшествует множество действий: надо собрать войско, добраться до места битвы, питаться, кормить слуг и лошадей, приобретать оружие и доспехи. Жизнь слишком неспешна.

Тут они замечают волнение в первой линии бойцов. Видно, как штандарт Нортумберленда с разъяренным голубым львом выдвигается вперед. Линии Сомерсета приказано следовать за ним. Дьявол наладил погоду против ланкастерских лучников, ибо их стрелы летят совсем недалеко, в то время как йоркские стрелы стремительно мчатся на крыльях ветра. Тут ничего не поделаешь, остается только спуститься с холма, потеряв выгодное расположение, и встретиться с противником лицом к лицу. На лугу Энтони ввязывается в несколько стычек. Под порывами ветра солдаты изо всех сил пытаются удержать штандарты, и гербовые звери Англии – виверны[3], единороги, вепри, львы, грифоны, йели[4] и драконы – будто вступают в схватку у людей над головами, но вскоре штандарты опускаются. Иногда Энтони удается воспользоваться алебардой, чтобы устоять на ногах, но орудовать ею в такой толпе почти невозможно. Вместе с соратниками он наседает на противника, с трудом продвигаясь по кроваво-снежному месиву, увязая в грязи и спотыкаясь о тела друзей и врагов. Несмотря на колючую метель, Энтони пылает жаром, словно в раскаленной печи, и если ему не удастся развернуться и ослабить ремни шлема, он попросту потеряет сознание.

Но вот, к его облегчению, толпа вокруг редеет, и он может снять шлем, но тут же слышит крики и вопли, доносимые ветром. Куда ни глянь на поле боя, повсюду его соратники отступают. Уронив шлем, он устремляется за ними. Задыхаясь на бегу, оруженосец кричит, что Сомерсет и Уилтшир уже нашли своих лошадей и ускакали. Риверса нигде не видно. Энтони следует за основной массой ланкастерской пехоты, спешащей вниз по скользкому склону, ведущему к реке Кок. Он с трудом сохраняет равновесие. Скоро ловушка захлопнется и наступит время резни. Многие уже погибли, пытаясь преодолеть стремительное течение, – их столько, что Энтони бежит по мосту из тел, но благополучно перебирается на тот берег и ликует.

А дальше он будто погружается в сон. Ему хорошо. Завывающий ветер унялся, вокруг нет ни криков, ни стонов, лишь слышится тихий голос: «Следуй за светом! Следуй за светом!» Смутные фигуры в белом одеянии помогают ему подняться и влекут через залитый ярким светом туннель, который приводит к замку посреди леса. Снег все еще падает, и Энтони нужно найти убежище на ночь. Он стучит в ворота замка. После долгого ожидания ворота открываются, и ему, после осмотра боевых ран, разрешают войти. Но когда он намеревается проследовать в главный зал с мольбой о гостеприимстве, его не пускают. И хотя Энтони голоден и зол, что ему преградили путь, он все-таки ждет у дверей, заглядывая внутрь, поскольку знает: сейчас что-то случится. Внутри очень светло, ибо свет дюжин факелов отражается от стен, расписанных серебром и золотом. В дальнем конце зала видна фигура человека с выбеленным лицом. Человек распростерт на постели, обложенный со всех сторон подушками. Должно быть, он очень болен. На голове у него съехавшая набок корона из золоченой бумаги.

Энтони едва успевает его разглядеть, как зал справа налево пересекает шествие. Его возглавляет девушка необыкновенной красоты с кроваво-красным полотнищем вокруг шеи; в руках у нее сломанный меч. За ней следует мужчина, который держит копье с окровавленным наконечником. Далее шесть девушек несут большие подсвечники, а за ними шествует священник, сгибаясь под тяжестью ноши, укрытой красной парчой. Замыкает процессию охотник, на запястье которого сидит белый кречет. Ни участники шествия, ни зрители не произносят ни единого слова. Все цвета, куда бы ни посмотрел Энтони, необыкновенно чистые: красное одеяние «короля», зеленые платья девушек, фиолетовая ряса священника и синий камзол охотника. Так дети представляют себе священное таинство. На Энтони снисходит всеобъемлющий покой, глубже любой испытанной им страсти.

Когда церемония завершается, Энтони поворачивается и видит, что прямо за ним стоит сэр Эндрю Троллоп. Он получил в сражении ужасную рану, хотя сейчас она его вроде бы уже не беспокоит. За сэром Эндрю стоят другие рыцари, но Энтони не различает ни лиц, ни гербов. Впрочем, он рад повстречать в столь таинственном месте знакомое лицо, чего не скажешь об Эндрю.

– Друг мой, как жаль тебя видеть. Что ты здесь делаешь? – спрашивает он.

Энтони, все еще во власти покоя, не знает, как ответить. Что же он здесь делает?

Затем Эндрю указывает на человека в короне, распростертого на постели.

– Он притворяется нашим королем, – говорит Эндрю. – Смотри, как корчится, будто страдает от страшной раны.

Энтони по-прежнему не смеет ничего сказать. Ему кажется, если он откроет рот, это будет все равно как пытаться говорить под водой. Внезапно Эндрю будто бы не терпится уйти.

– Я зван на пир, – произносит он. – Друг, не присоединишься? Отобедай со мной ради нашей дружбы. – Улыбаясь, он тянет Энтони за рукав, но от его прикосновения странный ужас охватывает молодого воина, и сознание покидает его.

Придя в себя, он пробуждается в теле, наполненном болью. Лежа с закрытыми глазами, он пытается определить источник мучений: сильнее всего болит в левом бедре и затылке. Доспехи и одежда с него сняты, он голый, ему холодно. Затем он открывает глаза и видит, что лежит на каменном полу в тесных темных покоях и тощий плешивый священник в коричневой рясе, склонившись над ним, тянется к металлической фигурке крошечного человечка, что висит на цепочке у Энтони на шее. Когда священник замечает, что Энтони открыл глаза, он отшатывается в изумлении. Энтони бесстрастно его разглядывает, а потом спрашивает:

– Милорд, вы в часовне Аберфорда. Вас считали мертвым два дня. Сегодня третий. Какие-то женщины – шесть женщин – доставили сюда ваше тело на дрогах и просили похоронить вас рядом с часовней. Они сказали мне, что тело, судя по накидке, принадлежало лорду Скейлзу, и оставили деньги на погребение. Вообще-то вас бы уже похоронили, но земля оказалась слишком твердой для могильщиков, да у них сейчас повсюду работы невпроворот. Вот ваш саван.

Рядом с Энтони лежит белое полотнище. Священник, опомнившись, прикрывает тканью нижнюю часть тела Энтони и взволнованно продолжает:

– Но ведь вы прямо новый Лазарь! Каково это – умереть? Что вы видели? Там есть чистилище или, как некоторые говорят, только небо и ад? В загробной жизни есть животные? Какую форму принимают люди после смерти? Это правда, что спасенные могут смотреть вниз на проклятых?

У священника еще много разных вопросов, но Энтони прерывает его:

– Я вовсе не умер. Я был в замке посреди леса. Есть такие неподалеку?

– В этом графстве много замков. Хотя замок в лесу мне не известен, я никогда не ухожу далеко от этого святого места.

Священник помогает Энтони добраться до постели, и следующие три дня тот отдыхает. Он расспрашивает священника, что слышно о лорде Риверсе, сэре Эндрю Троллопе, короле Генрихе и других, но благочестиво узколобый священник ничего не знает о делах сильных сего государства. Зато он дока по части Библии и без конца возвращается к Лазарю: как тот лежал, смертельно больной, в Вифании, но Иисус, узнав об этом, промедлил на пути в тот город. Он подождал, пока Лазарь умрет и черви греха и разложения устроят пиршество в теле несчастного. На четвертый день Иисус вошел в Вифанию и, хотя тело Лазаря уже смердело, повелел ему восстать из мертвых, сказав: «Всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек».

Энтони хочет знать, почему Иисус ждал четыре дня, прежде чем спасти Лазаря. И получает ответ, что Иисус должен был сотворить чудо, священное чудо, которое воодушевило бы верующих и посрамило неверующих. Священник продолжает:

– Для тех, кто видел все своими глазами, это было настоящее чудо; а для нас, потомков, это особая история, которую мы называем притчей.

– Притча – это предание, которое говорит несколько о другом по сравнению с тем, о чем, казалось бы, идет речь. Любой случай или событие, описанные в Библии, имеют четыре значения.

Энтони впадает в беспамятство, так и не успев узнать четыре возможных уровня значения. Ему кажется, что он различает собственный голос, спрашивающий священника:

– Но почему только Лазарь? Почему Иисус не воскресил всех умерших в Вифании? Или всех умерших на земле от сотворения мира? – Но даже если ему ответили, он не слышит, да и в любом случае он на самом деле спрашивал только об одном: «Почему я?»

На четвертый день йоркисты приходят схватить Энтони. До них дошли слухи, что в часовне укрывают ланкастерского мятежного лорда.

– Мы забираем вас отсюда. Можете сначала помолиться, потому что вы уже покойник, лорд Скейлз, – обращаясь к Энтони, говорит сержант, перед тем как приступить к чтению приговора: – Под Таутоном, в графстве Йорк, в сопровождении французов и шотландцев, врагов короля, названные здесь лорды лживо и предательски, идя против веры и своего сеньора, развязали войну против короля Эдуарда, их законного, истинного и естественного сюзерена, поставив себе целью таким образом уничтожить его, лишить королевского положения, короны и чести, и таким образом начали с этой целью сражение против его названного положения, проливая кровь великого множества его подданных. В оной битве всемогущему Господу было угодно даровать ему, по Своему могуществу и милосердию, победу над врагами и мятежниками и не попустить им достичь сей лживой и предательской цели. Вследствие чего следующие предатели приговариваются к смерти…

В этом месте сержант делает паузу и принимается водить пальцем и взглядом по длинному списку приговоренных. Чтение дается ему нелегко, и он делает еще одну попытку одолеть написанное. Он шевелит губами, с трудом разбирая имя за именем. Затем:

– Вашего имени здесь нет. – Сержант с растерянным видом покидает часовню, чтобы посоветоваться со своими спутниками, ждущими снаружи.

– Все в порядке. Вас сочли убитым на поле сражения, но раз вы Божьей милостью найдены живым, нам велено доставить вас к королю Эдуарду и вашему отцу, верховному констеблю Англии, лорду Риверсу.

Бессмыслица какая-то! Когда Энтони закрывает глаза, он слышит крики священника:

– Теперь вы превзошли Лазаря, ибо уже второй раз восстали из могилы!

Вскоре Энтони помогают перебраться на повозку, которая доставит его к Йорку. Это унизительно, но ничего не поделаешь: он слишком ослабел от полученных ран. Дороги покрыты рытвинами, и весь путь – сплошное мучение, причиняющее невыносимую боль. Рана в боку опять открывается, и ему снова требуется перевязка. Энтони часто впадает в беспамятство, но в моменты прояснения сознания он узнает о масштабе победы Эдуарда и о последствиях сражения. Считается, что в битве на Вербное воскресенье приняли участие 200 000 человек и большинство из них были убиты. Но разве во всей Англии нашлось бы столько мужчин? Уэллс, Морли и Джон Невилл были среди погибших на поле боя, и их, несмотря на благородное происхождение, бросили в общую могилу вместе с простолюдинами. Нортумберленд умер от ран в Йорке. Король Генрих, королева Маргарита и герцог Сомерсет удирают в Шотландию. Уилтшир тоже в бегах. Сопровождающие Энтони считают, что делу Ланкастера пришел конец, но подробностей о лорде Риверсе и его месте при новом порядке они не знают.

Пока они едут, Энтони просит у сержанта позволения посмотреть приговор. Там нет не только его имени, но также и имени военного советника герцога Сомерсета, сэра Эндрю Троллопа. Энтони знал Эндрю с давних пор. Тот начинал простым воином и возвысился до командира отряда графа Риверса во время французского похода. Позже он сражался при Уэйкфилде и был посвящен в рыцари после битвы под Сент-Олбансом. Если удастся найти Эндрю, можно спросить у него, как назывался замок.

Энтони спрашивает сержанта, не слыхал ли тот, где теперь сэр Эндрю, и узнает, что Эндрю был среди убитых на поле брани. Он продолжал сражаться, пока ему не отрубили обе руки. Вместо скорби Энтони охватывает злость на призрачное видение, которое дурачило его, приглашая, как он теперь понимает, на бесплотный пир. Затем, опомнившись, он злится, что позволил себе так легко обмануться. Иллюзии лишь для тех, кому не удалось познать восторг в реальной жизни. Таинственное шествие, свидетелем которого он стал в неизвестном замке, не имело смысла.

Хотя горячечных приступов становится меньше, временами Энтони посещают видения: яркие геральдические цвета гербов, поднимающиеся над водой; перевал через холм сквозь лес, охваченный пламенем пожара; стол, уставленный гнилыми яствами, и он пробуждается от этих видений, преисполненный дурных предчувствий. Время в пути течет медленно, но Энтони не выказывает желания поскорее добраться до места: он в ужасе от одной только мысли о новой встрече с отцом. Она должна бы сулить радость, но он знает, что такого не будет, и пытается отрепетировать их спор, который неизбежно случится.

По прибытии в Йорк ему помогают выбраться из повозки и приносят костыль. Опираясь на него, Энтони добирается до собора, во дворе которого видит отца, сидящего под цветущим деревом боярышника.

Отец поднимается, и они заключают друг друга в объятия. Пристально вглядываясь в него, отец проводит ладонью по лицу и туловищу Энтони, словно убеждаясь, что перед ним его сын и он все еще жив. Затем он снова садится на землю, и начинаются взаимные обвинения.

– На поле боя я потерял тебя из виду, – говорит Энтони, не в силах сдержаться. – Куда ты подевался? Побежал продавать свой меч герцогу Йоркскому?

Отец откидывается назад, снова привалившись спиной к дереву, и жестом приглашает Энтони сесть рядом, но тот не желает. Превозмогая боль, он продолжает держаться прямо, глядя на отца сверху вниз.

– Солнце Йорка принесло нам погоду получше. Пора научиться называть Эдуарда королем… И все было не совсем так, – говорит отец. – Увидев, что Нортумберленд в беде, я бросился на помощь, вернее, попытался, но мне не удалось пробиться к его штандарту. И когда я понял, что ничего не выйдет, все вокруг начали отступать, и я присоединился к ним. Но меня схватили, прежде чем я успел добраться до лошадей. После такой битвы я уже не сомневался, что дело Ланкастера безнадежно проиграно навсегда. Поэтому, когда меня привели к Эдуарду, я покорился ему и умолял о прощении, и сей великий принц выказал мне милость и даже благоволение, так что я остаюсь верховным констеблем Англии. Если я и продал свой меч, за него я купил твою голову, Энтони. Эдуард пощадил и твою жизнь, и можешь, кстати, рассчитывать на повышение. Я уж подумал, что потерял тебя. Лишиться…

– Тогда я тоже буду клятвопреступником, как ты. Отрекшимся и про́клятым.

– Лучше бы улыбнулся и поблагодарил отца за спасенную жизнь. Скажи, с какой стати ты должен считать себя клятвопреступником?

Теперь они уже кричат друг на друга. Видимо привлеченный их криками, к ним подходит какой-то человек и, остановившись неподалеку, прислушивается к спору. На нем грубая стеганая холщовая безрукавка и облегающие штаны из потертой коричневой кожи. Худощавое лицо выражает некоторое беспокойство, и он умоляюще машет рукой, словно призывая Энтони и его отца успокоиться или, по крайней мере, говорить потише. Хотя, возможно, он просто хочет попросить денег. Они решают не обращать на него внимания.

– Я не просто считаю, я знаю. Мы оба преклоняли колени и клялись перед Богом в верности королю Генриху. Страшный грех нарушать клятву, данную перед Богом.

– Верно, так и есть, – соглашается он. – Клятва перед Богом священна! А как же насчет короля Генриха, который в день своей коронации клялся перед Богом милосердно вершить закон, чтить справедливость во всех своих решениях и сохранять мир в королевстве? Он не выполнил своих обещаний.

Помнишь, как убили молодого Рутланда? А помнишь, как люди графа Девоншира окружили дом законника Николаса Редфорда и уговорили его выйти из спальни, обещая, что не причинят ему никакого телесного вреда. Редфорд спустился вниз. Из его покоев вынесли все ценное, а ему сказали, что он должен явиться и поговорить с герцогом, и Редфорд ответил, что он тут же поедет ко двору герцога. На это ему было сказано, что все его лошади конфискованы. Тогда Редфорд обратился к сыну герцога, предводителю злодеев: «Сэр, ваши люди разграбили мой дом и забрали лошадей, поэтому я не могу отправиться с вами к моему лорду, вашему отцу. Умоляю вас дать мне возможность ехать верхом, ибо я стар и не в силах идти». Но ему велели добираться пешком, и не успел он отойти от дома, девять человек напали на старика и перерезали ему горло…

Теперь мужчина в безрукавке встревает в разговор:

– Один джентльмен пил в таверне, а его компаньоны решили подшутить над ним. Один из них незаметно вышел и переставил седло на его лошади задом наперед. Затем, когда следующим вечером они снова встретились в таверне, друзья спросили его, как он вчера добрался домой. «Хороший вопрос, – ответил он. – Когда я вышел отсюда, то обнаружил, что какой-то злой человек отрубил моей лошади голову, и мне пришлось направлять ее домой, засунув ей в горло палец». А-хаха-ха! Посмеялись бы лучше, добрые господа, а то вы оба слишком мрачны и угрюмы.

Выдержав паузу, он корчит преувеличенно печальную гримасу, после чего продолжает:

– Скоггин – вот имя! Наверняка все то, что приключилось с Редфордом, было давно, а старина Скоггин полагает, что нынче пришла весна и всем нам пора веселиться.

Граф Риверс отмахивается, словно отгоняет муху:

– Поди прочь, мы заняты, и у нас нет времени на нищих.

– Но, милорд, простите Скоггина, вы ошибаетесь. Скоггин – не нищий. Он здесь, чтобы развлекать вас сотнями веселых шуток и ужимок. Он не просит денег, ибо всем известно, что дурак с деньгами не дружит.

Вместо этого он ищет, во что одеться, где укрыться, что поесть, ибо он представляется здесь как ваш домашний шут. Та-рам!

Риверс не обращает внимания на Скоггина и продолжает:

– Разве конец Редфорда не достоин сожалений? Где тогда была справедливость короля? И вспомни, как предали на пути в Кале герцога Саффолка. Полудюжиной ударов ржавым мечом ему отрубили голову, оставив ее валяться на песке около Дувра. Сколько еще преступлений и непотребств должен я перечислить? При Генрихе бесправие, волнения, междоусобные споры и стычки, глупые решения, безвинно пролитая кровь, нарушение законов, предвзятость, беспорядок, вымогательство, убийство, насилие и порок верховодили всем и вся в благородном английском королевстве. Более того, из-за него мы потеряли наши земли во Франции. Король не может усесться на трон и думать про себя: «Вот теперь я король и могу делать все, что захочу», потому что по сути коронация – договор, который связывает обе стороны.

