Марк Арен

Наслѣдник

Столетию со дня предполагаемой казни царской семьи посвящается

От автора

Роман был написан мною лет десять назад под впечатлением истории, которую поведал мне Мстислав Ростропович. И с тех пор я не оставлял попыток его экранизации, но всякий раз дело спускалось на тормозах, а на мои вопросы, что же, черт побери, происходит, следовал ответ, что тема-де, как ни крути, стремная и кто-то что-то может не так понять. А все началось, как я уже говорил, с рассказа Мстислава Ростроповича, с которым меня познакомил Сурен Казумян. Дело было так. В один из вечеров, после очередного концерта в Центре оперного пения Галины Вишневской, мы со Славой (он категорически не приемлил «выкаться» с тем, с кем выпивал) проводили Галину Павловну по ее неотложным делам, а сами засели у них в квартире, там же, на Остоженке, 25. Откупорив вино, Слава, как это часто за ним водилось, слово за слово, ударился в воспоминания, о которых я когда-нибудь напишу, ибо большинство из его рассказов просто невероятны по своему содержанию. Одно только жаль, что нельзя будет передать ярчайшей харизмы, которой обладал рассказчик.

Так вот, смакуя вино, Слава вспомнил про свою поездку в Японию к императору Акихито. Тот увлекался виолончелью и попросил, чтобы Слава его послушал. Слава выполнил просьбу, заметив, что если раньше для монархов музицировал он, то теперь его слух услаждают сами монархи. И вот, после импровизированного концерта, прогуливаясь с императором по его покоям, взгляд Славы зацепился за небольшую витрину где сиротливо лежали бурая тряпка и пластинка, размером не более ногтя. Перехватив взгляд «императора музыки», Акихито сказал, что эти артефакты остались от Николая II.

Оказывается, за пару лет до вступления на престол Николай Александрович побывал в Японии, где стоящий в оцеплении полицейский напал на цесаревича и нанес ему плашмя два удара саблей по голове. И невзрачная бурая тряпка в витрине – это платок греческого принца Георга, который приложили к венценосной ране, а тоненькая пластинка – осколок черепной кости, который, обработав рану, удалил местный хирург[1].

Тогда я не придал особого значения этой истории, она была не хуже и не лучше тех, которые умел и любил рассказывать Слава. Но однажды, роясь в Сети, я набрел на жаркие споры по поводу подлинности останков, найденных в Поросенковом логе. Накал страстей был настолько велик, что, вспомнив историю, о которой рассказывал Слава, я, словно гончая, взявшая след, стал рыть носом землю в поисках фактов. Начнем, пожалуй, с Первого издания официальных материалов правительственной комиссии по изучению вопросов, связанных с исследованием и перезахоронением останков российского императора Николая II и членов его семьи[2].

Так, в пункте 6 параграфа 3.2 раздела «Судебно-медицинская экспертиза, проведение антропологических и иных исследований, направленных на идентификацию останков» указано:

Основываясь на представленных следствием медицинских данных о характере повреждений головы Николая II, полученных им в результате удара саблей при посещении Японии, проведены дополнительные исследования по черепу № 4 для установления на нем признаков костной мозоли. Установлено, что наличие следа от упомянутого телесного повреждения не могло сохраниться из-за разрушения костной ткани в указанном участке черепа и подтвердить его не представляется возможным.

Там же в ответах на постановления от 21.11.1997 г. пунктом 15 (5, 6, 7) указывается:

У императора Николая II имелись три рубленые раны головы (вторая из них с повреждением костей черепа в виде поверхностного скола наружной костной пластинки костей свода черепа) и рубленая рана наружной поверхности правой кисти.

На черепе № 4, обнаруженном в захоронении под Екатеринбургом, каких-либо объективных признаков прижизненных повреждений, характерных для действия рубящего оружия, не обнаружено.

Под костной мозолью понимают регенеративное тканевое образование, обеспечивающее срастание переломов костными структурами при нарушении целости кости в случаях трещин, переломов и различных других дефектов. При повреждении плоских костей свода черепа рубящим предметом периостальная костная мозоль не образуется. Срастание отломков происходит только путем формирования эндостальной мозоли. У императора Николая II, как следует из материалов дела, имелся поверхностный скол костей свода черепа. Во время операции вместе с костным фрагментом удалена надкостница наружной костной пластинки, что могло быть причиной замедления замещения поверхностного дефекта наружной костной пластины. В результате репаративных процессов в дальнейшем на поверхности поврежденной кости формируются костные структуры, заполняющие костный дефект новообразованной грубоволокнистой костью, которая со временем перестраивается в более зрелую пластинчатую структуру, восстанавливая тем самым целостность и форму костей свода черепа.

При внешнем осмотре костей свода черепа через 27 лет после поверхностного повреждения наружной костной пластинки рубящим предметом обычно каких-либо объективных признаков, характерных для следов бывшей травмы, не обнаруживается. При гистологическом исследовании остеогистоархитектоника подобного следа старого перелома позволяет его диагностировать. Однако наружная костная пластина (область локализации поверхностного скола кости) костей свода черепа № 4 не сохранилась из-за разрушения поверхностных слоев костей свода черепа в результате длительного (70 лет) нахождения останков в условиях екатеринбургского захоронения под действием влияния целого ряда внешних факторов, в частности деминерализующих, температурных, влажностных и др. Поэтому говорить о перспективах выявления микроскопических признаков старой костной травмы не представляется возможным.

Допустим, но в тех же материалах, чуть выше, в пункта 6 ответов на вопросы постановления от 05.11.1993 г. указывается, что при исследовании костных останков № 4, приписываемых Николаю II, выявлены следующие патологические изменения и особенности анатомического строения, имеющие идентификационное значение:

– полное костное сращение и гиперостоз левого крестцово-подвздошного сочленения, шиповидные и гребневидные костные разрастания по краям тел многих позвонков. Это могло сопровождаться при жизни погибшего болями в заднем тазовом полукольце и в спине, не исключены нарушения осанки, походки, ограничения объема движений;

– костные разрастания по краям головок бедренных костей, отмечающиеся в ряде случаев у лиц, занимавшихся верховой ездой;

– локальное гребневидное утолщение наружной компактной пластинки второго правого ребра, которое можно расценивать как след прижизненно сросшегося перелома этого ребра.

Странно. А ведь в Государственном архиве РФ на Большой Пироговской, 17, по свидетельству профессора Российской академии истории и палеонтологии Вадима Винера существует запись лейб-медика Евгения Сергеевича Боткина, в одном из дневников которого есть фраза: «Николай Второй неудачно залез на лошадь. Упал. Перелом ноги. Боль локализована. Наложен гипс»[3].

Но на скелете, который приписывается Николаю II, нет перелома ноги и, как следствие, костной мозоли, обеспечивающей, как указано выше, «срастание переломов костными структурами при нарушении целости кости в случаях трещин, переломов».

Дальше лучше или хуже, кому как. Дело в том, что в бескрайних просторах Интернета я набрел на свидетельства, что кайзер Германии Вильгельм II хлопотал по поводу спасения своей двоюродной сестры, Александры Федоровны, супруги Николая II. Скажу более, 22 октября 1918 года, по приказу Вильгельма II и канцлера Макса Баденского из тюрьмы был освобожден Карл Либкнехт. Был выпущен также Иогихес – другой спартаковец польского происхождения. Совпадение? Или первый обмен заложниками в истории отношений Запада и Востока? Во всяком случае, точно известно, что летом в Берлине представители большевистской власти Карл Радек и Адольф Иоффе предложили в обмен на свободу императрицы и ее дочерей выпустить арестованных кайзером «крайне левых». При этом Радек заверил немцев, что императрица и дочери находятся в безопасности.

А этому предшествовало заключение мирного договора между Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией с одной стороны и Россией – с другой. Поработав какое-то время в Германии, не понаслышке зная об «орднунге» и понимая, что если на переговорах обсуждалась судьба семьи Николая II, то об этом что-то должно быть указано в договоре, я перелопатил его вдоль и поперек, но тщетно. А в то время я работал над докторской и часто встречался с проректором Московской государственной юридической академии Сергеем Кашкиным, тем паче что у него тогда училась моя жена.

И как-то раз он свел нас с ректором академии Олегом Кутафиным. Слово за слово и только я обмолвился о Брест-Литовском договоре в контексте судьбы царской семьи, как Кутафин, наморщив лоб и задумавшись, сообщил, что при заключении Брест-Литовского договора 1918 года германская сторона добилась согласия советской стороны предоставить возможность выезда из России не только военнопленным и другим подданным Германии, жившим на ее территории, но и потомкам бывших немецких эмигрантов!

Во мне сразу проснулся научный работник. Покопавшись в библиографии диссертаций по праву раннего советского периода, я нашел ссылку на подписанный в Брест-Литовске Русско-Германский дополнительный договор к Мирному договору. Он содержал специальную главу № 6 под названием «Забота о реэмигрантах», ст. 21 которой давала гражданам договаривающихся сторон, «которые сами или их предки являются выходцами из территории противной стороны», право возвращения на родину[4]. А ведь ни с одной из других договаривающихся сторон – Австро-Венгрией, Болгарией или Турцией – такого соглашения подписано не было.

Я оказался прав. Орднунг есть орднунг. Возможно, немцы не изменили себе, даже имея дело с временными, как всем тогда казалось, большевиками, создав для себя, для них и для царской семьи юридическое основание для их эмиграции.

Что дальше? А дальше, со слов Роберта Вильтона, давнишнего корреспондента «Таймс» в Петрограде, с секретной миссией вызволения из Тобольска царской семьи туда особым комиссаром за скрепою секретаря ЦИК армянина Аванесова был отправлен Василий Васильевич Яковлев, который какое-то время жил в Берлине. В романе он фигурирует также как «товарищ Антон». Долгое время этот человек оставался загадкой. Вокруг его имени рождались легенды. О нем писали и как о боевике, соратнике Сталина и Камо, и как о таинственном суперагенте разных спецслужб. Доктор исторических наук Генрих Иоффе был одним из немногих, кто долго шел по его следам. И однажды в его квартире раздался телефонный звонок от дочери того человека, сведения о котором он разыскивал. Привезенные ею документы хранятся в Государственном архиве РФ.

Настоящее имя этого таинственного человека – Константин Мячин, член партии большевиков с 1905 года. Один из руководителей уральских большевистских боевиков-экспроприаторов, главной целью которых был захват крупных сумм денег для нужд партии. Без убитых и раненых такие дела не обходились. В 1908 и 1909 годах участвовал в экспроприациях на станции Миасс, о чем Максим Горький поведал в романе «Жизнь Клима Самгина». Затем под именем Василия Яковлева выехал за границу.

В Россию его вернула Февральская революция. Активный участник восстания против Временного правительства, Костя Мячин, пока Ленин отсиживался на квартире, верхом на пушке подъехав к телеграфу, стал первым комиссаром телефонных и телеграфных станций, а затем и одним из первых членов ВЧК[5].

Весной 1918 года Яковлев вновь в Петрограде – доставил в голодающий город поезд с хлебом. В конце марта его вызывает Яков Свердлов и поручает вывезти царскую семью из Тобольска в Екатеринбург.

Колчаковский следователь Н. Соколов, руководивший расследованием по делу царской семьи, в одной из своих записей от 28 января 1921 года указал: «Все факты в поведении Яковлева, установленные следствием, определенно свидетельствуют о попытке увоза государя Императора за Екатеринбург, а вовсе не представляют простую попытку перевоза его из Тобольска в Екатеринбург». В другом месте Соколов отметил, что Яковлев при этом «выполнял возложенное на него поручение». Чье? Соколов полагал, что, скорее всего, немцев[6].

Давнишняя связь Мячина-Яковлева со Сталиным, как соратником по боевой тройке, куда кроме них входил и друг детства Сталина Камо позволила взглянуть на миссию, связанную с царской семьей, сквозь призму еще одной тайны, на сей раз связанной с рождением отца всех народов.

По официальной версии, отец Сталина – сапожник Джугашвили, а по преданию – знаменитый путешественник Пржевальский, который в 1878–1879 годах жил в Гори, где, верный своей привычке, вел дневник. В годы правления Сталина из архива Пржевальского исчез весь этот период. Но в расходной книге за 1880–1881 годы по недосмотру цензора остались отметки об отсылке Пржевальским денег матери Сталина на содержание их общего сына Иосифа[7].

А для того, чтобы понять, при чем же тут Пржевальский, обратимся еще к одному преданию: «Однажды бывший начальник пресс-службы великого князя Николая Алексеевича Романова-Дальского в беседе с журналистами сказал, что его всегда поражало в Сталине умение достойно держаться на встречах и переговорах самого высокого уровня. И, помолчав, добавил: «Впрочем, чему же тут удивляться. Как ни крути, а у него были веские права на русский престол. Его отцом был Пржевальский. Спросите, каким образом соотносятся Пржевальский и русский престол? Да самым обыкновенным – Николай Пржевальский – внебрачный сын императора Александра II»[8].

Известно, что в 1837 году великий князь Александр Николаевич отправился путешествовать по России. В Смоленске ему представили местную красавицу Елену Каретникову, и между ними вспыхнул роман. Вскоре будущий царь уехал, а Елена Алексеевна вышла замуж за небогатого помещика Михаила Кузьмича Пржевальского. А ведь шансов стать ее мужем у Пржевальского не было: он был некрасив, беден и стар, и отец невесты, услыхав о его намерении, погнал со двора жениха. Но потом, узнав, что дочка в положении от великого князя, смирился. Весной 1838 года Каретникова обвенчалась с Пржевальским, а уже 31 марта у нее родился сын Николай.

Родство Николая Михайловича с царем подтверждают не только их внешнее сходство, но также и факты. Учась в шестом классе гимназии, Николай выбросил в Днепр учительский журнал – будущий путешественник был озорником. Пржевальскому грозило исключение из гимназии. Об этом происшествии доложили великому князю Александру Николаевичу! Казалось бы, зачем тревожить его по таким пустякам? Но почему-то потревожили, в итоге мальчик отделался легким испугом.

Да и карьера провинциального дворянина, ставшего генерал-майором, показывает, что Николай Михайлович был не простым человеком. На армейской службе его перевели в разведывательное управление. Александр III, являясь ему молочным, сводным братом по отцу, послал Николая Пржевальского в Тибет. А в 1891 году учредил в его честь большую серебряную медаль имени Н.М. Пржевальского.

Так вот, когда шла подготовка к экспедиции на Тибет, Пржевальский приехал на Кавказ, к князю Микеладзе. А у того была племянница – Екатерина Геладзе. Бывая у дяди, она познакомилась с Пржевальским. В результате родился мальчик Иосиф. А племянница та была замужем за Джугашвили. Ее первые два сына от мужа родились чуть больше килограмма весом и умерли после родов.

Кстати, просматривая архивы, историки нашли на первый взгляд ничем не приметную запись. На одной из ветхих, пожелтевших страниц церковно-приходской книги г. Гори был засвидетельствован факт рождения Иосифа Джугашвили 6 декабря 1878 года. А ведь по сей день считается, что Сталин родился 21 декабря 1879 года. Почему? Возможно, он сознательно изменил дату своего рождения с 1878 на 1879 год, т. е. указал время, когда Пржевальский находился в Китае и, значит, никак не мог стать его отцом.

После смерти Пржевальского в 1888 году остался дневник, где он писал о своем периоде 1878–1879 годов. В годы правления Сталина в архиве Пржевальского этот период был изменен. Но в расходной книге за 1880–1881 годы по недосмотру цензора остались отметки об отсылке Пржевальским денег матери Сталина на содержание их общего сына Иосифа.

А в 1946 году, словно продолжая традицию, заложенную императором Александром III, Сталин учредил уже золотую медаль им. Н.М. Пржевальского, и во 2-м издании Большой советской энциклопедии портрет генерала Пржевальского дается в цвете и самым большим – крупнее портретов Маркса, Энгельса и даже Ленина. Притом что в 1-м издании той же энциклопедии текст о Пржевальском занимал меньше колонки и даже меньше статьи о другом русском географе, Петре Семенове-Тян-Шанском.

И если все это было именно так, то выходит, что Сталин мог спасти родню, в чем ему поспособствовал друг по подполью, член ВЧК Василий Яковлев-Мячин. Иначе почти что детективная связка: Александр II – Пржевальский – Сталин – Яковлев (Мячин) – Николай II – теряет судьбоносный смысл.

И последнее. В романе прослеживается маниакальный интерес одной зарубежной секретной службы к судьбе семьи последнего русского императора. Быть может, это связано с тем, что в основе Федеральной резервной системы США лежит золото Николая II. Оно было внесено в 1904–1912 годах банкиром Эдвардом Ротшильдом для создания «золотого пула» Лиги Наций. Вот почему появление прямого наследника Николая II грозит обрушить финансовый мир[9].

