Стефани Перкинс

Айла и счастливый финал

Джарроду, моему лучшему другу и настоящей любви

Глава 1

Уже полночь, мне душно, и, вероятно, викодин[1] все еще дурманит мой мозг, но я уверена, что этот парень – да-да, именно этот, – это он.

Он.

Его поза мне уже хорошо знакома: сгорбленные плечи, склоненная вправо голова, нос, зависший в сантиметре от кончика ручки. Сосредоточенный вид. Меня охватывает нервная эйфория, отчего сердце начинает биться быстрее. Он так близко – всего через два стола – и сидит лицом ко мне.

В кафе тихо. В воздухе разливается сладковато-горький аромат кофе. Три года вожделения проносятся перед моим мысленным взором, и имя срывается с губ вопреки моему желанию:

– Джош!

Он вскидывает голову. И долго, очень долго смотрит на меня. А потом… моргает.

– Айла?

– Ты знаешь мое имя? И даже правильно его произносишь!

Многие зовут меня Исла, но я Айла[2]. Как «айланд» – остров, только без последних букв. Я расплываюсь в улыбке, которая тут же исчезает.

Джош осматривается, будто кого-то ищет, а затем осторожно опускает ручку:

– Хм… да. Мы частенько сидели рядом на уроках.

– Да, на пяти уроках из двенадцати, на которые мы ходили вместе.

Он немного помолчал, а потом медленно произнес:

– Точно…

Снова пауза.

– Что для вас? – Парень, похожий на покрытого пирсингом Авраама Линкольна, швыряет на стол ламинированный листок с меню.

Я бросаю на официанта быстрый взгляд. На его беджике значится «Эйб».

– Что-нибудь легкое, как пюре, – бросаю я.

Эйб нервно чешет подбородок – такие неясные заказы его явно раздражают.

– Но никакого томатного супа, шоколадного пудинга или яблочного пюре с малиной. Это я уже ела сегодня, – быстро добавляю я.

– А… – На лице Эйба мелькает понимание. – Вы болеете.

– Нет.

Парень снова хмурится:

– Как скажете. – Эйб подхватывает меню. – Может, вы аллергик? Еврейка? Вегетарианка?

– Что? – Я немного смущаюсь под градом вопросов.

– Сейчас посмотрю на кухне. – Официант шагает прочь.

Мой взгляд возвращается к Джошуа, который все еще наблюдает за мной. Затем он смотрит на свой блокнот для рисунков, вновь поднимает взгляд, а потом снова смотрит вниз. Будто не может решить, продолжаем ли мы беседу. Я тоже опускаю взгляд. Меня все сильнее мучает мысль: стоит мне продолжить разговор, и завтра же я об этом горько пожалею.

Но… Удержаться я не в силах. Когда он рядом, сделать это попросту невозможно. И я решительно вскидываю голову. Мое сердце пускается в бешеный пляс, когда я с упоением рассматриваю его. Его длинный, красивый нос. Худые, но сильные руки. Его бледную кожу, которая слегка потемнела от летнего солнца, черную татуировку, выглядывающую из-под рукава футболки.

Джошуа Уассирштейн. Моя любовь к нему безгранична и причиняет поистине невыносимую боль.

Он снова поднимает голову, и я краснею. Румянец – вечное проклятие рыжеволосых. И словами не передать, как я благодарна Джошуа, когда он прокашливается и заговаривает первым:

– Тебе не кажется это странным? Ну… что мы никогда до этого не сталкивались.

Я тут же подхватываю тему:

– Ты часто сюда приходишь?

– Ну… – Он крутит ручку. – Я имел в виду город. Ты же живешь в Верхнем Вест-Сайде, но я никогда тебя там не встречал.

Сердце пропускает удар. Я знала, где он живет, но не думала, что он знает, где живу я. Мы учимся в Американской школе в Париже, но каникулы проводим на Манхэттене. Все знают, что Джош живет на острове, потому что его отец сенатор Соединенных Штатов. Но почему-то никто не помнит, что я тоже здесь живу.

– Я не так часто выбираюсь в люди, – выпаливаю я. – И сюда пришла лишь потому, что проголодалась, а дома пустой холодильник.

После этой фразы я перебираюсь на свободный стул напротив Джошуа. Мой медальон в виде компаса ударяется о столешницу.

– Утром мне удалили зуб мудрости, и, хоть я и приняла лекарство, зубы все равно ломит, поэтому я и заказала что-нибудь легкое.

Джош впервые расплывается в улыбке.

Тут же я вспоминаю о том, что получила хорошее воспитание, и, как пай-девочка, счастливо улыбаюсь ему в ответ, не обращая внимания на боль.

– Обезболивающее… Это все объясняет, – тянет он.

– Вот дерьмо! – Я закидываю ногу на ногу, ударяясь при этом коленной чашечкой о ножку стола. – Я веду себя как слабоумная?

Джощ усмехается от удивления. Люди всегда так ведут себя, потому что не ожидают услышать слово «дерьмо» от миниатюрной девушки с тихим и милым голосом.

– Скорее просто не так, как всегда, – отвечает он. – Вот и все.

– Знаешь, я очень хочу есть и спать, но заснуть не могу. Должно быть, это из-за лекарства. Поэтому я и пришла сюда.

Джош снова смеется:

– Я проходил через это прошлым летом. Завтра тебе станет лучше.

– Обещаешь? – с надеждой спрашиваю я.

– Ну, вообще-то не завтра… Но дня через два точно все пройдет.

Наши улыбки постепенно гаснут, над столиком повисает напряженное молчание. Мы редко общались в школе и никогда за ее пределами. Я слишком застенчивая, а он – слишком скрытный. К тому же Джош целую вечность встречался с одной девушкой.

Встречался.

Они расстались в прошлом месяце, как раз перед ее выпускным. А нас с Джошуа еще ожидает последний учебный год. Мне бы хотелось верить, что он внезапно проявит ко мне интерес, но… не ничего не получается. Его бывшая – решительная и прямолинейная. Полная моя противоположность. И сейчас я с удивлением ловлю себя на том, что хочу продолжать разговор во что бы то ни стало, несмотря на охватившие меня страх и чувство беспричинного стыда. Чуть дрожащей рукой я показываю на его блокнот:

– Над чем работаешь?

Он сдвигает руку, скрывавшую портрет парня, похожего на молодого Авраама Линкольна.

– Я просто… валял дурака.

– Это же наш официант! – радостно восклицаю я и снова широко улыбаюсь.

Он немного застенчиво убирает руку и пожимает плечами:

– А еще вон та пара в углу.

Разве мы здесь не одни?

Я осматриваюсь и замечаю в дальнем углу мужчину и женщину средних лет, которые вместе читают «Голос Гринвич-Виллидж»[3]. Больше здесь никого нет, так что, пожалуй, я не окончательно потеряла связь с реальностью. Хотя со мной явно происходит что-то странное, потому что я поворачиваюсь к Джошу и храбро спрашиваю:

– Можно посмотреть?

О господи! Поверить не могу, что я это спросила. Мне всегда хотелось заглянуть в его альбомы и блокноты, всегда хотелось подержать один из них в руках. Джош – самый талантливый художник в нашей школе. Он многое умеет, но его настоящая страсть – комиксы. И я слышала, как он говорил, что рисует комикс о своей жизни.

Автобиография. Дневник. Какие секреты он хочет раскрыть? Мне нравятся наброски, которые Джош быстро рисует на полях тетрадей, картины, сохнущие в школьной студии, скетчи, которые он оставляет на дверях своих друзей. У него есть свой неповторимый стиль, мрачный, причудливый и изящный одновременно. При этом линии он всегда ведет чертовски аккуратно. Однако многие считают, что Джошуа слишком много выделывается, потому что он все время витает в облаках, прогуливает уроки и не выполняет домашние задания. Однако, когда я смотрю на его рисунки, я понимаю, как же ошибаются все эти люди.

Мне бы хотелось, чтобы он посмотрел на меня так, как смотрит на своих случайных моделей. Чтобы увидел, что скрывается за моей застенчивостью, так же как я разглядела что-то большее за его маской богатенького бездельника.

Щеки снова краснеют – на мгновение мне кажется, что Джош может прочитать мои мысли. Тем более что я понимаю – он внимательно рассматривает меня. Неужели он посчитал мой вопрос наглым? На его лице отражается беспокойство, и я хмурюсь. Джош кивком показывает на стол. Его блокнот уже лежит передо мной.

Я смеюсь. И он тоже, явно пытаясь скрыть замешательство.

Передо мной лежат его последние работы. Я потрясена. На одной странице я вижу лицо официанта, который со скучающим видом смотрит в сторону. Кажется, что даже серьги в его носу, бровях и ушах излучают скуку и раздражение. На другой странице Джош идеально изобразил пару средних лет – на лицах мужчины и женщины застыло хмурое выражение, они явно уже устали друг от друга.

Я очень осторожно прикасаюсь к чистому уголку блокнота, чтобы доказать себе: происходящее реально. Когда я наконец заговариваю, в моем голосе слышится благоговение:

– Они потрясающие. На других страницах тоже портреты?

Джош закрывает блокнот и придвигает его к себе. От частого использования корешок слегка потрескался, а обложку украшает синяя наклейка в форме Америки с двумя словами: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ». Не знаю, что это значит, но мне нравится.

– Спасибо. – Он еще раз улыбается. – Дальше всякая ерунда, но да, в основном, портреты.

– А у тебя есть разрешение? – вдруг спрашиваю я.

Он хмурится:

– Разрешение на что?

– Ну, тебе не нужно разрешение всех этих людей, которых ты рисуешь?

– Разрешение на то, чтобы нарисовать портрет? – удивленно спрашивает он. Я киваю, и он продолжает: – Нет. Я же рисую для себя. Да и блокнот этот не самый лучший. Видишь? Страницы никак не вырвать.

– Ты часто рисуешь незнакомцев?

– Конечно. – Он указательным пальцем притягивает к себе за ручку чашку кофе. Я замечаю возле ногтя пятно от черных чернил. – Чтобы в чем-то преуспеть, надо много тренироваться.

– Хочешь потренироваться на мне? – вдруг спрашиваю я.

Щеки Джошуа розовеют, и в этот момент Эйб с грохотом ставит на стол две тарелки.

– Куриный бульон и чизкейк, – говорит официант. – Больше ничего нет.

– Merci[4], – благодарю я.

– De nada[5]. – Эйб закатывает глаза и уходит.

– Что не так с этим парнем? – спрашиваю я, осторожно откусывая чизкейк. – О господи, как вкусно… – тут же бормочу я с набитым ртом. – Хочешь кусочек?

– Мм… нет, спасибо. – Джош, похоже, смущен. – Кажется, ты проголодалась.

Да, я проголодалась, а потому жадно съедаю чизкейк до последней крошки.

– Так ты живешь неподалеку? – спрашивает он через какое-то время.

Я сглатываю:

– В паре минут ходьбы отсюда.

– Я тоже. Только мне идти минут десять…

Наверное, я выгляжу удивленной, потому что он продолжает:

– Знаю. Это странно, да?

– Это круто. – Я осторожно всасываю с ложки бульон – открывать рот широко по-прежнему больно. – О господи! И это очень вкусно.

Он еще с минуту молча наблюдает за мной.

– Так… ты говорила серьезно? Ты не против, если я нарисую тебя?

– Конечно, это будет здорово. – Я люблю тебя!!! – Что мне делать?

– Не нервничай. Просто продолжай есть.

– Ха! Ты нарисуешь меня во время еды. Жующую, словно лошадь… Нет. Словно свинья. Ведь правильнее в этом случае сказать свинья? Или все-таки лошадь?

Джош с улыбкой качает головой. Затем открывает блокнот на новой странице и поднимает голову. Наши взгляды встречаются. И я теряю дар речи.

У него удивительно ясные, лучистые светло-карие глаза.

Я добавляю это в мой внутренний список «Факты о Джошуа». Раньше мне его глаза казались то зелеными, то карими. Теперь я знаю почему.

Они ореховые. У Джошуа ореховые глаза.

Я погружаюсь в глубину его взгляда, меня окутывает приятное тепло. Скрип его ручки смешивается с пронзительными нотами фолк-музыки, льющейся из колонок. Эта комбинация отражает тоску, смятение, муку и любовь, царящие в моей душе. Снаружи вспыхивают молниями грозовые тучи. Дождь с ветром настолько гармонично дополняют мотив песни, что я невольно начинаю напевать. И тут голова ударяется об оконное стекло…

Я испуганно выпрямляюсь. Передо мной пустая тарелка и миска.

– Сколько я уже здесь сижу? – испуганно спрашиваю я.

– Достаточно долго. – Джош улыбается. – Лекарства помогли, да?

Я издаю слабый стон:

– Скажи, что у меня не текли слюни во сне.

– Никаких слюней. Ты выглядишь счастливой, – улыбается Джош.

– Это потому что я счастлива, – просто говорю я.

Потому что… так и есть. Я прикрываю глаза.

– Айла, – шепчет Джош. – Пора идти.

Я поднимаю голову со стола. Когда я успела ее опустить?

– «Кисмет» закрывается, – продолжает он.

– Что такое «Кисмет»? – не понимаю я.

– Судьба, – отвечает он.

– Что? – Я по-настоящему растеряна и совсем не понимаю, о чем мы говорим.

– Это название кафе, в котором мы сидим, – терпеливо объясняет Джош.

– Ох! Хорошо.

Я выхожу за парнем на улицу, на город уже опустилась ночь. Дождь все еще идет. Капли воды большие и теплые. Я прикрываю голову руками, а Джош засовывает блокнот под футболку. Я мельком замечаю его живот. О господи! Как же я хочу к нему прикоснуться!

– Так бы и съела, – невольно вырывается у меня.

Он снова удивляется:

– Что?

– Мм… – бессвязно бормочу я.

Уголки его губ приподнимаются в улыбке. Мне так хочется поцеловать их!

– Ладно, чудачка. – Парень качает головой. – Куда идти?

– Куда идти до чего? – Похоже, я окончательно решила выставить себя круглой дурой.

– До твоего дома, конечно. – Джош спокоен и терпелив.

– Ты идешь ко мне в гости? – Я не могу скрыть восторг.

– Я провожу тебя домой. Уже поздно. И льет дождь.

– Ох, как мило с твоей стороны, – говорю я. – Ты милый.

На мокром асфальте отражаются вспышки желтого сигнала светофора. Я указываю путь, и мы бежим по Амстердам-авеню. Дождь льет все сильнее.

– Нам туда! – кричу я, и мы ныряем под строительные леса, тянущиеся вдоль дороги. Стук тяжелых дождевых капель об алюминиевые перекрытия напоминает звон автомата для игры в пинбол.

– Айла, подожди! – кричит Джош.

Но уже слишком поздно.

Зачастую строительные леса помогают укрыться от непогоды, но в местах соединения балок остаются просветы между помостами, куда стекает вся вода. Попав под такой водопад, промокаешь насквозь. Вот я и промокла. Насквозь. Волосы тут же облепляют лицо, сарафан – тело, а ноги хлюпают в сандалиях.

– Ха-ха! – натужно смеюсь я.