– Король – король навеки, а рыцарь может быть на час! А-ха-ха!

На него по-прежнему не обращают внимания. Риверс продолжает:

– Генрих должен был править своими подданными мудро и не исполнил долг. Более того, он нарушил Акт согласия, подписанный лордами и парламентом в прошлом году. Согласно этому закону, отец Эдуарда Ричард и сам Эдуард после него объявлены наследниками Генриха и претендентами на корону в случае смерти или отречения Генриха. И вот теперь Генрих нарушил клятву и не подчинился Акту согласия: он убил Ричарда Йоркского, и его отрубленная голова с бумажной короной насажена на прут решетки башни Миклгейт в Йорке. Поэтому никакая присяга, принесенная такому королю-клятвопреступнику, не может считаться праведной.

– Клятвопреступник или нет, Генрих – все еще король. Он не умер и не отрекся.

– Да нет же, отрекся. Он покинул свое королевство и убежал к шотландцам, врагам Англии. Генриха следует считать отрекшимся от трона. – И прежде чем Энтони успевает перебить его, отец поспешно продолжает: – Правление дома Ланкастеров с самого начала основывалось на попрании наследования по крови. Весь род Ланкастеров должен считаться узурпаторами, так как более полувека назад Генрих IV поднял восстание против короля Ричарда II и убил его. Когда король Ричард умер, его наследником должен был стать Эдмунд Мортимер, внук второго сына Эдуарда III, и с тех пор по линии Мортимеров именно Йорк, его кузен, владеет истинным правом на трон. В нашем мире без генеалогии никуда. Генеалогия и геральдика – вот две науки, которые надо знать.

– Мудрая мысль. Жаль, Скоггин не так умен, – говорит горе-шут, потирая подбородок, и продолжает: – Господа, пусть я никто и пришел из ниоткуда, но благодаря вашим добрым светлостям у меня есть шанс стать кое-кем. Хоть у меня нет прошлого, вы можете дать мне будущее. – И, обращаясь к Энтони, он добавляет: – У вас очень красивое лицо. Наверняка это признак доброты?

Прежде Ричард, понимая, что на кону жизнь сына, торопился высказать свои доводы. Но теперь, сбитый с толку замечанием Скоггина, он замолкает, поскольку все аргументы вылетают у него из головы.

– Какой позор свергать святого человека! Генрих – священный король, чьи молитвы поддерживают и защищают королевство.

До Энтони вдруг доходит, что отец ни разу не смеялся над чем-нибудь забавным.

После многозначительно смешка Ричард продолжает:

– Итак, нами будто бы управляет простодушный святой, да? И сколько же чудес явил наш святой миру? Правда в том, что Генрих своенравен, жесток, труслив и безумен. Из-за узурпаторства Генриха Болингброка Бог разорил королевство и проклял его внука безумием, как проклял Навуходоносора, который «ел траву, как вол» и «волосы у него выросли как у льва, и ногти у него – как у птицы»[5]. Что же до нашего праведника Генриха, с мозгами у него беда, и он едва помнит, как ходить. Он пускает слюни и лопочет, как дитя…

У Энтони перед глазами всплывает образ человека в косо надетой короне, распростертого на постели. Отец все больше распаляется:

– Тогда как Эдуард… Эдуард – король по воле Божьей. Рослый, мужественный, решительный и щедрый, он король до кончиков ногтей. Эдуард не прячется в часовне, но ведет в бой.

Тут Скоггин набирается наглости ткнуть пальцем в лицо графу Риверсу:

– Эдуард восходит, а Генрих нисходит. Вот путь колеса фортуны в его бесконечном вращении. Глядите, пусть блестящая голова Скоггина будет Эдуардом, а грязные ноги Скоггина будут Генрихом.

Затем это гротескное существо начинает ходить колесом, желая показать, что тот, кто наверху, однажды окажется внизу, а низший, напротив же, станет высшим. Остановившись и переведя дыхание, он продолжает:

– Вот так и у Скоггина. Поглядите, сколь скудно его облачение. Ни шапки, ни пояса, я уж не говорю про шутовской костюм и погремушку из свиного пузыря, – нет у него никаких атрибутов балагурства. Но когда-нибудь все будет по-другому: его ноги окажутся над головой, и его провозгласят королем шутов, и именно он, Скоггин, станет главенствовать в Парламенте дураков. – И шут еще несколько раз проходится колесом, чтобы донести свои слова до слушателей.

Но отец Энтони отворачивается от шута, обращаясь к сыну:

– Мудрые следуют за человеком, который рожден вести за собой. Для глупости нет награды, если таковой не считать виселицу или топор палача. Энтони, ты слышишь меня? Ты можешь не отвлекаться хоть минуту?

Скоггин просто сияет при слове «глупость» и подскакивает к ним, чтобы снова вмешаться в разговор:

– Скоггин не всегда был таким, он провел семь лет как отшельник, перебирая четки и надеясь, что его посетят видения. Наконец он увидел ангела, и тот сказал ему: «Бог услышал твои молитвы и желает вознаградить тебя за твое благочестие. Он предлагает тебе выбор между красотой и глупостью. Что ты выбираешь?»

Но Риверсу совсем не интересно, что выбрал Скоггин.

– Убирайся, или я прикажу схватить тебя и высечь кнутом.

– Скоггин, конечно, уйдет. Но за долгие годы Скоггин заметил, что тот, кого он считает дурным человеком, всегда плохо заканчивает. Мы встретимся снова при совсем других обстоятельствах, и то, что было наверху, окажется внизу, а низшее станет высшим. – И с этим предсказанием самопровозглашенный шут направляется восвояси. Но вдруг, обернувшись, произносит, указывая на Энтони: – Никто не знает наверняка, служит он Богу или дьяволу.

Глядя вслед уходящему Скоггину, Энтони задумывается: шутил тот или нет?

Будучи воскрешен из мертвых, Энтони не видит здесь повода для смеха. Он провожает взглядом проклятого нищего попрошайку и возвращается к спору:

– Я услышал тебя, но из головы не выходит, что всего три недели назад ты был счастлив следовать за человеком, которого сейчас обличаешь как клятвопреступника и недоумка. Ты учил не щадить врагов, а теперь называешь их соратниками. Или ты забыл, что йоркисты уничтожили наших друзей? Ты стал слугой тех, кто убил Нортумберленда, Уэллса и Троллопа – наших боевых товарищей. Твои слова умны, но это не значит, что они правильны. При желании ты легко нашел бы аргументы в пользу Генриха и против Эдуарда. И если снова вспыхнет война, возможно, ты так и поступишь. Разумеется, ты умнее и всегда можешь сокрушить меня словами, но не заставишь поверить тебе.

– Может, сядешь? У меня шея затекла глядеть на тебя снизу вверх. Этот век едва начался, когда я родился, а теперь я уже старик. И слишком стар, чтобы бежать во Францию или, того хуже, искать убежища в пустынных лесах Шотландии. В юности я служил во Франции с герцогом Саффолком и с Ричардом Йоркским. Они оба лишились головы, а я все еще здесь, сижу на солнышке и готов служить королевству. Если ты не выкажешь почтения новому государю, тебя тоже казнят, а меня заставят смотреть на эту казнь. Никому не пожелаю видеть смерть своего ребенка. И еще одно: если ты сбежишь к Ланкастеру, во всем обвинят меня и отрубят мне голову. Ты прав, я умнее тебя, и поэтому, а еще потому, что я твой отец, и потому, что благоразумие требует проявить сыновнее послушание, я надеюсь, что ты прислушаешься к моим словам и помиришься с Эдуардом.

И тогда Энтони валится на землю и устраивается рядом с отцом под боярышником.

– Ты молод, и скоро наступит лето, – мягко замечает отец. – И теперь нам надо воссоединить тебя с твоей женой.

Глава 2

Кроуленд

Почтение королю Эдуарду выказано, и Энтони дает обещание присутствовать на коронации, которая скоро состоится в Лондоне. Сейчас он покидает Йорк, направляясь на юг в Донкастер, а оттуда – в Линкольн и затем в Норфолк. Владения Скейлзов разбросаны вокруг епископского города Линн. Графство и тамошние поместья Скейлзов разбогатели на торговле шерстью. Когда водятся денежки, женская красота сияет ярче. Так случилось и с Элизабет де Скейлз, единственной дочерью и наследницей лорда Томаса Скейлза, вдовой Генри Буршье, а теперь женой Энтони. Когда Энтони уезжал из поместья Миддлтон ко двору герцога Сомерсета перед той судьбоносной битвой, Элизабет, или Бет, все еще одевалась в черное в знак глубокого траура по Буршье и не пустила Энтони в постель.

«Слишком мало времени прошло, – говорила она тогда. – Я должна скорбеть и молиться, чтобы его душа упокоилась с миром».

Обильные весенние ливни делают путешествие на юг трудным и болезненным. К счастью, конь Энтони, быстроногий скакун по кличке Черный Саладин, идет ровно, не спотыкаясь. Путь лежит через разоренные земли. Повсюду встречаются заброшенные подворья и остывшие очаги. Леса снова наползают на земли, где царили около полувека назад. Когда-то в Англии жило больше людей. Но потом пришла чума, а за ней последовали кровопускания в битве при Сент-Олбансе, затем были Блор-Хит, Ладфорд, Нортгемптон, Уэйкфилд, Мортимерс-Кросс и Вербное воскресенье. Когда это проклятие падет с королевства? Возможно, эти сражения – прелюдия к концу света.

Не исключено, что неспокойное время закончилось и в жизни Энтони не будет больше битв. Но его отца воспитали и сделали циником прошлые бедствия. Помимо всего, отец никак не может забыть унижение, пережитое им в Кале в начале года. Советник Генриха послал графа Риверса в Сэндвич, где ему предстояло заняться мобилизацией флота в помощь герцогу Сомерсету, выступавшему против повстанцев в Кале, которыми командовали Уорик и Эдвард Марч, сын и наследник Йорка. Но не успел граф Риверс проделать основную часть работы, как один йоркский капитан предпринял неожиданную атаку на Сэндвич и не только потопил несколько ланкастерских кораблей, но и взял в плен графа Риверса с Энтони и вывез их в Кале. Там они предстали перед Эдвардом Марчем и графом Уориком. Когда отец заявил протест, Уорик велел ему заткнуться, прибавив, что «сыну простого сквайра негоже так разговаривать с лордами королевской крови» и что «Риверс – мошенник, который по рождению не был благородным и пробился только через женитьбу». Все это происходило на глазах Энтони: Уорик бранил его отца, словно нашкодившего школяра. И хотя Вудвиллов вскоре отпустили, поскольку тогда Уорик и Йорк еще изображали верность королю Генриху, нанесенное оскорбление жгло разум Риверса.

Теперь, когда и Уорик, и отец служат королю Эдуарду и входят в его Тайный совет, Энтони задается вопросом, как же все обернется. Он знает, что отец жаждет мести и строит далеко идущие планы. По мысли Энтони, будь Уорик поумнее, он убил бы их обоих, пока была такая возможность. Но Энтони не может умереть. И не позволит втянуть себя в интриги отца в качестве его пособника. Не станет он обращать внимание и на мать, что бы там Жакетта ни нашептывала. Он сам будет творить свою судьбу вдали от двора.

По возможности, на отдых он останавливается в монастырях. За трапезой обычно идут разговоры на всякие святые темы. От монастыря Холбич не более дня пути до Норфолка. Там ему доводится присутствовать на проповеди, в которой настоятель особенно подробно разбирает добродетель целомудрия:

– Самсона сгубила страсть к Далиле. Ланселот мог бы считаться безупречным рыцарем, если бы не его прелюбодеяние с Гвиневрой, после какового грехопадения он сошел с ума и убежал в лес. Похоть делает всех мужчин дураками. Любовь является своего рода безумием, которое приковывает мужчин к женщинам. Ясные глаза, золотистые волосы и юная плоть очаровывают, но конец у всех один: кормить червей в могиле. В Притчах написано: «Ибо мед источают уста чужой жены, и мягче елея речь ее; но последствия от нее горьки, как полынь, как меч обоюдоострый; ноги ее нисходят к смерти, стопы ее достигают преисподней»[6]. Да никогда не простит Бог того, кто возжелает поклоняться и служить этим необузданным одержимым блудницам, которые еще хуже, чем я могу сказать. И задумайтесь над словами из Послания к коринфянам: «…плоть и кровь не могут наследовать Царствия Божия, и тление не наследует нетления»[7].

На следующий день, когда Энтони скачет дальше, слова настоятеля не выходят у него из головы. Ему бы размышлять о тлении смертной плоти и ступенях, ведущих в ад, но перед глазами встает образ леди Скейлз, и он вспоминает разлет ее бровей, ее надменное лицо и аппетитные формы, обтянутые блестящей черной тканью платья, – обещание не ада, но рая. Когда он размышляет о напускном благочестии супруги и ее неприступности, его подозрения возвращаются. Нет, она не по покойному мужу скорбит! Правда в том, что она сохнет по красавчику Джеймсу Батлеру, графу Уилтширу, «прекраснейшему рыцарю этой страны». Когда они были в Элтхеме, он видел, как Бет не сводила глаз с Батлера, который показывал, как он хорош в фехтовании. Половина благородных дам Англии, включая родную сестру Энтони, спят и видят, как бы разделить с Батлером постель. Он строен, с длинными темными вьющимися волосами, пронзительным взглядом и волевым подбородком. Хоть его и величают «прекраснейшим рыцарем этой страны», также его называют «улепетывающим графом», и мало кто из мужчин относится к нему с симпатией. О нем говорят, что воюет он «главным образом пятками», поскольку улизнул с битвы при Сент-Олбансе, переодевшись монахом, а затем бежал с поля Мортимерс-Кросс еще до начала боя, одетый на этот раз слугой. И все-таки Бог благословил его такой внешностью, которой можно только позавидовать.

К тому времени, когда Энтони прибывает в Норфолк, он преисполняется решимости положить конец играм жены в целомудренный траур и взять ее силой, даже если застанет ее на коленях в часовне в молитве об усопшем муже. С этой мыслью он пришпоривает Черного Саладина.

На дворе уже ночь, когда он добирается в поместье Миддлтон. Тут же, расталкивая в стороны слуг, он со всех ног бежит по лестнице, будто взбирается на крепостную стену, и рывком распахивает дверь в спальню. Кровать под балдахином окружена свечами. В их свете он видит, что жена в страхе выпрямилась на постели, а рядом с ней сидит ухмыляющийся Джеймс Батлер.

Содрогнувшись, Энтони отворачивается. Он и не знал, что на свете бывает такой ужас… он только что увидел жену в постели с мертвецом. В битве при Таутоне Джеймс Батлер, «улепетывающий граф», опять сбежал с поля боя, но на этот раз недостаточно быстро, и йоркские всадники догнали его в Кокермуте и привели в Ньюкасл, где ему по повелению короля отрубили голову. Затем голову графа отправили на юг, и сейчас, как слышал Энтони, она выставлена на всеобщее обозрение на Лондонском мосту. Хотя у особы в постели Бет голова все еще на плечах, теперь Джеймса Батлера, если это был он, а не какая-нибудь имитация, уже не назовешь «прекраснейшим рыцарем этой страны», ибо все его лицо покрыто жуткими ранами и запекшейся кровью.

Энтони бросается вниз по лестнице, подбегает к своему коню и взлетает в седло. Жена, босиком и в одной сорочке, бежит за ним. В слезах умоляет она взять ее с собой, но он, даже не взглянув на нее, всаживает шпоры в бока Черного Саладина и скачет прочь во весь опор, словно жена – преследующий его призрак. Перед самым рассветом он добирается до Кроулендского аббатства. Как и любой монастырь, аббатство является своего рода хорошо охраняемым замком; монахи составляют его гарнизон, сражающийся против порочности внешнего мира, и здесь, наверное, можно укрыться от чудовищного создания, что он видел в постели Элизабет. Это бенедиктинское аббатство лучше некуда оснащено для отражения любой атаки демонов, и монахи здесь молятся и размышляют со всеми удобствами. Энтони отводят самые роскошные комнаты на монастырском постоялом дворе.

Проспав много часов, к концу дня он просит принять исповедь. Духовник советует ему рассказать о призраках аббату:

Когда после вечерни все собираются в трапезной на ужин, Энтони заикается о том, что видит мертвецов. Аббат Джон Литтлингтон расплывается в широкой улыбке, но приставляет палец к его губам. Они в молчании ужинают жареным лещом и солеными кембриджскими угрями с ячменными лепешками, запивая их гасконским вином. Во время трапезы молодой монах, стоя за аналоем во главе стола, читает житие святого Гутлака, как раз то место, где описывается его участие в Дикой Охоте[8]. После ужина аббат и некоторые из старших монахов, включая приора – первого помощника аббата, смотрителя постоялого двора, казначея, библиотекаря, лекаря, келаря и летописца, идут в дом собраний капитула. На стенах просторного помещения висят гобелены, на одном из которых изображены три мертвых и три живых короля, на другом – осада Иерусалима, а на третьем – орудия Страстей Господних. Монахи с нетерпением ждут, что Энтони поведает им о великой битве, прошедшей на севере страны, и политических последствиях сбора йоркских лордов вокруг Эдуарда, но Энтони почти нечего сказать. Вместо этого он спешит описать, как встретил двух человек, точно мертвых, но казавшихся совсем живыми.

– А теперь скажите, благочестивые господа, я сошел с ума или проклят? – спрашивает Энтони.

Он надеется получить совет, как на будущее избежать посещений мертвецов, но тут его ждет разочарование. Аббат, крупный человек, решительный в движениях и высказываниях, уже слегка пьян. Он так неистово хлопает по столу, что тот шатается.

– Разумеется, вы не сошли с ума! – убежденно заявляет он. – Мир полон чудес и совсем не таков, каким его воображают простолюдины. Слышали, что случилось в Коггесхолле всего несколько лет назад? Все прихожане Коггесхолла стали свидетелями этого явления, выйдя с воскресной службы. Прямо перед собой они увидели якорь, от которого тянулся канат. И хотя корабль находился высоко в небесах, скрытый облаками, люди слышали, что матросы пытаются втащить якорь, но безуспешно. Наконец один из моряков, перебирая руками, сам спустился по канату, где прихожане его и схватили, желая узнать, что происходит. Увы, он не мог дышать сыростью нашего более плотного воздуха и почти сразу скончался.

Энтони замечает, что другие монахи слышат этот рассказ не в первый раз. Лекарь даже не пытается скрыть пренебрежение.