Марк Арен

Вместо предисловия

Ни в одной сказке нет женщины, за которую сражались бы дольше и отчаяннее, чем я сражался с самим собой за тебя… Франц Кафка. «Дневники»

Весна 45-го в отличие от советских войск неохотно вступала в окрестности Кенигсберга. Но достаточно было прошуметь первому весеннему дождю, как в одну ночь опушились липы и тысячами зеленых побегов пробилась к солнцу трава.

– Весной пахнет, как дома! – блаженно улыбаясь, шумно, словно мехами, втянул в ноздри воздух стоящий на посту молодой солдат.

– А весной везде одинаково пахнет, – облокотившись о перекрывающий дорогу шлагбаум, стал крутить самокрутку его напарник, пожилой старший сержант. – К примеру, вот я, – продолжил он, аккуратно отсыпая щепоткой махорку, – третью весну на фронте. Встречал ее в разных краях. А пахнет она везде одинаково. Вопрос к тебе имею – почему?

Молодой солдат скосил на него недоверчивый взгляд:

– А ты знаешь?

– А как не знать? – покачав головой, добродушно хмыкнул пожилой солдат. – Вот ты, Харитонов, к примеру, младенцев нюхал?

– Ну, нюхал… – не зная, к чему тот клонит, неуверенно протянул Харитонов.

– Ну и как они пахнут? – продолжил допытываться напарник.

– Как надо, так и пахнут, – уклончиво ответил ему Харитонов.

– Ты хвостом не крути, отвечай! – прикрикнул старший сержант. – Одинаково али нет?

– Ну ясное дело, – Харитонов пожал плечами. – Чего же с них взять… Младенец – он и есть младенец. – И, пользуясь случаем, блеснул навыком немецкого языка: – Киндер.

– Вот и весна так, – удовлетворенно кивнул напарник. – Потому что природа рождается…

Вдруг из-за поворота, визжа резиной, на дорогу выскочила какая-то легковая машина.

– Гляди-ка, – кивнул на нее старший сержант.

– Шибко идет, – поправив автомат, ответил ему Харитонов.

– Дай-ка предупредительный…

Харитонов вскинул Калашников, и предрассветную тишину вспорол сухой треск автоматной очереди. Однако машина, не снижая скорости, продолжала мчаться прямо на них.

– Тикает! – выпучив глаза, заорал Харитонов. И в тот же миг машина, не снижая скорости, сбила шлагбаум и умчалась вдаль.

Со словами «Врешь, не уйдешь!» его командир, щелчком отбросив окурок, вскинул винтовку и, прицелившись, выстрелил вслед удаляющейся машине. Та, вдруг резко вильнув, съехала с дороги и уткнулась капотом в растущее на обочине дерево.

– Поди-ка проверь, – удовлетворенно хмыкнув, кивнул Харитонову старший сержант.

Держа наперевес оружие, тот бросился исполнять приказ. Добежав до машины и держа на прицеле салон, Харитонов рывком открыл шоферскую дверь, и оттуда мешком вывалилось тело в офицерском мундире. Убедившись, что в салоне никого больше нет, Харитонов повернулся и крикнул:

– Капут!

– Ясное дело, – удовлетворенно хмыкнул напарник, – оружие захвати. Да курево… если есть. – И вполголоса, словно сам себе, добавил: – Ему уже ни к чему, а в хозяйстве сгодится…

Вытащив из кобуры убитого пистолет, сунув его себе за пояс и взяв лежащие рядом с фуражкой папиросы, Харитонов хотел уже было бежать обратно, как вдруг заметил выпавший из машины красивый портфель, прикованный к запястью убитого офицера. Отстрелив браслет и на ходу разглядывая портфель, Харитонов вернулся к разбитому шлагбауму. Взяв у него папиросы, напарник кивнул на портфель:

– А это что?

– Известно что, портфель! – важно ответил Харитонов.

– И на кой он тебе? – удивился старший сержант.

– Как на кой? Война закончится, на работу буду носить! – рукавом отирая с портфеля росу, сказал Харитонов.

– Ну, ты даешь, Харитонов! – усмехнулся напарник. – Министром, что ли, работать будешь?

– Будет надо, смогу и министром! – насупился Харитонов.

– Ну-ну! Оружие фрица не забудь сдать, министр! – доставая папиросу из пачки, с усмешкой ответил ему командир. – А я покамест проверю курево, чем там баловался покойник.

Чиркнув зажигалкой, он прикурил, глубоко затянувшись, ноздрями выдохнул дым и, с прищуром взглянув на папиросу, со знанием дела сказал:

– А табачок-то знатный!

Глава 1

В России миллениум встречали с необычным чувством. Все ожидали, что что-то произойдет. И хотя никто не мог предсказать ничего определенного, в воздухе витало ощущение грядущего нового.

А вот Катя Кузнецова не ждала никаких перемен. Не ждала и не хотела. Потому что, потеряв мужа, она разучилась ждать, а оставшись одна, успела к своему одиночеству привыкнуть. Временами, правда, ее навещала хандра, которую могла побороть лишь смена обстановки. И поэтому, едва заметив ее верных спутниц – апатию и беспричинную грусть, она убегала от них, ища спасения в чужих городах и весях. Благо отец заботился о том, чтобы она жила в достатке, а на кафедре всегда можно найти коллегу, готового взаимообразно ее подменить. Ну а если к тому же подворачивалась научная конференция, то к вящему ее удовольствию смена обстановки проходила с толикой пользы.

Поэтому, когда за спиною утомительной череды новогодних праздников замаячила подкрадывающаяся меланхолия, она без колебаний купила билет и, воспользовавшись традиционным приглашением, умчалась от нее, как это часто бывало, на край света, в Токио, на ежегодный конгресс.

Приезжая сюда, она всякий раз останавливалась в одном и том же отеле. И не беда, что отсюда было неудобно добираться до университета, зато рядом находился православный храм, и если ей приходилось задерживаться здесь на выходные, то на воскресную службу она приходила сюда. Конечно, вблизи университета традиционно размещалось много отелей и в выходные в Токио с транспортом нет никаких проблем, но Катя желала соблюсти привычный распорядок воскресного дня. Не торопясь прийти в храм, спокойно отстоять службу, подпевая маленькому хору, и, самое главное, не растерять то благостное состояние души, которое охватывало ее после богослужения. А этому могли помешать суета сабвея и шум токийской толпы.

Честно говоря, Катя не считала себя истовой христианкой. Да, она посещала храм, но не ходила на исповедь и не причащалась. Она любила церковное пение, сама пыталась подпевать, но так и не выучила ни одного тропаря. Слушая чтение Евангелия, она вся изнутри трепетала, пребывая в состоянии «благоговейного непонимания», как выразился как-то один ее знакомый дьякон. Но если не удавалось достичь нужного настроения, ее понемногу начинала охватывать скука.

Вот и сейчас, слушая монотонный речитатив священника, она из-под опущенного платка украдкой оглядывала соседей. Прихожан в этой церкви было немного, и поэтому знакомое лицо она приметила сразу. То был высокий, чуть седоватый мужчина лет сорока в темном элегантном пальто. Аккуратная бородка обрамляла его доброе лицо. Голубые глаза глянули на Катю приветливо. Мужчина едва заметно ей поклонился и вновь обратил свой взор к алтарю.

Едва она задумалась о том, где же могла его видеть, как сразу вспомнила: на конгрессе. Тотчас в ее памяти всплыла его уместная реплика по поводу регламента, а вместе с ней и имя: Майкл, Майкл Вертер. Он представлял университет Афин. Ей еще тогда бросилась в глаза очевидная несуразица между англосаксонским именем и еврейской фамилией, отменным, почти без акцента, японским языком и откровенно славянской внешностью этого грека. Впрочем, и то и другое в равной степени не укладывалось в Катины представления о том, как должен выглядеть и зваться греческий ученый, но тем не менее этот человек ей запомнился, и это было более чем странно, поскольку хорошей зрительной памятью она похвастаться не могла. К примеру ей никак не удавалось запомнить лица студентов, если занятия проходили не чаще раза в неделю, и некоторые из ее подопечных этим бессовестно пользовались, сдавая друг за дружку коллоквиумы, экзамены и зачеты.

После окончания службы она задержалась у иконы Николая Чудотворца и попыталась настроиться на молитвенный лад, но не получилось – мысли почему-то путались и рвались. Вздохнув и перекрестившись, Катя с поклоном вышла из храма и увидела все того же мужчину. Он стоял во дворе под аркой ворот, и падавший снег успел тонкой лентой осесть на полях его шляпы. Катя сразу обратила внимание, что она ему очень к лицу, и тут же пожалела, что вместо плаща сегодня надела куртку. Почему-то она подумала, что в куртке будет довольно нелепо смотреться рядом с этим импозантным мужчиной. «Да с чего я взяла, что мы окажемся рядом?» – рассердилась она, поймав себя на этой мысли, и тут же услышала, как он ее окликнул, причем – по-русски:

– Екатерина Николаевна? Позволите вас проводить?

Она повернулась к нему, завязывая тесемки капюшона, и попыталась изобразить удивление:

– Добрый день, господин Вертер. У вас отменное произношение для грека.

– Да какой из меня грек? – улыбнулся Вертер. – В Греции я последние десять лет. Да и то – урывками от конференции к семинару. Дома я в основном пишу и редко где бываю, и поэтому есть города, в которых я ориентируюсь не хуже, чем Афинах. К примеру, вот Токио – здесь я могу ходить с закрытыми глазами, и если вас что-то интересует, то можете всецело мной располагать.

– А я вот нет, – пожав плечами, с сожалением ответила Катя. – В который раз бываю в Токио и всегда пытаюсь найти букинистические лавки. Но не нашла ни здесь, ни в центре.

– За этим дело не станет, – улыбнулся Майкл и деловито осведомился: – Вы книголюб или коллекционер? А может, вас интересует литература по специальности? Русская, японская, иностранная?

– Разве женщина может предугадать, с чем выйдет из магазина?

– Даже если он книжный? – удивился Майкл.

– А какая нам разница, – пожав плечами, ответила Катя.

– В таком случае сочту за честь быть вашим гидом в экскурсии по книжным лавкам Токио, – сказал Майкл, галантно предложив ей согнутую крендельком руку. И тут же меняя тему, словно ее согласие – вопрос уже решенный, продолжил: – А вы слышали про «цундоку»? – И сам же сразу ответил: – Это сугубо японское понятие, которое означает «покупать книги и не читать их».

– Обычно я предпочитаю побыть одна после службы, – начала было Катя, но, тряхнув головой, словно отметая сомнения, закончила: – Но книги того стоят, идемте!

– Тогда нам сюда, – сказал Майкл, указывая вправо, – поедем наземкой. В любом случае до станции Сенгоку отсюда ближе, чем до электрички. Пять минут прогулочным шагом.

«Я знаю», – хотела ответить Катя, но промолчала. Честно говоря, она себя не узнавала. С тех пор как осталась одна, она научилась мгновенно строить стену между собой и любым мужчиной, стремящимся сократить выдерживаемую ею дистанцию. Но в данном случае так почему-то не произошло. Она попыталась объяснить происходящее тем, что в том не было и особой нужды – ведь через несколько часов она улетит домой в Петербург и никогда больше не увидит этого русского грека. Так почему же не воспользоваться и не исполнить давнишние планы? Когда еще она найдет того, кто знает город?

И действительно, для Майкла не составляло особого труда ориентироваться в Токио. Едва они вышли со станции Нихонбаси, как прямо перед собой Катя увидала книжный супермаркет «Марудзэн», о котором столько слышала и куда давно хотела попасть. А ведь она часто здесь проезжала!

Майкл был на редкость предупредителен. «Марудзэн» начинался с этажа, где продавались канцелярские товары, и по идее задерживаться там им не было нужды, но Катя остановилась, как зачарованная. Ее всегда удивляло, что в век сплошной компьютеризации люди не только не отказались от карандаша и ручки, но и, наоборот, производят их во все большем количестве и в самых невиданных формах. Но здесь ее задержали не они – хотя и трудно было пройти мимо керамических чернильниц и подлинных гусиных перьев. Нет, Катя надолго застряла там, где продавались краски, бумага и кисти. Их выбор не поддавался описанию…

– Рисуете? – спросил Майкл.

– Пытаюсь, – призналась она, вертя в руках набор колонковых кистей. – Сестра у меня – настоящая художница. Она и график, и скульптор.

– Завидую, – вздохнул Майкл и, перехватив ее вопросительный взгляд, поспешил пояснить: – Я в смысле того, что у меня нет ни сестры, ни брата, а только целая армия кузенов и кузин. Да и то благодаря приемным родителям…

Поскольку на первых двух этажах продавались японские книги, а на третьем располагалось нечто вроде клуба джентльменов, они сразу поднялись на четвертый этаж.

– Вот здесь, – сказал Майкл, подводя ее к стеллажам, стоящим в центре зала, – я провожу не один час. Видите ту полку? Там собраны прижизненные издания. Рекомендую взглянуть. Хотите побродить в одиночестве?

– Вы угадали, – сказала Катя, а сама подумала: «Вот хитрец! Как ловко от меня отделался, чтобы самому уединиться».

Однако, увидев томик Игоря Северянина, а рядом – гумилевский «Путь конквистадоров», она и сама забыла обо всем. И было с чего: здесь на полке, выстроившись в ряд, стояли книги, изданные в начале прошлого века. Пробежавшись пальцами по их корешкам, словно по клавишам фортепиано, Катя наткнулась на поэму Андрея Белого «Первое свидание». Сама не знаю почему она раскрыла книгу и поймала себя на мысли, что сделала это исключительно под впечатлением их встречи с Майклом. И в ту же секунду за ее спиной раздались чьи-то шаги. Оглянувшись, она увидела Майкла. Он направлялся к ней, листая на ходу небольшую брошюру. Банальность возникшей у нее ассоциации была столь очевидна, что Катя поспешила убрать руки за спину. Но Майкл был настолько поглощен своей находкой, что ничего не заметил и, подойдя к ней сказал:

– Взгляните, что я нашел. Это «Основы России» англичанина Беринга. Он написал эту книгу в 1914 году, после того как несколько лет прожил в России. Тут есть любопытнейший пассаж, позвольте, я вам зачитаю. Вот здесь… Итак, он пишет: «…не было, пожалуй, еще никогда такого периода, когда Россия более процветала бы материально, чем в настоящий момент, или когда огромное большинство народа имело, казалось бы, меньше оснований для недовольства». А вот еще… – сказал он, перелистав несколько страниц: – «…у случайного наблюдателя могло бы явиться искушение воскликнуть: да чего же большего еще может желать русский народ?!». И еще он пишет, что этим самым недовольством Россию заражали интеллигентские круги, – с грустью захлопнул книгу Майкл и, только теперь заметив что-то в руках у Кати, спросил: – А вы что откопали?

– Да так, – смутившись, ответила Катя, – Андрей Белый…

– А-а-а, «Первое свидание», – заглянув ей за спину и увидев обложку, протянул Майкл и внимательно посмотрел Кате в глаза, да так, словно пытался заглянуть ей в душу.

– Эта книжка стоит здесь не первый год, – продолжил он, – и просят за нее не так уж много…

– И почему же вы ее не купили? – пряча глаза, спросила Катя.

– А я не поклонник Бориса Бугаева, – ответил Майкл, – его поэзия меня не трогает, а словесные эксперименты кажутся безрезультатными. И хотя я собираю подобные книги, эту я никогда не куплю. Потому что тогда она не достанется тому кто ее ищет. Ведь кто-то любит его стихи, верно? Вот вы любите?

– Вообще-то я предпочитаю прозу, – ответила Катя.

– Прозу Андрея Белого? – удивился Майкл.

– Да нет же. К примеру, Булгакова. Но вы увиливаете от ответа! – взглянув на него, сказала Катя.

– Отнюдь, – улыбнулся ей Майкл. – Просто рано или поздно поклонник его таланта встретится с этой книгой. И я не хочу этой встрече помешать. Даже за счет полноты моей коллекции. Вас устраивает такое объяснение?

– Пожалуй, оно чересчур многословное, – подумав, сказала Катя. – Хотя и вполне откровенное. Но почему вы так уверены, что ее обязательно кто-то купит?

– Иначе бы она здесь не стояла, – кивнув на полку, сказал Майкл.

– Верите в предопределенность? – вопросительно взглянула на него Катя.

– Да, – сказал он, глядя на нее чуть серьезнее, чем бы ей хотелось. Катя немного смутилась, но не отвела взгляда.

– Кажется, теория вероятности против вас, – слегка усмехнувшись, сказала она. – В Токио не так много поклонников русской поэзии. Во всяком случае, меньше чем один на миллион. И книжке этой придется ждать до окончания веков.