– Ты в порядке? – Джош ныряет под леса, уклоняется от водопада и оказывается рядом.

Я смеюсь все сильнее и сильнее. Хватаюсь за живот.

– Болит… рот… от смеха. Мой рот. Рот и живот. И рот…

Он тоже смеется, но как-то нервно. Я замечаю, как Джош резко переводит взгляд на мое лицо, и понимаю, что он смотрел на кое-что другое. Моя улыбка становится шире. Спасибо тебе, гроза!

Джош переступает с ноги на ногу, будто ему неудобно.

– Мы почти пришли, да?

Я показываю на ряд остроконечных крыш, высящихся над улицей.

– Второй дом отсюда. Тот, что с медно-зелеными окнами и черепичной крышей.

– Я как-то рисовал эти дома. – Глаза Джошуа расширяются от переполняющих его чувств. – Они прекрасны.

Наша квартира находится в одном из этих домов, выстроенных в конце девятнадцатого века во фламандском стиле. В городе не так много районов, похожих на наш, районов, где жители выращивают цветы на верандах, не боясь, что их сорвут прохожие.

– Маман они тоже нравятся. Ей нравятся красивые вещи. Она француженка. Вот почему я учусь в нашей школе.

Я умолкаю, когда Джош подводит меня к двери, вокруг которой, цепляясь за стену, ползут розовые розы. Мой дом. Он убирает руку с моей поясницы, и только тут я понимаю, что все это время он прикасался ко мне.

– Merci, – говорю я.

– Не за что.

– Спасибо, – повторяю я.

– Derien[6], – не отстает он.

В воздухе витает тяжелый аромат омытых дождем роз. Под взглядом застывшего на дорожке, словно статуя, Джошуа я проскальзываю в двери. Его темные волосы намокли, как и мои. С носа стекает ручеек. Одной рукой парень прижимает к груди блокнот, спрятанный под мокрой футболкой.

– Спасибо, – снова говорю я.

Он повышает голос, чтобы я услышала его сквозь стеклянную дверь:

– Отдохни немного, чудачка. Сладких снов.

– Сладких… – повторяю я за ним. – Снов…

Глава 2

О господи, какого черта я творила вчера вечером?!!

Глава 3

– И все как в тумане. Не помню ни слова из нашего разговора. Но он, судя по всему, проводил меня домой, потому что понимал: я не в себе и точно попаду под колеса.

Курт Дональд Кобейн Бэйкон – мой лучший друг – продолжает пялиться в потолок.

– Так, значит, Джош заплатил за твою еду?

Какое-то время я раздумываю над этим заявлением, пока мы с Куртом лежим рядышком на моей кровати. Неосознанно я тянусь к его футболке и с силой сминаю ее полу.

– Перестань. – Его голос всегда звучит несколько грубовато, однако он никогда никого не хочет обидеть, и я это знаю.

Я убираю руку и тут же прижимаю ее к щеке – десна болит еще сильнее, чем вчера, и, похоже, еще больше опухла. Не выдержав, я издаю протяжный стон.

– Ты сказала, он разбудил тебя, а затем вы ушли из кафе, – говорит Курт. – А значит, он оплатил твой счет.

– Знаю. Знаю, – соглашаюсь я.

С этими словами я слезаю с кровати, хватаю сумочку, переворачиваю ее вверх дном и яростно трясу.

– Ты его не найдешь, – говорит Курт.

На ковер плюхается моя любимая книга в мягкой обложке. В ней рассказывается о трагедии, произошедшей с альпинистами при восхождении на Эверест. Вываливаются и катятся в разные стороны ручки, помады и четвертаки. За ними летят пустая упаковка из-под бумажных платочков, солнечные очки, смятый флаер из новой пекарни. Ничего. Я трясу сильнее. Все равно ничего. Проверяю кошелек, хотя уже знаю, что там точно нет чека из кафе.

– Я же говорил, – заключает Курт.

– Надо извиниться за то, что вела себя как лунатик. Надо вернуть ему деньги.

– Вернуть деньги кому? – раздается вдруг девичий голос.

Я резко поворачиваю голову и вижу младшую сестру, Хэтти, которая пристально разглядывает меня. Она, скрестив руки, прислонилась к дверному косяку и чуть согнулась, но все равно она выше меня. В прошлом году Хэтти не только обогнала меня в росте, но и превзошла меня в учебе.

– Я знаю, чем ты занималась прошлой ночью, – говорит она. – Знаю, что ты улизнула.

– Я не улизнула. Просто вышла прогуляться на несколько часов, – ворчливо отвечаю я.

– Но мама и папа этого не знают, – парирует Хэтти.

Я не отвечаю, и сестра улыбается. Она выглядит такой довольной, словно домашняя кошка, наевшаяся сметаны и улегшаяся под батарей. Сразу понятно – она ни о чем не расскажет родителям. По крайней мере, сразу. Обладая такой ценной информацией, сестра прибережет ее, чтобы использовать в своих целях. Хэтти поднимает с пола мой кошелек и бросает его в мою сумочку. А потом молча разворачивается и уходит.

Отшвырнув сумочку, я забираюсь на кровать и обеими руками хватаю Курта за руку.

– Ты должен пойти со мной. – Мой голос звучит умоляюще. – В кафе. Сегодня.

– Думаешь, Джош там часто бывает? – хмурится Курт, и на его лице появляется привычная угрюмая гримаса.

– Вполне возможно.

У меня нет причин так думать. Мне просто этого чертовски хочется.

– Пожалуйста, я должна объясниться, – продолжаю я уламывать друга.

Курт пожимает плечами:

– Тогда надо выбрать правильный путь.

Курт всегда был слишком дотошным и, куда бы ни шел, всегда старался заранее проложить маршрут, даже если собирается в кафе на соседней улице. Эти маршруты он называет «правильный путь» и не включает в них общественный транспорт, людные перекрестки или улицы, на которых расположены магазины «Аберкромби и Фитч», в которых всегда орет препротивная музыка и удушающе пахнет благовониями.

Мой друг еще в шесть лет увлекся картографией, когда увидел на столе сестры Всемирный атлас, который она использовала как пресс для какого-то своего очередного школьного проекта. Книга полностью захватила воображение маленького Курта, и с тех пор он прочитал ее от корки до корки должно быть миллион раз, запомнив все названия, очертания стран и континентов и расстояния. В детстве мы частенько валялись на полу и рисовали свои собственные карты. У Курта получались аккуратные, подробные и соразмерные карты нашего района, у меня – острова, отдаленно напоминающие Англию, а от названий веяло глубокой древностью. Мои карты покрывали густые леса, похожие на паутину реки, и горы с покрытыми снегом вершинами. Вокруг островов виднелись треугольные плавники акул и изогнутые шеи морских чудовищ. Курта моя фантазия сводила с ума, он не понимал, почему я не хочу нарисовать что-то реальное.

Мы с Куртом знакомы уже целую вечность. Наши мамы на протяжении многих лет были лучшими подругами – две француженки, живущие в Нью-Йорке, – поэтому Курт всегда был рядом. Мы ходили в одну школу на Манхэттене, а теперь вместе учимся в старшей школе в Париже. Курт на тринадцать месяцев младше меня, поэтому один год мы провели врозь, когда он учился в восьмом, а я уже в девятом классе. И мы не очень любим вспоминать то время.

Я сдуваю с лица прядь его светлых волос.

– Ты не думаешь… – начинаю я.

– Подумай, тебе придется закончить это предложение. – Курт внимательно посмотрел на меня.

– Просто… Понимаешь, мы с Джошуа разговаривали. И я помню, что чувствовала себя счастливой. Как думаешь, может, прошлый вечер был… не каким-то досадным недоразумением, а… В общем, вдруг моя жизнь вчера круто изменилась?

Курт снова нахмурился:

– В каком смысле изменилась?

Мой друг не особо догадлив. И хоть я осознаю, что мои чувства к Джошуа для него не секрет, но все равно медлю, прежде чем произнести это вслух. У меня появилась надежда, крохотная, ничтожная, но все же… И мне страшно сглазить это эфемерное счастье, упустить свой шанс.

– У нас начнутся отношения. Понимаешь?

– Судьбы не существует. – Друг пренебрежительно выдыхает. – Так что внеси прошлый вечер в список досадных недоразумений. Давненько с тобой такого не происходило, – добавляет он.

– Почти год, – вздыхаю я. – Прямо как по расписанию.

Раз в год мне давался шанс пообщаться с Джошуа, но каждый раз ничего хорошего из этого не выходило. Когда мы учились в девятом классе, Джош увидел, как я читаю в кафе Жоанна Сфара[7]. Он безумно обрадовался, что кто-то еще интересуется европейскими комиксами, и пристал ко мне с расспросами, ошеломив меня своим напором. Я просто молча пялилась на парня, разинув от удивления рот. В итоге он как-то странно посмотрел на меня и ушел.

В десятом классе учитель английского поставил меня в пару с Джошуа, чтобы мы написали статью для вымышленной газеты. Тогда я слишком перенервничала, отчего постоянно стучала ручкой по столу. И в конце концов та вылетела из рук прямо в лоб Джошу.

В одиннадцатом я наткнулась на Джошуа, когда тот целовался с подружкой в лифте. И это происходило даже не в школе, а в BHV, огромном торговом центре. Я пробормотала приветствие, дождалась, когда закроются двери, и отправилась к лестнице.

– Но, – упорствую я, – сейчас у меня есть причина поговорить с ним. Тебе не кажется, что это может к чему-то привести?

– Конечно, ты это чувствуешь. Зачем мыслить логично? Чувство – вот что управляет поступками людей. К черту разум!

– Прекрати. – Я стараюсь выглядеть обиженной. – Ты не можешь притвориться, что понимаешь меня? Хотя бы на секунду?

– Не вижу смысла в притворстве.

– Ладно, считай, что я сейчас просто дурачилась, – говорю я, не в силах в очередной раз объяснять Курту очевидные для меня вещи.

Друг недовольно морщится:

– Принято к сведению.

– Слушай, я все понимаю… – Я снова прижимаюсь к его боку. – Я говорю какие-то глупости, я не могу объяснить свои ощущения с точки зрения логики, но… Думаю, Джош сегодня будет в кафе. Думаю, мы увидим его.

* * *

– Пока ты не спросила, я сразу скажу «нет». – Курт перешел к делу прямо с порога, решительно войдя в мою новую комнату в общежитии и тут же запнувшись об открытый чемодан. – Я не видел его.

С момента нашего разговора о чувствах и предчувствиях прошло уже три месяца.

– Я и не собиралась спрашивать, – решительно отвечаю я, стараясь выглядеть максимально равнодушной.

Хотя это не так.

Последний уголек моей надежды все еще теплится, хотя и еле-еле. Все лето огонь, охвативший меня в тот дождливый вечер, постепенно угасал и сейчас пламя уже едва различимо. Это даже не надежда, а какой-то призрак надежды. Курт был прав, люди не всегда поступают логично или предсказуемо. И уж точно они редко стараются угодить другим. В полночь Джош так и не появился в кафе, его не было и на следующую ночь. И через день. В течение двух недель я заглядывала туда в разное время – и ничего. Мои счастливые воспоминания блекли день ото дня, я же постепенно возвращалась в реальность. Я больше не слышала музыки, что играла в тот вечер. Не чувствовала капель дождя на своем лице. Я даже ни разу не столкнулась с тем официантом, Эй-бом.

В конце концов мне стало казаться, что я выдумала ту ночь.

Я решила поискать Джошуа в Интернете. Нашла адрес его электронной почты в прошлогоднем школьном справочнике, но, когда я попыталась отправить ему неформальное, этакое дружеское письмо-извинение, на сочинение которого я потратила целых четыре часа, сервер тут же проинформировал меня, что такого адреса больше не существует.

Тогда я полезла в социальные сети. Но и там мало чего добилась. Вообще-то я нигде не зарегистрирована: мне всегда казалось, что в сетях все лишь соревнуются друг с другом за популярность. Я же могла только похвастаться своими недостатками. В соцсетях я раз за разом находила лишь одну черно-белую фотографию Джошуа, на которой тот стоит на берегу Сены и угрюмо смотрит вдаль. Признаюсь, я видела ее и прежде. Она уже несколько месяцев стояла в его профиле. Но я не стала подписываться на его страницы, посчитав такую навязчивость слишком жалкой.

И после этого я сделала то, что клялась себе никогда не делать: погуглила его домашний адрес. Уверена, волны моего стыда ощущались даже за пределами штата. Но именно этот заключительный шаг в преследовании привел меня к информации, которую я искала все это время. На сайте отца Джошуа я наткнулась на фотографию, на которой мой любимый вместе с родителями выходит из аэропорта в Вашингтоне. Снимок сделали через два дня после нашей встречи в «Кисмет», ниже сообщалось, что сенатор и его семья проведут в столице все лето. Отец Джошуа на фото выглядел величественным и самодовольным. Ребекка Уассирштейн махала в камеру, сверкая профессиональной белозубой улыбкой.

А что же их сын?

Джош следовал за родителями, опустив голову и сжимая в руке блокнот. Я щелкнула на фотографию, чтобы увеличить ее, и заметила синюю наклейку в форме Америки.

Я там. Мой портрет в этом блокноте.

Я так и не увидела законченный рисунок. Интересно, что он рассказал бы обо мне случайному собеседнику? Да и вообще, смотрел ли Джош на рисунок после того вечера или просто перелистнул страницу? Меня все лето мучил этот вопрос.

И вот теперь Курт крутит ручку моей двери, возвращая меня обратно в реальность.

– Она болтается. Нужно починить ее, – в конце концов заявляет он.

– Сколько бы ты ни старался, ничего не меняется, – невпопад отвечаю я.

Друг нахмурился:

– О чем ты? Дверь комнаты, где ты жила в прошлом году, запиралась нормально.

– Забудь.

Я вздыхаю. Три месяца – долгий срок. Вся моя смелость улетучилась, и ее место заняли привычные уже мне стеснительность и страх. Даже если бы Курт увидел Джошуа в коридоре, я бы не вышла из комнаты.

Навалившись на дверь, Курт дождался характерного щелчка и плюхается ко мне на кровать.

– Двери должны запираться. И я не должен с такой легкостью сюда входить, – ворчливо заявил он.

– И все равно… – начала было я.

– Продолжаю это делать, – с усмешкой закончил он.

– Хотя это странно, да? – В моем голосе по-прежнему слышится благоговение, которое зародилось во мне в тот самый миг, как я вселилась в комнату. – Помнишь, кто здесь жил раньше?

– Ну, такое совпадение статистически маловероятно. Но не исключено.

За долгие годы я научилась игнорировать способность Курта разбивать надежды и уничтожать очарование момента, а потому я не обращаю внимания на его ответ. Ведь несмотря на лето, полное разочарований, несмотря на возврат на исходные позиции, я, Айла Мартин, теперь живу в комнате, которую в прошлом году занимал Джошуа Уассирштейн.

Это были его стены. Его потолок. А те черные жирные пятна на плинтусах и прямо над розеткой? Наверное, их оставил он. Остаток года я буду смотреть на ту же улицу в то же самое окно, что и он. Буду сидеть на его стуле, мыться в его душе и спать на его кровати.

Его кровать!