– Бог создал чудеса, чтобы мы удивлялись! Радовались и изумлялись! Кто не слышал о зеленых человечках – мужчинах и женщинах, – что живут в пещерах и под папоротниками и не умеют говорить по-английски? А что вы скажете о дожде из лягушек и жаб, который обрушился на Тильбери в прошлом году? Мудрые люди знают, что одно прячется в другом, и нет четких границ между живым и мертвым, зверем и растением, обитателями неба и земли, ибо это все идеальный единый мир. Подумайте о чудесной растительной овце Татарии[9], что произрастает в землях, населенных монголами. Овца, которая имеет свои корни в земле, питается травой вокруг, а затем, когда съедена вся трава, до которой позволяет дотянуться стебель, плод умирает от голода. Но его семена порождают других растительных овец. Наша земля имеет потайные дверцы, через которые необычное приходит в этот мир и уходит из него. Да вот только на прошлой неделе здесь, в Кроуленде, мы все видели обнаженных мужчин и женщин, которые стояли на ветвях дерева не далее чем в полете стрелы от ворот монастыря! Как говорится в «Dialogus Mira culorum»[10] Цезария Гейстербахского, Бог посылает нам чудеса в качестве указателей, чтобы направить к самому великому Чуду, которое есть Он Сам.

Аббат распахивает объятия, словно приглашая Энтони прильнуть к Богу чудес, и Энтони отвечает:

– Это и впрямь изумляет. Но я-то видел сэра Эндрю Троллопа и графа Уилтшира, которых знал лично и которые теперь мертвы. Как такое может быть?

– Нелегко поверить, что мертвецы способны вылезать (не знаю уж как) из могил и бродить, сея ужас и третируя живых, а затем снова возвращаться в гробницы, которые сами собой неожиданно разверзаются, чтобы принять их. Но разве мало в наше время подобных примеров, истинность коих подтверждена многочисленными свидетельствами? – Аббат понижает голос и продолжает: – Ходячие мертвецы совсем не редкость, и я мог бы поведать вам много баек о них. Но расскажу только одну. Вот эту. Один злой человек, пытаясь избежать наказания, дал деру из Йорка и поселился в далекой деревне. Там он женился. Но вскоре заподозрил, что супруга изменяет ему. Спрятался он за стропилами в спальне, откуда мог наблюдать за поведением жены, однако по неосторожности свалился на пол и сильно расшибся, вследствие чего через пару дней умер. Похоронили его по христианскому обряду, хотя, будучи порождением сатаны, он этого не заслужил, поскольку не желал терпеливо лежать в своей могиле, но бродил, преследуемый жутким лаем своры собак, так что жители деревни были вынуждены запирать на засовы двери от захода до восхода солнца в страхе перед этим ужасным монстром. Те же, кто в это время оказывался на улице, неизбежно были убиты.

В конце концов жители деревни взяли лопаты и пошли к его могиле. Они очень удивились, как неглубоко пришлось копать, прежде чем добраться до тела, раздувшегося до огромных размеров. Лицо у него опухло и налилось кровью, а саван чудовища превратился в клочья. Гнев придал людям смелости, и они принялись рубить труп остриями лопат, и оттуда вылилось столько крови, будто рассекли мешок, туго набитый пиявками, что кормились на множестве людей. Тогда они потащили труп к костру, но чудовище никак не загоралось, пока ему не вырезали сердце. Такие происшествия суть есть предупреждения, призывающие нас к добродетельной жизни. Милорд, ваше видение не столь уж необычно или важно. И все-таки признаюсь, что завидую вашему столкновению с существами из загробной жизни.

В заключение своей речи аббат просит кроулендского летописца отвести Энтони в скрипторий, где тот мог бы продиктовать рассказ о событиях битвы в Вербное воскресенье, а также изложить в подробностях свои встречи с призраками. (В особенности аббата интересует и вдохновляет рассказ о том, как умершие следуют по туннелю из света наверх, где их приветствуют создания в белых одеждах.)

Оставшись наедине с летописцем, Энтони спрашивает:

– Наш аббат – великий человек, – угрюмо отвечает летописец, доставая письменные принадлежности.

Он добросовестно, хоть и кратко записывает рассказ Энтони о призраках, но куда больше его интересуют встречи Энтони с королем Генрихом и королем Эдуардом, а также битва в Вербное воскресенье.

– Правильно ли я записал? – хочет знать летописец. – Мне не доводилось бывать в бою. – В его голосе звучит тоска.

Энтони пытается изобразить словами битву, но, по правде говоря, когда забрало опущено, он и сам видит очень мало – разве что суету и толпы закованных в броню мужчин, которые теснят друг друга. Хроникер показывает ему написанное: «Кровь убиенных смешалась со снегом, покрывшим в тот миг землю, а когда снег начал плавиться, она стекла в колеи и канавы на протяжении двух-трех миль самым кошмарным образом». Да, так оно и было, и разве не странно, что тщательно выведенные чернилами слова столь точно воскресили все это в памяти? Энтони впечатлен.

Летописец упорно расспрашивает его о политике и о войне. Наконец, отложив перо, он вздыхает:

– Вы и ваши сверстники творят историю, а я всего лишь записываю ее. Имена Скейлза и Риверса уже знамениты, о них все говорят, тогда как мое имя к следующему поколению забудется. Даже сейчас его мало кто знает.

(И то верно. Хотя Энтони, как положено, познакомили и с летописцем, он уже не помнит его имени.)

Энтони пролистывает несколько более ранних страниц хроники. В основном там записаны всякие приходские разговоры и на удивление скудные события из жизни аббатства, а чаще всего встречаются восхваления поступков и мудрости аббата Джона Литтлингтона. Похоже, аббат занимает в хрониках куда более заметное место, чем король Генрих или герцог Йоркский. Если не считать вклада Энтони, самая свежая запись повествует о том, как аббат осматривал в соседней деревне теленка с двумя головами.

В этот момент в скрипторий, пошатываясь, входит аббат:

– Милорд, скоро будет вечерняя служба. Угодно ли вам пойти со мной?

По дороге к монастырской церкви аббат спрашивает у Энтони:

– Вы говорите, что видели графа Уилтшира, хоть и мертвого, в постели, которую обычно делите с женой? – Энтони кивает, и настоятель продолжает: – Согласно святому Августину, страстная любовь к собственной жене – это прелюбодеяние. Если призрак графа Уилтшира явился вам в таком месте, то лишь для того, чтобы усмирить вашу страсть к собственной жене. Но какое чудо! Жаль, меня там не было, чтобы увидеть все своими глазами!

Энтони только рад, что такого не случилось. От аббата никакой помощи как не было, так и нет. Чуть позже Энтони слушает на вечерней службе ограждающую молитву: «Scuto circumdabit te veritas ejus; non timebis a timore nocturne, a sagitta volante in die, a negotio perambulente in tenebris ab incursu et daemonio meridiano». – «Как оружие окружит тебя истина Его. Не убоишься от страха ночного, от стрелы, летящей днем; от опасности, во тьме блуждающей, от несчастья и демона полуденного»[11].

Хотя ночью призраки не тревожат Энтони, спит он урывками. Сначала он строит планы побега от извечной скуки Англии и утомительной возни вокруг борьбы за власть при английском дворе. Он хочет увидеть растительную овцу Татарии своими глазами. Ему грезится будущее путешествие в далекие земли, где есть подземные города и дымящиеся озера и где люди в островерхих шляпах ходят среди гор, построенных из кирпича, а из трясины высовываются зубастые существа с длинными рылами. Ничто не держит его в Англии, где все так старо и знакомо: старые дороги, старые обычаи, старые замки, старые родословные, старые распри, старые законы, старые церкви, старые книги и старая религия. Жизнь тут как на кладбище.

Но стоило подумать о кладбище, как мысли устремляются в менее приятную сторону. Закрадывается страх, что какой-нибудь призрачный демон, проникнув в монастырь, найдет путь в его покои. Вообще-то ни один демон так и не появляется, но перед мысленным взором снова и снова предстает леди Элизабет де Скейлз, поднимающая подол своей черной атласной юбки… И только тут до Энтони доходит, еще расплывчато и сумбурно, но с ужасающей силой, что чудовище-то уже в комнате, уже в постели, ибо не чудовище ли он сам? А разве рассказ аббата не есть предупреждение тем, кого поработили демоническая похоть и ревность? Хотя ночь страшит, грядущего рассвета он боится больше, поскольку утром покинет монастырь. Он должен вернуться в Скейлз-холл и встретиться с женой, а если потребуется – и с призраком, который был с ней в постели.

На следующее утро у него назначена встреча с лекарем, который проверит, как заживает рана. Лазарет представляет собой длинный коридор с нишами, в которых стоят кровати. Они все не заняты. Энтони ложится на одну из кроватей и, пока лекарь ощупывает его шрамы, думает о своих видениях: а вдруг сам факт их появления указывает на некую червоточину в нем самом? По его мнению, тот, кого посещают существа из потустороннего мира, – не лучше калеки. В конце концов он повторяет лекарю вопрос, который уже задавал летописцу: «Я сошел с ума или это аббат сумасшедший?»

– Никто из вас не сошел с ума. Однако аббат по темпераменту чрезмерно сангвиничен, что есть следствие обилия красной крови. Видели, какое красное у него лицо? Сия жидкость вызывает в нем жажду всего нового и странного. Что касается вас, меланхолическая телесная жидкость в виде избытка черной желчи делает нездоровой вашу естественную способность к воображению. Мне достаточно взглянуть на вас, и я скажу, что кал у вас черный. Но дело можно поправить, если последуете моим советам, а они таковы. Старайтесь почаще бывать в компании молодых. Сторонитесь стариков, больных и калек. Носите одежду ярких цветов. Вам отлично подойдут соколиная охота, танцы и пиры, и почаще спите с юными девицами. Если вам по карману, заведите шута. Научитесь смеяться и улыбаться, поскольку призраки никогда не являются тому, кто смеется. Если в голову лезут глубокие серьезные мысли, тряхните головой и отгоните их подальше, а затем берите гончих и отправляйтесь на верховую прогулку. Держитесь подальше от руин, церквей, часовен, процессий плакальщиц и кладбищ. Ибо сказано в Евангелии от Матфея: «Бог не есть Бог мертвых, но живых»[12].

Энтони благодарит лекаря за мудрые советы. И не успевает он выйти из лазарета, лекарь кричит ему вслед:

– И еще одно, милорд: отныне избегайте общества монахов!

Энтони идет в монастырскую лавку и запасается провизией на дорогу. Он уже в седле и готов отправиться в путь, когда, пошатываясь, выходит аббат, чтобы, как он говорит, проститься и дать свое благословение. Но на самом деле его цель – убедить Энтони отправиться в замок чудес. Хотя аббат понятия не имеет, где находится замок или как называется, ему кажется, что он описан во французских книгах, вот только он не знает французского.

Энтони вежливо слушает, но ему плевать на книги на любом языке: он предпочитает чтению жизнь.

Он покидает Кроуленд и направляется обратно в Скейлз- холл, предвкушая странную и непростую встречу, но успевать отъехать совсем недалеко, как вдруг видит королевского гонца. Тот с огромным облегчением объясняет, что, не застав лорда Скейлза в поместье Миддлтон, рыскал по округе, расспрашивая о нем местных жителей, и вот только что узнал, что Энтони провел ночь в Кроуленде, и очень боялся разминуться с ним. Он везет два письма: одно от короля, другое от Бет. Сначала Энтони читает послание короля: ему велят немедленно явиться в Лондон для присутствия на коронации и участия в предшествующей охоте в праздник Пятидесятницы.

Второе письмо не так легко прочитать, потому что написано оно в спешке, зазубренным пером, да и смысл его трудно понять: «Муж, я приветствую тебя и прошу Божьего благословения и защиты, в коих мы сейчас очень нуждаемся, поскольку я опасаюсь, что проклята и наказана незнамо за что, ибо никогда я не совершала грехов, за которые на меня наслали такую кровавую тварь, против коей ни молитвы, ни зажженные свечи не действуют. Он карабкается ко мне в постель, уверяя, что я его знаю и давно вожделею, а еще он ждал тебя, говоря: „Я его жупел“, и когда ты вошел в спальню, а затем выбежал прочь и умчался на лошади, этот жуткий монстр, некогда бывший Джеймсом Батлером, пожав плечами, сказал: „Не важно, я где угодно его найду“, и при этих словах голова у него свалилась набок, а потом он ушел. Не знаю, посланник ли он ужасов ада или нечто, вызванное недоброжелателем с помощью колдовства, но прошу тебя, муж, не возвращайся ко мне, пока этот ужас не будет изгнан и я не освобожусь от страха, ибо, если ты вернешься в поместье, он тоже вернется, и я не знаю, что делать, и поэтому напиши мне и скажи, что мне делать. Твоя супруга».

Ниже нацарапано еще несколько строк: «Только что прибыл гонец от короля, и я вверяю ему письмо и надеюсь, что ему удастся встретить тебя в пути».

Глава 3

Белый кречет

Поскольку Эдуард официально прибудет в Лондон только за два дня до своей коронации, покамест он живет во дворце Черного принца в Кеннингтоне. Там и организована охота в праздник Пятидесятницы. Еще не рассвело, когда Энтони и его оруженосец скачут через Воксхоллские топи. На всем пути стоят слуги с факелами, отмечая безопасную дорогу через болото, и по мере продвижения к Энтони присоединяются другие придворные, направляющиеся к месту сбора. Уильям, лорд Гастингс, и Хамфри Стаффорд теперь скачут рядом с ним, негромко обмениваясь неискренними любезностями. Это странная охота: они будут притворяться, что преследуют оленя, но настоящая цель гонки – благосклонность короля.

Завтрак сервируется сразу за садами дворца. Эдуард расхаживает среди толпы, хлопает мужчин по спине и обнимает женщин, крепко прижимая к себе. Он так молод – всего девятнадцать – и так высок и уверен в себе. Очевидно, что он тоже по-своему понимает охоту на оленей: он ищет мужчин, кому можно доверить часть власти, а также, возможно, оценивает соблазнительность присутствующих дам.

Сжав плечи Энтони, Эдуард пристально смотрит ему в глаза и говорит:

– Бог привел тебя сюда. Я от души рад, что ты сегодня с нами.

И Энтони понимает, что Эдуард не доверяет ему. Чуть позже он слышит, как Эдуард совсем тихо говорит Стаффорду:

– Это тот странный лорд, которого убили в битве при Таутоне, а он воскрес.

Несколько дворян, явившихся на охоту, гораздо старше Эдуарда. Гастингс, Герберт, Сомерсет, Стаффорд и сам Энтони – все они молоды. Младший брат короля, Джордж, будет охотиться с ними, а ему только двенадцать. Многие пожилые лорды погибли в бою или на плахе, поэтому перспективы продвижения у молодых людей отличные, и поскольку старики вряд ли уступили бы дорогу, даже хорошо, что их больше нет. Молодые лорды и леди, едущие верхом, чтобы присоединиться к охоте своего короля, напоминают своими яркими одеждами бабочек. Все они богаты и здоровы, и весь мир существует только для них. Поднимая прощальные кубки, Энтони и его соперники мечтают о подвигах, которые совершат, об испытаниях, которые преодолеют, и о прекрасных женщинах, которые встретятся им на пути. Энтони мельком вспоминает совет лекаря.

Борзые и мастифы, поскуливая, мечутся в ногах лошадей.

Ловчие сообщают, что выследили матерого самца оленя с ветвистыми рогами. Вряд ли это кого удивит: накануне нескольких оленей выпустили из королевского заповедного леса и теперь гонят в направлении Кеннингтона. В отдалении слышны крики загонщиков.

Три раза трубит рог, и охота начинается. Хотя солнце еще не встало, уже довольно светло. Энтони видит, как туман поднимается и тает среди ольховника и ивняка, и на листьях деревьев еще не высохла роса. Сначала они скачут медленно, поскольку под ногами у лошадей путаются гончие; местность болотистая, и путь нередко пересекают узкие протоки воды. Цвета этого мира, который все еще молод, четко очерченные, не линялые. Весенние дожди начисто отмыли небо, и желтые калужницы и болотные фиалки похожи на яркие геральдические фигуры на зеленом поле под лазурным пологом. Когда охотники добираются до мест повыше, где растительность гуще и разнообразнее, лошади прибавляют шагу, и бравая компания мчится через луга и рощицы. Жизнь и скорость захватывают всадников и мчат вперед. Молодость! Молодость! Конечно, они будут жить вечно.

Ловчие и прочие пешие слуги отстают, а скоро и женщины, скачущие в дамских седлах, поворачивают назад. Темп охоты спотыкается: олень быстрый и хитрый. Сделав крюк, он возвращается на болота и, похоже, пробегает по руслу протока, поскольку ему удается сбить гончих с толку. Так что след потерян, и всадники оказываются близ Темзы. За рекой виднеются шпили и зубчатые стены Лондона. Дважды протяжно ревет рог – это сигнал, что добыча действительно ускользнула. Звук того же рога приглашает участников на пикник.

Охотники обедают в приятной беседке из зеленых ветвей, которую соорудили посреди рощицы. Пока господа угощаются, ловчие старательно выслеживают другого оленя. Между тем охотникам подают запеченное в тесте мясо, сдобные шафрановые булочки, покрытые глазурью, а затем сладкие пирожные. Эдуард громогласно вещает перед группой придворных, из которых ближе всех к нему стоят Гастингс и Герберт:

– Верховая езда и соколиная охота жизненно необходимы для будущего королевства, и еще нужны рыцарские турниры. Мрачное время правления Генриха – годы молитв, пения гимнов, скорби и чтения бесполезных книг – закончилось. Надо вернуться к истокам. Реестры – переделать, парки – заполнить оленями, ибо настоящее благородство познается на свежем воздухе и в седле. И при дворе всегда должен слышаться смех, – постановляет Эдуард.

Младшему брату короля Ричарду все-таки не разрешили принять участие в охоте, зато позволили присоединиться к господам за обедом. Энтони видит, что группа мужчин обступила мальчика, который, кажется, то ли читает лекцию, то ли проповедует им. Охваченный любопытством, Энтони подходит ближе и встает в круг зрителей.

– Клянусь моей верой, – говорит мальчик, – я искренне рад, что не участвовал в охоте: сегодня святой праздник, пятидесятый день после Пасхи, когда сошел Святой Дух на учеников и их друзей, и они заговорили на разных языках, и у юношей были видения, а старцам снились вещие сны, поэтому большой грех охотиться в воскресенье и любой другой святой день. Тот, кто так поступает, обречен присоединиться к Дикой Охоте. – Благочестивый юнец обводит взглядом слушателей: – Рассказать вам о Дикой Охоте? Тогда ладно, слушайте. Не обращая внимания на все предупреждения, некий маркиз отправился на охоту в воскресенье. Когда ему сказали, что это грех, он ответил: «Да кому вообще нужны знамения, монахи и запреты? Эй-хо!» И вот появился великолепный олень, маркиз пришпорил коня, и тут же к нему присоединились два странных всадника, один весь в белом, а другой в черном. Маркиз сказал, что рад их компании, и они резво поскакали дальше. Троица преследовала дичь по болотам и полям, пока наконец олень не заскочил в хижину, где обитал святой человек. Всадник в белом сказал маркизу, что следует умерить свой пыл, спешиться и пойти помолиться со святым человеком, а всадник в черном лишь рассмеялся на это. Маркиз, огорченный потерей добычи, приподнялся в стременах и послал Богу проклятье. Затем он поднес рог к губам и подул в него, но звука не было. Вместо этого грешник услышал голос из-за облаков: «Мера твоей чаши полна. Да будешь ты вечно гоним по лесу!» И тут из недр земли выскочили гончие ада и погнали про́клятого маркиза, и так они преследуют его до сих пор.