– И тем не менее я все же верю в предопределенность, – ответил он. – Не могла же теория вероятности предсказать, что сегодня в Токио встретятся два поклонника русской словесности.

– Что ж, – сказала она, – раз так, пускай ждет. И, положив книжку на полку, продолжила: – Но хочу вам заметить, что по теории вероятности наша встреча вполне закономерна. Русских на свете много, они мобильны, и их встречи в самых отдаленных уголках мира перестали кого-либо удивлять. Посему не надо подменять банальную статистику метафизической предопределенностью.

Майкл поднял вверх руки:

– Сдаюсь. Вы победили. И, как побежденный, предлагаю вам трофей. В виде обеда. Вы какую кухню предпочитаете?

– Свою, домашнюю, – растерянно ответила Катя, слегка оторопев от такого внезапного перехода.

«Только что все было так невинно и мило, говорили о книжках, наметился даже философский спор – и вдруг, нате вам, “давайте поужинаем“», – подумала она и вновь поймала на себе его взгляд.

– Не пытайтесь искать в моем приглашении какой-либо задней мысли, – словно видя ее насквозь, сказал он. – Нас ожидает не романтический ужин, а банальный ланч. Ведь время обеденное, я хочу подкрепиться, приглашаю и вас. Заранее говорю, что никаких изысков не намечается. В такие храмы гурманов, как «Канда» и «Мицутани», мы не пойдем. Сказать по правде, восточные рецепты не услаждают мой русский желудок. Вы можете есть что угодно, что же касается меня, то я буду есть просто мясо. Жареное мясо. Причем – с хлебом. Сейчас никто не ест хлеб. А я ем. Хлеб, пироги, любую выпечку.

Слушая его, Катя поймала себя на мысли, что их обед – дело уже решенное. И еще она поняла, почему так легко и неожиданно для себя после воскресной службы пустилась «во все тяжкие». Находясь рядом с ним, она погружалась в неизведанную доселе нирвану. Он обладал каким-то волшебным магнетизмом, каким природа наделяет избранных и которому она была не в силах противостоять. Он словно источал какой-то невидимый свет, мерцающий в его бездонных глазах и искрящийся в его доброй улыбке. С ним было хорошо. С ним было удивительно легко и просто.

– Вы коварный искуситель, – рассмеялась она. – Я так надеялась сбросить здесь лишний вес. Тоскуя по корочке черного хлеба, питаюсь одним только рисом. А тут еще и вы в придачу…

– Есть тут один пекарь, – заговорщицки оглянувшись по сторонам, перешел на шепот Майкл, – он получает ржаную муку из Сибири и астраханскую соль. Так вот он печет такой хлеб, который вы не отведаете и в Москве.

– Вообще-то я из Петербурга, – чуть заносчиво заметила Катя.

– И в Петербурге тоже, – махнув рукой, сказал Майкл и, подхватив Катю под локоток, увлек за собой к выходу.

– Кстати, – сказал он деловито, – здесь неподалеку магазин «Иссэйдо», там можно купить японские гравюры. Не древние, конечно. Девятнадцатый век. Но приемлемые по цене. Если хотите, заглянем туда завтра после «раздачи слонов» на конгрессе.

– Не обещаю, – уклончиво ответила Катя, решив не говорить, что скоро уезжает.

– Только не принимайте меня за книжного червя, – продолжал занимать ее разговорами Майкл, – я знаю и другие места. Хотите, заглянем в старейшую пивную? Ее основали немцы. За пиво не ручаюсь, но компанию вы там застанете отменную. Переводчики, критики, философы…

Эскалаторы, бесчисленные ленты бегущих дорожек, подземные переходы, за напольными иллюминаторами которых видны запруженные развязки автомобильных дорог – таков он, Токио, огромный город, где можно бродить часами, так и не увидев неба над головой. Катя была несказанно рада, что у нее оказался такой проводник. Обычно ей приходилось подолгу стоять у информационных стендов, прокладывая в голове маршрут в какое-то новое место. А теперь всего-то и дел, что поспевать за саженными шагами Майкла…

Они сошли с электрички где-то на берегу – Катя ощутила запах водорослей и рыбы.

– Здесь рыбный рынок? – спросила она, оглядываясь.

– Нет. Запах – из порта. Ведь мы уже в Йокогаме. Прошу вас сюда, – ответил Майкл, подавая ей руку.

Они спустились с платформы, свернули в тесную улочку, и через пару минут перед Катей открылась набережная. Из-за тесно стоящих кораблей моря практически не было видно. Чайки кружили над стрелами кранов и мачтами кораблей. Катя полезла было в сумочку за камерой, но Майкл потянул ее в сторону:

– Нам сюда. Полюбуемся на морские виды с другой точки.

Вот где пригодился ее капюшон! Едва они завернули за угол, как их обдал снежным зарядом такой сильный порыв ветра, что им пришлось повернуться к нему спиной, а Майклу еще и придерживать рукою шляпу. Рядом, вскидывая пену о бетонные плиты, билась серая волна. Впереди виднелось судно, стоявшее прямо на берегу. Ярко-красное днище, блестящий бронзовый винт и пологая в три пролета лестница, ведущая вдоль белоснежного борта к верхней палубе.

Они поднялись наверх, где их с поклонами встретил улыбчивый старик-японец. Непрерывно говоря что-то приветливое и радостное, он открыл перед ними двери и Майкл первым стал спускаться по трапу, устланному ковровой дорожкой. Оказывается, в чреве судна разместилось уютное кафе. Через большие иллюминаторы Катя видела кусочек моря, где на волнах качались крупные чайки.

Майкл произнес пару слов по-японски, на что встретивший их старик вновь разразился длинной речью.

– Здесь не принято предлагать меню, – сказал Майкл. – Как вы поняли, сегодня мы будем есть жареную свинину с тушеной капустой. Хотя я могу и ошибаться…

– Вы не ошиблись, он сказал именно так. Впрочем, мне все равно, – улыбнулась Катя. – Хоть с капустой, хоть без капусты. Здесь чудесно.

Только сейчас она обратила внимание, как широко Майкл ставит ноги, стоя на палубе, и спросила:

– Вы моряк?

Он удивленно поднял брови:

– Почему вы спросили?

Вместо ответа Катя обвела взглядом помещение, украшенное сухими морскими звездами, кораллами и огромными ракушками. На дверях красовались старинные штурвалы, а в иллюминаторы заглядывали пролетающие чайки.

– А, понимаю, – начал было Майкл, но вдруг замер, будто увидел за спиной у Кати Годзиллу. Катя мгновенно напряглась, не смея даже шелохнуться.

– Не оборачивайтесь! – глядя ей за спину, многозначительно понизив голос, произнес Майкл. – За вашей спиной… долгожданная свинина!

Уронив голову набок, Катя шумно вздохнула…

Старик-японец присел за соседний столик и, подперев кулаком щеку, блаженно улыбаясь, следил за тем, как Майкл разделывал мясо.

– Ваши женщины немножко похожи на тамогочи, – прерывая молчание, сказал он по-японски, обращаясь к Майклу. – Чтобы они были довольны, их нужно водить в рестораны, делать подарки…

Майкл от неожиданности выронил нож и, густо покраснев, виновато взглянул на Катю. Она прыснула смехом, зажав рукой рот. А старик, кряхтя, поднял с пола нож и, качая головой, пошел на кухню, откуда скоро вернулся, неся на деревянном блюде неказистый черный кирпичик, усыпанный тмином и еще какими-то зернышками. И Майкл резал тонкие ломтики по одному, то подавая их Кате, то забирая себе, да так и разрезал весь кирпич до самой последней тоненькой корки, которую Катя, поправ все мыслимые нормы этикета, стащила с блюда и спрятала в сумочку.

– Заначка? Правильно, – одобрительно кивнул Майкл.

– Сейчас не справлюсь, – призналась она, – а перед сном погрызу.

День пролетел как одно мгновенье. После обеда они вновь бродили по книжным развалам, с увлечением копаясь на пыльных стеллажах и полках, радуясь каждой удачной находке, словно старатели, откопавшие золотой самородок. У стороннего наблюдателя могло сложиться впечатление, что это два книжных червя, дорвавшихся до вожделенных книжных кущ и жаждущих, найдя очередную невзрачную книжку, вдохнуть с нее благородную пыль веков. Объявление диктора, прервавшее звучавшую в магазине негромкую музыку, заставило Майкла взглянуть на часы.

– Катя, – окликнул он ее по имени, – вы кофе любите?

– Чур, угощаю я.

– Но это ведь моя идея, – возразил Майкл.

– Идея ваша, – кивнула Катя, – зато очередь моя. Куда пойдем?

– Есть тут неплохое местечко… – начал было Майкл.

– А что бы вы сказали, – прищурившись, перебила его Катя, – если я предложила бы вам выпить кофе в кафе Харуки Мураками?!

По лицу Майкла было видно, что это оказалось для него сюрпризом.

– Ну что, показать вам кафе Мураками? – довольная произведенным эффектом спросила его Катя.

– Ваша взяла! – подняв руки вверх, ответил он.

– Тогда за мной, – сказала Катя.

Где-то что-то перепутав и поплутав, она тем не менее нашла то, что искала, и когда, попив кофе, обильно сдобренного духом самого Мураками, они вышли на улицу, в окнах ближайших домов один за другим стали зажигаться огни.

– Мне пора, – с сожалением сказала Катя. – Как быстро пролетело время! У меня такое ощущение, будто после службы прошла всего лишь пара часов. А ведь на самом-то деле прошел целый день.

– Спасибо, что вы разделили его со мной, – обнажив голову, сказал Майкл и поцеловал ей руку.

– Спасибо вам, – улыбнулась Катя. – Я думала, что знаю этот город, но ваш Токио оказался много милей.

– Позволите проводить вас до дома? – спросил Майкл.

– Не беспокойтесь, – покачала головой Катя. – Я живу рядом и, если честно, хотела бы побыть немножко одна.

– Что ж, не буду вас неволить, тем более что это не последняя наша встреча, и, если мы чего-то недоговорили, то исправим это в следующий раз, – двусмысленно, как ей показалось, сказал Майкл.

– Прощайте, – улыбнувшись, ответила Катя и, помахав ему рукой, неспешно пошла к своей остановке. Но не успела она сделать и десяток шагов, как кто-то взял ее под руку. Вскрикнув от неожиданности, она остановилась как вкопанная. Это был Майкл.

– Вы меня опять напугали! – с трудом переводя дух, сказала Катя.

– Прошу прощения, – сказал Майкл, – но за вами следуют два субъекта, которых я сегодня пару раз уже видел. С точки зрения теории вероятности случайность этого ничтожно мала. И поэтому хотите вы того или нет, но я вас на улице одну не оставлю.

К его удивлению, Катя скорее смутилась, чем испугалась…

Они еще долго бродили по набережной, и Катя ловила себя на мысли о том, что, гуляя с Майклом, она все время вспоминает прогулки с отцом. Редкие прогулки. Отец давно уже жил в Москве, дома бывал редко и последний раз, может, в прошлом году.

«Значит, я вспоминаю не отца и не прогулки, а свое состояние в тот момент. Точнее, те чувства, – пыталась анализировать происходящее Катя. – Что это были за чувства? Теплота. Защищенность. Надежность. Привязанность. Почему я вспоминаю об этом сейчас? Потому что испытываю те же чувства. С человеком, которого вижу в первый и в последний раз. Абсурд! А если не в последний? А если мы встретимся снова на каком-то конгрессе? Да хотя бы и здесь на будущий год… Что же, по теории вероятности это вполне возможно. Хотя… Он наверняка опять заговорит о предопределенности… Да нет, не заговорит. Он меня и не вспомнит».

Глава 2

Свою заначку Катя съела где-то над Сибирью. Смахнув с себя невидимые крошки, она решила чуточку вздремнуть и проснулась, когда объявили о том, что самолет подлетает к Петербургу. Потянувшись, она взглянула на часы. «Пленарное заседание конгресса уже началось, – подумалось ей, – и сейчас начнется подведение итогов, как выразился Майкл “раздача слонов". Он сейчас, наверное, оглядывается вокруг и ищет, в каком же ряду зала сидит его вчерашняя спутница, и ни за что не догадается, что она сидит в третьем ряду самолета. Ничего, поищет, поищет да и забудет. Наверняка забудет».

Относительно себя ей казалось, нет, не казалось, а она хотела убедить себя в том, что уже через пару дней она и не вспомнит о токийских прогулках. Но прошла неделя, другая, и однажды, увидев на экране отца, Катя вспомнила сразу о Майкле. И поняла, что все это время тайком от себя думала о нем и даже скучала. Отец слушал доклад какого-то министра с таким же выражением лица, какое было у Майкла, когда тот говорил о книге Беринга: серьезное, немного расстроенное, и поэтому, торопливо схватившись за пульт, она увеличила громкость.

Хотя в углу экрана светилась надпись «прямой эфир», Катя знала, что трансляция таких заседаний идет с паузой в несколько минут. Редакторы успевали вычистить из записи какие-нибудь погрешности или непарламентские выражения, которыми славился лидер фракции либерал-демократов. По словам отца, из трансляции иногда вырезались изрядные куски, особенно если говорилось о каких-то проблемах. Именно поэтому выступления докладчиков казались зрителям однообразными, а обсуждения – пресными. И поэтому передачу «Парламентский час» никто не смотрел.

Но вот отец, поморщившись, поднял карандаш, останавливая гладкую речь министра:

– Я сразу понял, что вы вошли в роль, и не стал бы мешать, но у нас много дел, и поэтому я вас все же прерву.

Министр обреченно замолчал, понимая, что такое предисловие отца не может сулить ничего хорошего. Замолчал и отец. С каменным лицом он смотрел на лежащие перед ним бумаги, но Катя знала, что на самом-то деле он пытается совладеть с собою и считает до десяти. По всей видимости, это помогло не очень, потому что буквально через пару мгновений он поднял голову и, в упор взглянув на чиновника, спросил,

– Скажите, я похож на идиота?

На несчастного министра жалко было смотреть.

– Нет, – ответил он еле слышно.

– А тогда на кого была рассчитана ваша речь о том, что ваше доблестное министерство «приложит все усилия для ускорения решения вопроса по стабилизации производства стройматериалов»? Может, вы держите за идиотов наш комитет? А может, народ, что случайно зашел на этот канал? – Сказав это, отец кивнул на горящие рубиновым глазом телекамеры.

Министр отрицательно покачал головой.

– Странно… – пожал плечами его безжалостный визави. – Отрицая и то и другое, вы лишаете ситуацию интриги, а меня, соответственно, выбора. И поэтому не остается ничего иного, как считать… Впрочем, не будем вас больше мучить, а целесообразность вашего дальнейшего пребывания в правительстве мы обсудим на втором профильном комитете.

Бледный министр на полусогнутых ногах покинул заседание, а отец, обратившись к председателю промышленного комитета, спросил:

– Может, вы знаете, сумеем ли мы до начала весны возобновить работу этого цементного завода? Конкретно – да или нет?

«Вот-вот, – подумала Катя, – фраза вполне в духе Майкла».

Она не стала слушать ответ депутата и выключила телевизор, потому что захотела увидеть кое-что более живописное, чем кремлевские интерьеры. Катя поудобнее устроилась в кресле с камерой в руках и стала просматривать видео, снятое во время прогулки по набережной Йокогамы. Море, чайки, корабли, японцы. И снова море. Ни в одном кадре не было Майкла. И только иногда слышался его голос.

– Что и требовалось доказать, – сказала себе Катя. – У них даже голоса похожи. Нет, у меня не психоз. Они действительно очень похожи, вот и все.

Она могла бы сказать что-нибудь еще такое же убедительное. Но в квартире не было никого и ей некого было убеждать. И не перед кем оправдываться в том, что она уже две недели постоянно думает о человеке, которого случайно встретила на другом конце света. И которого больше уже не увидит.

На следующий день у нее была лекция в университете. Войдя в аудиторию, она заметила, что студенты слишком оживлены. Оборачивались то и дело к верхним рядам и как-то странно поглядывали на Катю. Но она быстро установила рабочую атмосферу, заставив их под диктовку записывать длинные цитаты о тонкостях японской социологии из Тиэ Наканэ. Звонок прозвенел как всегда некстати. Сказав «на сегодня – все. До следующей недели», она села за свой стол, а студенты, в одиночку и группками, потянулись к выходу. Очень скоро в аудитории установилась тишина. Но Катя показалось, что в зале кто-то есть. Она подняла голову и едва не вскрикнула от неожиданности.

С самого последнего ряда ей улыбался Майкл.

– Прекрасная лекция, – сказал он, поднимаясь. – Никогда не думал, что можно так интересно рассказывать о практике return’s, между лидерами и сублидерами социальных групп. У вас дар трибуна.