Я вожу пальцем по швам пледа. На нем вышита карта Манхэттена. Когда я живу на Манхэттене, я сплю под пледом с вышитой картой Парижа. Но под этим одеялом и этими простынями находится священное место, которое когда-то принадлежало Джошуа. Здесь он видел сны. И я хочу, чтобы это что-то да значило.

Дверь распахивается.

– У меня комната больше, – говорит Хэтти. – Эта похожа на тюремную камеру.

Да, надо будет починить замок.

– Это правда, – говорит Курт, потому что комнаты во дворце Ламберт размером с гардеробные. – Но сколько девчонок живет с тобой? Две? Три?

Моя сестра только начинает учиться в АШП – Американской школе в Париже. Когда я перешла в девятый класс, наша старшая сестра Джен училась здесь последний год. Сейчас настала моя очередь стать выпускницей, а малышка Хэтти уже девятиклассница. Она будет жить в другом общежитии на этой же улице. Ученики в Гривуа живут по несколько человек в комнате, находятся под постоянным контролем и соблюдают комендантский час. А здесь, в Ламберт, мы живем в собственных комнатах, за порядком следит всего один смотритель, и поэтому у нас значительно больше свободы.

Хэтти сердито смотрит на Курта:

– По крайней мере, мне не нужно прятаться от своих соседей.

– Ах ты, мерзавка! – вспыхивает он.

В прошлом году, когда я жила здесь, а Курт – в Гривуа, он спал в моей кровати чаще, чем в своей, потому что не мог найти общий язык с соседями. Но я не возражала. Мы с детства не раз спали в одной кровати, но с Куртом нас всегда связывала только дружба. Мы не укладываемся в стереотип «он мой лучший друг, но мы тайно любим друг друга». Если быть честной, то любовные отношения с Куртом я бы посчитала инцестом.

Хэтти щурится.

– Все уже собрались в лобби, чтобы отправиться на ужин. – Сестра говорит о наших родителях. – Поторопитесь.

Хэтти с силой хлопает дверью, которая тут же открывается снова.

Я нехотя слезаю с кровати.

– Жаль, что родители не отправили ее в пансион в Бельгии. Там тоже говорят на французском, – ворчу я.

Курт садится:

– Это же шутка, правда?

Так и есть. Моим родителям важно, чтобы мы с сестрами вместе проучились несколько лет во Франции. Мы живем на две страны. Получили начальное образование в Соединенных Штатах, а потом нас всех отправили в старшую школу во Францию. Но куда ехать дальше – выбирать уже нам. Джен выбрала колледж Смит в Массачусетсе. Я пока не определилась, где хотела бы жить. Меня одновременно привлекают парижская Сорбонна и нью-йоркский Колумбийский университет.

Курт накидывает на голову капюшон своей любимой темно-серой толстовки, хотя на улице тепло. Я хватаю ключи от комнаты, и мы уходим. Другу приходится обеими руками с силой дернуть дверь, чтобы она наконец-то закрылась.

– Тебе обязательно нужно поговорить об этом с Нейтом. – Курт кивает на одну из соседних дверей, за которой находится комната смотрителя.

Согласна. В комнате, где раньше жил Джош, есть свои недостатки. А еще она на первом этаже, поэтому в ней почти всегда шумно. Вообще-то, очень шумно, потому что ко всему прочему она находится у лестницы.

– А вот и он, – говорит Курт.

Я решаю, что друг говорит о смотрителе Нейте, но, проследив за его взглядом, останавливаюсь.

Он!

Джош в лобби ждет лифт. Менее чем за секунду все лето, полное пустыми мечтами, фантастическими планами, тревожными размышлениями, безвозвратно уходит в прошлое. Я закрываю глаза, чтобы успокоиться, чувствую головокружение. Мне физически больно смотреть на него.

– Не могу дышать, – то ли говорю, то ли хриплю я.

– Конечно можешь, – отрезает Курт. – Ты дышишь прямо сейчас.

Джош выглядит одиноким.

Не потому, что стоит один, а потому что он действительно одинок. Он держит в руке сумку с продуктами и смотрит на лифт, совершенно отрешившись от толпы за его спиной. Курт тащит меня в лобби. Лифт звенит, двери открываются, и Джош отодвигает старомодную решетку. Студенты и родители буквально вносят его внутрь – слишком много людей для такого маленького помещения, – и, когда мы проходим мимо, я вижу, как Джошуа морщится, оказавшись прижатым в углу к стене. Но выражение недовольства на его лице моментально сменяется равнодушием.

Люди пихаются, стучат по кнопкам, чей-то отец с силой задвигает решетку, и в этот момент происходит нечто странное – Джош смотрит на толпящихся перед ним людей, а затем внимательно оглядывает вестибюль сквозь решетку. И застывает. Он видит меня.

Двери лифта закрываются.

Глава 4

Мы с Куртом слушаем, как директриса школы заканчивает свою обычную приветственную речь, устроившись в дальнем конце двора между двумя деревьями, которые подстрижены в форме гигантских леденцов. В воздухе чувствуется запах железа. Над нами возвышается увитая плющом школа, выстроенная из серого камня. Впереди – спины наших одноклассников.

В каждом классе всего по двадцать пять учеников, а во всей школе лишь сотня. Да, сюда очень сложно попасть. У вас должны быть отличные оценки, высокий средний бал и несколько рекомендательных писем. А еще помогут связи. Джен поступила сюда, потому что мама знала кого-то из администрации, я – благодаря Джен, а Хэтти – благодаря мне. Все в нашем школьном мире взаимосвязано.

К тому же обучение здесь стоит дорого, и сюда попадают только дети богатых родителей.

Папа в девятнадцать лет придумал педаль овердрайв для гитаристов, которую назвали «Черри Бомб». Принципиально новое изобретение превратило обычного фермерского сына из Небраски в очень богатого мужчину. Сейчас с этой педали сделано множество копий, но музыканты до сих пор готовы раскошелиться, чтобы заполучить оригинал. Папа, став видеоинженером, в свободное время все еще экспериментирует над своими изобретениями, которые выпускает в собственной компании «Мартинтон».

– И последнее объявление… – Голос директрисы звучит спокойно и твердо. Она американка, но легко сошла бы за француженку.

Курт внимательно рассматривает карту на своем теле фоне:

– Я нашел идеальный маршрут до «Домика на дереве».

– Ух ты! Спустя столько времени.

Я окидываю взглядом двор в поисках Джошуа. Либо он проспал, либо прогуливает уже с первого дня. Я тщательно подбирала наряд для первого дня, потому что впервые за несколько месяцев была уверена, что увижу его. Мне всегда нравилось одеваться женственно, и сегодня я выбрала короткое декольтированное платье в горошек. В нем я однозначно выгляжу выше. А благодаря стильным остроносым туфлям мой образ не кажется невинным или скучным. Трудно представить, что Джошуа нравится кто-то скучный.

Впрочем, то, что ему нравлюсь я, тоже тяжело представить. Но надежда умирает последней. Хотя ее осталось очень мало.

Но вдруг я надеюсь не зря…

– …но позвольте, я предоставлю ему слово, – слышу я окончание фразы директрисы.

Она отходит в сторону, и вперед выступает невысокий человек с бритой головой. Это Нейт, который уже третий год занимает должность смотрителя нашего общежития. Этот молодой американец пишет докторскую диссертацию и известен тем, что не слишком придерживается правил, но достаточно строг, чтобы мы не сели ему на шею. Он явно из тех людей, которые всем нравятся.

– Привет, ребята. – Нейт переступает с ноги на ногу, словно ему не по себе. – Как стало известно преподавательскому составу… – Он бросает взгляд на директрису и начинает снова – Как мне стало известно, в прошлом году ситуация в Ламберт слегка вышла из-под контроля. Я имею в виду привычку студентов противоположного пола зависать в комнатах друг у друга. Как вы знаете, у нас строгие правила…

В толпе раздается хохот.

– Согласно нашим строгим правилам, когда девушки и парни навещают друг друга, дверь в комнате должна быть приоткрыта.

– Айла, – с раздражением зовет меня Курт. – Ты не смотришь на мой телефон.

Я качаю головой и пихаю друга, чтобы он прислушался к словам Нейта. Они не сулят ничего хорошего.

– Чтобы не повторилось прошлогодней ситуации, хочу напомнить вам правила… – Нейт потирает голову, ожидая, когда стихнут разговоры. – Первое. Если в вашей комнате находится представитель противоположного пола, дверь должна быть приоткрыта. Второе. Представители противоположного пола должны покинуть вашу комнату с наступлением отбоя, часы которого в будни и выходные дни указаны в официальном школьном справочнике. Из этого вытекает третье правило: никаких ночевок. Надеюсь, мы поняли друг друга. В случае нарушения вышеозначенных правил вас ожидают серьезные неприятности. Вас могут оставить после уроков, отстранить от занятий или даже исключить из школы.

– Вы что, будете проверять комнаты?! – кричит выпускник Майк.

– Да, – решительно отвечает Нейт.

– Это противоречит американской Конституции! – выкрикивает приятель Майка Дэйв.

– Да. Здорово, что мы сейчас во Франции, правда?

Нейт отступает к директрисе и засовывает руки в карманы. Эти новые установки явно осложнят его жизнь. После выступления смотрителя толпа моментально расходится, но пока мы бредем на первый урок, то и дело слышим недовольное ворчание учеников.

– Может, к нам это не будет относиться, – говорю я, пытаясь убедить саму себя. – Нейт знает, что мы просто друзья. Неужели они не сделают исключение для друзей, которые не заинтересованы в том, чтобы переспать друг с другом?

Курт сжимает губы в тонкую линию:

– Он ничего не говорил об исключениях.

Мы расстаемся до обеда, так как учимся в разных классах, и я в одиночестве направляюсь на английский, где сажусь на любимое место возле витражного окна. В классе ничего не изменилось – те же темные деревянные панели, чистые доски, прикрепленные к партам стулья, – однако в воздухе витает ощущение пустоты, которое всегда появляется в классах после долгих летних каникул.

Где же Джош?

С последними звуками звонка в кабинет заходит неизменно пунктуальная профессор Коул. Профессор мне нравится, она дружелюбная и отзывчивая, хотя, на мой взгляд, для учителя она бывает чересчур эмоциональна.

– Bonjour à tous[8]. – Профессор Коул со стуком ставит на кафедру стакан с кофе и осматривается. – Как я посмотрю, в этом году у нас нет новичков, а значит, никого представлять не нужно. Хорошо… А, pardon[9]. – Она замолкает. – Я вижу пустую парту. Кто отсутствует?

Словно в ответ на ее слова со скрипом открывается дверь.

– Месье Уассирштейн. Ну конечно, это же ваша парта пустует.

И она подмигивает Джошуа, когда тот проскальзывает за свою парту у двери.

Он выглядит уставшим, но ему идет даже усталость. На нем темно-синяя футболка с ярким принтом – без сомнения, это что-то из мира авторских комиксов. Футболка чуть в обтяжку отлично сидит на Джошуа, подчеркивая его хорошо развитые мышцы, и, когда он тянется за своим экземпляром учебного плана, рукав задирается и открывает татуировку на правом предплечье.

Господи, как же мне нравится это его тату – причудливое изображение черепа со скрещенными костями под ним. Сразу понятно, что эскиз рисовал сам Джош. Он набил тату в десятом классе, и это несмотря на то, что несовершеннолетним во Франции для такого смелого поступка требуется разрешение родителей. А я сомневаюсь, что оно у него было. И от этого – мне самой себе стыдно в этом признаться – тату кажется мне еще сексуальнее. Мое сердце бешено бьется, и каждый его удар отдается прямо в ушах. Я обвожу взглядом класс, но другие девушки абсолютно спокойны. Почему Джошуа не оказывает на них такого же эффекта, как на меня? Неужели они не видят, какой он классный?

Профессор Коул заставляет нас сдвинуть парты в круг. Только на ее уроках мы сидим лицом друг к другу. Когда я сажусь на свой стул, то понимаю, что парта Джошуа – вот неожиданность! – оказывается прямо напротив моей.

Я опускаю голову и волосы закрывают мое вспыхнувшее лицо. Я никогда не смогу заговорить с ним о той ночи в Нью-Йорке.

В середине урока сидящий возле Джошуа парень задает вопрос. Соблазн невероятно силен, и я хватаюсь за возможность взглянуть на любимого еще раз. Он тут же поднимает голову. Наши взгляды встречаются, и мои щеки словно охватывает огнем. Остаток урока я старательно отвожу взгляд, но его присутствие волнует меня все больше и больше. И мне кажется, что еще немного, и я сойду с ума от напряжения.

Несмотря на то, что наше с Джошуа расписание совпадает – английский, математика, основы государственного права, – остаток утра мне удается избегать его. Помогает и то, что он мастерски исчезает на переменах и опаздывает на уроки. Даже если идти до следующего кабинета, нужно пройти всего несколько шагов. Когда раздается звонок на ланч, я с облегчением нахожу Курта, и мы направляемся к дальней лестнице, по которой ходят реже всего. Это правильный путь.

– Ты с ним разговаривала? – спрашивает Курт.

Я протяжно и несчастно вздыхаю:

– Нет.

– Даже не удивлен, – усмехается друг.

И Курт начинает рассказывать о новенькой, с которой он познакомился во время урока программирования, высокой спокойной девушке, которая отлично владеет несколькими языками. Определенно, это его типаж, но я слушаю друга вполуха. Знаю, что веду себя как дура. И что есть более важные вещи в первый учебный день, в том числе то, о чем сейчас рассказывает мне мой лучший друг. Но мне так сильно нравится Джошуа, что я чувствую себя невероятно несчастной и ни о чем другом даже думать не могу.

В столовой Джошуа нет, и сомневаюсь, что он появится там, так как во время перемены видела, как он пробирался сквозь толпу в противоположную сторону. Его друзья окончили школу в прошлом году. Все до единого друга. Жаль, что я не настолько храбра, чтобы пригласить его за наш столик, впрочем, Джош всегда дружил с ребятами намного круче нас с Куртом.

Кроме того, Джошуа всегда держится в стороне. И к нему никто не придирается. Не то что к нам.

Словно в доказательство моей правоты Майк Рейнард – выпускник, который первым начал возмущаться во время речи Нейта, – толкает Курта в спину своим подносом с едой. От этого на капюшон толстовки моего лучшего друга выливается луковый суп.

Майк разыгрывает отвращение:

– Осторожнее, кретин.

Курт шокированно смотрит прямо перед собой. С его спины на пол шлепается ломтик багета с плавленым сыром «Грюйер». За ним бесшумно сползают кусочки лука.

Я краснею от охватившей меня ярости.

– Придурок! – злобно выдыхаю я.

– Что-что? Не расслышал, – ржет Майк, с притворным интересом наклоняясь ко мне.

Но я уверена, что он все прекрасно слышал.

Просто таким образом он хочет поиздеваться надо мной, посмеяться над моим всегда таким тихим голосом.

– Я сказала, что ты придурок, – громко и отчетливо, чеканя каждое слово, говорю я.

Майк улыбается, сверкая ровными, неестественно острыми зубами:

– Да? И что ты сделаешь мне, дорогуша?