Закончив рассказ, Ричард отправился на поиски очередного вкусного пирога. Слушатели только обрадовались его уходу, поскольку все согласились, что место и время для такой истории он выбрал неудачное.

– Прибить бы этого мальчишку ко всеобщему благу, – пробормотал он. – Малец совсем обнаглел: читает лекции тем, кто старше и мудрее его. Да я и вообще ненавижу истории с моралью. Когда я прихожу к женщине или слушаю байки, я хочу развлечься. Не желаю слушать поучения, как быть хорошим, – их мне и в церкви хватает.

Энтони кивает. Ему тоже не нравится, когда конец истории ясен с самого начала. С первых же слов очевидно, что маркиз скачет навстречу погибели. Ну и где тут сюжет?

Наконец взяли новый след – на этот раз лани, – и охота возобновляется. Всадники стараются не упустить из виду гончих, оказавшихся чуть впереди. И снова скачка наращивает темп, а охотники упиваются скоростью: они мчатся убивать. Солнце клонится к горизонту, когда гончие настигают свою добычу. Егермейстер наносит решающий удар, за которым следует кровавая работа. Свора рвется к туше и лакает кровь, и егеря ненадолго отступают, позволяя собакам получить заслуженную награду, прежде чем оттащить их. Потом чуть живую лань переносят на соседнюю поляну, и егермейстер отсекает животному голову, после чего приступает к разделыванию и обработке туши.

Эдуард со свитой уже отправился обратно во дворец, чтобы подготовиться к празднику. Большинство тех, кто остался посмотреть на смертельную агонию лани, улыбается. Бесспорно, человек всего живее в тот миг, когда наблюдает за насильственной смертью другого существа, ибо тогда он заодно с кровавой реальностью природы. Энтони вспоминает, как всего несколько дней назад он специально проехал по Лондонскому мосту, чтобы убедиться, правда ли голова Уилтшира наколота на решетку ворот моста. Оказалось, что правда, хотя его было трудно узнать: вороны выклевали глаза, плоть ссохлась, а череп будто порос бурой плесенью. Созерцание чужой жестокой смерти, возможно, подвигает Энтони задуматься над собственной кончиной.

Ловчий проникает в нутро лани и вытаскивает потроха, которые традиционно оставляют на месте заклания в качестве «платы во́рону».

Энтони, глядя на останки животного, задается вопросом: каково будет умирать? Но тогда не правильнее ли спросить: каково было умирать?

Над поляной пролетает ветерок, и на одном из деревьев трепещет светлое пятнышко. Вся компания смотрит вверх и видит, как на ветку, которая прогибается под его весом, садится белый кречет. Встреть они в лесу единорога, вряд ли удивились бы больше. Егеря молча любуются птицей. Тогда ловчий, который все еще держит потроха в руке, предлагает егермейстеру приманить кречета «платой ворону». Егермейстер возражает: дурной знак предлагать другой птице то, что принадлежит ворону. Но ловчий не слушается и протягивает потроха, и тут же громко хлопают крылья: кречет устремляется вниз. Не обращая внимания на приманку ловчего, он летит прямо к Энтони. Тот вскидывает руку, чтобы защитить лицо, и птица падает на перчатку, обтягивающую кисть. Ледяная дрожь пронизывает Энтони. Он медленно опускает руку, на которой прочно и мирно устроилась птица. Снова наступает тишина. Вся компания словно зачарована. Затем мало-помалу появляются вопросы и разгораются споры. Что делает кречет в здешних лесах? Гнездятся и охотятся они далеко на севере, в Лапландии и Исландии, лишь изредка попадаясь в самых отдаленных уголках Шотландии. И что делать с птицей? Энтони не может взять ее себе, ведь он всего лишь лорд, а в своде правил соколиной охоты говорится: кречет для короля, ястреб для принца, сапсан для герцога, чеглок для графа, и так далее вплоть до пустельги для пажа. Итак, решено: Энтони должен подарить птицу королю. Один из егерей нарезает кожаные полоски, которые послужат путами, удерживающими кречета на запястье. Энтони помогают сесть на коня, и сквозь сгущающуюся темноту кавалькада отправляется обратно ко дворцу Черного принца.

Великий праздник Пятидесятницы начинается с проповеди придворного капеллана: «Сегодня вы проявили усердие в погоне за оленем… Сколь усерднее вы должны быть в погоне за спасением души? Вы гоняетесь за тварями этого мира, которые манят вас, как болотные огоньки, и скачете среди призраков, не понимая того, что спешите навстречу своей погибели, и в конце погони, когда он наступит, вас ждет кровавая жатва. Вы цепляетесь за вещи, которые гниют, разлагаются, ржавеют и рассыпаются. Как охота за бренным может вас удовлетворить? Пока ваши взгляды прикованы к добыче, вы не видите, что на полном скаку несетесь в зияющую пасть вечности. Сегодня вечер Пятидесятницы. Вспомните, что первый праздник Пятидесятницы был днем чудес, ибо, когда он наступил и ученики собрались вместе, вдруг сделался шум с неба, будто от сильного ветра, и наполнил весь дом, где они сидели. И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них…»

Эдуард подает знак, что они достаточно слушали. Но его раздражение скоро развеивается. Охота прошла успешно, а чудесное обретение белого кречета стало благословением, венчающим этот день.

Энтони подарил кречета Эдуарду, и теперь громадная птица устроилась на почетном шесте прямо за плечом короля и оттуда бросает свирепые взгляды на обедающих. Положение Энтони куда менее выгодное, поскольку он сидит далеко от государя. За королевским столом под искусно вышитым балдахином восседает сам Эдуард со своей любовницей леди Элизабет Люси. Ричард Невилл, граф Уорик, тоже сидит за этим столом вместе с Гастингсом, Гербертом, Венлоком и их женами.

Все, кто сегодня приглашен на пир, одарены нагрудными знаками верных подданных: роза в ободке из серебряных лучей солнца. Вскоре появляются блюда с едой – жареные лебеди, копченый окорок барсука, заливное, жареный лосось, ломбардский заварной крем, пирожные. Слуги разносят медные подносы с мясом, направляемые сенешалем, облаченным в длинное синее одеяние с капюшоном. Почти все блюда очень пряные, и специи – шафран, кардамон, серая амбра, мускатный орех, корица, имбирь – раскрываются на языке Энтони приятным теплом и роскошью восточных земель.

Граф Риверс, отказавшийся рано подниматься ради охоты, сидит за другим столом вместе с супругой Жакеттой. За столом Энтони нет никого из друзей. Он сидит между Джайлсом Кромвелем и Исманией Ружмон-Грей, которые мило болтают об известных охотниках прошлых веков: Нимроде, Херне, Тристане, святом Евстафии, святом Джулиане и Уильяме Твити, который служил егермейстером при дворе Эдуарда II. Энтони не принимает участия в беседе. Он надеется, что теперь, после подаренного кречета, король будет глядеть на него с большей благосклонностью. Исмания внезапно интересуется его родословной.

– Я старший сын графа Риверса, верховного констебля Англии, и он, будучи констеблем…

– Тогда Жакетта де Сен-Поль, вдовствующая герцогиня Бедфорд, видимо, ваша мать. Я слышала, что у нее какое-то необычное происхождение, хотя деталей не припомню.

Энтони рассказывает ей историю Мелюзины[13], после чего Исмания восклицает:

– Так вы произошли от ящерицы! – И продолжает: – До чего же странно, когда семья этим хвастается, все равно что гордиться происхождением от собаки или обезьяны! Впрочем, возможно, мы все в родстве с животными. Разве король и впрямь не напоминает льва? А вот Гастингс больше похож на обычного кота. А на какое животное, по-вашему, похожа я?

От выпитого гипокраса – вина, приправленного имбирем, корицей, кардамоном и перцем, – у Энтони слегка кружится голова, и он, не задумываясь, отвечает:

Тут разговор неожиданно обрывается. Энтони уже собирается добавить: «Очень красивую лошадь», когда вдруг понимает, что в зале водворилась внезапная тишина.

Минуя слуг, стоящих в дверях, прямо к королю направляется человек. У него очень темное лицо, а одет он с головы до ног в белое – от шапки, отороченной белым горностаем, до белых кожаных сапог. Только его сокольничья перчатка обильно замарана засохшей кровью.

Без всяких церемоний незнакомец произносит:

Обойдя стол Эдуарда, он подходит к птице и, накинув ему на голову колпачок, развязывает путы. Люди за королевским столом молчат, зачарованные и, похоже, немного напуганные. С кречетом на запястье странный незваный гость направляется к дверям. Он уже почти достиг их, когда Эдуард кричит:

Незнакомец, хоть и замирает, даже не удосуживается повернуться, однако его гулкий голос ясно слышен повсюду. Звук идет будто не изо рта, а из самого нутра, как из большого пустого кувшина.

– Птица была послана лорду Скейлзу в качестве знака, но теперь я верну ее истинному хозяину.

И с этими словами Эллекен уходит. Зал взрывается аплодисментами: гости хлопают в ладоши и стучат по столам. Они в восторге от причудливой и своеобразной живой картины, устроенной для них королем, однако Эдуарду совсем не весело. Лорд Риверс и Фоконберг, покинув свои места, о чем-то тихо совещаются с королем. Затем к монаршему столу вызывают Энтони.

Эдуард шепотом без всяких предисловий говорит:

– По-моему, я узнал его, хотя был совсем юн, когда видел его последний раз, но твой отец с Фоконбергом оба подтверждают мое предположение. Этот Эллекен служил егермейстером у моего отца. Но вот уже двенадцать лет, как он умер. – И, повернувшись к Риверсу, Эдуард продолжает: – Твой сын привел в мой дворец про́клятый дух. Эллекен было его имя, и здесь потрудилась нечистая сила, но необходимо представить событие в самом лучшем свете. – Затем Эдуард злобно шипит Энтони: – Поди сюда, Скейлз, и встань рядом со мной, пока я буду говорить с гостями, и улыбайся, как я.

Допив бокал, Эдуард изображает на лице улыбку и встает, чтобы обратиться к гостям, и те снова замолкают.

– Сегодня от нашего доброго священника мы слышали, что Пятидесятница – день чудес. Так оно и есть, и так будет и в последующие годы. – Положив руку на плечо Энтони, король продолжает: – Нынче вечером начинается приключение лорда Скейлза: ему предстоит отправиться на поиски белого кречета и вернуть мне птицу. И теперь я припоминаю, что во времена короля Артура на точно таком же празднике Пятидесятницы, как сегодня, в Англии последний раз видели Священный Грааль. С треском и раскатами грома он появился в Артуровой зале, и все рыцари онемели, узрев его лучезарность, залитую благодатью Святого Духа, а затем Грааль внезапно исчез, и никто более не видел его в наших землях. Но на каждую Пятидесятницу отныне и присно, как и во времена короля Артура, рыцари будут получать задания и странствовать по свету, выполняя их, как бывало в те дни, и снова возродится братство отваги и благородства. Наши приключения и деяния запишут для будущих поколений, и те будут читать и дивиться. В дни короля Артура было братство Круглого стола, в нынешние времена для служения этой цели следует преобразовать орден Подвязки. По-моему, уже тридцать лет, как в Смитфилде не проводились рыцарские турниры, и искусство владения копьем и управления боевым конем почти забыто, так что теперь только в книжках можно прочесть о них. Ситуацию надо изменить, и я ее изменю. После мятежа Мордреда не все еще идет так, как должно, но с вашей верной помощью я рассчитываю создать новый Камелот. Англия, которая во время войны только процветает, снова станет великой, вернув земли, которые по праву принадлежат английской короне во Франции и Ирландии. И… я сказал достаточно, а теперь хочу выпить еще.

Эдуард резко садится и отпускает Энтони, который возвращается к своему столу.

Назавтра ближе к полудню Энтони сидит на земле на краю ристалища сержанта Рейкера, которое находится к югу от Чаринг-Кросса. Утром он оттачивал владение копьем на мишени в виде деревянной фигуры турка с мечом, который, если копье ударит под неправильным углом, поворачивается и бьет поединщика по спине. Затем, когда слуга увел Черного Саладина, Энтони несколько часов подряд упражнялся, вонзая меч в большую кучу мокрой глины и вытаскивая его. Поэтому сейчас он уставший, у него все болит, да еще солнце печет. Он сбросил с себя насквозь мокрую от пота рубаху. Тут на него падает тень: перед ним стоит Уильям, лорд Гастингс, в сопровождении молодого человека в одеянии августинского каноника.

Молодой человек, присев на корточки, касается фигурки, что висит на цепочке на шее у Энтони. Он говорит с сильным северным акцентом, и Энтони с трудом понимает его слова.

– Свинец. Я так и думал, что будет свинец, – произносит он. – Тусклая первоматерия под управлением Сатурна, покровителя мертвых. Такой металл предполагает ограничение, сдержанность, покровительство. Наверное, вам тоже это известно. Очень рад нашей встрече. Вы отлично справитесь.

Молодой человек резко выпрямляется, и Энтони, пошатываясь, тоже встает. Они с Гастингсом заключают друг друга в своего рода шутливые объятия, однако Гастингс тщательно следит, чтобы пот Энтони не испачкал его камзол.

– Мой любезный лорд Скейлз, твой отец сказал нам, где тебя найти, – говорит Гастингс. – Я послан королем. Но здесь поговорить не удастся, ибо вокруг слишком много любопытных ушей.

Рыцари, приостановив свои упражнения на ристалище, с любопытством смотрят на них, гадая, каким ветром занесло королевского лорда-камергера в столь захудалое место. Энтони ведет Гастингса и его спутника вверх по ветхой лестнице на внутреннюю галерею, откуда хорошо видно, как рыцари атакуют деревянного турка, мечут копья, дерутся на палках, делают отжимания и другие упражнения.

– Мой любезный лорд Скейлз, я пришел от короля. К сожалению, послание, которое я принес, вряд ли тебя порадует. Мне правда жаль, но путешествие, в которое, как теперь все считают, ты отправишься, не должно увенчаться успехом. Король вовсе не хочет получить назад про́клятую птицу, опасаясь, как бы на его будущие пиры не начали являться мертвецы, требуя назад свое имущество. Поэтому король приказывает тебе явиться на праздник в следующую Пятидесятницу и всенародно объявить о своей неудаче. Я искренне сожалею. А потом мы пораскинем мозгами и найдем для тебя другую возможность проявить себя. Вот все, что мне велено сообщить, а теперь у меня дела в другом месте. Однако не забывай, что у короля остались вопросы. Он интересовался, как ты связан с мертвецом, который при жизни был егермейстером. А еще ходят слухи, что в Скейлзхолле видели призрак графа Уилтшира. – В завершение своей речи Гастингс ободряюще улыбается: – Впрочем, я не придаю значения таким слухам, ибо не верю в призраки.

Энтони молчит, послание короля его не удивило. Он ожидал чего-то подобного. К тому же он не горит желанием разыскивать белого кречета в царстве мертвых. И все-таки печально, что ему так и не удалось завоевать благосклонность Эдуарда.

Теперь Гастингс указывает на августинского каноника:

– Знакомься, Джордж Рипли; король назначил его своим алхимиком, когда встретил его на поле битвы при Таутоне. Нам всем не мешает к нему прислушиваться. – Подняв брови, Гастингс поясняет: – Помимо обычных мародеров, которые после сражения ползают по полю боя и обирают погибших, там же можно встретить и несколько алхимиков, которые ходят меж трупов и собирают в сосуды глазные яблоки для своих эликсиров. Вот и Рипли ходил там со своим сосудом. Спрашивается, зачем королю понадобился алхимик? Вонь, взрывы, змеиное масло, стеклянные колбы с мертвыми младенцами… Бррр! – И Гастингс встряхивается, совсем как собака, а затем улыбается Рипли, показывая, что шутит и не хочет его оскорбить.

Алхимик улыбается в ответ в знак того, что не обижается.

– В любом случае, – говорит Уильям, – оставлю вас вдвоем. Рипли очень просил взять его с собой. Не знаю зачем, но он отлично разбирается во всяком таком.

Энтони и Рипли, кивнув друг другу, наблюдают, как Гастингс проходит через ристалище: кого-то из рыцарей он дружески обнимает, похлопывая по спине, с другими шутит. Все любят Гастингса, молодого, скорого на улыбку и почти всегда вежливого. Как только он уходит, сержант Рейкер, хозяин ристалища, снова принимается рявкать на молодых людей, которые проходят у него обучение. Рипли смотрит как завороженный. Потом нехотя поворачивается к Энтони:

– Мне интересно, как мужчины сражаются, поскольку у меня самого мало знаний об этом виде деятельности. Столкновение противоположностей всегда вызывает интерес. Мне нравится наблюдать, как враги сходятся друг с другом в порыве убить противника. Я и правда хотел посмотреть, как рыцарей учат сражаться, но главным образом я надеялся познакомиться с сыном Жакетты де Сен-Поль. И вот я вас вижу, и вы, похоже, удручены. Однако не стоит унывать. Гастингс ошибается: ваша миссия не будет провальной.

– Но ты же слышал, что король рассердится, если я преподнесу ему птицу из царства мертвых.

– О, не вижу необходимости отправляться в царство мертвых. Мы обратимся к королеве Лапландии и купим кречета у нее. Времени еще достаточно. Пьяные гости на следующем празднике Пятидесятницы определенно не заметят подмены, а впечатление останется хорошее: будто действительно вернулись времена короля Артура, когда королевские паладины отправлялись на поиски приключений и возвращались с трофеями и захватывающими историями. Я сам организую приобретение птицы. А ваша задача – придумать захватывающие приключения. То есть главное в поисках – понять, что ищешь.

– Согласится, если я ему посоветую, а я еще постараюсь, чтобы и Гастингс изменил свое мнение.

– Значит, Эдуард поступает так, как велят ему алхимики? – Энтони не может удержаться от сарказма.

– О, прошу прощения. Видимо, вы разделяете простонародный взгляд на алхимию, грубый и ошибочный. Да, у меня есть лаборатория, оснащенная печами, перегонными кубами и ретортами. Король щедр, а я нахожу металлы и летучие жидкости вполне достойным предметом для размышлений. Добывать золото из свинца попросту неоригинально, к тому же золота в королевстве и без меня хватает. Нет, моя главная задача – извлечь квинтэссенцию амбиций и интриг в большой политике. Также я ищу стимулятор, которая излечит брожение на севере, где армия Маргариты причиняет массу неприятностей. И еще я оглашаю предсказания, которые обязательно исполняются именно потому, что я их огласил. Как я уже сказал, металлы – достойный предмет для размышлений, а королевский двор – это целый набор элементов. Золото, разумеется, представляет король. Ртуть – это его посланник, например вроде Гастингса. Свинец низок по происхождению. Сера опасно нестабильна. И так далее. Я работаю с символическими формами. Гастингс является одним из проводников внешней политики, я же исследую внутреннюю сущность политического мира. Но сейчас не место и не время для лекции по введению в алхимию. Вижу, у вас есть вопрос.