– Вы прятались. Вы подглядывали и подслушивали, – стала укорять его Катя, пытаясь за деланой обидой скрыть охватившее ее волнение.

– Я же не виноват, что ваши студенты такие рослые. За их широкими спинами можно спрятать добрую половину Афин. А потом еще говорят, что в России вырождается молодежь! – Он спустился к ее столу и остановился с поклоном. – Ну, здравствуйте, Катя. Как видите, ваша теория вероятности продолжает действовать. Мы снова встретились. И вновь – случайно. Да-да, я совершенно случайно оказался в Петербурге, со мной совершенно случайно оказался ваш диплом, которым вас наградили на следующий день после вашего совершенно случайного исчезновения, я совершенно случайно узнал о том, что у вас лекция и, наконец, совершенно случайно оказался здесь. – С этими словами он передал ей памятный диплом прошедшего конгресса и сказал: – Единственное, что не было случайным в этой череде случайностей, так это то, что дипломом наградили именно ваш доклад.

Катя выхватила у него диплом, и они, смеясь, вышли в вестибюль. Там, сидя на подоконнике, болтал ногами молодой мужчина в черном плаще, провожая взглядом всех проходящих мимо студенток.

Завидев их, он соскочил с подоконника и шагнул им навстречу.

– Разрешите представить моего афинского коллегу, – обращаясь к Кате, сказал Майкл. – Андрей Ким, профессор кафедры социологии.

Широкое узкоглазое лицо Кима осталось непроницаемо спокойным, и только губы чуть дрогнули, изображая улыбку. Он был невысокого роста и, судя по всему, из-за этого комплексовал, чем, вероятно, и объяснялась непомерная длина его плаща. Церемонно наклонив голову и по-военному щелкнув каблуками, он произнес:

– Екатерина Николаевна, я счастлив встретиться с вами и сочту за честь получить ваш автограф.

Едва завершив фразу, он, словно фокусник, незаметным движением извлек из-под плаща ее последнюю книгу «Теория японца: социологический аспект». В другой руке у него вдруг оказался наготове фломастер. И Кате не оставалось ничего иного, как расписаться на первой странице.

Победоносно взглянув на Майкла, Андрей спрятал книгу во внутренний карман плаща, на что Майкл, с явным неудовольствием наблюдавший за этой сценкой, не преминул заметить:

– И этот человек называл себя моим другом! Вот вам типичный образчик азиатского коварства.

– Не ссорьтесь, мой автограф того, право, не стоит, – сказала она и, взглянув на Андрея, спросила: – А какую цель преследуете здесь вы?

– Что касается меня, то я никого и ничего не преследую, – сразу нашелся с двусмысленным ответом Андрей. – Мне нужно было посетить несколько частных выставок, вот я и напросился в попутчики Майклу…

Начальная фраза Андрея смутила Майкла, и это не ускользнуло от Катиных глаз. Но, не подав виду, она спросила:

– А что за выставки?

– Не столько выставки, сколько просто коллекции, – ответил Майкл, оправившись от смущения. – Хотим обойти несколько адресов. Договориться с владельцами. Возможно, удастся собрать и настоящую выставку. Тема, надеюсь, заинтересует и вас. «Невидимая Россия».

– «Невидимая Россия»? – подняв брови, спросила Катя.

– То есть картины, написанные по памяти, – пояснил Майкл. – Например, у Федора Васильева есть несколько рязанских пейзажей, которые он создал в Крыму, во время лечения. Или вот еще пример: этюды облаков Архипа Куинджи. Я уж не говорю о Шишкине или позднем Саврасове…

– Почему только частные коллекции? А Академия художеств? А запасники Русского музея, вы о них не подумали? – вопросительно взглянула на мужчин Катя.

– Подумать-то подумали. Да кто нас туда пустит? – ответил Ким.

– Моя сестра, – ответила Катя. – Я постараюсь вам помочь.

Созвонившись с сестрой, Катя уладила все за пять минут и прямо из университета повела своих гостей в Академию художеств.

Стояла та самая погода, из-за которой Петербург до сих пор слывет местом, малопригодным для жизни. Пронизывающий ветер гнал по брусчатке поземку и раскачивал фонари, уже понемногу тлеющие мертвенным светом, потому как надвигались ранние зимние сумерки. Майкл взял Катю под руку, и та, невольно прижавшись к нему от ветра, вновь ощутила знакомое по Токио пьянящее ощущение спокойствия и комфорта.

А Андрей шагал впереди, и полы его плаща развевались и хлопали, как крылья. Прохожих на набережной не было, точнее, почти не было. Над плотным потоком машин висела дымка, сквозь которую на другом берегу желтело здание Адмиралтейства…

В вестибюле их встретила Даша. В синем рабочем халате с засохшими каплями гипса и красок, да еще и в косынке, туго охватывающей волосы, она меньше всего походила на профессора академии.

Катя представила ей Андрея и Майкла.

– А вы знаете, что у нас тут хранятся рисунки Брюллова? – спросила Даша, стягивая желтые резиновые перчатки. – Итальянского периода с видами Петербурга, написаны по памяти. Я даже бросила мастерскую, как только вспомнила о них. Идемте посмотрим вместе. Меня заинтриговало название вашей выставки. Думаю, зритель к вам пойдет косяком, как рыба на нерест.

Они задержались в хранилище рисунков до позднего вечера, пытаясь отыскать все этюды Брюллова. Попутно нашлось множество других замечательных работ, как живописных, так и графических, вполне отвечающих идее проекта. Андрей, не переставая, уточнял и развивал замысел выставки, который все более захватывал воображение Даши, и она, несмотря на поздний час, стала обзванивать всех, кто мог бы принять в ней участие. А Катя и Майкл бродили вдоль стен, густо увешанных картинами выпускников Академии. Они почти все время молчали. Трудно сказать, думал ли о чем-то Майкл, в то время как Катя убеждала себя не думать о нем…

Расставаясь, они договорились на следующий день отправиться всем вместе в Рождествено. Там, в усадьбе Набокова, была выставлена самая большая коллекция ученических работ Федора Васильева. Чтобы не тратить время на лишние переезды, Катя решила заночевать у сестры. Живя в одном городе и даже в одном районе, они редко встречались в последнее время. И поэтому, оказавшись вдвоем, всю ночь проболтали на кухне. Говорили обо всем. Но только к концу разговора Даша, как бы невзначай, спросила:

– Он женат?

– Кто? – сделала вид, что не понимает, Катя.

– Не прикидывайся, – взглянув на сестру, сказала Даша.

– А зачем мне знать? – отмахнулась Катя.

– Он влюблен в тебя, – накрыв рукою Катину ладонь, сказала Даша, – я это вижу. Смотри, не обожгись. Потому как на сей раз тебе нравится это. Нравится не потому, что в тебя влюблены. О нет, это было бы для тебя слишком просто. А потому, что в тебя влюбился именно он. Не Пашка Мельников, не Деев, не Андрей. А Майкл. Да Господи, о чем я говорю. Ты не поверишь, но за эту пару дней у тебя изменились глаза.

Катя удивленно посмотрела на сестру.

– Да, да, – тебе это просто не видно. И я знаю, почему это так. Потому, что он тот, кто тебе нужен. Именно это написано в твоих глазах. Возможно, умом ты этого пока не поняла. Но душой уже знаешь. А глаза – это зеркало. Говорят же, что цена настоящего мужчины проявляется в спокойствии в глазах его женщины. Вот они, наконец, у тебя успокоились. Значит, это твой мужчина.

– А раньше какие были мои глаза? – спросила ее Катя.

– Как у потерянной собаки, – глядя почему-то в сторону, глухо ответила Даша и тут же продолжила: – Но это лирика! Будь бдительна и осторожна и, главное, не обожгись!

– Не бойся, не обожгусь, – ответила Катя. – А обожгусь, согреюсь.

Даша удивленно взглянула на сестру. Такой ее она видела впервые.

Утром Майкл с Андреем заехали за ними на арендованном стареньком джипе. Как обычно, когда девушки выезжали за город, за ними увязалась охрана. Когда они отъехали от дома, Майкл глянул в зеркало и сказал:

– Кажется, за нами «хвост».

– Следят, но не за нами, – ответила Катя, – а за тем, чтобы с нами чего не случилось.

– В России телохранители есть даже у профессоров и художниц? – подняв брови, спросил Майкл, прибавив газу. Поминутно косясь в сторону навигатора, он довольно уверенно выбрался из центра. Андрей, сидя рядом с ним, вертел головой, словно ребенок, впервые попавший в большой город. И все спрашивал, поворачиваясь к Даше: «А это что за дом? Модерн? Неужели новодел? Но вот это здание, это же точно модерн? Как, тоже переделка?» А она рассказывала, как были загублены все памятники архитектуры, от которых остались только фасады, да и те изрядно обновленные.

Промчавшись по шоссе, джип сбросил скорость и плавно покатился к посту ГАИ, стоящему на городской границе. И здесь идущий у них по пятам «гелендваген» ушел в отрыв. Майкл тут же дал по газам, но Катя коснулась его плеча:

– Не надо. Они знают, что делают.

Проехав мимо поста, они поехали по шоссе, то разгоняясь на ровных участках, то снижая скорость там, где дорожное полотно было разбито, словно после обстрела. За сугробами на обочинах чернели голые деревья с обрезанными ветками. Вид за окнами был угрюмым, неприветливым. Наверно, чтобы сгладить впечатление, Даша принялась рассказывать, как красиво выглядят окрестности Петербурга весной, а еще лучше – осенью. Особенно карельское направление с сопками и озерами.

В Рождествено Майкл вышел из машины, счастливо улыбаясь.

– Хорошо-то как! – глубоко вздохнув, сказал он и, разведя руки, словно желая обнять все, что их окружало: и укрытую снежным покрывалом равнину, и вековые сосны подле старинной церкви, и нарядный голубой особняк с белыми колоннами, возвышающийся на холме за речкой, и саму речку, застывшую среди белых обрывов, продолжил:

Иду к тебе. Другого нет пути,

Как по заснеженной равнине

Идти к тебе. Чтоб душу обрести,

Достигнув жизни середину.

Мороз легко всю речку взял в полон,

Пройду по льду на берег правый,

Отмерю до земли поклон

Церквушке в соснах одноглавой.

Имен не счесть, кто был тебя родней

И тех, кто кончил жизнь на плахе

Во тьме веков. Ведь счет ведешь от дней

И славы внуков Мономаха.

За восемь с половиной сотен лет

Вода вскипела и остыла,

Но помнишь ты принявших смерть

От лютой конницы Батыя.

Терпеть и ждать, что день прогонит ночь.

Век позади, его сменяет новый.

Нам помогал несчастья превозмочь

Лик Господа, написанный Рублевым.

Иду к тебе. Другого нет пути.

На сердце робкая надежда.

Чтоб не пропасть, чтоб душу обрести,

Я на коленях, каюсь, грешный.

– Потрясающе! – сказала Катя. – Ваши?

– Куда мне, – вздохнув, ответил Майкл, – Николая Петрова.

– Пианиста? – удивилась Катя.

– Нет, – покачал он головой, – банкира.

– Банкира?! – поразилась Катя.

Катя и сама любила это место, и ее почему-то не удивило, что Рождествено так приглянулось и Майклу, словно так оно и должно было быть.

– Чистый! А ведь уже весной пахнет. Господи, как здесь хорошо… – блаженно улыбаясь, сказал Майкл, пригоршней зачерпнув и поднеся к лицу снег.

– Да, здесь хорошо, – ответила Катя, взяв его под руку, чтобы спуститься к речке. И ей на самом деле было хорошо. По-настоящему хорошо, не так, как часто бывает у всех и у каждого по поводу какого-то события или какой-то удачи, но потом проходит, не оставив за собой и следа, а хорошо так, что кажется будто это навеки. И только одно смущало ей душу; она понимала, что ей хорошо оттого, что он – рядом. И понимая это, еще и еще раз попросила себя держаться от него подальше. Как можно подальше… Но то было похоже на глас вопиющего в пустыне…

Прошло несколько дней. Они продолжали встречаться и дальше. Если у Кати не было занятий, то днем они ходили по музеям и выставкам, а вечером, если позволяла погода, гуляли по городу, а если она бывала против, шли в театр или в кафе. С Андреем и Дашей, реже вдвоем. В один из вечеров, когда погода не особенно располагала к прогулкам, изучив театральную афишу, Катя сказала:

– Как насчет того, чтобы посмотреть современное? Возможно, это не Чехов, но ведь и он когда-то был Антошей Чехонте. Ну, если уж очень не понравится, уйдем!

Через полчаса они были в театре. И как уже не раз с ними бывало, бумажка на кассе гласила: «Билетов нет». Но стоило Кате позвонить сестре, как тут же, словно по мановению волшебной палочки, у кассирши нашлись билеты на два места в первом ряду. Скучая в ожидании звонка и разглядывая вместе с Катей развешанные по стенам портреты артистов, Майкл вдруг заметил, что многие из фланирующих в фойе зрителей, поглядывая на них, перешептываются друг с другом.

– Почему на нас смотрят? Вы кинозвезда? – озадаченно спросил ее Майкл.

– Наверное, это мои студенты, – смутившись, ответила Катя.

– Странно, – удивился Майкл, – многие из них намного старше вас.

– Ну и что же? Многие из них заочники или учатся на вечернем, – ответила Катя и, услышав звонок, увлекла его в зал.

Спектакль был «сырой». Майкл откровенно скучал и от нечего делать исподтишка наблюдал за нею. Вдруг перед самым занавесом на антракт события на сцене вновь привлекли его внимание. По замыслу режиссера, один из героев пьесы, почувствовав себя плохо, распластался перед Катей и Майклом на самом краю сцены, а двое других собрались перенести его на стоящую рядом скамью. Но не успели они наклониться, как Майкл, встав с места, занес ногу на сцену, всем своим видом показывая, будто хочет на нее влезть. Актеры оцепенели. Ситуацию спасла Катя. Прошипев: «Вы куда?», она обхватила его за талию и усадила обратно в кресло.

– Так помочь! Вон, какой он здоровый! Эти двое не справятся, – начал оправдываться Майкл, кивнув в сторону лежащего напротив них актера, который с ужасом смотрел на него.

– Кому помочь?! Это театр, не цирк! – прошипела Катя.

– Так ведь театр, как и любое искусство, должен пробуждать в нас добрые помыслы, в том числе стремление помочь ближним, вот он и добудился, – стал оправдываться Майкл.

Через пару минут, когда дали занавес и они вышли в фойе, все косились уже на него.

– Ну о-о-чень ценная находка с подсадным актером из первого ряда, ну о-о-чень! – втолковывал своей даме человек с шевелюрой Альберта Эйнштейна.

– Вы этого хотели, да? С вами нельзя появляться на людях. На нас снова смотрят, теперь из-за вас! – дернула его за рукав Катя.

– Я предлагаю покинуть театр, чтобы все подумали, что я и в самом деле подсадной актер, и поужинать, – предложил Майкл. – Если не удалось насладиться духовной пищей, будем надеяться, что в ресторане нам повезет больше.

Уже через четверть часа они сидели в небольшом уютном ресторанчике, коих великое множество в центре второй столицы, и под тихую музыку пили хорошее итальянское вино, заедая его удивительно свежим и нежным карпаччо. Он смотрел на нее и тонул в ее глазах – озерах, а она благосклонно позволяла ему утопать…

По традиции в Северной столице давался бал Дворянского собрания Санкт-Петербурга. Дамы готовились к нему так же серьезно, как мужчины к Петербургскому форуму. Предметом особых их забот были наряды, и многие подбирали их за несколько месяцев. Не придающая этому особого значения Катя позвонила Даше, и та привезла с собой чуть ли не весь свой выходной гардероб.

У сестер были не только похожие фигуры, но и одинаковый вкус. Едва не поссорившись из-за платья, они, в конце концов, пошли на компромисс: младшая выбирает себе наряд, старшей достаются украшения.

Впрочем, оглядев критическим взглядом Катю, Даша сняла с шеи колье и надела его на сестру:

– Ладно. Тебе оно нужнее. Андрея нет, он на встрече по выставке, а, впрочем, даже если бы и был, мне с ним все равно ничего не светит, а у тебя, может, что-нибудь и получится.

– Не получится, – сказала Катя.

– Он занят? То есть я хотела сказать, женат?

– Я занята, – ответила Катя.

– Занята? Кем? – удивилась Даша.

– Собой, – любуясь бриллиантами, ответила Катя.

– Сколько ему? – продолжала допытываться Даша.

– Сорок, – пытаясь застегнуть колье, ответила Катя.

– В сорок лет жены нет – не будет, и не жди, – насмешливо пропела Даша. – Разведен?