Я сжимаю в руке медальон – компас на подвеске. Ничего. Я ничего не сделаю, и он это знает. Курт засовывает руки в карманы толстовки, скорее всего, чтобы скрыть то, как сильно они дрожат. Я в этом уверена. А затем мой друг тихо рычит, отчего я тут же подхватываю его под руку и увожу, оставив наши подносы на ближайшем столике. По пути к выходу я притворяюсь, будто не замечаю кривляний и идиотского хохота Майка и Дэйва.

Оказавшись в пустом коридоре, Курт сразу же устремляется в мужской туалет. Я сажусь на лавку и вслушиваюсь в тиканье позолоченных часов. Считаю количество кристаллов грушевидной формы на люстре. Вышагиваю по мраморному полу, стуча каблуками. Наша школа огромная и пафосная, как и многие другие парижские школы, но мне бы хотелось, чтобы в ней было поменьше таких наглых проныр, как Майк и Дэйв. И хотя я знаю, что сама отношусь к привилегированным ученикам, но я также знаю, какой непростой может быть жизнь, если ты находишься на самой нижней ступени социальной лестницы.

Курт наконец-то выходит из туалета, сжимая в руках мокрую толстовку.

– Ты как? – нервно спрашиваю я.

Мой друг уже успокоился, но все еще хмурится.

– Ее придется стирать, – мрачно замечает он.

– Не волнуйся. – Я помогаю Курту засунуть толстовку в рюкзак. – После школы займемся этим первым делом.

В очереди за едой никого нет.

– Так и знал, что вы вернетесь. – Веселый пузатый повар поднимает со стойки за спиной наши подносы и придвигает их к нам. – Луковый пирог для мадемуазель, французский бутерброд с колбасой и сыром для месье.

– Merci, месье Бутен, – благодарю я добродушного повара.

– Этот парень немного не в себе. – Повар имеет в виду Майка. – Не обращайте на него внимания.

Внимание взрослого человека к нашим проблемам одновременно смущает и успокаивает. После того как повар проводит нашими карточками на питание по расчетному аппарату-терминалу, мы с Куртом усаживаемся за наш любимый столик в дальнем углу столовой. Я осматриваюсь. Как и ожидалось, Джошуа нет, и это, скорее всего, к лучшему. Но здесь нет и Хэтти. А это, скорее всего, не предвещает ничего хорошего.

Сегодня утром я видела, что она ест пирожное наполеон, и – хотя мне понятно ее желание начать день с десерта – попыталась остановить сестру. Я испугалась, что пирожное может быть посыпано молотым миндалем, а у сестры аллергия на орехи. Но Хэтти всегда все делает наперекор, даже если совершает явную глупость, угрожающую ее здоровью, а может статься, и жизни. В школе не разрешено пользоваться телефоном, поэтому я тайком пишу ей эсэмэску: «Ты жива?!»

Сестра не отвечает.

День становится еще хуже. На физике профессор Уэйкфилд разбивает нас на пары в алфавитном порядке для лабораторной работы. Мне придется работать с Эмили Миддлстоун. Та нарочито стонет. Эмили явно не хочет быть в паре со мной, ведь она одна из самых популярных девчонок школы, а я – никто. А вот Джошуа получила в пару Софи Вернет [10].

Ненавижу Софи Вернет!

На самом деле я мало общалась с Софи, но она кажется милой, и это мне и не нравится.

Последние два урока я выбирала сама. Но совру, если скажу, что изучаю историю искусств по собственному желанию, а не для того, чтобы появилось больше тем для возможного разговора с Джошуа. Да и на информатику я хожу только потому, что название этого предмета будет лучше смотреться в моем экзаменационном листе, чем La Vie, урок, который мне действительно хотелось бы посещать. La Vie с французского переводится как «жизнь». Предполагается, что на этом уроке ученики должны узнавать о важных жизненных навыках, но среди студентов он больше известен как урок разгильдяйства. Ни капли не сомневаюсь, что в данный момент Джош именно там.

Профессор Фонтейн, учитель информатики, останавливается у моей парты, протягивая первое домашнее задание. У нее заостренный подбородок и огромный лоб, отчего ее лицо похоже на треугольник.

– Сегодня утром я видела вашу сестру.

Я даже не подозревала, что профессор Фонтейн меня знает. Хотя что тут удивительного, наша школа такая маленькая.

– Да? – стараясь не показывать свое волнение, говорю я.

Обычно, когда в разговоре упоминают имя Хэтти, за этим следует что-то неприятное.

– Это было в кабинете медсестры. И выглядела она очень плохо.

Хэтти! Я же говорила ей!

Профессор Фонтейн уверяет меня, что жизни сестры ничего не угрожает, и отказывается отпустить меня с урока, чтобы я убедилась в этом лично. Когда раздается последний звонок, я пишу Курту эсэмэску: «Увидимся позже», а затем несусь в административное крыло, врываюсь в вычурную резную деревянную дверь и…

И мое сердце сбивается с ритма.

На диване комнаты ожидания развалился Джошуа. Он вытянул ноги, и теперь они прячутся под низким кофейным столиком. Руки его скрещены на груди. Джош всем своим видом демонстрирует досаду, но при виде меня его брови невольно поднимаются в удивлении.

Я в ответ отчаянно краснею. Ну почему мне так не повезло с лицом? Генетика все-таки страшно несправедливая штука. Я тороплюсь к столу постовой сестры и на французском спрашиваю ее о состоянии Хэтти. Медсестра машет в сторону дивана, даже не поднимая головы от бумаг. На ее запястье звенит браслет с подвеской в виде инициалов.

Я не могу сдвинуться с места. Живот скрутило узлом.

– Подождите там, – говорит медсестра, словно я не поняла ее жеста.

И снова взмах рукой, снова звон подвески.

Двигайтесь, ноги. Ну же. Двигайтесь!

Но я не могу сдвинуться с места. И наконец медсестра отрывает взгляд от бумаг и раздраженно на меня смотрит. Мои ноги приходят в движение и шаг за шагом, как заводную куклу, несут меня вперед, пока я не оказываюсь на другом конце дивана от Джошуа. Маленького дивана. Просто диванчика какого-то.

Оказалось, что, пока я стояла к Джошуа спиной, он успел сменить позу, наклонившись вперед и упершись локтями в колени. И теперь он смотрит на картину с изображением Жанны Д’Арк, окруженной божественным сиянием.

Я была уверена: если я заговорю с Джошуа, то буду выглядеть как круглая дура, однако еще глупее я буду выглядеть, если стану делать вид, что его тут нет. Я перебираю в уме темы для разговора – нужно что-то легкое, необязательное, – а в моем горле застревает ком. Джошуа молчит и это молчание лишь больше пугает меня. Должно быть, тогда, в кафе, я действительно была не в себе и он просто помог мне из жалости, а сам, добровольно, никогда бы не заговорил со мной и уж точно никогда теперь он не будет со мной общаться…

Джошуа откашливается.

Кажется, это хороший знак. Хороший.

– Первый день удался? – выпаливаю я.

На лице парня появляется забавное выражение. Глупый вопрос? Неужели такой вопрос ему обычно задает мама? Хэтти часто подкалывает меня, утверждая, что я говорю, как мама.

– Бывало и лучше. – Он кивает на дверь в офис директрисы.

– О… – И тут до меня доходит. – О! Извини. Я пришла к медсестре, поэтому… я предположила…

– Все нормально.

И, если судить по его тону, так и есть.

Интересно, почему Джошуа вызвали к директрисе. Потому что он пропустил ее приветственную речь? Или потому что опаздывал на уроки? Жестоко наказывать его за это в первый же день. Все эти мысли стремительно проносятся в моей голове, а потом я осознаю, что мы молчим уже секунд двадцать, и это как-то уж совсем глупо.

Скажи ему. Скажи ему. Просто скажи ему уже хоть что-нибудь!

– Слушай, – решаюсь наконец я. – Мне очень стыдно за произошедшее в июне. Я выпила слишком много таблеток и мало что помню о той ночи, но уверена, ты заплатил за мою еду, поэтому хочу вернуть тебе деньги. И извини… За странное поведение. Спасибо, что проводил меня домой. И заплатил за мою еду.

Джошуа явно ждет, когда я наконец-то замолчу.

– Все нормально, – только и говорит он.

И я снова чувствую себя полной дурой.

Но Джош хмурится, будто тоже чувствует себя глупо. Затем проводит рукой по коротко стриженным волосам, умудряясь при этом их сильно растрепать.

– В смысле… Не волнуйся. В этом нет ничего такого. И тебе не нужно возвращать мне деньги, речь идет всего о нескольких баксах, – пускается он в объяснения.

Вот этот момент. Прямо сейчас. Тот момент, когда я должна прикоснуться к его руке и сказать, что я хочу ответить любезностью на любезность и пригласить его в кафе. Но я и слова не могу из себя выдавить.

– Все нормально? – спрашивает Джош, и на лице его появляется какое-то странное выражение.

И только через несколько секунд до меня доходит, что он уже в третий раз сказал «все нормально». Тут я понимаю: черт, да он же сам смущен! Его смущение придает мне уверенности.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

– Ты же пришла к медсестре? – отвечает он.

– О! Нет, я пришла проведать сестру. Она заболела.

– Женевьеву? – Джошуа сбит с толку.

Я потрясена. Он помнит Джен и помнит, что мы родственницы.

Оказывается, он что-то знает о моей жизни. Я качаю головой:

– Нет, младшую сестру, Хэтти. У нее сегодня первый день в школе.

– Это все объясняет. – Он морщится.

Так и вижу, как Джош мысленно ругает себя. Так здорово хоть на несколько минут поменяться ролями. По какой-то неведомой причине он нервничает из-за меня.

– И… как твой зуб? – спрашивает он. – Все зажило?

– Да, все уже хорошо. – Я улыбаюсь, чтобы приободрить его.

– Хорошо… Рад это слышать.

Я неотрывно смотрю на коврик у дивана, не в силах выдержать его взгляд. Блокнот! Он прямо здесь. Торчит из его рюкзака. Черная обложка, синяя наклейка. Я уверена, что это тот самый блокнот. И я просто обязана попросить его показать мне рисунок. Просто… открыть рот и попросить. Задать один-единственный вопрос. Один чертов вопрос!

– Вы можете увидеться с сестрой, – говорит вдруг постовая сестра.

– Merci, – вздрогнув, говорю я, затем вскакиваю, хватаю свой рюкзак и поворачиваюсь к Джошуа: – Удачи.

Я снова смущаюсь. Все потому, что это он сидит передо мной. А затем я устремляюсь вперед по коридору, надеясь, что Джош не успеет ответить. Дверь в кабинет медсестры открыта, и Хэтти, лежащая на кушетке, тут же замечает меня. Она убирает коротко стриженные волосы за уши и принимает воинственный вид, готовясь к битве.

Я тоже убираю свои длинные волнистые волосы за уши.

– Как себя чувствуешь? – спрашиваю я.

– Что ты здесь делаешь? – Хэтти сразу же бросается в атаку, и ее вопрос больше похож на обвинение.

– Хотела убедиться, что с тобой все в порядке. Ты нормально дышишь? Отека нет? – отвечаю я как можно более миролюбиво.

– Нет, я умираю, и мне осталось жить всего пятнадцать минут. Хочу пони. – Хэтти, похоже, не собирается сдаваться так просто.

Из соседней комнаты выходит медсестра. Она невысокая, как и я, но крепче и полнее.

– Айла! Рада тебя видеть, дорогая, – улыбается медсестра. – Твоя сестра заставила нас поволноваться. Мы вкололи ей эпинефрин[11], и теперь ей нужно целый день отдыхать. Сейчас отек горла спал, и дыхание в норме.

– Я же говорила, что все в порядке, – ворчит Хэтти.

Мне хочется кричать, но я спокойно спрашиваю:

– Мама с папой знают?

– Они сейчас летят на самолете в Нью-Йорк, прикинь! – снова начинает заводиться Хэтти.

Я стискиваю зубы:

– Ты позвонишь им позже?

– Зачем? Ведь это сделаешь ты, – с вызовом бросает мне сестра.

Тут вмешивается медсестра:

– Кто-нибудь из администрации сегодня уведомит ваших родителей о случившемся.

Добродушная полненькая медсестра со смущением переводит взгляд с Хэтти на меня и, без сомнений, задается вопросом: как настолько похожие сестры могут быть такими разными? У нас обеих бледная кожа и яркие рыжие волосы, но Джен амбициозна, Хэтти упряма, а я… Я самая тихая. И никогда не попадаю в неприятности.

– Хэтти уже может вернуться в свою комнату? – спрашиваю я.

Хэтти вскипает:

– Господи, Айла, ну хватит уже!

– Что? – не понимаю я.

– Прекрати вести себя как чертова мамочка! – бесится Хэтти.

Ее излюбленное обвинение невероятно сильно задевает меня. А резкие слова эхом разносятся по комнате. Я смаргиваю слезы и поворачиваюсь к медсестре.

– Мне… мне жаль, – бормочу я еле слышно.

– Все хорошо, – говорит медсестра, однако лицо ее становится напряженным. – Хэтти, я почти закончила оформлять твои документы. Ты сможешь уйти через минуту.

Судя по всему, мне тут нечего делать. Склонив голову, я проношусь по приемной мимо Джошуа. Он, несомненно, все слышал. Но как только я добираюсь до двери, Джош вдруг громким и четким голосом говорит:

– Твоя сестра та еще стерва.

Я останавливаюсь.

Моя любовь к нему увеличивается раза в четыре.

Когда я поворачиваюсь, лицо Джошуа снова искажает та самая странная гримаса.

– Не стоило так говорить, – уже тихо произносит он.

– Нет! – слишком быстро отвечаю я. – В смысле, так и есть. Спасибо, – добавляю я для верности.

Джош расплывается в широкой, расслабленной улыбке, демонстрируя очаровательные ямочки, которые так редко можно увидеть на его лице. Я могла бы остаток жизни любоваться ими.

– Ты… мм… – мямлит он.

Мне кажется, он не знает, что спросить.

Я склоняю голову.

Но тут открывается дверь в кабинет директрисы, и мы оба подпрыгиваем от неожиданности.

– Месье Уассирштейн, – начинает директриса, и голос ее почему-то звучит удивленно. – Уже прошло три месяца? Вы словно и не уезжали. Заходите.

Лицо Джошуа приобретает свое обычное отстраненное выражение. Он медленно поднимается и закидывает рюкзак на плечо. Уже стоя на пороге директорского кабинета, Джош вдруг оглядывается на меня. Выражение его лица невозможно прочитать. Директриса прослеживает его взгляд и замечает меня у выхода.

– Айла. – Она удивлена. – Твоей сестре уже лучше?

Я лишь киваю в ответ.

– Хорошо, это очень хорошо, – улыбается директриса.

Она задерживается, высматривая что-то на моем лице, но я не знаю, что именно. Надеюсь, у Джошуа все будет в порядке. Я смотрю на дверь кабинета. А когда снова перевожу взгляд на директрису, она хмурится, словно только что столкнулась с неприятностями.

Глава 5

Следующие несколько дней проходят в нервной обстановке.