– Да. Ты сказал, что пришел сюда познакомиться с сыном Жакетты де Сен-Поль?

– Именно так. Она вызывает у меня большой интерес. Драконице Мелюзине в моих трудах отведено важнейшее место. Полагаю, вам известно, что, по слухам, именно мать вернула вас из мертвых.

– Но похоже, вслед за мной в мир живых потянулись и другие мертвецы.

– Да, это создает определенные трудности. – Рипли замолкает так надолго, что Энтони даже задается вопросом, не закончился ли их странный разговор.

– Говорят, когда ад переполнится, мертвые будут ходить среди нас.

– Но Эллекен выглядел как живой, как ты или я, и Уилтшир тоже, если не считать кровавых ран. Уилтшир показался мне настолько живым, что я, пусть и зная наверняка о его казни после Вербного воскресенья, все равно отправился к Лондонскому мосту, чтобы собственными глазами увидеть его голову, насаженную на прут решетки. Там она и была: жуткая башка без глаз, вся поросшая коричневым лишайником. Поэтому уж я-то точно знаю, что он мертв, но…

– Коричневым лишайником! Это же черепной мох! Как я мог упустить? Надо скорее бежать к королю и попросить у него эту голову, пока не поздно.

И он поворачивается, чтобы уйти, но Энтони хватает его за край одежды, чтобы задержать:

– Зачем тебе этот череп? И у меня есть другие вопросы…

Рипли радостно улыбается в ответ, но не собирается задерживаться:

– Вам придется меня отпустить. Мне пора за головой! Как прекрасна жизнь! Черепной мох! Это же просто праздник какой-то! К тому же мне необходимо кое-что подготовить к коронации. Приходите завтра в мою лабораторию, и я отвечу на любые вопросы и покажу всякие чудеса. Клянусь, вскоре вы поведаете королю о великом множестве странных приключений. И что бы ни случилось, всегда помните: именно любовь движет солнцем и другими звездами. А теперь пустите. И Энтони повинуется.

Глава 4

Коронация

Столетия назад Ги де Лузиньян, граф Пуату, отправился на охоту в лес. Отстав от товарищей и заблудившись, он вышел к реке, на берегу которой встретил босую женщину с длинными русыми волосами. С виду она была совсем как эльф. Женщина предложила показать Ги дорогу из леса. Ее звали Мелюзина, но она отказывалась говорить о своем происхождении и отвечать на другие вопросы. Когда они вышли из леса, Ги предложил ей стать его женой. Женщина согласилась, но поставила одно условие: он должен пообещать, что не будет входить в ее спальню, когда она рожает или купается. Она подарила Лузиньяну троих детей, но ему никак не давало покоя странное обещание. Вам оно тоже не дает покоя. Вам не хочется, чтобы он нарушал слово, поскольку тогда наверняка случится нечто плохое, а вам не нравится, когда в историях случается что-нибудь плохое. И все же вы хотите, чтобы он нарушил свое обещание, ведь иначе и истории никакой не будет, и в чем тогда смысл? Хватит читать эту историю! Но нет, читайте дальше! Не подглядывайте в замочную скважину, но… ну да, конечно, подглядывайте в замочную скважину! Жизнь Ги обязана превратиться в историю, и поэтому, пока жена купалась, он подглядел за ней через замочную скважину и увидел, что у нее драконьи лапы. Обнаружив, что супруг нарушил обещание, она рассердилась, но затем простила его. Потом, много месяцев спустя, когда во время пира у них произошла размолвка, Ги всенародно назвал ее драконицей. И в тот же миг Мелюзина страшно завизжала и действительно обернулась драконом с крыльями и чешуйчатыми лапами. Вылетев через окно пиршественного зала, она ударом хвоста снесла одну из башен замка Лузиньян, а затем улетела. Больше ни муж, ни дети никогда не видели ее.

Энтони вырос на этой легенде, ибо это история бабушки Жакетты де Сен-Поль, много раз сказанная-пересказанная. Он разговаривает с матерью, когда прибывает гонец. Приглашенный на коронацию аббат Кроуленда сейчас всего в нескольких часах пути от Лондона. Его сопровождает множество лордов и дворян из Норфолка, также приглашенных на коронацию, а еще леди Элизабет де Скейлз. Граф Риверс и Энтони тут же отправляются верхом к воротам Бишопсгейт, через которые аббат и его спутники прибудут в город.

Отъехав совсем недалеко от городского дома Вудвиллов, они обгоняют телегу, на которой в клетке везут закованных в цепи мужчину и женщину. Граф Риверс задерживается, чтобы поинтересоваться у охраны, кто эти двое и каково их преступление.

– Они последователи Братьев и Сестер Блаженных Вечеров, – сообщает граф, вернувшись к сыну. – В пятницу их сожгут на костре.

– Что за Братья и Сестры Блаженных Вечеров? – Энтони никогда раньше не слышал о такой общине.

– Они исповедуют злую ересь. Ничем не лучше лоллардов, хоть и не такие скверные. Адепты Блаженных Вечеров совокупляются в церквях.

– Из разных соображений. Насколько я понимаю, некоторые поступают так в надежде, что подобное богохульство лишит их всякого шанса на спасение в загробной жизни, и тогда они могут поклоняться Богу без малейшего ожидания награды, и это самая чистая форма поклонения, поскольку они намереваются возносить молитвы и благодарения Богу даже из пылающей преисподней. Другие, напротив, считают, что совокупление в церкви дарует благословение и самому акту, и детям, которые могут родиться в результате. К тому же хорошо известно, что демоны и призраки не могут помешать совокуплению в церкви, хотя есть и те, кто летними месяцами предпочитает блудить в храме, потому что там прохладнее. У этих ужасных еретиков нет единого учения.

Их продвижение к Бишопсгейту замедляется, поскольку улицы постепенно заполняются людьми, жаждущими увидеть торжественный въезд Эдуарда в Лондон, а затем его коронацию. Из окон уже вывешены гобелены и полотнища. В Вестчипе возводят помост. Ричарду и Энтони Вудвиллам приходится ждать почти два часа, прежде чем в городским воротам приближается процессия аббата со спутниками.

Заметив ожидающих у ворот Вудвиллов, аббат Джон Литтлингтон и бо́льшая часть его сопровождающих спешиваются. Энтони и Бет обнимаются, а затем все вместе отправляются в город. Энтони отмечает, что Бет уже не в трауре, и тихонько говорит жене, что отвезет ее в городской дом Вудвиллов, где власть его матери оградит Бет от нежелательных посетителей. Аббата явно беспокоят их объятия, и Энтони опасается, что они вот-вот нарвутся на проповедь о добродетели воздержания в браке, но аббат ограничивается стихом из Евангелия от Матфея, ни к кому особо не обращаясь:

– Ибо есть скопцы, которые из чрева матернего родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит[14].

Когда они всей компанией двигаются в сторону Корнхилла, Энтони терзает новый страх: вдруг аббат спросит, видел ли он очередных призраков, а затем начнет допытываться об Эллекене. Но у преподобного, который притащил с собой верного летописца, голова занята другим. Они оба корпят над универсальной хронологией, основанной на Библии, но дополненной некоторыми трудами греков и египтян. Дело, конечно, непростое, и древние календари не всегда легко понять. Тем не менее аббат пришел к выводу, что миру почти 4000 лет.

– Подумать только – четыре тысячи лет! Голова идет кругом, когда пытаешься окинуть мысленным взором такой огромный отрезок времени! Представьте, четыре тысячи лет до того момента, как наши матери зачали нас! У меня живот сводит от ужаса, когда я думаю о мире без меня, и почти тошнит от мысли о моем небытии в течение долгих веков, и я поражаюсь, что существовало столько поколений мужчин и женщин, населявших землю до меня и не имевших даже малейшего представления, что в один прекрасный день я появлюсь на свет.

Также аббат подсчитал, что Великий потоп случился примерно 3500 лет назад.

– Мы читаем в Бытии, что до потопа на земле жили гиганты. Первая раса гигантов была известна как нефилим, что означало «падшие». Говорили, что это сыны Божьи, которые брали себе в жены человеческих женщин из Ханаана. «В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им…»[15] Мы, обычные люди, для них все равно что кузнечики.

Чего только не узнаешь! Рассуждения аббата прерываются на полпути по Вестчипу, потому что работы по возведению помоста завершены и теперь улица полностью перекрыта. Внезапно позади раздается крик:

По древней традиции, прежде чем короновать государя Англии, проводят коронацию короля шутов, и именно эта церемония теперь препятствует продвижению Энтони со спутниками. Они оказались посреди огромной толпы попрошаек, калек, акробатов, карманников, нищих и юродивых вперемешку с обычными горожанами. Энтони оборачивается посмотреть на короля шутов, прокладывающего себе путь сквозь толчею, и с изумлением обнаруживает, что это Скоггин. Парня не узнать, поскольку его подстригли и нарядили в стеганый жилет из шелковой парчи, украшенный белыми и голубыми ромбами. К тому же сейчас шут улыбается, а не плачется, и все равно это Скоггин. Не заметив Энтони, он взбирается на помост, где для него уже приготовлен трон – ночная ваза на колченогом табурете. Там к нему присоединяется будущая супруга мамаша Дурь – мужчина, переодетый женщиной. Сопровождающие шута князья анархии почтительно стоят за троном. Один из них выкрикивает, что тому, кто осмеливается оспорить право Уилла Скоггина быть коронованным королем шутов, придется доказать свою правоту с оружием в руках. И конечно, такой смельчак тут же объявляется, и вот уже они с князем анархии, верхом на деревянных лошадках, сходятся в поединке и дубасят друг друга подушками. Поединщик Скоггина побеждает. Затем Скоггин помазывается белком и желтком яйца и коронуется трехрогой шапкой с бубенчиками. Теперь он должен произнести речь. Для этого Скоггин встает с трона, подходит к краю подмостков, поворачивается спиной к зрителям, спускает штаны и выдает целую серию ритмичных пуков. Толпа беснуется в ликовании.

Затем Скоггин, вернувшись на трон, имитируя мимику и благочестивые позы свергнутого Генриха Ланкастера, намеревается попеременно зачитывать страницы Псалтыря и подтирать ими задницу. Возмущенный Энтони отворачивается и уже собирается отвести Бет в городской дом Вудвиллов другим путем, когда Скоггин замечает и узнает их с отцом:

– Что? Милорды уже уходят? Благодарение Богу, я лондонец, ибо сейчас в сельской местности леса такие мерзкие. Насквозь пропахли гнилой рыбой. – И продолжает, указывая на Энтони: – Да вот же чешуйчатая рыба! Ха! Ха! Но я просто шучу, милорд, и не намерен никого обижать.

Теперь все смотрят на Вудвиллов. Аббат с летописцем спешат отправиться в Вестминстер, и пока сын с отцом локтями прокладывают себе путь сквозь толпу, Скоггин кричит им вслед:

– Как бегут реки? Да ведь Риверс всегда убегает![16] Ах-ха-ха!

Уже на пороге фамильного дома Ричард произносит:

– Я вот думаю, не стоит ли на днях познакомить этого фигляра с рекой поближе.

Жакетта де Сен-Поль ждет их наверху, греясь в солнечных лучах. Она сидит у камина; Бет подходит и преклоняет колени, чтобы поцеловать ей руку. Хотя они виделись в день свадьбы, жена Энтони и его мать прежде не имели возможности для более-менее продолжительного разговора. Теперь, снова увидев их вместе, Энтони замечает, насколько они очень похожи. Бет высокомерна, богата и благородных кровей. Жакетта обладает теми же качествами, но в еще большей степени во всех отношениях. Как подруга Маргариты Анжуйской и ее доверенное лицо, она обладала огромным влиянием, пока Ланкастеры не потерпели горькую неудачу в Вербное воскресенье, но она знает, что скоро вновь обретет могущество. Будучи вдовой Джона, герцога Бедфордского, она унаследовала огромные поместья в Англии и Франции, а будучи дочерью Пьера Люксембургского, может похвастать славнейшей родословной, которая восходит к Ги из Лузиньяна и Мелюзине. Пожалуй, Жакетта даже физически превосходит Бет, ибо выпуклости ее пышной фигуры куда значительнее, чем у невестки.

У большинства мужчин Жакетта вызывает страх, но они боятся не ее гордыни, положения или богатства. Дело в другом: она видела такое, что другим и не снилось, и сейчас пытается объяснить Бет, каким образом выходит так, что живые и мертвые могут общаться друг с другом.

Из-за недавних битв царство мертвых заполнено и переполнено. Потребуется время, чтобы построить новые чертоги, где павшие воины смогут упражняться в сражениях и пировать. К тому же с тех пор, как Энтони умер, а затем вернулся к жизни, пелена между живыми и мертвыми стала тоньше, и где бы он ни оказался, там она особенно истончается: мертвые ищут его, потому что считают своим и хотят, чтобы он пировал вместе с ними. Кречет служил знаком, а то и приманкой, хотя послания с той стороны редко имеют смысл. Только амулет Жакетты, который висит у Энтони на шее, удерживает его среди живых. С другой стороны, Бет должна понять, что дело это далеко не простое. Некоторые мертвецы жаждут отомстить за свои кровавые раны, хоть и не знают, как этого достичь, но в большинстве своем покойники сбиты с толку и не имеют определенной цели. Ведь там совсем другой мир. Мы и представить себе не можем, насколько он другой и пугающий. Возможно, Уилтшир злится и упирается, не желая принять, что теперь он не может спать с женщинами, как бывало, но подавляющее большинство недавно умерших – заблудшие жалкие существа. В общем-то, они не хотят пугать живых, а просто тянутся к нам. Они всего лишь ищут тепла и уюта знакомой земной жизни.

Жакетта считает себя экспертом по миру мертвых, и разговор растягивается более чем на час. (Ее любимая тема – Тир Нан Ог, волшебная страна на западе, где никто не стареет и не умирает, а трава всегда зеленая. Жакетта потратила годы на поиски пути в эту страну.) Раньше Энтони считал ее рассказы о мире мертвых безумием. Но недавние столкновения с покойниками заставили его пересмотреть свою точку зрения. Возможно ли, что матери хватает сил воплотить свои фантазии в реальность? Неожиданно Жакетта пристально смотрит на Бет и заявляет:

– Я хочу внука! У меня должен быть внук! Энтони рассказал мне, как Уилтшир покушался на твое ложе, и я читала письмо, написанное тобой после. Вам обоим еще предстоит встретиться с Уилтширом и его окровавленными дружками, когда они окружат вашу постель. В грядущие ночи вам надлежит проявить отвагу и бесстыдство.

Бет распахивает глаза, но больше в лице ничего не меняется.

– Энтони, ты обязан как можно скорее возлечь с ней. Он кивает, не осмеливаясь сказать «нет».

На следующее утро, 28 июня, граф Риверс покидает дом рано, поскольку ему, как верховному констеблю Англии, надо многое проконтролировать. Через несколько часов он вместе с процессией Эдуарда и старшими пэрами направится из собора Святого Павла в Вестминстерское аббатство. А Энтони, Бет, Жакетта и другие члены семьи Вудвиллов прибудут прямо туда. На улице Энтони вновь встречает аббата и его летописца. Хроникера специально привезли из Кроуленда, чтобы запечатлеть все события королевской коронации, и он негромко проговаривает все, что видит, стараясь хорошенько запомнить ритуалы. Что же касается аббата, теперь он одержим новой потрясающей идеей. Земля, как знают все образованные люди, является вращающейся сферой, но ее вращение не было бы равномерным, если бы почти все наземные горные массивы – в Европе, Азии и основной части Африки – находились в Северном полушарии, а в Южном не было бы ничего весомее воды, ведь тогда наша планета сверху перевешивала бы. И после долгих размышлений аббат пришел к выводу, что на юге должна находиться гора Чистилище. И он даже намерен попросить короля отправить на ее поиски экспедицию. У аббата есть куда больше доказательств того, что Чистилище располагается в южных морях, но, к счастью, у Энтони уже нет времени выслушать их до начала церемонии коронации. Вудвиллы сидят все вместе, и бедро Бет плотно прижато к ноге Энтони. Выходу Эдуарда под шелковым балдахином, который несут на четырех копьях, предшествует процессия герольдмейстеров и младших герольдов в ярких костюмах, сплошь расшитых гербами. Мантия короля Эдуарда выдержана в золотых и лиловых тонах; его сопровождают великие лорды в алых плащах, отороченных горностаем. У подножия трона Эдуард приносит коронационную присягу. Затем, когда он уже сидит на троне, его помазывают маслом с коронации Томаса Бекета, возлагают на голову корону Эдуарда Исповедника и вручают державу и меч правосудия. Кожа у Бет белее мрамора. Летописец возбужден церемонией. Энтони тоже возбужден, хотя коронация тут совсем ни при чем. Все его мысли о плоти: она есть стержень настоящей жизни человека, ибо он ест плоть, ездит верхом на плоти и трется о плоть. Показушный расточительный вздор роскошного ритуала утомляет. По мнению Энтони, коронационная присяга Эдуарда столь же бессмысленна, как и та, что он принес ранее, – на верность королю Генриху. В пародии Скоггина больше жизни и правды, чем в сегодняшнем пышном зрелище. Энтони ждет не дождется конца церемонии в Вестминстерском аббатстве, где рядом с ним, тесно прижавшись, сидит Бет, и он думает о другом святом месте, ибо уже наметил церковь Святого Варфоломея для их соития следующим вечером.

Как раз будет праздник святых Петра и Павла, и Энтони представляет их совокупление под всевидящим оком Бога. Когда наконец церемония завершается и все поднимаются, Энтони едва может идти, так сильно болит между ног.

Торжество продолжается в Большом зале Вестминстера. В самом начале граф Риверс зачитывает список новых назначений. Братья короля получают титулы герцогов: Джордж становится герцогом Кларенсом, а Ричард – герцогом Глостером. Уорик назначается лейтенантом Севера. Фоконберг теперь граф Кент и хранитель королевских соколов. Перечисление продолжается, но для Энтони ничего нет. Затем сэр Джон Даймоук, чемпион[17] короля, въезжает верхом на коне в зал и традиционно бросает вызов любому, кто осмелится усомниться в законности правление этого государя. За ним, также верхом, следуют слуги. Они скачут среди столов и хватают еду с больших медных подносов. Эдуарду, и только ему одному, подали на обед миног, ибо это королевское кушанье. Через определенные интервалы сенешаль подносит ему рог с вином. Остальная знать пирует каплунами, пирогами с говядиной и сентджонским рисом.