– Нет. Говорит, некогда было жениться. То одно, то другое, – повернувшись спиной к сестре, ответила Катя.

– Знакомые сказки. Нет, сестренка, старого холостяка тебе не обломать. На него нужен другой калибр, – сказала Даша, защелкнув на колье замочек.

– Ты о себе? – обернувшись к ней, спросила Катя.

– Ну… – Даша прижалась щекой к ее щеке, чтобы вместе посмотреться в зеркало. – Ну неужели не видишь, какая между нами разница? Ты домашняя кошка, а я пантера. Этот волк слопает тебя за милую душу. А я его могу растерзать. Так что подумай, подумай. Может быть, все же отдашь платье мне?

– Ни за что! – отрезала Катя.

Глава 3

Из-за какой-то аварии инженерных систем организаторы перенесли бал в самый последний момент, и так получилось, что Даша об этом не знала. В результате, когда сестры и сопровождавший их Майкл (Андрей срочно умчался по какому-то делу) вместе с другими неосведомленными гостями, потоптавшись у ворот Константиновского дворца, все же узнали, куда перенесли «этот чертов бал», и приехали к Гранд-Отелю, праздник был в самом разгаре.

Едва Майкл под руку с Катей и Дашей появился в холле, как сразу все повернулись к ним, вынудив сестер многозначительно переглянуться; от их внимания не ускользнуло, с каким интересом посмотрели на их кавалера прочие дамы.

В зале ресторана по сравнению с прочими днями произошли большие перемены. Чтобы можно было танцевать на балу, из него были вынесены все стулья и столы, и поэтому гости, стоя парами и группами, опоясали его стены живым, шумным кольцом. Оркестр играл попурри из Кальмана. «Дворянские» балы всегда славились музыкальным разнообразием, и Катя не удивилась, заметив в дальнем углу зала замысловатую конструкцию из множества световых и акустических установок, вокруг которых деловито копошились несколько одинаково одетых людей, готовя, видимо, сюрприз в лице приезжей звезды. На другом краю зала вдоль стены прогуливались усачи в сомбреро, с гитарами и трубами.

– Будет весело, – кивнув в их сторону сказал Майкл. – Как вам латиноамериканские танцы?

– Я смогу только румбу а вот с Дашей можете все, – поспешила ответить за двоих Катя и сконфузилась, поймав на себе выразительный взгляд сестры.

Майкл хотел ей что-то ответить, но в этот миг прозвучали призывные звуки мазурки Хлопицкого и несколько стоящих по соседству пар, манерно раскланявшись, направились к центру зала. Поймав взгляд Майкла, Даша глазами указала ему на сестру. Тот, оправив фрак, подошел к Кате и, сухо щелкнув каблуками, кивнул головой. Сделав скромный книксен, Катя протянула ему руку, и они присоединились к тем, кто уже парами выстроился в центре зала. Первой в шеренге стояла вице-премьерша с сыном. Затем польский морской атташе с паненкой. За ними один из владельцев «Зенита» с дочкой. После известный актер N* неизвестно с кем и так далее, и так далее, и так далее…

Стороннему наблюдателю могло показаться, что ожила картинка, столь красочно описанная когда-то классиком. Расправив воображаемые усы, консул пошел во второй паре с тем неповторимым шиком, с каким этот танец танцуют поляки. Услышав раздающиеся вокруг охи да ахи, Катя огляделась по сторонам. Вдоль стен яблоку было негде упасть. Все те, кто совсем еще недавно неспешно фланировал в вестибюле или же вел беседы в фойе, услышав первые аккорды, вернулись в зал посмотреть танец. Какой-то мужчина с лысой, как бильярдный шар головой, топал ногою, как на параде, и преимущественно невпопад. Другой, уже прилично пьяный, пытался дирижировать тростью, да так энергично, что создавал большую нервозность среди стоявших рядом с ним гостей. Лишь некоторые дамы, в силу некоторых обстоятельств оставшиеся без кавалеров, наблюдали за мазуркой с таким отсутствующим видом, с каким обычно стоят за прилавком продавщицы недорогих магазинов. С умилением на танцующих смотрели лишь только те, которые в силу своего преклонного возраста относились так уже ко всему на свете. Очень скоро танцоры подустали. Словно позабыв, что мазурку исполняют на цыпочках, плавно и кругообразно разводя ногами, они выделывали ими черт знает что. Вместо того чтобы, к примеру, делать pas de Basques, они просто бежали вперед, доскакав до умозрительного угла, стукали каблуком и, повернувшись, припрыгивая, уносились дальше.

Танец меж тем уже набрал обороты. Вскоре пришло время делать фигуру под названием pas de Pouvoir.

В этой фигуре одна из дам садится на середине круга и, выбрав в доверенные другую даму, шепчет ей на ухо имя того, с кем бы она желала танцевать. Ее партнер подводит к ним поодиночке других кавалеров, и посвященная в тайну доверенная дама отказывает им всем, пока очередь не доходит до известного ей избранника. В середину круга села вице-премьерша и выбрала себе в подруги даму с печальными глазами. А юноша пустился отыскивать ее избранника. После того как он подвел к матушке с полдюжины танцоров, на которых та даже не смотрела и которым дама с печальными глазами отказывала с улыбкой Джоконды, очередь наконец дошла до Майкла. И не успел он подойти к вице-премьерше, как та, зардевшись, встала ему навстречу. Легкая тень промелькнула по Катиному лицу, и это не осталось незамеченным для взглянувшего на нее из-под бровей Майкла. Проводив даму к сыну и вручив ее по принадлежности, Майкл вернулся к Кате и, поцеловав ей руку, встал рядом с ней.

– А вы, однако, дамский угодник! У нашей вицепремьерши тонкий вкус! – погрозила ему пальчиком Даша.

– Не более чем простая случайность. Уверен, она выбрала меня лишь потому, что я был рядом, – ответил ей Майкл.

– Так вам и поверила! – ответила Даша и, сказав: «Нам нужно припудрить носики», увлекла сестру за собой.

Однако на пути в дамскую комнату их то и дело останавливали небольшие группки о чем-то спорящих людей. Слушая то, о чем они судачат, Кате подумалось, что выражение «Невидимая Россия» больше бы подошло не выставке картин, а петербургской богеме, включая форум, особенно той ее части, что была недоступна постороннему глазу. На виду оставались дружелюбные улыбки, оптимистические прогнозы, трескотня пиарщиков. Но все это было лишь тонкой, хотя и яркой оболочкой, под которой скрывались ожесточенные споры, столкновения интересов, конкуренция, давление, выкручивание рук и неприкрытые угрозы. «Звериный оскал капитализма», как любил говаривать отец. Сам он старался всегда быть над схваткой, пытаясь если не примирить враждующие стороны, то хотя бы понизить накал их страстей. Обычно это ему удавалось. Но на сей раз свара выплеснулась наружу.

На закрытом заседании форума обсуждался проект губернатора Деева. Вообще-то дела у него шли неплохо. На заводах его края трудились и получали зарплату десятки тысяч людей. Но в правительстве не любили Деева, за ним закрепилась слава дешевого популиста. Появился даже термин «деевщина» как высшая форма «маниловщины». Многих настораживала щедрость деевских инвесторов, и они искали в этом некий скрытый политический подтекст. В Думе он тоже не пользовался популярностью. Хотя бы потому, что, зная ее низкий рейтинг, обещал, став президентом, разогнать парламент и отправить всех депутатов на лесозаготовки. В общем, его доклад на форуме был встречен в штыки. В результате все перессорились, и Деев, облаяв всех, хлопнул дверью и отбыл восвояси.

Прозвучавшие вдруг фанфары прервали ее размышления. Зычный голос распорядителя объявил выход дебютантов, и большинство спорящих, многие из которых впервые вывели в свет своих дочерей и внучек на бал, поспешили в зал, открыв сестрам путь в туалетную комнату.

Когда они вернулись к Майклу, танец был в самом разгаре. Впервые попавшие на бал юноши и девушки чинно вышагивали под плавные звуки полонеза. Их лица были напряжены, улыбки, казалось, застыли, а в глазах многих стоял страх. Однако шаги и повороты, отрепетированные на долгих занятиях, оставались безупречно четкими, даже несмотря на смену зала. Глядя на эту юную поросль петербургской элиты, Катя попыталась вспомнить, какой была она в шестнадцать лет.

– Когда-нибудь эти мальчики будут править страной, – сказал кто-то из стоящих рядом.

– Править будут эти девочки, – усмехнулась Даша, – а мальчики будут только подписывать бумаги.

– Браво, Даша, браво! – пророкотал появившийся вдруг рядом с ними статный мужчина с военной выправкой. – Ваши реплики разят, как говорится, не в бровь, а в глаз. Эх, если бы мое сердце принадлежало мне, то я, несомненно, предложил бы его вам, а в придачу к нему еще и руку, и половину края. Но! Для меня нет никого краше моей Дульсинеи Тобосской, по совместительству сестры вашей, Кати, а край принадлежит России, не мне!

Тут он сделал вид, что только заметил Катю и, прижав руки к сердцу, сказал:

– О, прекрасная! Я занес было ногу на борт вертолета, чтобы улететь прочь из этого погрязшего в грехах города. Но мое сердце подсказало, что вы будете здесь, и я, переломив через колено свою гордость, примчался, чтобы на зависть этим мазурикам сбацать с вами такую мазурку, какую свет не видал, но как вижу, опоздал!

– Не расстраивайтесь, генерал! – сказала ему Даша. – По-моему, наш новый друг вас лихо заменил. Уж можете поверить, в старинных танцах я знаю толк.

– Мазурка – гусарский, воинский танец, – отрезал генерал. – Не женщине судить о ней.

Он повел взглядом и остановил его на Майкле.

– Господин Вертер, – представила Майкла Катя.

– Увлекаетесь бальными танцами? – высокомерно спросил его генерал.

Майкл не спешил отвечать. Он посмотрел на Катю, потом на Дашу. Даша спохватилась первой:

– Позвольте вас представить. Константин Георгиевич Деев.

– Весьма польщен, – произнес Майкл. – К сожалению, Константин Георгиевич, само упоминание о бальных танцах уже вызывает у меня смертную тоску. В учебном заведении, где я когда-то учился, этой дисциплине придавалось неоправданно пристальное внимание.

– В балетной школе? – довольный своей шуткой хохотнул генерал.

– Нет, в Суворовском, – сделав паузу, спокойно ответил Майкл.

Деев покраснел и, смерив Майкла недоверчивым взглядом, сказал:

– Однако вы не больно-то похожи на офицера.

– Так получилось, что я решил заняться наукой, – ответил Майкл.

– Теперь понял, – с грустью вздохнул Деев, – вы интеллигент.

– А вам что, не нравятся интеллигенты? – спросила его Катя.

– Мне нравитесь вы, Катенька, а интеллигентов я действительно не люблю! – сказал как ножом отрезал генерал.

– За что же? – удивилась Катя.

– За Расею! – ответил генерал. – За погубленную ими Расею!

– Это эмоции, генерал, – вмешалась в разговор Даша. – Вы пользуетесь тем, что интеллигентные люди не могут отвечать вам в вашей же манере. Что они робеют и теряются, когда им хамят. Но вы же знаете, я не такая. Поэтому или факты, генерал, или я, посчитав себя оскорбленной, потребую у вас сатисфакции. И тогда вам придется выбирать между плохим и очень плохим. Потому что, отклонив мой вызов, вы покроете себя позором, а приняв, опозоритесь вдвойне. Посему выбирайте: или вы мне – факты, или я вам – позор! – подбоченившись, завершила свою тираду Даша.

– Извольте, – слегка обескураженный ее напором ответил Деев. – Вам, должно быть, известно о существовании такой штуки, как статистика. Она беспристрастна, как вечная мерзлота. Так вот, хранимые ею цифры говорят о том, что в царствие Николая II Россия достигла небывалого благосостояния. Что потребление, к примеру, чая увеличилось в два раза, а сахара и того больше, в три. И не надо кривиться, уважаемая Дарья Николаевна, – сказал он, заметив реакцию Даши. – В те времена уровень потребления этих товаров был таким же мерилом благополучия, каким сегодня являются автомобили и дома. А из этого следует, что источником недовольства в России были не реальные тяготы жизни.

– А что? – спросила Даша.

– Мысль о ее несправедливости, которую внушала народу ваша интеллигенция. Да-да! – воскликнул генерал, заметив Дашин скептический жест. – За всю присущую человеку дисгармонию, за все его неурядицы дома и на работе интеллигенция виноватой назначила власть, и в первую очередь царя, будто бы в его силах было изменить в человеке все то, за что он когда-то был изгнан из рая. Короче, целое столетие русская интеллигенция жила отрицанием и подрывала основы существования России.

– А генерал не так прост, как кажется, – наклонившись к Кате, шепнул ей на ухо Майкл.

– Вздор, – запальчиво ответила генералу Даша.

– Скажите это Бердяеву. Эти слова принадлежат ему, – ответил генерал и, желая показать, что полемика с Дашей закончена, отвернулся от нее.

– А скажите-ка, господин… – поморщился, словно силясь вспомнить, как его зовут, обратился он к Майклу.

– Вертер, Майкл Вертер к вашим услугам, – подсказал ему Майкл.

– Ах да, Вертер, – спохватился Деев. – Так вот, признаюсь, вы меня заинтриговали, и я просто сгораю от нетерпения узнать, на какую такую науку вы обменяли ваш мундир?

– Я социолог, – коротко ответил Майкл.

– А-а-а, – протянул генерал, – социолог… Впрочем, я так и думал… Да-с.

– Послушайте, – сказал он вновь после небольшой паузы, – а я вот остался на службе, и поэтому вы, уж не взыщите, не очень сведущ в науках. Ну нет, я, конечно, знаю, что мерилом полезности химии является отравляющий газ, физики – нейтронная бомба, а лучшим плодом филологии является караульный устав. А чем занимаетесь вы, социологи, в перерывах между выборными экзитпол?

– Извольте, – с улыбкой на устах ответил ему Майкл. – Мы пытаемся понять и объяснить общественную жизнь, ищем пути к справедливому мироустройству…

– Смотрите-ка, – удивленно поднял брови генерал, – так ведь и я занимался мироустройством в том смысле, что устанавливал мир в одном отдельно взятом регионе. Выходит, и я социолог?

– Я говорил о справедливом мироустройстве, – не реагируя на иронию генерала, сказал Майкл.

– О какой такой справедливости вы говорите, – начал терять самообладание генерал, которого выводило из себя нарочитое спокойствие Майкла. – Это все ваши интеллигентские выдумки, чтобы будоражить людей. А на самом-то деле жизнь продиктована не справедливостью, а целесообразностью, степень которой каждый человек определяет для себя сам. Вы даже яблоко не сможете разделить по справедливости. А говорите о науке!

– Яблоко? – переспросил Майкл. – У меня появилась идея. Если я в вашем присутствии и присутствии уважаемых дам разделю по справедливости яблоко, мы прекращаем дискуссию и занимаемся балом, а если нет…

– А если нет, – перебил его Деев, – мы опять-таки прекращаем дискуссию и занимаемся балом, но вы перед этим в моем присутствии и в присутствии все тех же уважаемых дам во всеуслышание признаетесь, что занимаетесь полной ерундой, или нет, постойте, полнейшей чепухой!

– Я согласен, – не раздумывая, протянул ему руку Майкл.

– Ох, с огнем играете, господин бывший офицер, с огнем! – пожав ее, покачал головой генерал.

Извинившись перед дамами, Майкл отошел к столику, где стояла фруктовая ваза, и, взяв яблоко, вернулся к генералу. Сестры с интересом следили за ним. Генерал, делая вид, что все это ему крайне неинтересно, тем не менее скосив глаза, тоже наблюдал за ним. Майкл тем временем, слегка поднатужившись, разделил фрукт пополам и протянул генералу обе половинки. Тот слегка удивился:

– Объяснитесь…

– Все очень просто, – ответил Майкл, – поскольку яблоко делил я, то право выбора дольки должно быть за вами. Если бы яблоко делили вы, то первым выбрать дольку должен был я. И поэтому, кто бы из нас его ни делил, он будет стараться сделать это честнее, и если все же ему достанется меньший кусок, то винить в этом он будет только себя. Значит, не так делил!

– Здорово! – захлопала в ладоши Катя. – Я считаю, что выиграл Майкл.

Генерал протестующее поднял было руку, но зычный голос распорядителя бала объявил:

– А сейчас, уважаемые дамы и господа, по традиции будут разыгрываться фанты!

Все тут же зашуршали бумажками. Даша первой оторвала от своего приглашения прикрепленный к нему конвертик и осторожно вскрыла его край.

– Пусто, – разочарованно сказала она, – опять пусто! А впрочем, чего я могла еще ожидать, ведь я такая везучая! – с сарказмом сказала она и со словами «а что у тебя?» попыталась заглянуть в фант Кати.