Я остро ощущаю присутствие Джошуа.

Всякий раз, как он заходит в класс, мне кажется, что все вокруг буквально начинает искрить от окружающей его энергии. Воздух между нами дрожит и слабо гудит, как будто от Джошуа ко мне протянулся высоковольтный провод. И каждый раз, как наши взгляды встречаются, все мое тело будто пронзает электрический разряд. Я чувствую себя вымотанной. Взбудораженной. И одновременно невероятно свободной.

А потом… Я теряю связь. Его сигнал обрывается.

Не понимаю, что происходит.

На математике и физике нас снова разбили по парам в алфавитном порядке. На английском мы, как и в первый день, сидим друг напротив друга. А на основах государственного права лишь сегодня, в четверг, учитель решил рассадить нас. Джошуа опоздал, но тут же оценил ситуацию и сел рядом со мной. Вот так просто.

И до сих пор он не произнес ни слова.

Профессор Хансен расхаживает по классу и, выразительно размахивая руками, рассказывает нам о Декларации независимости США и французской Декларации прав человека и гражданина. Мы с Джошуа сидим на заднем ряду. Он открывает рюкзак, и я краем глаза замечаю уголок обложки. Но вместо уже привычного мне блокнота с наклейкой Джош достает дешевый блокнотик на спирали. Я не раз наблюдала, как он создавал тщательно продуманные иллюстрации, отражающие тему урока, но сегодня его работа абстрактна. Частые линии, пересечения, завитки и…

Я тихонько невольно ахаю. Джош поднимает голову.

Инстинкты велят мне притвориться, будто я так эмоционально отреагировала на что-то другое. Но я решаю поступить иначе.

– Немного тщеславно, тебе не кажется? – шепчу я, чувствуя себя на седьмом небе от счастья из-за того, что не ляпнула глупость.

Глаза Джошуа расширяются. Но затем на лице расплывается улыбка, и он под наброском дерева Джошуа[12] с колючками пишет: «ПОЙМАЛА!» Я хихикаю, но тут же начинаю кашлять, чтобы скрыть смех. Профессор Хансен несколько секунд сердито смотрит на меня, но затем идет дальше. Фух!

Джош переворачивает страницу и рисует учителя – человечка с всклокоченными волосами и безумным выражением на лице. Затем рисует головы наших одноклассников. Майк и его придурковатый друг Дэйв; моя чванливая партнерша Эмили и… Санджита Дэви, с которой я когда-то дружила. И которая теперь дружит с Эмили.

Джош посвящает Санджите целую страницу. Одевает ее в доспехи без перчаток. Доспехи блестят так же, как и ее выставленные напоказ ногти, но ее взгляд устремлен в угол листа, словно она опасается, что мы видим ее насквозь.

По рукам пробегают мурашки. Джош склоняет голову, ожидая моей реакции.

– Ого, – шепчу я. – Круто.

Профессор Хансен этого не слышит, но Санджита поворачивается на стуле и смотрит на меня. Ее приоткрытый от удивления рот напоминает идеальный круг. Немногие знают о моей влюбленности, но Санджита в числе моих доверенных лиц. Краем глаза замечаю, как Джош осторожно переворачивает страницу. Я все так же пристально смотрю на Санджиту. И она сдается, битва проиграна. Я сжимаю кулон, пытаясь успокоиться.

Через мгновение Джош протягивает руку через проход и подзывает меня пальцем. Я протягиваю ему компас, висящий на длинной старинной цепочке, и его пальцы, когда он берет украшение, нечаянно задевают мои. Или… не нечаянно? Джошуа вертит компас, изучая медальон, а его голова находится всего в нескольких сантиметрах от моей, и меня окутывает цитрусовый аромат. Его шампунь. Апельсин или мандарин.

– Кхм.

Мы вздрагиваем, и Джош роняет кулон. Он с тихим стуком ударяется о грудь. За нашими спинами возвышается профессор Хансен, поймавший нас с поличным. Другие студенты начинают смеяться над нами. Всегда забавно наблюдать за тем, как учитель подлавливает тех, кто его не слушает. Если только это не ты сам. Профессор Хансен с ядовитой ухмылкой стучит по спинке стула Джошуа.

– Каким бы очаровательным ни были кулон или шея мадемуазель Мартин, уверяю вас, в тесте на следующей неделе будут не они, а философия Руссо.

– Да, сэр.

Вид у Джошуа виноватый, но не смущенный.

– А вы… – Профессор Хансен несильно хлопает ладонью по моей парте, вызвав еще больше смеха. – Вы достойны большего, чем этот шалопай. – Он показывает на Джошуа.

Я чуть не сползаю под парту. Все ждут моего ответа. Весь класс ждет.

– Знаю, что способна, – бормочу я.

– Она ужасно на меня влияет, – произносит Джош с невозмутимым видом.

Даже профессор смеется над его словами. Поправив очки на переносице, профессор Хансен возвращается к теме урока. Вид при этом он имеет чрезвычайно довольный. И все оставшееся время я не свожу глаз с учителя. Когда звенит звонок, Джош протягивает мне листок из блокнота. На нем в малейших деталях, вплоть до узора на стрелке, изображен мой компас. А под ним написано: «ПОЧЕМУ ОНА НОСИТ ЕГО КАЖДЫЙ ДЕНЬ?»

И это потрясает меня до глубины души.

Я засовываю листок в учебник, стараясь держать себя в руках и справиться с охватившим меня возбуждением – я поверить не могу, что у меня теперь есть его рисунок. А еще я понимаю, что Джош заметил мое замешательство, и от этого я чувствую еще большую неловкость. Я медленно иду к выходу и с улыбкой оглядываюсь на любимого. Надеюсь, я выгляжу кокетливо.

– Конечно же я ношу его, чтобы не потерять.

– А такое часто случается? – спрашивает Джош.

У двери образовывается пробка. Джош стоит прямо у меня за спиной, и, когда я поворачиваюсь, чтобы ответить, он кривовато улыбается. О господи, да он флиртует! Когда я понимаю это, то забываю не только свое имя, но и страну, в которой живу, и даже свое место в этой Вселенной.

– Я здесь, – окликает меня Курт.

Но я продолжаю пялиться на Джошуа и в итоге сворачиваю не туда. Мое лицо сразу заливает дурацкий румянец. Я опускаю голову и возвращаюсь обратно.

Поразительно, но Джош следует за мной.

– Мы собираемся в столовую, – говорит ему Курт. – Ты там никогда не бываешь. Где ты ешь?

Вопросы Курта смахивают на допрос.

– Мм… в своей комнате. – Улыбка Джошуа становится напряженной. – Чаще всего. Но не всегда.

– Тебя накажут. Нельзя покидать кампус до конца учебного дня. – Слова Курта опять звучат резко.

Улыбка Джошуа исчезает совсем.

– Присоединяйся к нам как-нибудь, – быстро говорю я, потому что мне стыдно за Курта.

Он действительно иногда ведет себя чертовски грубо. И часто говорит первое, что пришло в голову, не подумав. Но как только меня посещают эти предательские мысли, мне становится стыдно уже за себя.

– Или сейчас. Или… ну… когда захочешь, – начинаю мямлить я.

Как будто я общаюсь лучше.

Мой лучший друг хмурится. И дело не в том, что ему не нравится Джош. Это приглашение приведет к переменам в нашей жизни, а Курт страшный консерватор.

К сожалению, Джош замечает выражение лица моего лучшего друга. Он скрещивает руки на груди и поворачивается ко мне. Я вижу, что он напряжен.

– Да… возможно. Как-нибудь, – говорит Джошуа, стараясь выглядеть равнодушным.

У меня в жилах застывает кровь. Себастьен!

Мой первый и единственный парень. Он учился в школе неподалеку отсюда. Мы начали встречаться прошлой зимой, и я считала его хорошим парнем, пока не познакомила с Кур-том. Себастьену не понравился мой лучший друг, и он начал вести себя с грубо и оскорблять Курта, отчего тот окончательно съехал с катушек. После очередной их стычки я бросила Себастьяна.

Джош знает про высокофункциональный аутизм[13] Курта. В школе все о нем знают. И обычно я спокойно реагирую, когда незнакомцы ошибочно считают поведение Курта хамством и начинают грубить в ответ. Но как относиться к человеку, который даже не пытается понять Курта?

Нет. Этого я простить не могу.

Мое сердце тяжелым камнем ухает вниз.

– Спасибо за рисунок, – резко говорю я.

Курт натягивает через голову толстовку, постиранную вчера вечером и больше не пахнущую супом, отчего его волосы топорщатся в разные стороны.

– Ты наконец увидела свой портрет? Тот, написанный летом? – спрашивает друг.

Я замечаю, как Джош делает шаг назад.

– Нет, – отвечаю я Курту. – Но у меня есть другой рисунок. Джош нарисовал его в классе. Прямо сейчас.

Джошуа потирает шею:

– Мне пора идти.

– Но я хочу увидеть твой портрет. – Курт поворачивается к Джошу. Они почти одного роста, но мой лучший друг шире в плечах, и в его взгляде видна решительность. – Он у тебя с собой?

– Н-нет, – запинаясь, отвечает Джош. – Нет, извини. Его нет.

– Все нормально. Может, в другой раз, – встреваю я и поджимаю губы, состроив недовольную гримасу.

Джош снова скрещивает руки на груди, и его мышцы напрягаются.

– У меня нет здесь того блокнота. Я не взял его во Францию. Иначе я бы показал тебе рисунок.

А потом Джош сбегает в прямом смысле этого слова. И мы с Куртом провожаем его взглядом, пока он не исчезает из виду.

– Он вел себя странно? – спрашивает Курт. – Или мне показалось?

– Да, он вел себя странно, – соглашаюсь я.

Но дело не только в этом. Это был момент истины, первый за долгие месяцы лжи. Менее часа назад я видела тот блокнот. Джош просто хотел сбежать от нас. Или, скорее всего, хотел сбежать от Курта. Я чувствую, как сжимается сердце. Боль так внезапна и сильна, что я еле сдерживаю слезы – не хочется объяснять их причину.

* * *

Во время ланча я решаю вновь не смотреть на Джошуа. Сейчас это решение дается мне проще… И в то же время сложнее.

Мне кажется, я нравлюсь ему. Не понимаю, как такое вообще возможно, но теперь это больше не имеет значения. Не может иметь значения. На уроке физики я чувствую взгляд Джошуа – мне кажется, что к моему затылку протянулась тонкая и легкая, как паутина, ниточка. Я тут же представляю, как перерезаю ее ножницами. Я не знаю, попытается ли он заговорить со мной после урока и что мне ответить, если это случится. Поэтому, когда звенит звонок, я стремительно срываюсь с места.

На следующий день Джош не появляется в школе. Не знаю уж почему.

На выходных я не вижу Джошуа. Я достаю его рисунок из учебника и аккуратно кладу в верхний ящик стола. Открываю ящик. Закрываю его. Открываю… Закрываю… Открываю, касаюсь рисунка и любуюсь им.

Захлопываю ящик и чувствую себя предательницей по отношению к Курту. Но затем снова открываю.

Джошуа появляется в понедельник. На английском я несколько раз чувствую, что он смотрит на меня. И когда наконец поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом, он нежно улыбается мне в ответ.

Ох! Я таю.

Остаток дня заполнен счастливыми мелочами. Еще одна теплая улыбка, дружеский взмах рукой… Что-то изменилось, но что? Во вторник Джош спрашивает, читала ли я новую книгу Жоанна Сфара. И я ошарашена не тем, что еще не читала, а тем, что он помнит наш неловкий разговор в девятом классе. А потом он снова исчезает.

Среда. Четверг.

Пятница.

Где же он?

Глава 6

За моим окном какой-то старик наигрывает на расстроенном пианино песню «La Vie en rose»[14]. В этом районе он частенько играет то тут, то там, но я ни разу не видела, как он перетаскивает пианино. Звон и дребезжание, которые издает расстроенное пианино и которое сложно назвать музыкой, странно контрастируют с эмоционально тяжелыми и чрезмерно подробными описаниями в книге кораблекрушения, о котором я сейчас читаю.

Кто-то дважды стучит в дверь.

– Да просто толкни ее, – кричу я с кровати. – Замок еще не починили.

Я переворачиваю страницу, и тут дверь медленно открывается от легкого толчка. Я перевожу взгляд на вошедшего и замираю на пару мгновений, а затем резко подскакиваю:

– Извини, я думала, ты…

– Курт, – заканчивает Джош.

– Да, – шепчу я.

Мы глупо пялимся друг на друга.

О боже мой, он такой красивый! Судя по всему, Джош недавно принял душ и явно постарался выглядеть максимально круто. Мой любимый всегда носит привычную для любого американского подростка одежду, однако при одном взгляде на него становится понятно, что перед тобой человек творческий. Джош часто отдает предпочтение смелым сочетаниям в одежде, старательно подбирает обувь и ремни к на первый взгляд простым футболкам и джинсам. Он всегда расслаблен, а облик его – стильно небрежен. Кажется, будто Джош не тратит много времени на одежду, но на самом деле он никогда не наденет то, что первым подвернется под руку.

– Как ты узнал, что я живу здесь? – наконец спрашиваю я.

– Однажды, пока ждал лифт, увидел, что ты заходишь в эту комнату. Это привлекло мое внимание, потому что… Знаешь, эта комната была моей.

Джош оглядывается. Должно быть, происходящее кажется ему странным.

Это кажется странным мне.

На кровати, накрытой пледом с картой Манхэттена, валяются мягкие подушки. Помимо стандартной мебели я впихнула в комнату узкий антикварный шкафчик, в котором теперь держу книги всех мастей – романы, научно-популярную литературу, комиксы. На столике у кровати стоит лампа на изогнутой ножке, а на окнах висят кружевные занавески. Вместо постеров я развесила по стенам на специальных держателях шарфики и украшения. В шкаф не влезла вся моя одежда, поэтому я поставила еще и комод под казенные школьные полки. Стену, у которой располагаются крохотная раковина и такая же кукольная душевая, украшают полочки со средствами для ванной и душа. На столе разложены стопки учебников и тетрадей, а ручки, карандаши и маркеры, как букеты, стоят в ярких стаканчиках.

– Знаю, что эта комната была твоей… – признаюсь я.

– Почему ничего не сказала? – Джош вопросительно приподнимает темные брови.

Я пожимаю плечами, но он просто кивает, словно все понимает. И я думаю, так оно и есть. Он нервным движением засовывает руки в карманы.

– Ты все еще стоишь в коридоре. – Я качаю головой. – Входи.

Он заходит, и дверь за ним захлопывается.

– Осторожно! – Я беру учебник и засовываю его под дверь, чтобы та не закрывалась. – Ты же знаешь, что Нейт ввел новые правила.

Я чувствую себя идиоткой.

Но Джош выглядит озадаченным, и я понимаю, что он ничего не знает, потому что пропустил речь Нейта, поэтому я быстро ввожу его в курс дела.

– Мне не нужны проблемы, – добавляю я. – Потому что Нейт может запретить Курту приходить в мою комнату, нас и так уже поймали один раз.

Это произошло на второй день, во время проверки комнат. Мы отделались предупреждением, но после этого большую часть вечеров проводили в «Домике на дереве», нашем секретном убежище через реку.