Бет сидит с Энтони, но здесь слишком шумно для бесед. Вокруг скачут на конях слуги, грохочут блюда, и ужин больше напоминает Энтони ближний бой на турнире. Затем в зале появляется Скоггин, зловредный шут, прокладывая себе путь среди столов и верховых. Энтони и Элизабет поднимаются, чтобы уйти, но – увы! – недостаточно быстро.

– Лорд Скейлз, я заметил, вы никогда не смеетесь над моими веселыми шутками. – Скоггину приходится кричать, и он багровеет от натуги. – Хотя, по-моему, вы вообще никогда не смеетесь. Лицо у вас исполнено замогильной мрачности, и вот я гадаю: а другие части тела у вас тоже замогильные? Ах-ха-ха!

Энтони и Бет торопливо покидают зал. Но на пороге они замирают от ужаса и изумления. Снаружи слышится гром, сверкают молнии, золотые змеи плюются огнем и расползаются по земле, а венчает действо алый ливень. Всем этим столпотворением руководит широко улыбающийся Рипли. Он рассказывает Энтони, что граф Уорик подарил ему порох и с тех пор он экспериментирует, смешивая порох с натрием, медью, серой, фосфором и другими элементами.

– Бог послал меня вновь превратить Англию в страну чудес! – торжественно объявляет Рипли.

Энтони решает в ближайшем будущем посетить алхимика.

На следующий вечер Энтони с Бет отправляются в монастырскую церковь Святого Варфоломея Великого сразу за городской стеной, около Смитфилда. На Энтони красные туника и плащ, черные чулки и белый пояс; цвета обозначают воинское мужество, осознание смертности и чистоту. Бет в камзоле и лосинах, на голове у нее широкополая шляпа в бургундском стиле, надвинутая до самых бровей. Энтони арендует церковь на ночь. Причетнику он сказал, что завтра его посвящают в рыцари и оставшиеся часы ему хочется провести в благочестивом бдении в сопровождении пажа. Если у причетника и возникли подозрения, он не стал ими делиться, поскольку ему щедро заплатили.

Оказавшись внутри, Бет спешит раздеться и, обнаженная, встает перед алтарем, раскинув руки в пародии на распятого Христа за ней.

Раньше Энтони представлял овладение женщиной как осаду хорошо защищенного города, но тут ничего подобного: у Бет достаточно опыта, и она сама раздевает его и ведет к алтарю, где Энтони входит в нее, уложив на красный плащ. Где – то снаружи воет собака. По крайней мере, Энтони надеется, что это собака. К утру по настоянию Энтони они преклоняют колени и в знак благодарения возносят молитву, прежде чем одеться и покинуть церковь. Сначала Энтони думал, что Бет воспротивится его предложению совокупиться в церкви, но теперь понимает, что жена считает христианское благочестие обязательным только для простонародья.

Дом августинцев стоит у самой городской стены, уже за Брод-стрит, но Рипли предоставлено жилье во дворце. Именно там Энтони и находит его, когда два дня спустя отправляется в гости к алхимику. Каноник, насвистывая, расставляет книги по полкам. Его лаборатория – довольно жизнерадостное местечко. Через окно льется солнце, и от стеклянных колб и серебряных инструментов отскакивают солнечные зайчики. Рядом с плавильной печью стоит объемистое деревянное кресло. Полки уставлены закупоренными банками, альбарелло[18], алхимическими перегонными кубами, ретортами и ситечками. На двух пюпитрах лежат открытые книги с яркими, красочными буквицами. На столе – клетка с совой, огромные песочные часы и раскроенный череп. Обстановка вполне приятная, только немного пахнет серой.

– Считайте, что зашли прямиком мне в голову, поскольку мозг у меня устроен подобно этой комнате. Представьте себе: окно – мой единственный глаз, через него я смотрю на мир, а голова у меня, как и эти покои, забита книгами, а еще землями, металлами и летучими жидкостями, которые необходимы для размышлений над ними. – Указывая на череп, Рипли продолжает: – Это голова Уилтшира. Я снял мох и запечатал его в глиняном сосуде.

– Черепной мох коричневый, и он растет на том месте, где гниет кость. Это главный ингредиент унгвентум армариум – так сказать, оружейной смазки для магнетического лечения ран. Самый лучший, самый действенный черепной мох произрастает на том, кто был убит, казнен или погиб в бою, ибо жизненная сила человека, умершего насильственной смертью, держится дольше, чем сила почившего от естественных причин. Врач наносит смесь, другие ингредиенты которой – мед и свиной жир, на оружие, которым сделана рана, и прижимает оружие к ране, после чего она непременно исцеляется быстро и чисто. Такой метод называется гоплохризмой. Если оригинальное оружие не удастся заполучить, надо взять другое той же формы. Возможно, на днях вам понадобится черепной мох, – заключает Рипли.

Затем он обращает внимание Энтони на одну из книг, лежащих на пюпитре, «Алхимические составы». Она открыта на сложном чертеже, названном колесом Рипли. В центре изображена серия концентрических кругов, каждый из которых снабжен надписью. Энтони читает их: «Вот красный муж со своей белой женой. / Повенчан он с духом жизни земной. / Вот чистилище, куда лежит их путь. / Чтобы горе и боль обмануть. / Вот от страданий они чисты. / И ярко блестят, как кристалл блестит. / Вот в рай он вступает, победой согрет. / Собой затмевая солнечный свет».

– Я пишу иносказательно, дабы другие, читая, не догадались, – загадочно говорит Рипли.

Он переворачивает страницы, показывая рисунки, где красный и черный человечки рубят на куски связанного дракона, где солнце и луна соперничают на свадьбе ртути и серы и, наконец, где мужчина и женщина совокупляются в огромной стеклянной колбе. Последний рисунок называется «Идеальное решение». Любовь точно так же сводит вместе необходимые ингредиенты, как движет солнцем и звездами.

– Вчера сюда заходил аббат, желая увидеть процесс изготовления золота, – говорит Рипли. – Приходится притворяться, что именно в этом и состоит мой труд. Иначе народ начнет задумываться, чем же я занят на самом деле. Аббат обмолвился, что ожидает от вас великих дел, ибо, победив смерть, подобно Христу, вы стали непорочным рыцарем, который однажды удостоится чести напрямую лицезреть Священный Грааль.

– Аббат ошибается, – отвечает Энтони, – я не непорочен.

– Не имеет значения, – говорит он, – я не откажусь от проповедования вашей непорочности, ибо, даже деля ложе с женой, вы соблюдаете совершенное воздержание, поскольку во время сна между вами лежит меч. Таким образом вы подвергаете свою добродетель еженощному испытанию. И сейчас мне пришло в голову: пожалуй, еще я пущу слух, что под одеждой вы всегда носите власяницу. И бичуете себя перед отходом ко сну. Уж я позабочусь о вашем великом будущем. Вы превратитесь в героя. Только позвольте мне вас направлять.

– Но ведь тут нет ни слова правды! – протестует Энтони.

– Конечно, – соглашается Рипли. – Но впечатляет гораздо сильнее. Вот интересно, Артур действительно вытащил меч из камня? Разве такое вообще возможно? Или Мерлин просто описал получение меча именно таким образом? У мира обыденного слишком тусклые цвета, и его надо… надо раскрасить поярче. Теперь, когда на троне Эдуард, люди ждут великих свершений, и моя задача – наша задача – их не разочаровать. До сих пор вы почти не заявляли о себе, поскольку покамест вам и сказать было нечего. Но теперь настало время перемен, и надо придумать для вас историю, которую народ захочет послушать.

– Спасибо, конечно, но я уж как-нибудь сам проложу себе путь в этом мире.

– Нет, вы скоро поймете, что я вам нужен. Но сначала я задам вопрос, а потом расскажу кое-какие новости, которые вам не понравятся. Вопрос такой: кто правит Англией?

– Вы глупец. Эдуард сидит на троне, но всем ясно, что королевством управляет Уорик. У него есть люди, корабли, огромные поместья, деньги и власть. Когда ему что-нибудь нужно от короля, он просто говорит Эдуарду, что делать, и тот подчиняется. В народе Уорика прозвали Делателем королей. Всего лишь вопрос времени, когда он сделает королем самого себя, поскольку Эдуард только греет для него престол. А теперь о том, что вам не понравится. Уорик подучил Эдуарда отказать вашему отцу в должности верховного констебля и отправить его подальше от Вестминстера. Его заменит граф Вустер, Джон Типтофт: он учился в Италии и недавно вернулся домой. Типтофт принадлежит к древнему дворянскому роду, что говорит в его пользу. Вас же пошлют на север помогать в осаде пограничных крепостей, которые еще удерживаются сторонниками Ланкастера. За вами будут пристально следить, для чего приставят командиром Уорика, а он уже предупредил короля, что ни вам, ни вашему отцу доверять нельзя.

– У меня есть осведомители. Улыбнитесь, милорд. Улыбнитесь. Хорошо, когда есть враги. О человеке можно судить по уровню его недругов, и Уорик – враг грозный, настоящее сокровище. Он ненавидит вашего отца и лорда Гастингса. По мнению Уорика, они дают королю дурные советы, которые бесчестят его и подрывают устои святой церкви и всего народа. Он считает вас с отцом и других новичков при дворе выскочками, циничными и жадными пустозвонами, которые, спекулируя острым словцом и красивым личиком, надеются оттеснить старое дворянство. Не надо кривиться! Я просто описываю мнение Уорика. Он принадлежит к древней ветви господ, которые на протяжении поколений оказывали услуги королям Англии. Мудрые советники появляются только из рядов старой знати, ибо наилучшие интересы королевства у них в крови. Должен сказать, что вас с отцом Уорик считает самыми заклятыми врагами, поскольку он ненавидит колдовство, а заодно и Жакетту де Сен-Поль. Самое смешное, что в колдовство он не верит и все же боится его. По его мнению, английская политика отравлена магией или, по крайней мере, ее видимостью – амулетами, ядами, приворотами, алхимическими соединениями, порчей на бесплодие, демоническими пророчествами. И многие разделяют его мнение. Уорик достоин восхищения, и признаюсь, я действительно восхищен его уверенностью в себе и беспощадностью. Во время осады могут происходить несчастные случаи. Вам следует сохранять крайнюю осторожность, ибо сейчас он жалеет, что не убил вас с отцом еще в Кале. – Улыбнувшись, Рипли продолжает: – Но не падайте духом, милорд. Я на вашей стороне. Будем надеяться, что на севере вам повезет. Удачу приносят многие вещи: встретить пару воронов, погладить по спине горбуна, увидеть изображение слона и совокупляться в церкви – хотя, если хорошенько подумать, совокупление в любом месте можно считать удачей. А теперь ступайте с Богом, ибо в Его воле наш мир.

Глава 5

Алник

На обратном пути в Норфолк Энтони и Бет еще больше ночей проводят за бдениями в церквях. В Норфолке Энтони занят нескорым делом – сборами к предстоящей кампании. Грядущее расставание с Бет нагоняет тоску, марш-бросок на север обещает быть долгим, утомительным и трудным, но без особых происшествий. Англия спит под снежным одеялом.

Нортумберленд принадлежит семье Перси, а Перси, герцоги Нортумберлендские, всегда поддерживали Ланкастера. Теперь силы, верные Маргарите Анжуйской и делу Ланкастера, окопались в пограничных замках Бамборо, Данстенборо и Алник. Энтони со своим отрядом назначен в осаду Алника. В этом походе младший Вудвилл является заместителем Томаса Невилла, Бастарда Фоконберга, дяди графа Уорика. Фоконберг, седой старый служака, мало нуждается в помощи или совете Энтони и не испытывает к нему никакой симпатии. За осадой Данстенборо надзирает Ральф Грей, пока на место не прибудет новый верховный констебль, Джон Типтофт, граф Вустер, и не примет командование. Под стенами Бамборо расположились лорд Монтегю и Бастард Огл. Ставка Уорика, на которого возложено общее руководство всей северной кампанией, находится в Уоркворте, в трех километрах от Алника. Каждый день граф приезжает оттуда, чтобы проверить, как продвигаются дела с осадой, а они продвигаются не очень.

Их встреча под стенами Алника получается неловкой. При виде Энтони Уорик морщится, но берет себя в руки.

– Милорд Скейлз, а вот и снова вы! – И Уорик разводит ладони. – Наша первая встреча получилась не самой теплой (в Кале, помните?), но что было, то прошло. Время все меняет. Теперь, когда мы сражаемся под знаменами одного короля, я приветствую ваше участие в этой кампании, поскольку нам нужны все добрые люди, каких удастся заполучить. Уверен, мы подружимся. Давайте же обнимемся.

Они обмениваются формальными поцелуями примирения, и Уорик продолжает:

– Тот церковник в Лондоне, Джордж Рипли, очень хорошо отзывается о вас. Признаться, мне он кажется странноватым и подверженным непростительным фантазиям, но я уважаю его ум. С порохом он просто творит чудеса.

Грубоватое добродушие и энергичность Уорика вызывают у Энтони некоторое восхищение. Теперь граф желает увидеть, куда пошли деньги, выделенные на Алник. Осмотрев три требушета-камнемета, которые ежедневно атакуют стены Алника, Уорик потирает заросшую щетиной челюсть, не в силах скрыть презрительное отношение:

– Все это хорошо сработало бы при осаде Иерихона или Трои, но ей-богу, мы-то живем в пятнадцатом веке! Наступление на крепости продвигается слишком медленно. Надо ускорить его. Рыцарство превращается в объект насмешек, если не располагает новейшими достижениями для ведения войны.

У графа есть шесть больших железных бомбард, привезенных на кораблях из Ньюкасла вместе с более простыми в управлении кулевринами, грубо обтесанными каменными ядрами и бочками с порохом, и он наблюдает за разгрузкой орудий. Как только бомбарды оказываются на суше, Уорик подходит их погладить, словно они собаки, а то и женщины. Для каждой из них у него есть имя. Особенно он любит бомбарду Кэти и даже целует ее ствол.

– Ах вы, мои очаровашки, – приговаривает он, а потом запускает руку в одну из бочек, чтобы достать пригоршню пороха. – Эта кучка пыли – залог будущего нашего королевства! – Обращаясь к Энтони, он поясняет: – Рипли значительно улучшил состав нашего пороха. Теперь в нем четыре пятых селитры, одна десятая древесного угля и одна десятая серы, и его мощь значительно возросла… А кстати, Рипли говорил, ты носишь власяницу. Объясни мне, как ты спишь в рубашке из волос?

Не дожидаясь ответа, Уорик вскакивает в седло, всем своим видом демонстрируя, что уж ему-то власяница ни к чему. Перед ним и так все благоговеют, ведь он совершил столько великих деяний. Перейдя на галоп, он исчезает вдали. Фоконберг и Энтони согласны, что для разворачивания прибывшей артиллерии лучше подождать сухой погоды, дабы влага не попала в порох, но дождь идет почти постоянно. Алник крепко удерживают французы и шотландцы под командованием герцога Сомерсета. Замок имеет укрепленную куртину и мощные бастионы в сочетании с неприступной надвратной башней. На крепостной стене расставлены каменные воины, и часто в серых зимних туманах статуи не отличишь от живых шотландцев, которые беззвучно передвигаются за ними. У Энтони почти нет обязанностей, кроме наказания солдат за попытки дезертирства, и бездействие сильно раздражает его. По утрам он галопом мчится верхом на Черном Саладине по отлогому морскому берегу. Стоят такие холода, что кромка моря иногда замерзает. На дальних отмелях лежат тюлени, похожие на завернутых в саван покойниц, и поют им с конем жалобную песнь, будто оплакивая их ссылку на север.

Чуть позже Энтони ежедневно тренируется сражаться на длинных мечах с Джоном Пастоном или другим рыцарем из молодых и энергичных. Теперь он отрабатывает приемы, которых не знал во времена занятий на ристалище за Чаринг-Кроссом. Он учится выбирать, когда бить лезвием меча, а когда наносить колющие удары. Вступая в схватку, старается задействовать полный вес меча и по возможности проходить над рукоятью клинка противника, а не под ней. Еще важнее, хоть и недостаточно – достаточно никогда не бывает, – научиться просто парировать режущий или колющий удар противника, ибо прием, которым отражают атаку, одновременно должен быть и контратакой. Энтони двигается, будто в танце. Отрабатывая приемы – «оборона железных ворот», «косой охранник», смертельный удар, оглушающий удар и нижнюю диагональную «тягу гнева», он учится быстро перебрасывать меч в левую руку и с его помощью прижимать лезвие меча противника к его боку. Поединок очень напоминает стремительную игру в шахматы, где он по очереди вселяется в каждую из своих фигур по мере их перемещения. И да поможет Бог всем посредственным мечникам, если они встретятся в бою с Энтони, лордом Скейлзом. Болтовню и хвастовство заслугами, характером или умом всегда можно поставить под сомнение и оспорить, но когда дело доходит до техники владения мечом, все сомнения отпадают, остается лишь суровый факт победы одного и поражения другого. Впервые Энтони чувствует себе цену и гордится собой.

Но помимо тренировок, заняться, в общем-то, нечем. Письма идут медленно. Первым прибывает послание отца: «Дорогой сын, сообщаю тебе, что мы с твоей матерью теперь отдыхаем в нашей усадьбе в Графтоне, и твоя сестра Элизабет тоже здесь, ибо после смерти ее мужа в бою при Сент-Олбансе и утраты владений его мать леди Феррерс заявляет права на три оставшихся поместья, которые по праву принадлежат Элизабет. Эти земли ей завещал покойный муж, но пособники леди Феррерс изгнали Элизабет с сыновьями из их владений. Не знаю, как исправить дело и как вернуть себе прежнее высокое положение, но твоя мать клянется, что все устроится, ибо она слепила еще две свинцовые фигурки. Со своей стороны, я считаю, что Элизабет должна обратиться к лорду Гастингсу и взывать к милости короля, чтобы тот отдал ей поместья обратно. Нам надо подыскать Элизабет нового мужа и отца для ее детей, хотя без поместий она незавидная партия. Здесь уже началась посевная, хотя мы все еще боимся морозов, а после сильных ветров крыша амбара требует починки. Других новостей почти нет, хотя ходят слухи, что несколько недель назад на шута Скоггина напали крепкие парни, вооруженные дубинами. Он лишился нескольких зубов, а затем его бросили в Темзу. Вот ему и довелось узнать, что реки и впрямь бывают глубоки и опасны. И еще поговаривают, что скоро в Бургундии для короля найдут невесту, ибо так хочет Уорик. Молюсь, чтобы ты был жив и здоров, и надеюсь в скором будущем тебя увидеть. Сейчас время разбрасывать камни. Умоляю, пошли весточку, как у тебя дела и какие новости, ибо до сих пор мы не получили от тебя ни строчки».