– У меня танец! – раскрыв свою бумажку, ахнула Катя и звонко крикнула, размахивая фантом: – Господа, господа, у нас танец!

Все сразу посмотрели в сторону Кати.

– А у нас песня, – послышался голос с левой части зала, и все как по команде обернулись туда. Там с фантом в руке рядом с дамой стоял жгучий брюнет. Лицо распорядителя бала озарила улыбка.

– Награда нашла героя! – возопил он, указывая на брюнета. – Этот господин, войдя в непростое положение устроителей бала в связи с внезапной аварией во дворце, абсолютно без-воз-мез-дно, то есть даром, предоставил свой замечательный ресторан! Позвольте представить, дамы и господа! Его зовут… – Но увидев, что брюнет едва заметно покачал головой, продолжил, меняя тему, как ни в чем не бывало:

– По нашим канонам после полонеза дебютантов должен состояться танец-фант! – сказал распорядитель и объявил: – Всеми любимая Екатерина Кузнецова со своим кавалером!

Вокруг захлопали в ладоши, а Катя, сказав, что танец будет наградой Майклу за выигранный спор, грациозно протянула ему руку. Дирижер взмахнул палочкой, грянули первые аккорды «Бесаме мучо», и ведомые десятками глаз Катя и Майкл закружились в танце.

Танго не относилось к числу любимых танцев Кати. Ей больше нравился вальс. Она любила, отдавшись плавному течению и позабыв обо всем растворяться в танце. Вальс уносил ее словно широкая спокойная река. А танго казалось горным потоком, стремительным, бурным и непредсказуемым.

Однако Майкл смог сдержать этот поток. Он вел Катю, не выбиваясь из ритма, плавно и нежно, точно так же, как исполняла песню любимица отца – неувядаемая Сезария Эвора. Все его движения были уверенными, а прикосновения выдавали скрытую силу. Кате казалось, что он мог бы легко поднять ее одной рукой. Осмелев, она стала прогибаться все глубже, откидываясь так, что кровь приливала к щекам, но ладонь Майкла на ее талии оставалась крепкой и надежной. И горячей. Катя чувствовала, как тепло этой ладони передается ей. Странно, но ей не было жарко. Разгорячившись, она чувствовала только необычайную легкость во всем теле. Казалось, достаточно будет лишь оттолкнуться от паркета – и взлетишь под потолок! Слушая легкие, мелодичные, хрустальные звуки музыки и ощущая на себе сильные, уверенно и умело ведущие руки партнера, Катя полностью отдалась во власть танца, изгибая стан, поворачиваясь и кружась. Она танцевала, забыв всех и вся, словно они были одни в этом зале.

Майкл наклонился над ней в пируэте, и его мягкая борода скользнула по ее щеке.

– Пообещайте, что непременно приедете в Грецию. Я буду вас ждать, – прошептал он ей на ухо.

– Не могу ничего обещать, – таким же шепотом ответила она.

Не успела она закончить эту фразу, как оркестр слаженно и резко оборвал финальный аккорд, и Майкл обеими руками придержал за талию Катю, окончившую танец эффектным прогибом назад, едва не коснувшись вытянутыми руками пола. Грянули аплодисменты.

– Фантастика! – произнесла Катя с нарочитой грубоватостью. – Вы меня закружили, как настоящий аргентинский мачо. Мне нужно отдышаться.

– Пожалуй, мне тоже, – признался Майкл, взяв ее под руку, и они вернулись туда, где оставили Дашу и генерала. Однако Даша стояла в гордом одиночестве.

– А где генерал? – спросил ее Майкл.

– Пошел стреляться, – невозмутимо ответила Даша. Катя выразительно посмотрела на сестру, но та недоуменно пожала плечами. В это время оркестр начал исполнять новый танец, и какой-то Дашин знакомый, подойдя к ним, ее пригласил.

«Уже забыла об Андрее, а он, наверное, грезит о ней», – подумалось Кате, смотревшей на кружащуюся в танце сестру. Но тут же тряхнула головой, будто отгоняя серьезные мысли. Ей было весело и легко. Следующий тур вальса они с Майклом не пропустили, а потом зазвенели мексиканские гитары, и на паркете стало свободнее, потому что на румбу и сальсу у публики уже не осталось сил. А у Кати с Майклом словно открылось второе дыхание, и они выдали два зажигательных круга и вновь под аплодисменты вернулись на место.

В перерыве между танцами распорядитель разыграл, наконец, фант жгучего брюнета. Заранее предупредив гостей, что он не брал уроков вокала, тот пошептался с дирижером, и грянули знакомые аккорды песни «Я люблю тебя до слез…». С первых же строчек столь любимой дамами песни все убедились, что по части вокала брюнет не лукавил. Он не очень старался попадать в ноты, но зато был словно живым воплощением Ромео, Хосе и Отелло в одном лице одновременно. Это был спектакль одного актера, который играл самого себя и делал это мастерски и великолепно! В финале песни он пал на колени перед своей дамой, осыпая ее лепестками, вырванными из ближайшей корзинки роз. Зал стонал от восторга и разразился бурей аплодисментов. Мужчина сдержанно поклонился, как заправский певец, указывая рукой на оркестр, и сел рядом со своей сияющей дамой.

– Какая экспрессия! – восхищенно сказала Катя.

– Ставлю сто против одного, это Кавказ! Точно, Кавказ! Наши на такое чувство просто не способны!

Тем временем распорядитель, поблагодарив обладателя второго фанта, объявил дефиле, и в зал под звуки музыки одна за другой стали выходить расфуфыренные модели.

– Разрешите предложить вам вина, – сказал Майкл, обращаясь к сестрам.

– Мне, пожалуйста, бургундского, – попросила Даша.

– Пожалуй, и мне, – согласилась с ней сестра. Оглядевшись в поисках официантов и не найдя таковых поблизости, Майкл направился в сторону бара. Почтительно кивнув улыбнувшимся ему по дороге двум пожилым дамам, он подошел к стойке и попросил вина. Взяв в руки по бокалу, он собрался уже вернуться назад, как вдруг кто-то резко задел его правый локоть, и бургундское мигом перешло из бокала на его ослепительно-белую до того рубашку. Толчок был настолько резким, что вино обрызгало не только его, но и проходящего мимо мужчину. Майкл с досадой посмотрел направо и увидел Деева, чьи смеющиеся глаза не оставляли и тени сомнения в том, что это произошло отнюдь не случайно.

– Эх, жалость-то какая, – нарочито огорченно сказал генерал. – Смокинг-то, небось, арендованный? Да-а-а, не повезло вам. Сегодня вам будет уже не до танцев. – Сказав это, Деев с деланым видом вздохнул и, довольный собой, обернулся к поприветствовавшей его пожилой паре.

Майкл почувствовал, как у него вскипели вены. С трудом сохраняя самообладание, он заставил себя подойти к бару, заменить бокал и вернуться к дамам.

– Что это с вами? – увидев его, всплеснула руками Катя.

– Да вот незадача, – улыбнувшись, развел руками Майкл. – Хотел угостить вас вином, но сам искупался в бургундском. И теперь вместо того, чтобы наслаждаться вашим обществом, должен откланяться, чтобы привести в порядок свой костюм, тем паче что у нас с Андреем скоро самолет в Пирей. Я могу быть уверен, что вы без приключений доберетесь до дома? – спросил он, обращаясь к сестрам.

– О да, конечно, – ответила Даша, – можете за нас не волноваться. Звонил папа, он приехал в Питер и обязательно за нами заедет. Меня больше волнует, что будете делать вы? Мы в своем городе.

– Поеду в отель, найду горничных, – выразительно оглядев свой костюм, ответил Майкл и, поцеловав дамам ручки, откланялся.

Выглядывая из-за чужих спин, Катя провожала его взглядом, пока это было возможно. «Если он обернется, то мы будем вместе», – почему-то решила она для себя. Но Майкл и не думал этого делать. С каждым шагом, что приближал его к дверям, ее сердце билось все сильнее, и ей казалось, что все это слышат. И когда оно было уже готово вот-вот выпрыгнуть из груди, чтобы догнать и заставить его обернуться, он вдруг обернулся сам и помахал им рукой. Обессиленная от пережитого, Катя прислонилась к стене и под удивленный взгляд Даши стала медленно сползать на пол…

А по ту сторону той же стены к выходу из ресторана размашистым шагом шел генерал Деев. Его душила злоба. Сорвав с себя бабочку и рванув ворот рубашки, да так что с треском слетели ни в чем не повинные пуговицы, он спросил:

– Кто такой этот чертов хлыщ, откуда он взялся?

– Скоро узнаем, – подобострастно забегая вперед то слева, то справа, ответил помощник.

– Скоро кошки родят, – рявкнул Деев, – чтобы завтра бумага была у меня на столе…

Выйдя из зала, Майкл поначалу хотел было поехать в отель, но решив хоть немного привести в порядок свою одежду, передумал и зашел в мужской туалет. Там, склонившись над одною из раковин, возился со своей рубашкой пострадавший вместе с ним человек.

– Бургундское? – кивнув на свою рубашку, спросил он Майкла.

– Бургундское, – ответил Майкл, лишь сейчас заметив, что это был тот, кто пел в зале песню.

– Хорошее вино, – вздохнул товарищ по несчастью, – не отмывается.

– Прошу прощения, что так получилось, – извинился Майкл, – могу я как-то компенсировать вам ущерб?

– Я же все видел, вы не виноваты, – успокоил его брюнет и тут же предложил: – Мыло хотите?

– Попробую, – неуверенно сказал Майкл и, смочив салфетку, стал с ожесточением тереть свою одежду. На протяжении какого-то времени в туалетной комнате было лишь слышно их тяжелое сопение. Первым сдался брюнет.

– Это безнадежно, – сказал он, нарушая молчание.

– Видимо, да, – отерев со лба пот, ответил Майкл.

– У вас есть машина? – спросил его брюнет.

– Нет, возьму такси, – ответил ему Майкл.

– Такси? – удивился мужчина. – Вы, наверное, не местный. Вообще-то я тоже не местный, я из Москвы, но в обеих столицах ни один таксист не возьмет пассажира с таким красным пятном на груди. Давайте-ка я дам вам рубашку.

– У вас тут есть рубашка? – удивленно взглянул на него Майкл.

– У меня здесь есть все, – ответил брюнет и, подумав, добавил: – Или почти все. Это мой ресторан.

Глава 4

Говоря Майклу «не могу ничего обещать», Катя отдавала себе отчет, что поездка в Грецию дело не только решенное, но и то, что она состоится вот-вот. Конечно, еще будет холодно, и правильнее было бы полететь туда позже. Но она не в силах была больше ждать.

И еще она понимала, что если поедет, то не будет пути назад. Ведь Майкл определенно дал понять, что его намерения серьезны. И Катя не могла найти ни одной причины, по которой должна была бы ему отказать. Разве что только память о муже. Та самая, которая лучше любой стены изолировала ее от всех тех, кто желал ей понравиться. Но в том-то и дело, что Майкл, будто зная это, вел себя совсем по-иному: он не старался ей нравиться и не боялся с нею спорить. А ведь мог бы просто поддакивать, немея от обожания, как это и делали все, кто хотел сделать ее своей. Нет, он спорил, не соглашался, но в этом было проявление внутренней силы – а силу Катя любила и уважала. И при этом каждую свою минуту он посвящал ей. Она знала, что, расставаясь, Майкл уже начинал считать часы до следующей встречи. Он ловил каждое ее слово. Все это было ей очень приятно. Рядом с ним она чувствовала себя в полной безопасности. И еще он ей нравился. Что ж еще нужно? Жаль, конечно, что он живет далеко. Хотя в этом случае возникли бы другие проблемы…

Быть членом семьи высшего чиновника не во всем комфортно. Во время своих поездок Катя знала, что находится под наблюдением и старалась не осложнять жизнь «наружке»: не меняла ежедневных маршрутов, не посещала места, где можно было затеряться в толпе. Но это еще полбеды. Главное заключалось в обязанности заранее сообщать о своих поездках. А если ей приспичило лететь прямо сейчас?

Решив, что нужно подключать отца, она рассказала ему о своих планах. Его реакция была удивительно легкой и быстрой:

– Греция? Прекрасно! У нас демонстрация военной амфибии в порту Пирей. Полетишь со мной. У нас будет три дня. Тебя устроит?

Ее все устраивало, и она позвонила Майклу, как только выяснила все детали предстоящего визита. Он радовался, как ребенок.

– Здорово! Я встречу вас в аэропорту! – кричал он в трубку.

– Нет, не надо меня встречать в аэропорту, – ответила Катя. – Нам будет удобнее встретиться просто в порту Пирей. Вы же собираетесь дальше плыть на лодке?

– Да, на катере, но…

– Вот и прекрасно. – Она заглянула в ежедневник. – Я буду там в среду, ближе к десяти по местному времени. Будьте поблизости и ждите моего звонка.

– Я продумаю ваши экскурсии. Здесь так много чего есть посмотреть.

– Я побуду в Греции всего пару дней, – сказала Катя.

– Почему там мало???

– И не одна, – добавила она. – Я в составе делегации. Со мной будет папа.

– У меня хватит места на всех, – сказал Майкл. – Но я вас не отпущу так быстро, даже не надейтесь. За два дня вы ничего не успеете увидеть. И мы не успеем поговорить. Нет, Катя, вы определенно должны задержаться подольше!

– Не обещаю, – сказала она и посмотрела на часы. До их встречи оставалось ровно два дня четыре часа и сорок минут.

Увидев, во что она одета и ее багаж, отец озадаченно хмыкнул и почесал затылок.

– К чему такой маскарад? Я же сказал, мы летим на амфибии. И потом, к чему столько вещей? Вроде не на год уезжаем.

– Все нормально, товарищ контр-адмирал, – сказала Катя, закинула сумку на плечо и легко оторвала от пола оба чемодана. – Носильщики не понадобятся. Сама дойду.

Отец хотел что-то сказать, но тут в разговор вмешалась мама:

– Ты забыл, зачем она летит? Или считаешь, что она должна полететь на свое свидание в маскировочном халате? – подбоченившись, сказала она и, кивнув на Катины чемоданы, продолжила: – Бедная девочка и так с собой ничего не берет. Всего два чемодана.

– Молчу, молчу! – Отец замахал руками, отступая. – Но если для твоего багажа не хватит вдруг места, пеняй на себя.

Но все обошлось. Несмотря на ее чемоданы, самолет взлетел нормально, полет прошел штатно, и четко по графику они опустились в бухту Пирей. Правда, выяснилось, что садиться придется не там, где планировалось изначально. Кроме того, последовали и другие изменения дипломатического характера. Но на Катины планы они уже никак не влияли.

Она не хотела опоздать на свое первое за последние пять лет свидание. Отец это понимал. Он изменил программу визита так, чтобы график полета остался прежним. Еще час ушел на посадочные хлопоты, и, когда Катя выбежала на пирс, ее часы показывали четверть десятого.

Она смогла выждать лишь тринадцать минут, а затем позвонила Майклу и назвала номер пирса.

– Я совсем рядом, – сказал он, слегка задыхаясь. – Поднимаюсь на причал. Катер осматривал. Хороший катер. Пойдем на нем. Капитан уверяет, что часа через четыре будем на месте. На моем я бы домчал вас в два раза быстрее. Но он еще на зимней стоянке. Придется чужим. Вы идите к маяку, я вас перехвачу по дороге.

– Нет, вы не поняли, – сказала она. – Катер не понадобится. Я просто жду вас на пирсе у таможенного терминала. Идите сюда. Вы меня увидите сразу, я тут одна такая, вся в белом.

– Ничего не понимаю, – проговорил он. – Ну вот, иду. Сворачиваю к пирсу. Так, действительно на горизонте показалось нечто белое. Если это вы, помашите-ка рукой.

Прижимая к уху трубку, в которой слышалось его дыхание и крики чаек, Катя помахала рукой. Докер, проезжавший мимо нее на большом автопогрузчике, предположив, что она машет ему, широко улыбнулся, остановил машину и, подмигнув, стал спускаться вниз по лесенке.

– Дурак, я не тебе! – со смехом крикнула она греку.

– Дурак?! – удивилась трубка.

– Я не вам! Однако если вы сейчас же не явитесь, то меня умыкнет на погрузчике какой-то… – Но не успела она договорить этой фразы, как сразу увидела его.

Загорелый в потертой кожаной куртке и джинсах, он был похож на моряка или шофера. Он казался одним из тех, кто сновал мимо нее по пирсу – и все же был единственным, самым близким и дорогим.