– Да. Конечно. – Джош потирает шею.

Он хочет уйти!

Я начинаю паниковать. Не знаю, зачем он пришел, но уверена, что у меня разобьется сердце, если он просто возьмет и уйдет. Я машу в сторону стула. Джош принимает приглашение. Я же опускаюсь на краешек кровати, еле сдерживая вздох облегчения, нервным жестом разглаживая складки на юбке, и принимаюсь внимательно рассматривать накрашенные коралловым лаком ногти на ногах.

– Она преобразилась, – наконец говорит Джошуа. – Комната, я хочу сказать. Когда я тут жил, тут всегда был такой бардак.

Я убираю непослушную прядь за ухо, но она снова выскакивает, опускаясь мне на лицо.

– Спасибо. – Я поднимаю взгляд, заставляя себя посмотреть в глаза любимого. В его удивительные глаза орехового цвета. Живот крутит от волнения. – Моя мама занимается оформлением витрин. Она всегда говорит, что даже небольшие помещения могут быть красивыми.

– Сложно найти комнату меньше этой.

– Уверена, ты не раз видел праздничные витрины в супермаркетах, на которые сбегается посмотреть вся округа. Мама оформляет такие в «Bergdorf Goodman»[15].

– Круто! – с восторгом говорит Джош и подается вперед. – Твоя мама француженка, верно?

Мое сердце начинает биться чаще, как и всегда, когда он что-то вспоминает обо мне.

– Да. Сначала она работала здесь, во Франции, но потом переехала, потому что в Америке ей предложили лучшие условия. Там она познакомилась с моим папой и… осталась.

Джош улыбается:

– Ничего себе.

– А как познакомились твои родители? – спрашиваю я, и мне действительно интересно.

– В юридической школе. В Йеле. Скучная история, – пожимает Джош плечами.

– Уверена, им она не кажется скучной, – смеюсь я.

Он тоже смеется в ответ, но моя улыбка быстро испаряется.

– Где ты пропадал на этой неделе? – спрашиваю я. – Ты заболел?

– Нет. Я в порядке. – Джошуа снова выпрямляется, и выражение его лица становится непроницаемым. – Это из-за Суккота[16].

Су… что?

– Что, прости? – Я и правда ничего не поняла.

– Это еврейский праздник, – поясняет Джош.

Румянец стыда тут же заливает мое лицо. Ох ты боже мой!

– Меня освободили от уроков до следующего четверга, – продолжает он.

Я судорожно пытаюсь вспомнить все, что мне известно об этом празднике и том, как его отмечают в Нью-Йорке, но в моей голове пусто. Суккот… Разве на этот праздник берут отгулы? Ни разу не слышала. Когда я хмурюсь, Джош оживляется. Кажется, в его глазах отражается… что-то похожее на надежду. А затем он качает головой, будто я задала какой-то вопрос:

– Нет. Многие американские евреи не отдыхают в эти дни. Или берут отгулы всего на два дня.

– А тебя отпустили на целую неделю?

– Да, и к тому же в прошлую пятницу, хотя Йом-Кипур[17] начался после заката. И за день до Суккота.

– Но… почему?

Джош наклоняется вперед:

– Знаешь, ты первая, кого это заинтересовало.

Не знаю, что больше меня ошеломило: его обман или то, что он меня выделил. Я смеюсь, но даже мне этот смех кажется неестественным.

– И на какие еще праздники ты планируешь так отпрашиваться?

– На все, – улыбается Джош улыбается.

– И ты думаешь, тебе это сойдет с рук?! – восклицаю я.

– Ну, в прошлом-то году сошло, – хмыкает Джош. – Я единственный иудей в школе, и преподавателям неловко ставить под сомнение важность религиозных обрядов.

– Ты попадешь в ад. – Я смеюсь, но в этот раз искренне.

– Тогда хорошо, что я в него не верю, – легко парирует Джош.

– Точно. Ох уж мне вся эта еврейская фигня, – подхватываю я легкий тон беседы.

– Скорее уж атеистическая фигня. – Джош замечает мое удивление и подмигивает: – Только не передавай мои высказывания прессе. Папе нельзя терять голоса евреев. – Он закатывает глаза в притворном ужасе.

– Твой папа тоже не придерживается иудейских традиций? – с интересом спрашиваю я.

– Да нет, он как раз придерживается. И мама тоже. Они, как «истинные» верующие, посещают синагогу дважды в год. Но когда дело касается политики и СМИ, лучше всегда быть настороже.

Судя по тону Джошуа, он повторил слова, которые слышал от родителей, как минимум, тысячу раз.

Я замолкаю, а потом решаю сменить тему разговора.

– Слышала, твой отец хочет вновь баллотироваться в этом году. Должно быть, это странно.

– Не особо. В нашем доме всегда есть кто-нибудь, кто нуждается в агитации. Это беспокоит не больше занозы в пальце.

Я ожидала такой реакции. Мне всегда казалось, что его темная сторона – та, что пренебрегает правилами и манипулирует системой, та, что нашла свое выражение в мрачной татуировке на руке, – как-то связана с родителями. Но я знаю, что об этом расспрашивать не стоит. С Куртом я научилась терпению, и теперь знаю: если ты хочешь, чтобы кто-то раскрыл тебе свою душу, приготовься проявить терпение. А еще я мастерски научилась менять тему разговора.

– Кстати, – начинаю я, – ты так и не сказал, почему пришел. Ты… просто проходил мимо? Хотел похвастаться, что тебя отпустили с уроков на целую неделю?

– О-о… Мм… точно. – Джош смеется и выглядывает в окно. – Просто хотел узнать, не хочешь ли ты прогуляться.

Черт побери!

– Я иду в «Album», – продолжает Джош, имея в виду один из ближайших магазинов комиксов. – А так как мы однажды говорили про Сфара, я подумал, что ты, возможно, захочешь присоединиться. Если, конечно, ты не занята.

Ох!

Мое сердце стучит так часто, будто его ритм выбивает сумасшедший барабанщик. Что же ты делаешь со мной, Джош?! Оказывается, я все еще сжимаю в руке книгу о кораблекрушении. Я осторожно откладываю ее в сторону и стараюсь незаметно вытереть вспотевшие ладошки.

– Конечно, – осторожно отвечаю я. – Правда, я обещала Курту встретиться с ним через два часа за ужином. Но ничего страшного…

При упоминании о Курте Джош слегка морщится. Следом морщусь и я. Но потом он наклоняется вперед и хватает мою книгу, будто только и ждал этой возможности. Джош читает аннотацию на задней стороне обложки, а потом поднимает книгу, изогнув бровь.

– Мне нравятся приключенческие истории. Особенно если речь идет о какой-нибудь катастрофе.

Выражение его лица не меняется.

– Я читаю только те, что со счастливым концом. – Я смеюсь.

Джош показывает на мои полки:

– Ты много читаешь.

– Это безопаснее, чем отправиться в настоящее приключение.

– Возможно. – Теперь смеется он.

Ну вот, я призналась в трусости своему любимому человеку. В смущении я вскакиваю на ноги.

– Раз уж речь зашла о приключении… – бормочу я.

Под пристальным взглядом Джошуа я достаю босоножки на платформе. Но когда я поворачиваюсь, чтобы улыбнуться парню, то замечаю, как он переводит взгляд с моих бедер на потолок. Он закрывает глаза, словно ругая себя. Мой пульс ускоряется, но я делаю вид, будто ничего не заметила, и дрожащими руками надеваю босоножки.

– Готов? – спрашиваю я наконец.

Джош кивает, стараясь не смотреть мне в глаза. Я хватаю сумочку, и мы направляемся к двери. Джошуа достает учебник, пинает его ногой в дальний угол и закрывает за нами дверь.

Она распахивается.

Он снова ее захлопывает.

Она снова распахивается.

Тогда за дело берусь я, захлопываю непослушную дверь и что есть силы надавливаю на ручку. Какое-то время мы смотрим на дверь, но она больше не открывается.

– Извини. У меня отстойная дверь, – говоря я наконец.

– Хм… вообще-то это я должен извиняться. – Джош снова прячет руки в карманы. Его плечи почти касаются ушей, пока мы идем к выходу. – Это я виноват в том, что у тебя такая дверь.

– Правда? – По какой-то неведомой причине это радует меня. – Что ты сделал?

– Ну… я пнул ее. – Он выжидательно смотрит на меня.

– Специально?

– Да, – нехотя сознается Джош.

– Ты злился? – Мне действительно интересно.

– Нет. – Джошуа морщится. – Причина была дурацкой.

– О, прекрати, – настаиваю я. – Ты не можешь держать меня в неведении.

Джош стонет:

– Ладно. Прошлой зимой я пнул по замку, чтобы моя бывшая девушка – в то время она еще не была бывшей – могла приходить и уходить в любое время. И опережая твой вопрос: да, я пробовал сделать копию ключа.

– Это… очень изобретательно. – Я стараюсь не рассмеяться, но у меня не получается. – Мы с Куртом просто обмениваемся ключами. Иногда я забываю забрать свой и не могу попасть в комнату. Ну… раньше так было. Как ни странно, но в этом году у меня не возникло такой проблемы.

Джошуа фыркает, открывая для меня входную дверь.

– Ого, ты решил отрыть дверь руками, – говорю я. – Новаторский подход.

От этих слов парень вздрагивает и смотрит на свою правую руку. Ему больно. Моя улыбка тут же исчезает.

– Ты в порядке? – встревоженно спрашиваю я.

– Ерунда. – Но, похоже, на моем лице отражается недоверие, потому что Джош смеется: – Серьезно, я в порядке. Рисовал больше обычного…

– Много свободного времени?

– Именно. – Он улыбается. – Всего лишь небольшое воспаление сухожилий кисти.

– Воспаление сухожилий? Разве этим страдают не одни старики?

Джош нарочито тревожно оглядывается и начинает говорить тише:

– Ты умеешь хранить секреты? Ты должна пообещать, что никому не скажешь, хорошо?

– Хорошо… – соглашаюсь я, тоже невольно переходя на шепот.

– На самом деле мне восемьдесят семь лет, – шипит Джош. – У меня ужасно болят руки, но кожа по-прежнему как у юноши…

Я что есть силы хохочу.

– Тогда тебя должны изучать ученые, – говорю я, отсмеявшись.

– А как ты думаешь, зачем я приехал во Францию? – попрежнему заговорщицки шепчет Джош. – Здесь же самые крутые дерматологические университеты!

У него такое серьезное лицо, что я начинаю смеяться еще сильнее. И Джош заражается моим смехом и тоже начинает широко улыбаться.

Мы переходим узкую улочку. Я замечаю, что мы идем шаг в шаг, несмотря на разницу в росте. Я любуюсь его худощавым и подтянутым телом, мне хочется прикоснуться к его длинным, нервным пальцам. Хочется уткнуться в его красиво очерченную шею.

Но Джош слишком сосредоточен на мостовой.

Между нами что-то происходит. Может, это зарождается дружба? Или что-то большее? Или я просто принимаю желаемое за действительное? Хотя после того, что случилось на прошлой неделе, мне должно быть стыдно думать о таких вещах. Но на самом деле я и не думаю. Я просто надеюсь. Говорят, люди меняются, но… я никогда особо не верила в это. Может, Джош изменит свое отношение к Курту. Может, я неправильно поняла его реакцию. Или существует еще какая-то веская причина, из-за которой он хотел сбежать от Курта. Наверное, существует…

– Так над чем ты работаешь? – спрашиваю я.

– О черт! – Джош потирает шею. Кажется, он всегда так делает, когда чувствует беспокойство. – Мне каждый раз неловко об этом рассказывать.

– Что это? Обещаю, что не буду смеяться.

– Это ты сейчас так говоришь. – Джош корчит гримасу и переводит взгляд на припаркованные вдоль дороги велосипеды и скутеры. – Я рисую комиксы о своей жизни в школе. Скорее, графические мемуары. Боюсь, по-другому никак не выразиться, хотя и это звучит чересчур пафосно. К сожалению…

Так это правда.

– И сколько ты уже нарисовал? – Я не могу сдержать любопытство.

– Хм… около трех сотен страниц. Это на текущий момент.

Я в прямом смысле слова открываю рот от удивления.

– Я очень люблю себя, – пожимает плечами Джош.

– Не шути над своей работой. – Я трясу головой. – Это же невероятно. Я никогда не делала чего-то подобного.

– Ну, я тоже пока не закончил. Впереди еще один учебный год, – говорит Джошуа, словно оправдываясь за собственную медлительность.

Нам открывается вид на белоснежный купол Пантеона, сияющий в солнечном свете, как маяк. Мы живем на левом берегу Сены, в нижней части Латинского квартала, прямо на границе жилого района. Здесь красиво и спокойно по вечерам, однако днем бывает шумно, потому что в районе кроме нашей находится еще несколько школ. Зато на закате просто фильмы можно снимать. Иногда я забываю о том, как же мне на самом деле повезло в жизни – не каждому удается пожить в таком прекрасном месте.

– Тебе всегда нравилось рисовать? В смысле, многим детям нравится рисовать, но потом родители уговаривают их заняться чем-то посерьезнее. – Я перевожу взгляд на парня. – Но ты все равно рисовал, да?

– Все время. – Джош наконец смотрит на меня с озорным блеском в глазах. Он показывает на мой кулон: – Так почему же ты носишь этот кулон?

Я останавливаюсь:

– Переверни его.

– Что? – Джош явно растерян.

Я улыбаюсь и протягиваю ему кулон. Джош берет компас, поворачивает его и читает гравировку, сначала про себя, а потом вслух. Его голос глубокий, ясный, но тихий.

– «Айла. Желаю всегда находить правильный путь. С любовью, Курт».

– Это единственный сентиментальный подарок от него, – вздыхая, говорю я. – Уверена, ему помогала выбирать мама, но это не важно. У Курта пунктик по поводу карт, ориентировки на местности, выстраивания оптимального маршрута… Но мне нравится, что у этих слов есть и другой смысл.

Джош возвращает мне медальон.

– Он красивый, – тихо говорит он.

Пока мы пересекаем улицу Сен-Жак, Джош над чем-то усиленно размышляет. Возможно, он изменит свое отношение к Курту. Надо будет как-то поговорить с ним на эту тему. Осталось только выбрать подходящее время. Неподалеку оглушительно воет сирена, и говорить становится сложно. Поэтому, когда мы наконец-то входим в оживленный торговый район, я чувствую облегчение.

«Album» – сеть магазинов комиксов, и на этом перекрестке их сразу два. В одном продаются американские комиксы и статуэтки супергероев. А во втором – франко-бельгийские графические романы, которые называются les BD или les bandes dessinées.

Европейские комиксы отличаются от своих американских собратьев. Они издаются в твердой глянцевой обложке и значительно толще. В каждой книге печатают сразу несколько рассказов, и поэтому они популярнее. Во Франции невероятно много магазинов комиксов, и в них часто можно увидеть не только подростков, но и солидных бизнесменов и шикарно разодетых женщин.

Мы с Джошуа, не сговариваясь, отправляемся в магазин с les BD. Нас приветствует божественный запах свежеотпечатанных страниц, а из-за стойки машет улыбчивый парень с подстриженной бородкой. Я киваю в ответ.