Следующее письмо приходит от летописца Кроуленда, который просит Энтони прислать ему сведения о продвижении северной кампании. В длинном бессвязном письме летописец сообщает, что аббат обнаружил серьезное несоответствие в расчетах универсальной хронологии. Похоже, веков оказалось слишком много, чтобы уложить их в предполагаемый возраст земли. После долгих размышлений и чтения старых летописей аббат окончательно утвердился во мнении, что изрядный период времени между 600-м и 900-м годами нашей эры попросту выдуман летописцем Х века, который работал на германского императора Оттона III. Идея состояла в том, чтобы с наступлением 1000 года провозгласить Оттона апокалиптическим императором тысячелетия. Аббату и летописцу Кроуленда бросился в глаза тот факт, что в те фантомные века произошло подозрительно мало событий, а как только лишние столетия изъяли из хронологии аббата, она отлично заработала.

Читая это письмо, Энтони сомневается в правоте аббата, но когда он пытается вспомнить какое-либо событие тех трех веков, у него ничего не получается. Он пишет в Кроуленд об осадах замка и об опасениях, что армия французов и шотландцев, которую формируют в Шотландии, может двинуться на юг, чтобы освободить пограничные замки. В свою очередь, ему любопытно узнать, зачем летописец утруждает себя записями о битвах, осадах и расстрелах. Разве он не должен ограничиваться только святыми делами?

Письмо от Рипли очень краткое. Он молится за Энтони. И тот должен как можно скорее прислать отчет о своих приключениях, действительных или мнимых, ибо пора сеять семена его славы странствующего рыцаря и идеального паладина. И пусть Энтони всегда помнит, что именно любовь движет солнцем и прочими светилами.

Проходят многие недели, прежде чем однообразие осады решительно нарушается прибытием на север Джона Типтофта, графа Вустерского. Его громогласная речь напоминает лай своры собак:

– Когда мы добирались сюда, на нас напало не менее сорока разбойников; мы отбились, но эта стычка порадовала меня, и вот почему. Их попытка вызвала у меня уважение! Из вооружения у них были только луки и стрелы, да и с теми они справлялись едва-едва, а меня сопровождали обученные солдаты. Пересекая Францию на обратном пути из Святой земли, я повидал, как те, у кого нет ни работы, ни земли, побираются или голодают. В Англии же мужчина, не имеющий возможности честно заработать на пропитание, выйдет на большую дорогу с дубиной и ножом или начнет воровать. Мы за год отправляем на виселицу больше закоренелых грабителей, чем Франция за семь лет! Говорю вам, пока в Англии найдутся крепкие молодцы, готовые к драке, враги нам не страшны.

Из облаков вынырнуло бледно-желтое солнце, и по всему лагерю от покосившихся шатров из шестов и шкур поднимаются тонкие белые струйки пара. Триптофт идет между заплесневелыми пологами и перескакивает через веревки. Он лысый, с крючковатым носом. Глаза у него сверкают, а череп загорел дочерна. Граф одет в камзол цвета киновари с желтыми полосами, и за ним повсюду следуют карлик и оруженосец, на запястье которого сидит длиннохвостый попугай. Как только Триптофту удается, не нарушая приличий, отделаться от Фоконберга, он направляется в палатку с Энтони.

Энтони ожидал, что человек, заменивший отца на посту верховного констебля, вызовет у него неприязнь. Но живость и энергичность Триптофта завораживают. Граф с ходу принимается тараторить о своей учебе в Падуе и Вероне, о паломничестве в Иерусалим, о работе на посту верховного констебля и дополнительных обязанностях в качестве председателя рыцарского суда и завершает речь похвалой внешней красоте клана Вудвиллов – Энтони, его отца, матери и сестры. Взяв Энтони за подбородок, он поворачивает его лицо, внимательно рассматривая со всех сторон.

– Люблю красоту, и мне не стыдно в том признаться. Если честно, я бы предпочел сам обладать красотой, а не любить ее в других, но будем довольствоваться тем, что имеем. Будь моя воля, я стал бы содомитом, вот только Библия запрещает. Поэтому я и не содомит. – Окинув взглядом палатку Энтони, Триптофт спрашивает: – Где вы храните книги?

Энтони пожимает плечами и признается, что не привез с собой ни одного фолианта. Правда же заключается в том, что читает он очень мало, предпочитая ярко раскрашенные картинки и геральдические эмблемы крошечным черным закорючкам, которые ползут по рукописным страницам, будто уродливые насекомые.

Триптофт недоволен ответом Энтони и замечает:

– Люди болтают о том, как прекрасна жизнь, но клянусь вам, чтение еще прекраснее. Даже если искать изо всех сил, в жизни никогда не найдешь счастливого конца. Он бывает только в книгах. Наша христианская вера зиждется на книге, и наше спасение зависит от книги, которая есть Библия. Книги дают нам в назидание жития святых и героев. А собственная наша жизнь так ничтожна, что мы просто обязаны иметь хоть какую-то возможность мечтать о великом. В моем представлении мир – тюрьма, куда мы все надежно заключены, и если не считать смерть, только книги способны нас освободить. Что же касается меня, уверяю, книги лучше всего помогают мне прогнать отчаянную меланхолию, усталость и мысли о причинении вреда себе, кои постоянно обременяют меня. Вам следует прочесть как можно больше книг и как можно скорее. Ибо книг так много, а времени так мало. – Выговорившись, граф замолкает.

Думая развлечь его, Энтони рассказывает о странных представлениях аббата Кроуленда о южном континенте и потерянных веках, но Триптофт, на удивление, не видит здесь ничего странного.

– Аббат прав, – говорит он. – В «Аду» Данте сказано о том же.

Пораженный, что Энтони не знает итальянского языка, Триптофт переводит:

– И теперь ты подошел под полусферу, противоположную той, что нависла над великой сушей, и под которой закончилась жизнь человека, родившегося и жившего без греха.

И граф объясняет, что Вергилий и Данте, путешествуя по кругам Ада, вышли в Южное полушарие в точке, прямо противоположной холму, где распяли Иисуса. В следующей части «Божественной комедии», «Чистилище», Данте узрит великую гору Чистилище, что одиноко возвышается в Южном полушарии в залитой солнцем местности, которой никогда не достигали корабли.

Что же касается придуманных трех веков, для Типтофта идея в новинку, но он не считает ее такой уж невероятной.

– Согласен, определенная проблема с императором Карлом Великим, жившим в девятом веке, имеется, – говорит он. – О нем многое известно, и, на мой взгляд, мы знаем даже чересчур много. Он участвует в слишком многих сражениях, строит слишком много церквей, создает слишком много манускриптов. Он мудрый, храбрый, образованный, щедрый – само совершенство. Более того, его паладины, Роланд и Оливер, совершают невероятные героические подвиги, невзирая на полное отсутствие шансов, а империя Карла уж слишком велика. Сдается мне, что этот император и его рыцари могут оказаться мифическими персонажами… как король Артур.

– То есть? Вы считаете историю Артура всего лишь легендой?

– История Артура – основополагающий миф нашего народа, и раз англичане им гордятся, значит, история и правда хороша, но это лишь сказка, а реальные события наверняка были куда скучнее, ибо жизнь вечно оказывается скучнее историй, которые я читаю в книгах.

– Не может быть, чтобы Артур был всего лишь плодом нашего воображения. – Энтони потрясен. – Во-первых, кости Артура и Гвиневры обнаружены и перезахоронены монахами в Гластонбери. Я молился у их гробницы. Далее: Круглый стол находится в Винчестере, и я видел его своими глазами, как и места рыцарей, обозначенные вдоль окружности, а еще есть геральдические свитки, где изображены эмблемы всех рыцарей Артура. Каждому известно, что Гилфорд раньше именовался Камелотом. Более того, до нас дошли труды по истории Британии: один написан монахом Уильямом из Мальмсбери, другой – епископом Джеффри Монмутским. Есть и другие. Такие святые люди не стали бы выдумывать подвиги Артура.

Но предложенные доказательства не впечатляют графа.

– Основная часть нашей истории выдумана, и это даже к лучшему. История есть не что иное, как ложь, которую мы рассказываем о наших предках. Если немецкий монах способен выдумать три столетия, то непонятно, почему наше британское духовенство не может опуститься до подделки полувека или около того. Что же касается меня, я уже давно оставил романы об Артуре и его рыцарях, ибо считаю их слишком далекими от жизни. В настоящее время я читаю «Тирренику» императора Клавдия, весьма продолжительную историю этрусков, но по большей части не верю его рассказам об этрусских царях и их войнах. Наверняка многое придумано. И все-таки мне нравится читать выдумки о прошлом, пока они кажутся правдоподобными, чего нет в историях об Артуре.

– Но если Артур и братство Круглого стола никогда не существовали, то нам не с чем сравнивать себя, и попытка воскресить Камелот – просто-напросто глупость.

– Именно так. Но Эдуард не должен заподозрить правду, ибо глупость тоже полезна. Я восхищаюсь историями о короле Артуре и немного боюсь их, поскольку считаю воскрешение людей, которых никогда не существовало, своего рода колдовством. Впрочем, полагаю, вам известно о колдовстве больше моего… Хотя утверждать не возьмусь…

Затем, меняя тему разговора, Триптофт расспрашивает Энтони о семье, и тот к слову упоминает, что поместьями Элизабет в Лестершире завладели люди леди Феррерс.

– Не знал, что у вашей жены есть поместья в Лестершире.

– Я говорю о сестре, ее тоже зовут Элизабет. Внезапно Триптофт приходит в бешенство:

– Клянусь пятью ранами Христа! Это проклятие английской аристократии. Мы, лорды и леди, настолько безмозглые, что не можем придумать своим детям других имен, кроме Элизабет, Анны, Кэтрин, Генри, Ричарда, Эдварда и Джона. А потом снова Генри, Элизабет, Джон, Кэтрин, Ричард, Эдвард и Анна. Поэтому мы постоянно путаемся, кто есть кто. У простолюдинов больше разума и воображения, поскольку у них встречаются и другие имена: Ходж, Пойнс, Гарт, Алфред, Мэриголд и Беверли. Клянусь Богом, я так устал от собственного имени Джон, что уже готов назваться Актеоном, Зороастром или каким-нибудь Фабрисом.

С этими словами Джон Триптофт топает прочь из палатки. Энтони догадывается, что на самом деле граф злится на себя за реплику о колдовстве. В последний момент, уже верхом на лошади, Триптофт, вполне успокоившийся, приглашает Энтони к себе в Дастенборо. Возможно, они смогут сойтись в дружеском поединке на мечах.

Изначально Замок скорби получил свое название потому, что здесь хозяйничали злые чары. Под стенами этого замка Ланселот сражался с двумя отрядами рыцарей и победил их. Захватив цитадель, Ланселот пришел в часовню и увидел там большую металлическую надгробную плиту. Подняв ее, он обнаружил, что могила предназначена ему, а на плите вырезано его имя. Так рыцарь впервые узнал, кто он, и понял, что после смерти его тело упокоится в этом замке. А еще он нашел спрятанный в колонне сундук, из которого доносились ужасные голоса. Он открыл сундук, оттуда вихрем вылетели бесы, и колдовские чары рассеялись, а замок стал владением сэра Ланселота.

Когда сэр Ланселот радушно принимал гостей – короля Артура и королеву Гвиневру, – он переименовал свою крепость в Замок радости. Позже сэр Ланселот пригласил к себе сэра Тристана и прекрасную Изольду, и они жили там, будто король и королева, хотя у их истории печальный конец. Многие годы спустя, когда сэр Тристан и прекрасная Изольда уже почили, а королеву Гвиневру осудили за прелюбодеяние и, облачив в белую рубаху смертницы, собирались сжечь на костре, сэр Ланселот явился к месту казни и сразился со множеством рыцарей. Убив нескольких, среди которых были братья сэра Гавейна сэр Гарет и сэр Гахерис, сэр Ланселот спас королеву. Достославная королева была счастлива избежать смерти. Она возблагодарила Бога и сэра Ланселота, а он отвез свою королеву, как повествует французский роман, в Замок радости и там оберегал ее, как подобает благородному рыцарю. Тогда король Артур по просьбе сэра Гавейна объявил войну сэру Ланселоту и осадил его замок, ибо Гавейн хотел отомстить за своих братьев. Но сэр Ланселот отошел под защиту крепких стен цитадели, прихватив с собой достаточно провизии и столько благородных людей, сколько требовалось для защиты города и замка.

В конце концов через пятнадцать недель осады посланный папой епископ помирил воюющие стороны, и королева Гвиневра по условиям мирного договора в Карлайле сдалась супругу, а сэр Ланселот согласился покинуть земли короля Артура и жить в чужих краях. Когда же благородный сэр Ланселот вскочил в седло, чтобы покинуть Карлайл, все люди оплакивали его уход, а он отправился в Замок радости. Вот так сэр Ланселот навсегда оставил королевский двор. И когда, покинув Замок радости и плывя по водам, рыцарь воскрешал в памяти печальные воспоминания, то снова называл цитадель Замком скорби. После финальной битвы между королем Артуром и сэром Мордредом, в которой они убили друг друга, сэр Ланселот вернулся в Англию и долго скорбел о смерти Артура, пока не заболел и не скончался. Его тело перенесли в Замок скорби, который сегодня известен как Бамборо, и там находится могила Ланселота.

Историю Бамборо Энтони слышит из уст сэра Томаса Мэлори из Ньюболд-Ревела. Уорик послал Энтони в Бамборо, чтобы доложить об осаде под командованием Бастарда Огла, и Мэлори, один из заместителей Огла, приставлен к Энтони для решения вопросов. Мэлори, коренастый мужчина со шрамами на лице и коротко остриженными волосами, говорит рычащим басом и как-то странно поглядывает на Энтони, будто подозревает в чем-то.

На вопросы Энтони он отвечает коротко, даже небрежно. Бамборо ему не нравится: Мэлори считает, что крепость по-прежнему заслуживает названия Замок скорби. По ходу дела выясняется, что сэр Томас, как и Типтофт, любитель книг. С его слов, во время тюремного заключения книги стали для него великим утешением, и единственное, о чем он хочет говорить, это «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь», «Свадьба сэра Гавейна и леди Рагнелл», «Передур», «Белая книга Ридерха», «Красная книга из Хергеста», «Мерлин», «Житие Иосифа Аримафейского», «Книга льва» Чосера и подобные им рыцарские романы.

После осмотра окопов, бомбард и палаток Мэлори незамедлительно обращается к легендарной британской истории. Некоторое время они идут вдоль самой кромки моря, а затем садятся отдохнуть под скалой, и Мэлори говорит об Артуре, Мерлине, Нимуэ, Ланселоте, Персивале, Скорбном ударе, Уродливой даме, Гибельном месте, Стоунхендже, острове Саррас, об испытании с отрубанием головы и тому подобных материях. Похоже, Мэлори с наслаждением окунается в океан историй.

Энтони не может не похвастаться своим драконьим происхождением и рассказывает Мэлори историю Мелюзины. Тот отвечает сюжетом о местном драконе, Страшном Змее. Там говорится о девушке, которая проклятьем мачехи была обращена в дракона и сброшена со скалы в море. Она научилась дышать под водой, а волосы у нее отросли и обвились вокруг тела. Временами ужасная тварь выбиралась из моря и пожирала скот. В конце концов появился рыцарь, исполненный решимости убить чудовище, но во время схватки девушка-дракон предложила ему волшебный пояс, если он трижды поцелует ее. Преодолевая страх и отвращение, рыцарь выполнил ее просьбу, и чары рассеялись. И как только Змей вновь стал девушкой, мачеха превратилась в ядовитую жабу, которая и поныне все еще прыгает по морскому берегу у замка Бамборо.

– В чем смысл этой странной сказки? – хочет знать Энтони.

Мэлори отвечает не сразу, и слова его не менее странны:

– По-моему, как и многие другие истории, это притча о страхе и риске в отношениях между мужчиной и женщиной. Каждый поцелуй – маленькая победа над отвращением.

Энтони трясет головой, пытаясь прояснить мысль:

– Но ведь в этой местности когда-то водились настоящие драконы?

– Во времена Артура драконы здесь наверняка еще попадались. Но, похоже, их всех убили. Леса и болота Англии всегда служили местами сражений, где одни звери охотятся на других в борьбе за выживание. Возможно, драконы оказались недостаточно сильными или недостаточно быстрыми, чтобы выжить, ибо люди опаснее драконов. Думаю, люди уже убили последнего дракона – а через несколько лет, возможно, человек убьет и последнего в Англии волка. Тем не менее я слышал, что в Африке все еще водятся драконы: они живут в реках и пожирают людей.

По дороге обратно в Бамборо Энтони пересказывает точку зрения Типтофта о том, что короля Артура никогда не было.

Мэлори смеется, на мгновение забывая все свои печали:

– Граф Вустер отрицал бы и существование Иисуса, если бы не боялся адского пламени. Но как этот умник докажет, что короля Артура никогда не было? Какие тут вообще могут быть доказательства? Граф Вустер сумеет указать место, где Артур никогда не бывал, назвать людей, которых он никогда не встречал, и продемонстрировать обувь, которую он никогда не носил? Его сомнение сродни безумию. Путешествия за границей породили в нем ненависть к Англии и всему английскому. Я слышал, он также не верит в существование святого Георгия, но при этом почитает сотни итальянских святых и бесконечно радуется их чудесам. Он не истинный англичанин. О нем лучше всего говорит пословица: Inglese italianato é diavolo incarnate[20].

О значении последнего выражения Энтони догадывается. К этому времени они уже вошли в лагерь под стенами замка.

– Вам пора возвращаться в Алник, – говорит Мэлори, которому будто не терпится избавиться от Энтони.

И когда тот уже в седле и готов отправиться в путь, Мэлори выбегает из палатки с книгой. Это «Обет Артура».

– Возьмите, – говорит он. – Эта книга изменит вашу жизнь.

Энтони сомневается. В историях об Артуре и его дворе слишком много печали, слишком много измен, слишком много смертей и слишком много цитаделей, заслуживающих имя Замок скорби. К тому же Энтони не любит читать, да и получается у него медленно.

Не успевает он отъехать, как его останавливает отряд всадников. После вежливого приветствия они объясняют, что граф Уорик велел сопроводить его к Типтофту в Данстенборо.

Типтофт принимает его в палатке, по роскоши превосходящей любой шатер в Алнике. У входа сидит прикованный к жердочке попугай. На полу расстелен турецкий ковер, а над кроватью свисает балдахин. Походная библиотека хранится в сундуках в глубине шатра, где ее стережет скульптура распятого Христа из каррарского мрамора. Как только Энтони ступает внутрь, у входа встает дозором Черномор, карлик графа. Типтофт что-то быстро и отрывисто говорит ему на языке, который Энтони определяет как латынь. Похоже, его догадка верна.

– Черномор говорит только по-русски и немного на латыни, – поясняет Типтофт. – Если попытаетесь уйти без моего разрешения, он оторвет вам руки.