Катя постаралась взять себя в руки. Она была готова броситься ему на шею и именно поэтому лишь спокойно улыбнулась и протянула руку, когда он приблизился. Все поняв, докер вздохнул и стал карабкаться на свой погрузчик, а Майкл, пожимая ей руку, сказал:

– Теперь все понятно. А я-то гадаю, как это вы в порту оказались? Мог бы догадаться и раньше. Я же видел, как ваша амфибия зашла на посадку.

Катя, оглянувшись, увидела за мачтами яхт высокий киль гидросамолета с изображением российского флага.

– Сюрприз не удался, – разочарованно протянула она. – А я так хотела вас удивить. Ну, ладно. Наверно, наши и ваши уже все решили. Полетим на ваш остров. Говорите, четыре часа на катере? А на гидроплане всего полчаса!

– Мне кажется, это не очень удобно, – не выпуская ее руку, замялся вдруг Майкл. – Поднимем переполох. Островок-то маленький. Там живет кругом, бегом сто человек.

– Вместе с нами их будет сто два. Я предупреждала, что буду с папой. Не возражаете?

Лицо Майкла осветила улыбка.

– Да нет же, наоборот. И все же… Может, на катере?

– Поздно. Маршрут согласован. Придется лететь. – Она видела, что ему не по нраву вся эта затея, и решила полностью раскрыть карты. – Дело в том, что отец планировал посетить военно-морскую базу. Там сегодня праздник, и на нем должен был пройти смотрины наш гидросамолет. Но уже в полете папа узнал, что на базу вошел американский эсминец. Без согласования, шел мимо и завернул, как к себе домой. И занял нашу стоянку. Конечно, акватория большая, и нам бы дали другой причал. Но вы же знаете, как болезненно мы реагируем на все, что связано с американцами. Вот отец и решил отменить визит. Так что он здесь теперь в качестве туриста. А самолет наш, он вместо яхты. Яхты ведь разные бывают, верно? Вот это наша летающая яхта. И я приглашаю вас на борт.

Она потянула его за руку, и он без видимой охоты последовал за ней. Подойдя к своим, Катя представила друг другу отца и Майкла, и ей показалось, что они поздоровались так, словно были уже знакомы. Майкл объяснил, как лучше подойти к острову. Затем прошел в салон и, сев рядом с Катей, пристегнул ремень.

– Мы еще не летим, мы плывем, а вы уже пристегиваетесь, – удивилась она.

– Привычка, – улыбнулся он и протянул ей ее ремень.

Наконец буксир вытянул амфибию на рейд и перед самолетом распахнулся простор открытого моря. Засвистели мощные двигатели, и ускорение вдавило Катю в кресло. Она невольно ухватилась за подлокотник, и его рука плавно легла поверх ее руки. Они взлетели, держась за руки, да так и не разжали их до самого берега…

С высоты остров казался буро-зеленой подковой посреди лилового моря. Постепенно снижаясь, самолет сделал над ним два круга, и зеленые пятна превратились в густые рощи, а желто-бурые зигзаги оказались скалами и обрывами. Вдоль одного берега тянулись белые полосы прибоя, а в бухте на другой стороне острова вода была гладкой, темнозеленой. Отбрасывая на воду тень, амфибия приближалась к причалу, к которому прижимались несколько белых лодок.

– Нас встречают, – сказал Майкл. – Видите, какая толпа? Повезут со всеми почестями.

Катя, как ни вглядывалась, так и не увидела ни толпы, ни машин. А потом самолет накренился и круто пошел вниз к воде, и она снова вжалась в кресло – ей всегда было страшновато при взлетах и особенно при посадках.

В кормовом отсеке гидросамолета находился катер. Майкл с гостями перешли в него, и катер соскользнул на воду. Рулевой дал малый ход, и они медленно двинулись по бухте, приближаясь к причалу. А там уже видны были люди. Немного, человек десять, все в белом. Разглядела Катя и пару женщин, стоявших в стороне в черных длинных платьях, и сердце ее кольнула ревность: обе гречанки даже издалека казались стройными, красивыми, молодыми… Вот только зачем они вырядились в эти старушечьи платья?

Майкл первым поднялся на причал. Греки говорили все разом, радостно и громко. К Кате и к отцу протянулось множество рук, помогая выбраться из катера, и эти же руки подхватили ее чемоданы.

Они шли по доскам причала, окруженные радостно галдящей толпой. Перед Майклом бежал, подпрыгивая и оглядываясь, мальчонка лет семи. Хитро поглядывая на Катю, он сверкал белозубой улыбкой.

«На чем же нас повезут?» – гадала Катя, недоуменно озираясь. И вдруг все остановились, а к ней подвели ослика, рыжего, лохматого и, как выяснилось, с дамским седлом. Садиться на него было страшновато и жалко – ослик казался таким хрупким, таким слабым; вот-вот рухнет в пыль. Он недовольно покосился на Катю и потянулся мордой к ее колену. Но Майкл, прикрикнув, хлопнул его по крупу, и ослик зашагал вверх по каменистой тропе так легко, будто внутри у него скрывался мощный моторчик.

Сквозь оливковые рощи, вверх и вверх, мимо апельсиновых садов и снова вверх по узкому мостику над горной речушкой они, наконец, добрались до белого дома с голубой верандой. В человеке, который открыл им ворота, Катя с трудом узнала Андрея Кима. Небритый, в рыбацком свитере и рваных джинсах, он разительно отличался от того холеного щеголя, каким зимой приезжал в Петербург.

Еще не придя в себя после горного перехода на ослике, Катя держалась за руку отца. Майкл показывал им свой дом – скромный, но просторный, с множеством гостевых комнат и даже со столярной мастерской, и, как выяснилось позже, почти вся мебель в доме была сделана его руками.

Но больше всего Катю удивило то, что в этой глуши в сельском доме были все блага цивилизации.

Осмотрев кухню, она недоверчиво коснулась ручек смесителя:

– Здесь есть горячая вода?

– А как же.

– А для чего второй кран?

– Питьевая вода. В основной магистрали вода из скважины. А сюда поступает из горного источника. – Он подал бокалы ей и отцу. – Вы попробуйте, Николай Борисович. Не хуже нарзана.

Обойдя весь дом, они вышли на балкон, откуда открывался вид на море. На горизонте темнели едва различимые холмики далеких островов.

– Замечательное место, – сказал Катин отец, облокотившись о каменные перила и любуясь морем. Он набил трубку, выпустил облако ароматного дыма и повторил: – Да, замечательное место.

– Вы здесь живете один? – спросила Катя.

– С Андреем, – ответил Майкл. – Родных у меня нет, я рос без отца, без матери. Но так вышло, что обрел приемных родителей, а вместе с ними родню в лице целой армии кузенов, дедушек, бабушек, дядюшек, тетушек.

Снизу что-то прокричали по-гречески, Майкл, коротко ответив, соскочил с перил и подал руку Кате.

– Давайте спустимся на веранду. Скоро обед.

Как оказалось, в доме была прислуга. Невидимая и неслышная, но оставляющая после себя заметные следы. Стол был накрыт на троих. Никаких изысков, все блюда были простыми и вкусными. От вина отец отказался, Майкл тоже не стал пить. Когда же они вернулись на балкон, там уже стоял чайный столик, окруженный тремя креслами, а на отдельном столе возвышался настоящий сияющий самовар.

Все в Катиной семье были заядлыми чаевниками, и один только запах самоварного дымка доставлял ей огромное удовольствие. Майкл, как выяснилось, тоже знал толк в чаепитии. Он обошелся без китайских причуд или японских церемоний, и они смогли почаевничать по-русски, от души, с размахом.

– Дивное место! – сказал отец, вытирая вспотевший лоб салфеткой.

Майкл оглядел горы, небо, море и кивнул.

– Этот остров всегда был собственностью королевского дома. Даже в те годы, когда король был в изгнании. Как только была восстановлена монархия, здесь хотели построить резиденцию для принцесс. Но королева решила оставить все нетронутым.

– Да-а-а, – задумчиво протянул отец. – Трудно поверить, что в наше время люди вновь захотели стать подданными короля.

– Интересно, кто станет следующим президентом? – взглянула на отца Катя и сама же ответила: – Многие считают, что Деев. – И, вытянув шею к вазочкам, спросила: – А что это у вас за варенье?

– Айва, инжир, орехи, – сказал Майкл, подвинув к ней вазочки.

– Был такой общественный деятель, Василий Шульгин, – продолжая смотреть на море, начал Катин отец. – Во время Февральской революции именно он принял отречение из рук Николая II… – Сказав это, он перевел глаза на Майкла. Но тот продолжал все так же безмятежно смотреть на Николая Борисовича.

– Так вот, – продолжил Катин отец, переведя взгляд снова на море, – этот самый Шульгин писал, что однажды придет некто, кто возьмет от большевиков их решимость принимать на свою ответственность невероятные решения. Их жестокость в претворении однажды решенного. Он будет истинно красным по волевой силе и истинно белым по задачам, им преследуемым. Он будет большевик по энергии и националист по убеждениям. У него нижняя челюсть одинокого вепря и человеческие глаза. И лоб мыслителя. И что весь этот ужас, который навис над Россией, – это только страшные, трудные, ужасно мучительные роды самодержца.

– Так Деев и разглагольствует о монархии, – смакуя варенье, вставила «свои пять копеек» Катя. – Он недавно втолковывал, что это единственная форма правления, когда у власти случайно может оказаться приличный человек.

– Наверное, имеет в виду себя, усмехнулся Николай Борисович, – только вот незадача, он хочет жить, как Абрамович, а править, как Сталин… Его непомерная любовь к себе любимому застилает ему глаза. Я думаю, что когда он смотрится в зеркало, то видит там былинного богатыря. Он не знает себя сегодняшнего и не помнит себя вчерашнего. В своих глазах он уже не человек. Нет! В своих глазах он уже понятие, равное России.

– Нов том, что он востребован, виноват все же не Деев? – спросил Майкл.

– Да нет, – вздохнув, ответил Катин отец, – он следствие. Причина намного серьезней. В такой огромной стране, как Россия, каждый временный правитель по ходу дела понимает, что ничего изменить нельзя. А если его убедили к тому же, что демократия является самой оптимальной моделью, то однажды он приходит к выводу, что бардак в стране – это нормальное положение вещей. Вооружившись таким самооправданием, он отворачивается от объективной реальности, становится циником, и единственное, что его волнует, это то, что будет с ним, когда он уступит власть. Поэтому, пока в стране не будет хозяина, никакие начинания дальше благих намерений не пойдут, – закончил он, обращаясь к Кате. – Катюша, подай, пожалуйста, цукаты. Только не рассказывай маме, что мы сластями объедались.

Кате показалось, что она пропустила что-то очень важное. Серьезный и сложный разговор вдруг прекратился, едва начавшись. Заговорили о прошедшей зиме, необычно холодной для Европы и слишком теплой для Сибири. Потом пошли обсуждать шансы российских хоккеистов, перешли на теннис, обменялись мнениями о кругосветных гонках на яхтах. А потом отец вдруг поднялся и заявил:

– Ну что же, Катюша, оставляю тебя под покровительством нашего радушного хозяина. Прилечу за тобой послезавтра.

Они спустились во двор, где уже пофыркивал открытый «лендровер» с Андреем за рулем.

– Вас отвезут по другой дороге, – сказал Майкл. – Она длинная, пыльная и не такая живописная. Но спускаться по тропе тяжело.

– Спасибо за заботу, – протянув ему руку, ответил отец.

Они обменялись рукопожатием, и внедорожник уехал.

– А почему нас сразу не привезли на машине? – спросила Катя, когда они остались одни. – Зачем нужно было мучить животных?

– Не хотелось обижать соседей. Они так радовались, что могут помочь гостям, – улыбаясь, развел руками Майкл.

– А кто хозяйничает в доме? Домработница? У вас, наверно, и повар свой, да? – продолжала допытываться Катя.

– Ну что вы! – покачал головой Майкл.

– A-а, я догадалась! – изрекла вдруг Катя. – Это Андрей. Да, точно, это Андрей! Эконом, повар и шофер в одном и том же лице! Ваш коллега – мастер на все руки!

Но Майкл, видимо, не собирался посвящать ее в тайны своего быта. Вместо этого он спросил:

– Хотите посмотреть на фрески…

– Новодевичьего монастыря, как Хоботов с Людочкой? – лукаво склонив голову набок, улыбаясь, перебила его Катя. Но заметив, что Майкл не понял ее шутки, смутившись, добавила: – Это из «Покровских ворот».

– Эти фрески десятого века, – продолжил Майкл. – Здесь неподалеку есть церквушка. Километра три отсюда. Там красиво. Прогуляемся? Или хотите отдохнуть после перелета?

Конечно, она хотела отдохнуть. Но еще больше ей хотелось побыть с ним рядом. И не делить больше ни с кем. Она живо переоделась и захватила камеру которой ее снабдила сестра.

И вот оно счастье – они остались одни в целом мире. Ни души вокруг. Только птицы парят в вышине, и в ущелье клубится туман. Точнее, облака, на которые, о чудо, можно смотреть сверху.

Катя и Майкл шагали по горной тропе, и никто не мешал им говорить. Но они молчали и наслаждались звонкой тишиной.

Вскоре средь темной зелени кипарисов вдруг показались белые колонны. И чем ближе они приближались, тем хуже становился их вид. Что ж, ведь то были доисторические руины. А время оно и вправду неумолимо…

– Устала, больше не могу, – задыхаясь, сказала Катя, опускаясь на теплый камень.

– Привал, – объявил Майкл и присел на камень напротив. – А вы сильная. Обычно все начинают ныть уже на первых минутах. Подъем тут крутой.

– Все? И многих женщин вы сюда приводили? – стрельнув в него глазами, спросила Катя.

Колкий вопрос, однако, нисколько его не смутил.

– Женщины здесь не ходят. Они живут в монастыре на берегу. Вы же видели сегодня трех послушниц. Это они приготовили обед. Завтра их сменят другие монахини. Такое уж у них послушание.

– Не видела никакого монастыря на берегу, – продолжала упрямствовать Катя.

– И не могли увидеть. Монахини живут в пещерах, – терпеливо объяснял Майкл.

– Греческий вариант Киево-Печерской лавры? – спросила Катя.

– Не совсем греческий, – покачал головой Майкл. – Монастырь сейчас принадлежит Русской православной церкви. Сестры там собрались из разных стран, но духовник русский, отец Роман. Хотя, конечно, первыми в пещерах поселись греки. Давно, еще при турках. Говорят, у них там и церковь, вырубленная в скале. С мозаикой на стенах. С расписным куполом. Сам я не видел, но игуменья отзывается о росписях в восхитительных тонах. А ей можно верить – окончила Сорбонну.

– Меня туда пустят? – спросила Катя.

– Вы женщина. Вас пустят, – кивнул Майкл и, хлопнув себя по коленям, встал и, подав ей руку, добавил: – Но прежде осмотрим церквушку.

«Церквушкой» он, как выяснилось спустя час, называл развалины языческого храма. В траве лежали почерневшие мраморные колонны, остатки стен густо затянул плющ, и только одно здание сохранило первоначальную форму.

Они осторожно вошли под низкий свод. Косой луч солнца разрезал полумрак и сверкал золотым пятном на пыльной мозаике пола. Где-то вверху, в невидимом отсюда гнезде, тревожно щебетали ласточки.

Фрески сохранились неплохо, хотя краски почти не различались, а нижняя часть местами осыпалась, и там была видна то каменная кладка, то следы прежней росписи, видимо, еще языческой. «Интересно, что там под слоями штукатурки? – подумала Катя, глядя на дисплей камеры. – Эллинские божества? Кентавры и наяды? Их век ушел, и вместо них на стенах появились лики святых. Как чувствует себя Николай Чудотворец по соседству с Аполлоном? Наверно, им сейчас одинаково плохо. Оба забыты, заброшены. Никто не приходит сюда, чтобы помолиться Николаю. Или чтобы принести Аполлону жертву…»

– …и обратите внимание, – говорил Майкл, – манера письма примерно такая же, как в новгородских храмах…

Голос его звучал глуховато и сдавленно, словно что-то мешало ему говорить. Катя знала, в чем причина. Она и сама сейчас не могла произнести ни слова.

Они были здесь совершенно одни, в укромном уголке в горах на острове…. Одни в целом мире. Никого рядом. От волнения у Кати перехватило дыхание. Она боялась, что Майкл ее обнимет, вынудив ее сказать банальное: «не надо». Потому что любое лишнее движение, лишнее слово могло испортить все…

Но он не обнял. И даже не приблизился к ней. И ей стало неловко за то, что она могла о нем так подумать…

Закончив съемку, Катя застегнула футляр и повернулась к Майклу:

– Я готова. Идем обратно или вы хотели еще что-нибудь показать? – спросила она.

– Не сегодня, – голос его слегка срывался.