– Айла.

Я вздрагиваю, услышав свое имя из уст Джошуа. Кода я поворачиваюсь к парню, он поднимает книгу с края первого стола. Естественно, это новинка от Сфара. Я беру ее, открываю и слышу восхитительный треск корешка, который гнется впервые. Меня несказанно радует, что это еще одна из фэнтезийных историй: лишь пролистав книгу, я вижу дремучие леса, ужасных монстров, блеск рыцарских мечей, надменных королей и прекрасных дам, готовых всем пожертвовать ради своей единственной любви. Вот он, дух приключений и дальних странствий!

– Берешь? – спрашивает Джош.

– Да. – Я широко улыбаюсь.

Лицо Джошуа светится счастьем, однако буквально через секунду выражение его лица становится грустным, и парень быстро отворачивается. Я, естественно, начинаю беспокоиться. Мне хочется знать, что произошло, но по всему видно, что лучше не спрашивать. Тем более что через несколько мгновений Джош вновь поворачивается ко мне и, словно что-то для себя решив, выпаливает:

– Твоему парню нравятся комиксы?

В первый момент мне показалось, что он шутит. Что он в шутку так назвал Курта. Но Джош с самым серьезным видом ожидает ответа, и это приводит меня в замешательство.

Я сглатываю:

– Что, прости?

– Извини. – Джошуа хмурится и переводит взгляд на витрину с новинками. – Не знаю, почему этот вопрос прозвучал так грубо…

Мое сердце колотится в груди, пока я медленно выговариваю:

– Курт… не мой… парень.

Джош замирает на несколько секунд, сверля взглядом переиздание «Тинтина»[18].

– Нет?

– Нет. – И через секунду твердо повторяю – Нет.

– Но… вы всегда вместе. И так близки, – продолжает выпытывать Джошуа.

– Да, мы близки, как лучшие друзья. Скорее даже как брат с сестрой. Но точно не как парень и девушка.

– Но… этот кулон. А еще вы обмениваетесь ключами…

– Потому что мы друзья, которые тусуются вместе.

Его уши становятся ярко-алыми.

– Так… вы никогда не ходили на свидание? – мямлит он.

– Нет! Я знаю его с тех пор, когда мы еще подгузники носили. – Я потрясена. – Поверить не могу, что ты решил, будто мы встречаемся. И как долго ты так думал?

– Я… Я все время так думал.

Меня охватывает самая настоящая паника. Такого сильного страха я еще ни разу не испытывала.

– «Все время» – это в этом году или «все время» с тех самых пор, как Курт начал тут учиться?

– С тех пор, как Курт начал тут учиться, – говорит Джош, с трудом проглотив ком в горле.

– Неужели все вокруг тоже думают, что мы парочка?

Я слышала, как наши одноклассники шутили по этому поводу, но никогда не воспринимала их слова всерьез.

– Не знаю. – Джош трясет головой, но потом говорит: – Наверное…

– О господи!

Мне трудно дышать.

Джошуа начинает странно смеяться. Почти истерично. Но быстро замолкает.

– Так ты с кем-нибудь встречаешься? С кем-то другим? – не отступает он.

– Нет, – просто отвечаю я. – Ни с кем с прошлого года.

– Круто. – Он быстро стучит пальцами по стопке с экземплярами «Тинтина», стараясь скрыть свою радость.

– А ты? Ты с кем-нибудь встречаешься? – спрашиваю я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

– Нет, – смеется он. – Ни с кем с прошлого года.

Мне хочется кричать от радости. Оказывается, я нравлюсь ему, но он думал, что не может нравиться мне. Происходящее кажется мне чем-то невероятным. Я надеялась, что у Джошуа есть ко мне какие-то чувства, но сложно поверить, что мои мечты оказались правдой. Разве возможно, что человек, который мне нравится вот уже три года, тоже симпатизирует мне? Такое чудо не может случиться в реальной жизни. Джош, похоже, тоже в замешательстве. Он пытается что-то сказать, но его взгляд падает на книгу Сфара.

– Может, посмотрим что-нибудь еще? Пойдем? – Он меняет тему беседы.

– Нет. – Я обнимаю книгу обеими руками. – Это именно то, чего мне хотелось.

Глава 7

Я все еще прижимаю к себе книгу, теперь упакованную в синий фирменный пакет, пока мы бредем к Сене. У меня еще час до встречи с Куртом в «Маре», где мы собирались поесть суши. Теплый вечер постепенно обнимает город, и улицы начинают оживать. Мне кажется, что я парю над тротуаром. Я украдкой бросаю взгляды на Джошуа, улыбаюсь, краснею. И что самое замечательное, Джош ведет себя так же нелепо. Слова застревают в горле. Мой любимый левой рукой сжимает локоть правой, словно это якорь, который удерживает его на месте.

Как мне себя вести? Жаль, что, узнав о взаимной симпатии, мы тут же не перешли к поцелуям. Мне бы хотелось сказать: «Слушай. Ты мне нравишься, я нравлюсь тебе, так давай найдем уединенный парк, чтобы вволю пообниматься».

Мы обходим группу туристов, рассматривающих миниатюры Нотр-Дама. Джош сглатывает.

– Давай проясним, – говорит он, – когда я пригласил тебя сходить со мной в магазин, то не пытался… ну… увести у Курта. Это было… ну… знаешь, дружеское предложение. Не хочется, чтобы ты считала меня гадом.

– Я не считаю тебя гадом. – Я улыбаюсь в ответ.

Но Джош смотрит на вычурный балкон, на резную каменную арку, на огромный рекламный плакат зимних Олимпийских игр в Шамбери, на что угодно, кроме меня.

– Просто в прошлые выходные я понял, что, даже если у тебя есть парень, я все равно хочу с тобой общаться.

Это значит, он хочет быть для меня не только другом. Мое сердце сжимается от радости.

– В прошлые выходные? – переспрашиваю я.

– В Йом-Кипур, – уточняет Джошуа.

Джош бросает на меня взгляд, чтобы понять, слежу ли я за потоком его мыслей. И, заметив, что я ничего не поняла, он пускается в рассуждения, не дожидаясь моего вопроса. Кажется, он рад сменить тему разговора.

– Это период между Рош ха-Шана, который празднуют за день до нашего возвращения в школу…

– Это еврейский Новый год? – перебиваю я.

– Да, – Джош кивает. – Так вот, время между Рош ха-Шана и Йом-Кипуром нужно провести за размышлениями. Иудеи думают о совершенных ошибках, просят прощения, принимают важные решения. И Йом-Кипур отмечают как завершение этого непростого периода.

Мы обходим по разные стороны месье с бассет-хаундом, и, когда вновь оказываемся бок обок, я замечаю, что расстояние между нами сократилось вдвое.

– То есть ты хочешь сказать, что обдумал свою жизнь и… решил стать мне другом? Хотя и не придерживаешься еврейских традиций?

– Это может как-то помешать нашей дружбе? – Джош лукаво улыбается.

В ответ внимательно смотрю ему прямо в глаза.

Джошуа смеется, но затем задумчиво пожимает плечами:

– Не знаю. Есть что-то… поэтическое в этом времени года. И я же не говорю, что ко мне пришло духовное озарение. Да вообще, мне кажется, что в этом нет ничего особенного. Просто захотелось все как следует обдумать.

– Конечно, в этом нет ничего такого. Мои родители – католики, но никогда не ходят на мессу. Я даже не знаю, верят ли они в Бога. Но при этом каждый год ставят рождественскую елку, которая дарит нам всем ощущение покоя и счастья. В традициях на самом деле есть что-то хорошее.

– А ты веришь в Бога? – спрашивает Джош.

Его прямота почему-то не удивляет меня. Мы как раз подошли к громаде Нотр-Дама, отражение которого мерцает в темных водах реки, что протекает рядом. Какое-то время я смотрю на собор и только потом отвечаю:

– Я не знаю, во что верю. Меня можно считать агностиком. И одновременно свидетелем рождественской елки…

– Мне нравится твой подход. – Джош улыбается.

– А ты атеист, празднующий Йом-Кипур, – улыбаюсь я в ответ.

– Так и есть, – легко соглашается Джошуа.

Я никогда раньше не вела разговор на такую деликатную тему. Мы переходим по мосту к Нотр-Даму, величественному собору, построенному на острове Сите, большем из двух островов реки Сены, в самом центре Парижа.

– У меня вопрос, – говорит после непродолжительного молчания Джош. – Но не знаю, как задать его.

– Уверена, ты отлично справишься, – подбадриваю я, жалея, что не могу его шутливо подтолкнуть.

Повисает напряженная пауза, пока парень подыскивает слова.

– Курт – аутист? – Наконец решается он.

У меня внутри все сжимается. Но я щажу Джошуа, как и он только что пощадил мое собственное невежество.

– Да, – прямо говорю я. – У него то, что в «Диагностическом и статистическом справочнике по психическим расстройствам» раньше называли синдромом Аспергера, а теперь высокофункциональным аутизмом. На самом деле это одно и то же. Но это не заболевание в привычном нам смысле этого слова, оно не требует лечения. Просто его мозг работает немного иначе, чем у других. Вот и все.

Джош указывает на скамью в небольшом парке, разбитом рядом с Нотр-Дамом, я согласно киваю и направляюсь к ней. Мы садимся на незначительном расстоянии друг от друга.

– И как же работает его мозг?

– Ну… – Я протяжно вздыхаю. – Он чересчур умный и педантичный. Так что сарказм и метафоры – не его сильные стороны.

Джош кивает:

– Что еще?

– Курт плохо распознает выражения лиц, – пускаюсь я в объяснения. – Но очень хочет этому научиться, поэтому сейчас у него выходит лучше, чем раньше. Иногда он забывает, что нужно смотреть в глаза собеседнику и хотя бы время от времени улыбаться. Вернее, он улыбается, но только тогда, когда ему действительно весело. В отличие от нас.

Мое объяснение немного сбивчивое, потому что мне все еще не верится, что я вот так просто сижу на скамейке в парке – и не на территории школы, а в самом обычном городском парке, – а рядом со мной Джош Уассирштейн.

– То есть он просто честный, – подытоживает Джошуа.

– Да, честный, даже тогда, когда нужно было бы немного приврать. – Я смеюсь, но смех тут же обрывается: мне не хочется, чтобы Джош неверно истолковал мои слова. – Но не стоит воспринимать его честность как грубость. Каждый раз, когда Курт осознает, что обидел кого-то, он сильно расстраивается.

– Знаешь, это так по-французски – бояться задеть чьи-то чувства, а улыбаться только искренне. Американцы улыбаются по любому поводу и кому угодно, – говорит Джош, и в его голосе мне слышится… сожаление.

– Ты не такой, – произношу я, не сумев сдержаться.

Джош выглядит ошеломленным. Ему требуется время, чтобы собраться с мыслями.

– Да, мне говорили, что я плохо… умею справляться со своими чувствами, – вздыхает он.

– Знаю. – Я мешкаю. – Но это-то мне в тебе и нравится.

Он в удивлении приподнимает брови:

– Правда?

Я опускаю взгляд на скамейку. Каким-то образом расстояние между нами постепенно сокращается.

– Разве твоя улыбка не отражает веселье? – спрашиваю я. – Я знаю, что она искренняя. Ты улыбаешься не для того, чтобы я… – я качаю головой, и мои волосы подскакивают в такт движению, – или кто-то другой почувствовал себя лучше. Ты не будешь льстить кому-то или смеяться над чепухой. И не будешь молчать, если тебя что-то возмущает.

– Да. – Губы Джошуа медленно расплываются в улыбке.

– Вот именно об этом я и говорила. – Я с облегчением смеюсь.

– Что еще? – не унимается Джош.

– Ты о чем? – Я склоняю к плечу голову, всегда так делаю, когда мне что-то очень интересно.

– Что еще мне нужно знать о Курте? – спрашивает после секундного молчания Джош.

Он искренне интересуется моим другом, а это значит, что мы будем больше времени проводить вместе. Сердце снова сжимается от счастья.

– Больше нечего, – отвечаю я. – Он не эрудит, не вундеркинд, не математический гений… В смысле… не пойми меня неправильно, он исключительный человек, но не уникальный. Знаешь, на этом свете нет ничего хуже стереотипов. Хотя, знаешь, Курт действительно получает удовольствие от спокойной, размеренной жизни, когда все находится на своих местах и не происходит ничего необычного.

Джош снова улыбается:

– Дай догадаюсь. Суши?

– Да, причем не меняется ни время, ни день недели, ни ресторан, – киваю я.

Мы с Куртом встречаемся каждый раз после еженедельного сеанса терапии, но Джошу не нужно этого знать.

– И одно и то же блюдо? – спрашивает с любопытством Джошуа.

– Суши с креветками и мисо-суп, – признаюсь я. – Но я всегда заказываю блюдо дня, даже не спрашивая, что мне приготовят. Прошу официанта удивить меня.

На башнях Нотр-Дама грохочут колокола. Мы пугаемся, прикрываем уши и смеемся. Колокола звонят громко, сливаются со звуками большого города, и эта какофония оглушает. На таком близком расстоянии сложно даже разобрать мелодию. Они звонят, звонят и звонят, и мы складываемся пополам от смеха, пока звон не прекращается.

А потом вдруг расстояние между нами исчезло. Я почувствовала, как его джинсы трутся о мои голые ноги, ощутила каждое его, даже самое мимолетное движение. Мои нервы напряглись до предела. Все мои пять чувств обострились.

– Это был намек для меня, – говорю я, кивнув в сторону собора.

– Не возражаешь, если я провожу тебя? – Голос Джошуа звучит взволнованно, будто он пытается перевести дыхание. – Мне нужно забрать кисть в «Graphigro». Это магазин художественных принадлежностей в нескольких кварталах от ресторана.

Не знаю, действительно ли ему нужна новая кисть или он придумал это оправдание, чтобы провести со мной еще несколько минут, но я принимаю его предложение.

Сегодня какой-то нереальный вечер. Мы переходим Аркольский мост и оказываемся на правом берегу. От Сены пахнет металлом и мочой, но мы не обращаем на это внимание. Мы словно очутились в гигантском пузыре. Даже окружающие нас звуки – рев машин, шум шагов сотни прохожих, грохот от близлежащей стройки – все слышится приглушенно. Вместо этого я ясно различаю, как в груди бьется сердце, как уверенные шаги Джошуа отражаются от тротуара, как штанины его джинсов шаркаются друг о друга.

«Пригласи меня на свидание, – повторяю я про себя, словно мантру. – Пригласи меня на свидание, пригласи меня на свидание, пригласи меня на свидание…»

– Чем занимаешься в эти выходные? – не выдерживаю я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал как ни в чем ни бывало. – В смысле, тебя же не наказали, не так ли?

Ох, кажется, я все испортила.

Но Джош с улыбкой смотрит на меня:

– Директриса вызвала меня к себе, чтобы убедиться, что в этом году я «с должным рвением отнесусь к учебе». Но она не наказала меня. Пока что.

Понятия не имею, что на это ответить.

– Вообще-то, – продолжает он, – я собирался в Мюнхен.