Пока Энтони мучительно силится понять, что происходит, оруженосец Типтофта приносит книгу «Обет Артура», которая раньше лежала в седельной сумке Энтони. Оруженосец передает книгу графу, который небрежно перелистывает ее, пока не находит искомое. Это письмо, вложенное между страниц. Типтофт вскрывает его и быстро пробегает глазами. Хоть Энтони и напуган, его восхищает, как быстро граф читает, при этом даже не шевеля губами!

– Так я и думал. Письмо, похоже, от герцога Сомерсета и адресовано вам. Он хвалит вас за пересмотр понятий о верности и обещает хорошее вознаграждение от короля – я имею в виду Генриха Ланкастера. Затем он подробно описывает, как можно безопасно проникнуть в замок и присоединиться к гарнизону Алника. Завтра вечером, когда вы подадите сигнал, небольшой отряд устроит вылазку и проведет вас потайным ходом в замок. Граф Уорик именно так и предполагал. По его совету вас привели ко мне, поскольку в качестве председателя рыцарского суда я обладаю властью и полномочиями решать подобные вопросы на месте.

– Но я ничего об этом не знал! – протестует Энтони. Кажется, Типтофт не слышит его. Он приказывает оруженосцу зажечь свечу, а затем подносит ее так близко Энтони, что ему обдает лицо жаром пламени. Глаза Типтофта находится прямо за свечой, и пламя отражается в зрачках, которые в неверном свете напоминают зрачки ящерицы. Граф долго и пристально смотрит прямо в глаза Энтони и наконец говорит:

– Жаль портить такое прекрасное лицо, и будет грустно наблюдать, как эта красивая голова отделится от плеч, где сейчас покоится.

Внезапно он резко отводит свечу от Энтони и держит над пламенем письмо, пока бумага не сгорает полностью.

– Не верится, что за столь прекрасным лицом скрываются предательские мысли. Придется сказать Уорику, что я не нашел против вас никаких улик. – Он пожимает плечами. – Пусть порадуется, что в наших рядах нет изменников. А «Обет Артура» почитать стоит. – Передав свечу оруженосцу, он продолжает: – Слышал, вы каждое утро устраиваете под стенами Алника поединки на мечах. Пофехтуете со мной?

С этими словами Триптофт достает два тренировочных меча и вместе с Энтони выходит из шатра. Недели упражнений под стенами Алника сделали движения Энтони более уверенными. Кроме того, будучи выше ростом, он получает больше шансов достать противника. Несколько взмахов, и он вот-вот разоружит Типтофта, но тот уже понял, на что способен противник, и быстро уравнивает шансы, после чего Энтони не удается нанести ему ни одного удара: каждый раз Триптофт медленно отступает влево и описывает мечом нечто вроде купола неуязвимости. Энтони, который раньше не видел ничего подобного, сбит с толку.

Запыхавшись и взмокнув от пота, они прерываются и возвращаются в шатер.

– Признаю свое поражение, – говорит Энтони, – хотя такой бой больше похож на колдовство.

– Вы не так уж и далеки от истины, – отвечает Типтофт. – Я научу вас этому приему. Но прежде вам необходимо уяснить, насколько мне тут не нравится. Избыток дикости в природе уродлив. Жаль, что нельзя оставить этот северный край благочестивым последователям Генриха Ланкастера вместе с шотландцами и прочим диким зверьем. В Италии порядка куда больше.

И Типтофт пускается в подробный рассказ о том, как учился в Падуе и Ферраре, где старательно совершенствовал латынь. Как посещал лекции Джона Аргиропулоса во Флоренции, а затем в Риме сочинил на латыни ораторию, красноречие которой, в чем ему не стыдно признаться, вызвало у папы римского слезы радости. Еще Типтофт переработал перевод «Laus Calvitii» («Похвала плеши») Синезия из Кирены. Дикие животные волосаты, в то время как лысые животные куда умнее. Все великие философы Древнего мира были лысыми. Сфера есть совершенная форма, повторяющая форму небес на уровне микрокосма. У гулящих женщин длинные волосы. Quod erat demostrandum[21].

Болтовня Типтофта раздражает Энтони: ни слова о приемах боя на мечах, да и волосы у самого Энтони довольно длинные. Но теперь, обрисовав божественные свойства сфер и кругов, Типтофт переходит от своей учебы в Риме к более близким темам боя на мечах и восстающим демонам. Снова подобрав свой меч, он ведет Энтони из палатки к самой кромке воды, где песчаный берег поможет ему продемонстрировать свою мысль.

– Меч – это инструмент для изучения мироустройства, – заявляет Типтофт.

Осторожно ступая назад и вперед, он рисует на песке кромкой меча схему, которую называет магическим кругом. Окружность составляет рабочий охват его руки с мечом вкупе с тем же показателем гипотетического противника. Фехтование напоминает геометрию и тоже может быть изложено посредством математических принципов. Фехтовальщик, следующий учению итальянской школы гуманистической геометрии, двигается подобно мячу, а нанести по мячу прямой удар невозможно, поскольку он защищает себя своим движением. В большом круге Типтофт с помощью меча рисует круг поменьше, отмечая расстояние между опорной ногой обоих противников. Все части кругов пропорциональны человеческому телу. Типтофт продолжает рисовать хорды – прямые линии, соединяющие две точки окружности, – призванные отмечать не только выпады и прыжки, доступные фехтовальщику, но и оборонительные шаги в сторону и обходы. Прыжков лучше избегать, за исключением крайних случаев, хотя стремительный выпад довольно опасен, и мечник должен держаться прямо, словно подвешенный на невидимой нити к центру небес. Оборонительные хорды образуют восьмиконечную звезду. Шаги и обходы всегда совершают влево, если соперник правша. При помощи этой сложной геометрической фигуры фехтовальщик отрабатывает движения ног во время боя и учится держаться на определенном расстоянии от клинка противника. После долгих тренировок уже можно не чертить на песке круги и хорды, а держать их в голове. Благодаря урону, который эта система боя наносит жертве, ее называют «Дистреза» – «Страдание». Но всего один неверный шаг сулит смерть тому, кто решил, что уже освоил магический круг.

– Когда я учился в Ферраре, я читал в руководстве по колдовству, известном как «Пикатрикс», что человек есть мера всех вещей, – говорит Типтофт, – ибо его голова напоминает небеса в их округлости, два его глаза похожи на солнце и луну, ноздри веют, как два ветра в миниатюре, а уши обозначают восток и запад. После прочтения «Пикатрикса» я легко перешел к более древнему искусству построения оккультных пентаклей, поскольку именно на нем основываются магические круги мечника. Человек, обладающий нужными именами и символами, может составить пентакль, который защитит его от любых потусторонних атак. Оставаясь внутри пентаграммы, заклинатель может смело призывать демонов явиться перед ним. Сам я освоил Пентакль Ключицы с четырьмя защищающими ангелами – Вехиэлем, Гашиэлем, Ваолом и Шоэлем. Потом мне пришла в голову мысль, что с помощью пентакля можно призывать демонов и тренироваться с ними, ибо в Ферраре я тратил столько времени на книги, что совсем забросил тренировочные бои.

Я глубоко убежден, что сами демоны бестелесны, поэтому используют для своего появления подобия умерших людей. В результате демонов часто ошибочно считают призраками, хотя на самом деле призраков не бывает, а бывают только демонические самозванцы, которые прикидываются, будто несут послания из другого мира, однако посланиям из ада не стоит доверять.

Типтофт вздыхает, вспоминая свой первый поединок в Риме с одним из таких «призраков»:

– Стояла летняя ночь, в теплом воздухе разливались ароматы айвы и олеандра. По дороге на тренировочный бой я проходил мимо разрушенного храма, где босоногие монахи торжественно служили вечерню, и я все еще слышал их пение, когда начал колдовать. Я решил нарисовать пентакль на гравии, недалеко от терм Диоклетиана, в месте уединенном, окруженном кипарисами и олеандрами. В Пентакле Ключицы я обозначил ходы мечника и поставил свечи в местах, где хорды касались наружной окружности. Через несколько мгновений из-за деревьев показалась фигура. Мой соперник назвался англичанином по имени Роберт Элфик, он был убит в драке в римской таверне несколько лет назад.

Устрашение является важной частью поединка, и псевдо-Элфик, рассчитывая меня напугать, явился мне с рассеченной окровавленной головой и завывал, точно банши. Но я рассмеялся и завыл в ответ, ибо знал, что в пентакле я в безопасности. Мы сражались более часа, и за это время призрак пропустил множество режущих и колющих ударов, а я оставался неуязвимым, продолжая двигаться вдоль поперечин меньшей окружности. Наконец я прогнал своего смертоносного напарника словами из заклинания экзорцистов. Я был доволен, поскольку отлично поупражнялся и развлекся, и скука, от которой я нередко страдаю, хотя бы в ту ночь меня не терзала. В последующие недели я часто пользовался Пентаклем Ключицы, и, к моему восторгу, для меня всякий раз находился партнер в тренировочном поединке, являющийся по первому зову. Временами это был Элфик, но иногда попадалась и другая шушера с кладбищ Рима. Как же я был счастлив тогда! Боже, вот бы снова вернуться в Рим, – компания демонов мне куда любезнее северян…

Рассказывая, Типтофт двигается по линиям на песке и делает выпады. До сих пор они с Энтони были на мрачном берегу вдвоем. Но вот Энтони указывает на темную фигуру, которая появилась из серого тумана вдали. Человек с мечом, похоже, спешит к ним, преодолевая яростные порывы внезапно поднявшегося ветра. Типтофт поспешно стирает ногой линии на песке, уничтожая пентакль, и уводит Энтони обратно в шатер.

Уже внутри Типтофт ворчит, что Энтони надо бы научиться читать в седле, поскольку необходимо использовать любую возможность для получения знаний. Еще Энтони следует освоить итальянский язык, чтобы прочесть Данте. Кроме того, Типтофт с восторгом отзывается о новой науке пунктуации. Косая черта, заключение в скобки групп слов, использование точки и двоеточия с целью обозначить дыхательные паузы – все это ускорит чтение и улучшит понимание прочитанного. Абзац в рукописи – еще одно великое новшество. Мир меняется прямо на глазах.

– Сердцем и душой я ратую за все новое и свежее! – объявляет Типтофт.

Энтони слушает его вполуха, ибо размышляет о встрече графа с мертвецами в Риме. Разумеется, это вымысел. Но зачем? В чем смысл такой фантастической сказки? Его хотят напугать?

Типтофт, указывая на сундуки, набитые книгами, хвастается, что это лишь небольшая часть его библиотеки. Он с нетерпением ждет возвращения в Лондон к остальным книгам и своим инструментам. Из последних он особенно ценит так называемую «дочь герцога Эксетера» – орудие пытки, разработанное Джоном Холландом, герцогом Эксетером. Этот человек несомненно был гением, и Типтофт пускается в подробное описание железной рамы, деревянных штифтов и запоров. Также он упоминает приспособления, которые применяет для раздавливания кистей рук.

– Я манипулирую этими орудиями, как другой играет на музыкальном инструменте. Тут быстро, а тут медленно. По-моему, требуется определенная чувствительность, чтобы извлечь из объекта пытки правильные звуки, и я всегда тщательно отслеживаю фальшивые ноты. Заключенным я советую не впадать в отчаяние, ибо, если подумать, весь мир – тюрьма, а я всего лишь показываю им выход. Какая надежда есть для нас в мире, кроме смерти?

– Христос нас спасет, – отвечает Энтони, но его слова, исполненные должного благочестия, повергают Типтофта в задумчивое молчание.

– Правда? – говорит наконец граф. – Он может нас спасти? Я полон страха и сомнений. Когда я совершал паломничество ко Гробу Господню в Иерусалиме, я видел человека, распятого турками. Рабская смерть. Гвозди через руки и ноги… не такое уж большое дело. Маловато боли. Неужели человечество было спасено Воплощением и Жертвенностью? Не верю я в искупительную силу Распятия, когда я способен причинить заключенным большее страдания, чем перенес Христос. А я способен. Бывают очень болезненные пытки… Я поклялся служить Богу, который потерпел неудачу.

Теперь Типтофт выглядит совсем несчастным. Он хлопает в ладоши, словно отгоняя злую мысль, затем поднимает тяжелый взгляд на Энтони:

– Я слышал, что после битвы в Вербное воскресенье вы на целых три дня освободились от смертного тела и земной боли. А на третий день воскресли, как Христос. Каково быть мертвым?

Энтони собирается ответить, что в безымянном замке было очень спокойно, но внезапно меняет решение и медленно, словно нехотя, описывая увиденное, говорит:

– Я видел духи умерших, которых кружило страшным ураганом, а других поливало сильнейшим нескончаемым дождем, а третьих заставляли толкать перед собой огромные валуны. Видел мужчин и женщин в когтистых лапах крылатых демонов. Там были люди, упрятанные в раскаленные гробницы, а кое-кого превратили в деревья, и они корчились в муках.

– Хватит! Я достаточно слышал. Именно о таком аде я и читал в книгах… Лорд Скейлз, помолитесь со мной?

В молчаливой молитве они стоят на коленях перед распятием, по лицу Типтофта текут слезы.

Затем, не говоря ни слова, он вручает Энтони несколько книг, которые тот должен прочитать. Разговаривать Типтофт больше не хочет. Он только спрашивает о здоровье матери Энтони и, услышав, что все хорошо, выражает надежду, что так будет и дальше. Людям следует бережно относиться к своему здоровью и здоровью своих матерей. Когда, сидя уже в седле, Энтони оглядывается, он видит у шатра Типтофта того человека с мечом.

По прибытии в Алник Энтони находит письмо от летописца Кроуленда. Тот отвечает на вопрос, почему так одержим записью битв. Летописец считает, что его работа заключается в прояснении воли Бога, раскрывающейся в ходе сражений. Битвы подобны испытаниям огнем или водой, в которых обнаруживаются виновные и доказывается добродетель невинных. Бог говорит с нами и формирует нашу историю через сражения. Энтони, читая письмо, сомневается, что Божья цель раскрывается через сражения, ведь в первой битве при Сент-Олбансе победил Йорк, и так же было в битве при Блор-Хите. Но Йорк проиграл в битве при Лудфорде, а потом выиграл в Нортгемптоне, только чтобы быть разгромленным в Уэйкфилде. И наконец дело йоркистов побеждает при Мортимер-Кроссе и при Таутоне. Почему бы Богу не принять окончательное решение, кого же он все-таки поддерживает? Получается, божественно указанная судьба королевства движется зигзагом.

Также летописец сообщает, что теперь аббат сражается с новой проблемой: он заинтересовался Нимродом, первым в мире тираном, и его намерением построить башню до небес. Снова применив свои математические способности, аббат доказал, что даже без божественного вмешательства проект Вавилонской башни потерпел бы неудачу, так как для достижения сферы Луны в 178 672 милях от нас строительство башни потребовало бы 374 731 250 000 000 000 кирпичей, а это перевесило бы Землю, поскольку башня получилась бы тяжелее, чем чистилище в Южном полушарии.

На следующий день Энтони написал Рипли: «Приветствую вас и прошу вашего благословения. Вчера у меня было странное приключение…

Я шел вдоль берега к северу от Алника, когда увидел ее. Издалека и в надвигающихся сумерках я принял бесформенную черную груду за тюленя, но скалистый выступ над морем был слишком высок, чтобы зверь мог туда забраться. Приблизившись, я увидел одетую в черное женщину. Она оглянулась, заметила меня и жестом пригласила подойти и посидеть с ней, глядя на море со скалы. Я так и сделал. Оказавшись рядом, я увидел, что у нее ярко-зеленые глаза и рыжие волосы, которые все время свешивались на лицо. Без всякого вступления она заговорила: „Когда я была молода, я жила с морским народом под изгибом волны. Мы любили резвиться меж скал и дрейфовали к берегу и от берега, повинуясь биению пульса моря. Шелест волн, скользящих назад по гальке, напоминал мое дыхание. Иногда нам нравилось лежать на мелководье и наблюдать за людьми на суше, дивясь на их жизнь. Хотя я считаю, что родом мы из глубоководья, росли мы близко к берегу, где катались верхом на прибое. Я была счастлива с морским народом, но наступил день, когда мне сказали, что я выросла слишком большой и должна вернуться к людям, после чего вытолкали меня на берег. Так я оказалась на суше и стала учиться жить здесь. Несколько раз я возвращалась в море, и сначала морской народ говорил и играл со мной, но в конце концов меня стали избегать. И мне пришлось плавать в одиночестве в темнозеленом море, темном почти до черноты – вот как сейчас. Взрослея, мы забываем о таких вещах. А теперь вставай, и я кое-что покажу тебе“.

Примечания

1

«Изречения и высказывания философов» (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Досл. с лат.: «Можете идти, (собрание) распущено» или «Можете идти, это конец (службы)» – завершающий распев, которым в др. – христианской церкви заканчивались обе части богослужения.

3

Популярный геральдический символ, крылатый дракон.

4

Мифическое животное, напоминающее антилопу с клыками вепря и подвижными рогами.

5

Дан. 4: 30.

6

Притч. 5: 3–5.

7

1 Кор. 15: 50.

8

Миф со скандинавскими корнями о группе призрачных охотников со сворой собак, которые наказывают грешников и собирают души людей.

9

Иначе баранец, агнец скифский; лат. Planta Tartarica Barometz, или Agnus scythicus, – легендарное растение, якобы встречавшееся в Азии.

10

«Беседы о чудесах» (лат.).

11

Пс. 12: 90.

12

Мф. 22: 32.

13

Персонаж кельтских легенд, фея свежей воды, которую заклятье превратило в полуженщину-полузмею (в других вариантах фигурируют рыба и драконица).

14

Мф. 19: 12.

15

Быт. 6: 4.

16

Фамилия Риверс переводится как «реки».

17

В Средние века лицо, выступавшее вместо одного из участников судебного поединка.

18

Цилиндрический аптечный сосуд итальянской майолики.

19

В ту полусферу ты теперь забрел,

что противостоит великой суше,

где без греха родился и расцвел

тот человек, что просветлил нам души,

и истреблен был. (Данте Алигьери. Божественная комедия. Ад, гл. XXXIV. Пер. В. Маранцмана.)

20

Английский итальянец – это воплощение дьявола (ит.).

21

Что и требовалось доказать (лат.).

«Чудесам нет конца» » Роберт Грэм Ирвин » Историческое фэнтези

Роберт Ирвин
Чудесам нет конца

Список действующих лиц

Глава 1
Таутон

Глава 2
Кроуленд

Глава 3
Белый кречет

Глава 4
Коронация

Глава 5
Алник

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

«Чудесам нет конца» » Роберт Грэм Ирвин » Историческое фэнтези

Роберт Ирвин Чудесам нет конца

Список действующих лиц

Глава 1 Таутон

Глава 2 Кроуленд

Глава 3 Белый кречет

Глава 4 Коронация

Глава 5 Алник

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Роберт Ирвин
Чудесам нет конца

Глава 1
Таутон

Глава 2
Кроуленд

Глава 3
Белый кречет

Глава 4
Коронация

Глава 5
Алник