– Тогда вперед! То есть назад. А то ваши монахини будут волноваться, – неожиданно для себя сказала она и тут же сообразила, что сделала это потому, что рассердилась за то, что он ее не обнял. И легкий румянец тотчас окрасил ее щеки; она испугалась, что и он мог понять, зачем она сказала эту глупость…

Вечером в честь Кати был устроен пир. Соседи репатрианты из Грузии принесли в жертву молодого барашка, из которого получился не только потрясающий шашлык, но и еще несколько блюд. Смотритель маяка выставил какую-то уникальную метаксу, но главным угощением оказалась музыка – все собравшиеся за столом прекрасно пели под гитару и скрипку. Пели свое греческое, пели грузинское, но недурно исполняли и русские романсы, правда, с забавным акцентом. После обильных возлияний никто не казался пьяным, только говорили все громче и смеялись чаще. И постоянно вспоминали русских, причем в строгом хронологическом порядке. Сначала говорили о моряках, которые где-то рядом с островом потопили турецкую эскадру. О событиях восемнадцатого века рассказчики говорили с таким жаром и так подробно, словно сами в них участвовали. Затем припомнили русский эсминец, который в 1920 году отстал от белого флота во время перехода из Турции в Бизерту. Корабль укрылся в бухте от февральского шторма. Моряки жили на острове целую неделю и провели бы тут остаток жизни, если бы не строгий командир. Хотя какая им была разница, где жить в эмиграции? Чем Тунис оказался лучше? И что их ждало в Бизерте? Эсминец сгнил там вместе со всем остальным флотом, а моряки? Что с ними стало? Вот если бы они остались на острове, здесь сейчас бегали бы их правнуки… Воспоминания естественным образом дополнились песней «Плещут холодные волны».

…Там среди шумного моря

Вьется Андреевский стяг.

Бьется с неравною силой

Гордый красавец «Варяг»…

Катя вспомнила свою первую встречу с Майклом в Токио, ресторанчик на судне… Сколько же времени прошло с того дня? Кажется, они знакомы всю жизнь, а песня звучала все громче, все трагичнее становилось ее многоголосие…

Миру всему передайте,

Чайки, печальную весть:

В битве врагу мы не сдались,

Пали за русскую честь.

Еще один тост был поднят за русских врачей, что работали на острове во время эпидемии холеры. «О, разве вы не знали, Екатерина Николаевна? То была жуткая эпидемия, на соседних островах население сократилось вдвое. В порту Пирей тогда стояли советские военные корабли и был свой плавучий госпиталь, и врачи из этого госпиталя спасали несчастных жителей островов, про которых забыло собственное правительство! И об этом никто не знает, потому что такая уж была тогда политика. Да она и сейчас такая же…»

Обсуждать политику Катя не собиралась, но ей было интересно, какой песней закончится поднятая тема. Однако неожиданно зазвонил ее мобильник, и она, извинившись, вышла из-за стола и отошла в дальний угол веранды.

Звонил отец.

– У тебя все хорошо? – голос его слегка дрожал, и это было верным признаком того, что он волновался.

– Нормально, – удивилась Катя.

– Говорить можешь? – спросил отец, и она поняла, что сейчас что-то произойдет.

– Могу.

– Это личное, дочка. Очень личное. Я долго думал, сказать или нет. Но решил, что надо. Действительно надо, – словно убеждая себя самого, сказал отец.

– Ты о чем, папа? – словно ища, за что ухватиться, спросила Катя.

– О нем, – ответил отец.

– Пап, мне не шестнадцать лет, – сказала она, почувствовав, как по телу разбежались мурашки.

– Ну вот, уже обиделась, – вздохнув, сказал отец. – Давай без этого, хорошо? Дело серьезное. Гораздо серьезнее, чем ты думаешь. Даже не знаю, с чего начать…

– Пап, у нас чисто дружеские отношения.

– Вот и отлично. Ты должна их сохранить. А если он попытается шагнуть дальше, останови его. Нет, обруби у корня. Дай понять, что у него нет шансов.

Катя вдруг почувствовала такое резкое облегчение, будто у нее с плеч упала не просто гора, а целые Гималаи. И в то же время разозлилась.

– Как тебя понимать? Недостойный кандидат, да? А кто тебя устроит? Министр, депутат, олигарх?

– Ты ничего не поняла, – голос отца звучал уже спокойно.

– Нет, я все поняла. Ты полагаешь, что он мне не пара! – сердито ответила Катя.

– Мне очень жаль, доченька, – замявшись на мгновенье, ответил ей отец, – но… это ты ему не пара.

– Что??? – из рук Кати едва не выпала трубка.

– Извини. Но ты сама так поставила вопрос… – сказал отец.

Она молчала, ошеломленная его словами.

– Ты меня слышишь? – спросил ее отец.

– Да, – машинально сказала она.

– Я не могу открыть тебе все детали, – подбирая слова, сказал ей отец, – но ты должна знать. Если он женится на тебе или на какой-нибудь другой девушке из простого рода…

– Какого-какого рода? – удивлению Кати не было границ. – Мы что, бродяги?

– Он имеет право заключить брак с женщиной из царствующего или владетельного дома, – произнес отец.

Катя услышала, как отец вздохнул. В эфире что-то щелкало и потрескивало, где-то на другом конце света звучала какая-то грузинская песня. Катя смотрела на Майкла, который, обнявшись с седым греком, пел, поднимая наполненный бокал.

– Я хочу домой, папа, – сказала Катя, сглотнув подступивший к горлу ком, – приезжай как можно скорей.

– Это пройдет, доченька, – попытался подбодрить ее отец. – Ты только держись. Я буду утром.

Катя вернулась за стол. Сидевшая рядом с ней жена местного врача, Селина, улыбаясь и говоря что-то по-гречески, показала пальцем на ее пустой бокал, потом на винные бутылки.

– Нет, – покачала головой Катя, – мне бы чего покрепче. Метакса. Вот что мне сейчас нужно. Полный граненый стакан метаксы, – вздохнув, сказала Катя и поймала на себе недоуменный взгляд Майкла.

До поздней ночи над островом разносились греческие, русские и грузинские песни. Когда же гости стали расходиться по домам, Селина обняла Катю за плечи и повела с собой. Так они дошли до ворот, и здесь Катя остановилась, собираясь попрощаться с этой милой женщиной. Но тут рядом оказался Майкл и сказал:

– Селина приготовила для вас комнату дочери.

– Да? А как же… – Катя немного растерялась, но сразу нашлась. – А как же ее дочь?

– Их дети живут на материке, так что вы никого не стесните, – пояснил Майкл.

– Но мои вещи… – начала было Катя.

– Они уже там, – успокоил ее Майкл.

Селина уже распахнула калитку, ведущую в соседний двор, и жестом приглашала Катю войти.

– Да вы не стесняйтесь, – сказал Майкл. – Для местных жителей настоящий праздник, когда они могут приютить гостя. Как только соседи узнали, что я жду гостей из России, тут такое началось. Чуть не передрались из-за вас.

И она вновь почувствовала себя обманутой. Как тогда в горах у античных колонн. Оставшись с ним в одном доме наедине, она, возможно, дала бы ему отпор, осадила бы, поставила бы на место, если он бы позволил себе какую-то вольность. Но к чему эта твердость женского характера, если ее не на ком проявить? Она злилась то на него, то на себя. Ругала себя за то, что приехала. Жалела, что улетит только завтра. Предпочла бы исчезнуть отсюда прямо сейчас. Не прощаясь. Вот бы он потом побегал, поискал ее! Вот бы увидеть его, когда он отыщет ее снова…

Но после разговора с отцом ничего уже не будет. Ни глупостей, ни влюбленных взглядов. Ни встреч, ни расставаний, ни ожидания. Ничего у них не будет… И снова к горлу подкатил горьковатый ком.

Утром ее разбудило пение птиц. Катя открыла глаза и поглядела в открытое узкое окно. На ветке дерева среди темных блестящих листьев сидела невзрачная серая пташка и, удивленно вертя головой, смотрела на нее словно силясь понять, как оказалась здесь Катя. Увидев, что девушка открыла глаза, птичка радостно откинула головку, ее белое горлышко затрепетало, и в воздухе снова разлилась удивительно звонкая трель.

«Если я осталась бы здесь навсегда, то ты меня будила бы каждое утро, – мысленно обратилась к ней Катя, еще не стряхнувшая остатки сна. Она встала и, накинув на плечи халат, подошла к окну. Пташка сорвалась с ветки и исчезла в листве соседних деревьев. За ними виднелась дорога, уходящая вниз. А по дороге неспешно бежал трусцой Майкл в белой ветровке и черных шортах. Заметив Катю, он помахал ей рукой, улыбнулся и свернул к ее дому.

Катя запахнула халат на груди по самое горло и скрестила руки.

– Доброе утро! – издали крикнул он. – Так, значит, вы жаворонок? Не сова? Как и я.

Он остановился под деревом возле ее окна, тяжело переводя дыхание и вытирая блестящий лоб висевшим на шее полотенцем.

– Я тоже люблю вставать как можно раньше, – сказал он. – Просто удивительно, как много у нас общего. И вообще… Мне все время кажется, что мы давным-давно знакомы.

Еще вчера она ни за что не позволила бы ему увидеть себя такой – заспанной, неумытой, непричесанной, да еще в халате. Но теперь ей было все равно. Даже наоборот. Пусть видит.

– Так и есть, – отозвалась она. – Три месяца – большой срок. Когда-то мой муж сделал мне предложение именно на третьем месяце знакомства.

– Да? – Майкл, явно растерявшись, принялся теребить молнию ветровки. – Странно… – сказал он и, сунув руки в карманы ветровки, ссутулившись, прошелся туда-сюда перед окном. Весь его спортивный задор куда-то испарился, и казалось, вот-вот он закурит, настолько безнадежным, отчаявшимся, убитым выглядел он сейчас.

– Извините, звонил мой папа, он едет за мной, мне пора собираться, – сказала Катя. Закрыв окно, она отступила вглубь комнаты, отвернулась лицом к стене и разрыдалась, зажимая рукою рот.

Через два часа молчаливый Андрей погрузил ее чемоданы в «лендровер», и они покатили по пыльному серпантину, спускаясь к бухте, где белым крестом застыл силуэт гидросамолета. Еще через час, глядя в иллюминатор, Катя видела лишь облака, а в разрывах между ними – черное зеркало моря, но перед глазами все равно стоял Майкл, его улыбка, то добрая, то смущенная… Мерно урчали моторы, из невидимых динамиков в салон лилась музыка, но Катя слышала лишь голос Майкла, такой родной и такой любимый. Прошло еще несколько часов, прежде чем она вошла в свою квартиру на набережной. Раздвинув шторы, поглядела на сверкающий шпиль Петропавловского собора, на тяжелые облака, несущиеся к заливу по желтому закатному небу…

Почему-то вспомнилось предостережение Даши: «Смотри, не обожгись».

– Не обожглась, – сказала она себе, глядя на чаек над свинцовой Невой. – Не обожглась и не согрелась. Прощайте, виртуальное существо, прощайте Майкл Вертер…

Глава 5

Приказ Деева по поводу Майкла был выполнен быстро, однако утром, когда ему на стол легла заказанная справка, он сразу и не вспомнил, зачем ее принесли. «Какой еще Вертер? – наморщив лоб, пытался вспомнить генерал. – Ах да, социолог, на которого так беззастенчиво вешалась Кузнецова. Ну-ка, ну-ка, посмотрим, что это за птица…»

Пробежав глазами по справке, он с недовольным видом скомкал ее и бросил в корзину. Она ему ничего не сказала. Точнее, не сказала того, что он ожидал. Судя по ней, он был никчемный человек. Но даже вчерашнего короткого общения с ним было достаточно, чтобы понять, что это цельная натура, что это либо очень ценный друг, либо очень опасный соперник. Опасный и умный.

От мыслей его отвлек вошедший помощник.

– Вы не забыли, что ожидаете гостей? – вкрадчивым голосом спросил он генерала.

– Пшел вон, – рявкнул, обернувшись к нему, генерал, и тот моментально ретировался.

Душ, массаж, парикмахер, врач… Рутинные утренние процедуры сегодня почему-то его раздражали. От массажистки сильно пахло духами. Он ее обругал. И предупредил, что в следующий раз уволит. Во время бритья ему на щеках привиделась сыпь, и он решил, что это аллергия на пену. Парикмахер тут же был отправлен в отставку. Когда доктор попытался измерить давление, Деев придрался к допотопному аппарату и сорвал с него стетоскоп.

– Вы же сами были против электроники, – хладнокровно напомнил ему врач, вновь надевая на шею хромированные дужки. – Пожалуйста, если хотите, я принесу японский тонометр.

– Извини, Ефим Соломоныч, погорячился, – выдавил Деев, вспомнив, сколько раз выручал его лекарь. – Что-то я с утра какой-то нервный. Может, фаза Луны не такая? Что думаешь, а?

– Заведите себе астролога, – сухо ответил доктор, засовывая круглую мембрану в нагрудный кармашек.

– И заведу. Мне по штату положено, – пробурчал генерал.

На самом-то деле он и без астролога знал, что причина его дурного настроения заключалась в том, что к нему сегодня должны были приехать гости, которых он не жаловал и с которыми не особо любил встречаться.

Они значились членами предвыборного штаба, и хотя до президентских выборов было еще далеко, эти встречи в последнее время стали довольно частыми.

Сегодня, как понимал Деев, разговор будет особо важный. В штаб-квартире, конечно, соблюдались все меры безопасности. Прослушка или утечка была исключена. Но там все фиксировалось собственной службой безопасности: все переговоры, контакты, даже посещения буфетов и туалетных комнат. Здесь же в скромном особняке посреди бывшего Екатерининского парка тайны его частной жизни оставались таковыми даже для его проверенной в боях охраны.

Одного из сегодняшних гостей звали Алексеем Александровым, а другого, наоборот, Алексеевым Александром. Они были настолько похожи, что генерал вечно их путал. Впрочем, он все равно никогда не обращался к ним по имени. Потому что эти люди появлялись рядом с ним только для того, чтобы дать инструкции. Причем не свои, а олигарха Ольховского, того, кто их нанял. Объяснив, что и как, и задав пару вопросов, они исчезали, убедившись, что генерал все понял правильно и поступит именно так, как должно было быть.

Они прибыли ровно в двенадцать. На дежурные любезности ушло не больше пары минут. Секретарша принесла кофе и бесшумно удалилась.

К кофе никто не притронулся. Деев знал, что эти пьют только минеральную воду. Знал он и то, что они не курят. Именно поэтому распечатал новую пачку сигарет и закурил, всем своим видом показывая, какое удовольствие ему доставляет ароматный дым.

– В наш рабочий график внесены изменения, – сказал Александров. – Вместо юбилея Монархического союза вы примете участие в какой-нибудь церемонии награждения. В какой именно, уточним.

Дееву претила их манера разговаривать с ним в директивном тоне, и поэтому он сразу же полез в драку.

– А что стряслось с Монархическим союзом? – нахмурился он. – Там нормальные мужики. Я многих знаю лично. Вчера вот на балу пересекся с Голицыным.

– Больше никаких контактов. Над вашими выступлениями уже работают, и программа будет отредактирована. Концепция корректируется, – улыбнувшись, сказал Алексеев. – И в новую концепцию монархисты никак не вписываются. Так что мы с ними больше не дружим.

У Деева мигом сорвало клапан.

– Смирно! – вскочив на ноги и давя сигарету в хрустальной пепельнице, рявкнул он на гостей, да так, что те невольно вскочили. – Ишь, умники нашлись, «концепция!» – передразнивая их, сказал он после небольшой паузы. – Как же так? Я столько всего наговорил насчет монархии, а теперь что? Отбой? Так вот, вы двое из ларца, одинаковых с лица! Поаккуратней на поворотах! Я вам не какой-то столичный хлыщ, который меняет взгляды, как девок, я боевой генерал! И к своим словам отношусь серьезно. Сказал – сделал! А то «не вписываются в концепцию!». Такие развороты хреново кончаются. Можно не вписаться в вираж и слететь к едреной фене с дорожки!

– Мы не критикуем идею восстановления монархии. Боже упаси, нет, – улыбнулся Алексеев. – Мы просто молчим об этом, и все. Это нельзя назвать крутым разворотом. Скорее, это торможение.

– А с какого перепугу я должен жать на тормоза? – возмущенно хлопнул себя по коленям Деев.

Кураторы вновь переглянулись, и Александров сказал:

– Ну, хорошо. Думаю, вам будет полезно это узнать. В некоторых околовластных кругах, не желающих вашего прихода в Кремль, идет негласная проработка вопроса о возвращении в Россию представителей династического рода. Пока это подается как реакция на вашу предвыборную программу. Изучаются юридические, исторические, генеалогические аспекты.

Примечания