Я резко останавливаюсь. Школьными правилами запрещено уезжать из города без разрешения администрации, не говоря уже о поездке в другую страну. Кто-то врезается мне в спину. Я лечу вперед, и Джош тянется, чтобы подхватить меня, но мне и самой удается удержаться на ногах. Его рука ненадолго повисает в воздухе, а потом медленно возвращается в карман.

И на мгновение я жалею, что не упала.

– Так… эм… Мюнхен. В эти выходные? – бормочу я.

Джош смотрит на меня, проверяя, все ли со мной в порядке, а потом говорит:

– Да. На Октоберфест.

Я хмурюсь:

– Но ведь еще только сентябрь.

– Ага, но большая часть фестиваля проходит уже в этом месяце. Меня тоже удивляет, почему его не назвали Сентябрьфест. – Джошуа улыбается, снова демонстрируя очаровательные ямочки, и я под его взглядом буквально превращаюсь в желе. – Я хочу посетить как можно больше стран до окончания школы. А в Германии я никогда не бывал.

– Ты путешествуешь один? – удивляюсь я.

Я впечатлена. Может, даже испытываю благоговение.

– Да, – кивает Джош. – Мой поезд уходит завтра утром.

На другой стороне улицы появляется Курт. Он смотрит на телефон, скорее всего, чтобы написать мне сообщение, потому что я опаздываю на целую минуту. Я окликаю друга. Курт снимает капюшон и, откинув волосы с глаз, с удивлением смотрит на нас с Джошуа.

Я в смущении вожу ногой по тротуару:

– Ну… вот и моя остановка.

– Может, я как-нибудь составлю вам компанию? – Джош тоже неловко переступает с ноги на ногу.

О боже мой!

– Я такая идиотка! – восклицаю я.

– Извини, – хохочет он. – Мне так жаль! Поужинаешь с нами? – Он все еще смеется: – Я дразнил тебя.

– Но я серьезно. – Я сжимаю компас. – Поешь с нами?

– Все нормально. Мне правда нужно забрать кисть. Кроме того, – Джош бросает взгляд на Курта, – не хочу мешать вам.

– Ты не мешаешь.

Но Джош уже отступает в сторону боковой улочки, так и не отводя от меня взгляда.

– Увидимся через несколько дней! – кричит он. – Наслаждайся сырой рыбой.

– А ты наслаждайся шницелем! – кричу я в ответ и весело улыбаюсь.

Я смеюсь над нашими неловкими, никому, кроме нас, не смешными шутками, когда за плечом вырастает Курт. Он хмурится:

– Почему он был здесь? Как это случилось?

Джош наконец-то отворачивается. Я наслаждаюсь, рассматривая его фигуру в неясном свете фонарей. Он становится все меньше и меньше. Он доходит до поворота и оглядывается. Машет. Я машу в ответ, и Джошуа наконец исчезает.

– Не знаю, – озадаченно отвечаю я. – Я читала в комнате. А потом в ней появился он.

В воскресенье, ближе к полуночи, я лежала на кровати в обнимку с книгой Жоанна Сфара, как вдруг в мою дверь дважды постучали. Звук был настолько тихим, что вначале я решила, что мне просто показалось. И тут же я вспомнила о Джошуа. Но это не мог быть он. Кто же тогда, Курт? Нет, он бы сначала написал. Может, это соседка? А может, это розыгрыш: такое уже не раз случалось.

Я жду, пока пришедший что-нибудь скажет. Но за дверью тишина.

Продолжая прислушиваться, я возвращаюсь к чтению и снова слышу слабый стук. Я сжимаю в руке книгу в твердой обложке, которую вполне можно использовать как оружие, встаю с кровати и на цыпочках подхожу к двери.

– Да? – шепчу я.

– Это я, – доносится с другой стороны. – Джош.

Он добавляет свое имя, потому что еще не понял – его голос я узнаю при любых обстоятельствах. Сейчас все происходит как в моих фантазиях: полночь, мы вдвоем в моей комнате. Мое сердце пускается вскачь. Я встряхиваю примятые подушкой волосы и делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, но успокоиться не получается. Тогда я тихонько поворачиваю ручку, но мои руки трясутся так сильно, что мне не сразу удается открыть дверь.

– Привет, – шепчет он.

Оказывается, он все это время так близко стоял к двери, словно прислушивался к тому, что происходило в моей комнате.

– Привет, – отвечаю я.

Джош прислоняется к дверному косяку, отчего наши глаза теперь находятся почти на одном уровне. Мы молча рассматриваем друг друга. Вблизи он выглядит другим. Настоящим. А мне кажется, совершенным. Я бросаю взгляд в коридор. Там темно и пусто. Эта фантазия определенно мне знакома… пока он не поднимает пивную кружку.

Я хмурюсь, и лишь секунду спустя до меня доходит.

– Ты съездил! Ты действительно съездил, – восторженно шепчу я.

Джош салютует мне кружкой:

– Съездил.

– Ну и как? – Я улыбаюсь.

– Многолюдно. Громко. – Джошуа выглядит уставшим. – Как ярмарка, где полным-полно орущих детей и их пьяных родителей, пытающихся сбежать от собственных отпрысков. Майк и Дэйв точно вписались бы в эту картину.

– Фу. Настолько все плохо, да? – вздыхаю я.

– Можно с уверенностью сказать, что на следующие выходные я выберу новый пункт назначения, – усмехается Джош.

– Зато напротив Германии можно поставить галочку, – тихо смеюсь я.

Уголок рта Джошуа приподнимается в улыбке. Он протягивает кружку, и я засовываю книгу под мышку, чтобы взять ее. Кружка глиняная, тяжелая, с массивной крышкой и вырезанным на ней замысловатым узором.

– Она невероятно уродливая. – Я снова тихо смеюсь.

– Они все такие. А те, что в пивных палатках, еще хуже – простые стекляшки с криво приклеенным логотипом Октоберфеста. На этой хоть изображен бой на мечах. Видишь крошечных рыцарей перед баварским замком? Это самая интересная кружка, которую я смог найти.

И в этот момент я понимаю, что это – подарок! Джош выбрал ее для меня. И кружка внезапно становится самой красивой на свете. Я прижимаю ее к груди:

– Спасибо.

– Как тебе? – Он кивает на мою книгу.

– Нормально. Можешь взять ее, если хочешь.

Джош смотрит на свои кроссовки, затем поднимает голову, потом снова смотрит вниз.

– Ты знаешь, что нравишься мне. Верно? – решительно спрашивает он.

Мое сердце колотится так сильно, что он, вероятно, может это почувствовать. И на этот раз слова с легкостью срываются с моих губ:

– Останься здесь на следующие выходные. Сходи со мной на свидание, – шепчу я.

Глава 8

Джош не появляется в школе на следующий день. Ему разрешено прогулять еще три дня в честь праздника, который он не отмечает. Мне жаль, что у меня нет подходящего повода, но при мысли о пропуске урока или простом опоздании я тут же покрываюсь мурашками. Правда, у Джошуа были дела поважнее – его творчество. Поэтому я несказанно удивилась, когда, придя во вторник на первый урок, увидела его, развалившегося на стуле за партой. А ведь до звонка было еще целых пять минут.

Охватившее меня волнение уничтожило остатки утренней сонливости.

– Что ты здесь делаешь? – удивляюсь я.

Я что есть силы прижимаю блокнот к груди, меня переполняет счастье.

– П-привет. – Он выпрямляется. – Да… Смешная история.

Я вопросительно поднимаю бровь.

– Судя по всему, директора школы заинтересовало мое продолжительное отсутствие. И, судя по всему, она позвонила моим родителям. А те, судя по всему, подтвердили, что мы не празднуем Суккот.

– Судя по всему, тебя ожидает серьезное наказание? – Мои плечи опускаются.

Джош лишь кивает, подтверждая мои слова.

– Отстой. Мне так жаль. – Мне бы хотелось помочь Джо-шу, но не знаю как.

– Вообще-то, – Джош хлопает ладонью по парте и говорит тише, чуть подавшись вперед, – ситуация не настолько плоха.

– Да? – Я недоверчиво морщу нос.

Он смотрит на меня, а затем выразительно поднимает брови.

– Ох! – Я опускаю взгляд, стараясь скрыть свою радость. – Мм… И насколько тебя наказали?

– Всего на три недели, но… – Джош откидывается на спинку стула.

Я резко вскидываю голову.

– Я должен появляться в школе по субботам. – Он снова передергивает плечами. – Ерунда, буду тратить это время на рисование. Но это мое последнее предупреждение. Я теперь на испытательном сроке.

Мое сердце останавливается на несколько секунд.

– Последнее предупреждение? Перед исключением? – восклицаю я.

– Я не шучу. Но это все ерунда. – Скорее всего, на моем лице отражается паника, потому что Джошуа придвигается к краю стула. – Тебя успокоит, если я скажу, что это не первое такое предупреждение?

Я жду, пока он продолжит. Понятия не имею, почему его это не беспокоит.

– В прошлом году, – объясняет он, – я получил последнее предупреждение зимой, а потом весной. Так что это уже третье.

– Ну… будь осторожнее, – говорю я и как же банально это звучит. – В смысле, листва еще не опала, и тебе не захочется пропустить осень в Европе. Хотя в Нью-Йорке она красивее…

– Я буду осторожен, – неторопливо соглашается Джошуа и улыбается.

Я накручиваю локон на палец.

В нашу сторону склоняется Эмили Миддлстоун, сидящая через две парты от нас. На ее голове красуются дизайнерские очки, которые, как я уверена, подделка.

– Знаешь, будет очень глупо, если тебя попрут во время последнего учебного года.

– Да, Эмили. Это будет глупо. – Выражение лица Джошуа становится отрешенным.

Профессор Коул врывается в класс и резко останавливается.

– Я опоздала? – спрашивает она Джошуа.

– Нет. – Он качает головой.

– Значит, можно порадоваться, что вы наконец научились определять время. – Она лукаво улыбается.

Затем профессор проходит к кафедре, а я занимаю свое место.

Прямо напротив Джошуа.

Всю неделю мы, не таясь, бросаем друг на друга взгляды, хотя между нами все еще царит неловкость, и мы пока еще не готовы надолго остаться наедине. Наши отношения должны окрепнуть. В воздухе витает ощущение грядущих перемен. Ночью я часами не могла заснуть и тогда рассматривала пивную кружку, которую поставила на мини-холодильник возле кровати.

Джош больше не приходит ко мне в комнату. Он не появляется в столовой и из-за наказания пропадает в школе до ужина, после которого ученики противоположного пола уже не могут оставаться в одной комнате. Ему теперь категорически нельзя нарушать правила, и он, очевидно, больше не рискует. Поэтому я живу в привычном для себя графике: хожу на занятия, делаю домашние задания и стараюсь игнорировать лишние мысли, а также прожигающие взгляды Курта.

В четверг, перед основами государственного права, Джош поворачивается ко мне, взмахнув ручкой:

– Итак, суббота. Мое наказание заканчивается в шесть часов вечера. И после этого я готов встретиться с тобой в любое время.

В Париже можно гулять круглосуточно. А в шесть вечера уж точно.

– Да! – Меня охватывает приятное волнение.

– Так как это ты пригласила меня, то выбор места за тобой, верно? – Он указывает на меня ручкой.

В горле у меня пересохло. Да что там пересохло, Сахара бы позавидовала моему горлу.

Джош засовывает ручку в рот и сразу же вытаскивает.

– И что бы ты ни предложила, – улыбается он, – я соглашусь. Ты определенно услышишь «да». Можешь даже не переживать.

Я в ответ вспыхиваю.

Остаток учебной недели проходит в прострации. Теперь я понимаю, как нелегко приходится парням. Большинство наших свиданий планировал и организовывал Себастьен. И оказалось, что это чертовски сложная работа. Курт напоминает мне о Nuit Blanche. Белой ночи. Ночи, в которую не до сна. В первую субботу каждого октября музеи и галереи работают вплоть до рассвета. Эта традиция, возникшая в Санкт-Петербурге, распространилась по всему миру. Прижилась она и здесь, в Париже. Я же считаю, что для ночного фестиваля нет города лучше, чем Париж.

Не я одна слежу за часами. Ровно в vingt et une heures[19] – как только цифры на моем телефоне перескакивают с 20:59 на 21:00 – я слышу мгновенно узнаваемый звук – два тихих стука. Я нервно вздрагиваю. Вчера я сообщила Джошу время встречи, но не сказала, куда мы пойдем. Главным образом потому, что еще сама не знала.

Три года пустых мечтаний подходят к концу. Но что, если я ошиблась? Что, если это не то, чего я на самом деле хотела?

А что, если я стою на пороге великой любви?

Я открываю дверь.

Джош настолько сексуален, что аж колени подгибаются. Сегодня первая прохладная осенняя ночь, и он надел поразительно элегантное шерстяное пальто. Поднятый ворот говорит как о самоуверенности, так и о небрежности – таким и должен быть настоящий человек искусства. Я видела его в этом красивом пальто и раньше, но впервые он надел его для меня.

– Выглядишь потрясающе. – Слова срываются с его губ, не с моих.

Я надела платье с пышной юбкой, а волосы уложила аккуратными волнами. На моих губах красная помада. Маман как-то говорила, что если я захочу привлечь взгляды людей, то следует выбирать самый смелый, самый яркий цвет.

– Спасибо. Ты тоже. – Я закусываю нижнюю губу.

Джош прячет руки в карманы и нервно поднимает плечи.

У меня перехватывает дыхание, словно в воздухе недостаточно кислорода.

– Может, сходим в Центр Помпиду? У них проходит выставка одного странного финского фотографа. Говорят, он немного не в себе, но работы его мне кажутся интересными. Хотя, наверное, это глупо, и мы можем заняться чем-то другим, если хочешь…

– Нет, – прерывает меня Джошуа.

– Нет? – Кровь приливает к моим щекам.

– Я хотел сказать, что мы должны пойти на этого финна. Звучит круто, – уверенно заявляет Джош.

– Ох! – Я сглатываю застрявший в горле ком. – Ладно. Хорошо.

Следует долгая пауза.

– К сожалению, тебе придется выйти из комнаты.

Джош театрально отступает в сторону.

Я тоненько смеюсь, словно вдохнула гелия:

– Точно. Давненько я не ходила на них… То есть на свидания. Забыла, как надо себя вести.

Я закрываю за собой дверь, внутренне содрогаясь от унижения. Но не проходим мы и двух шагов, как моя дверь распахивается, словно коробочка, из которой выпрыгнул чертик.

Джош захлопывает ее одним ловким движением.

– Вот, черт! Мне очень жаль, что какой-то придурок сломал тебе замок, – улыбается он.

Я наконец-то расслабляюсь и смеюсь. А потом мой кавалер произносит лучшее, что мог бы сказать:

– Все нормально. Я тоже давненько не ходил на них.

Моя улыбка становится шире раза в три.

– Просто дай мне свою руку. – Джош улыбается в ответ.

– Ч-что? – удивляюсь я.

– Свою руку, – повторяет он. – Дай мне ее.

Я протягиваю ему подрагивающую правую руку. И – в этот момент сбываются сотни моих желаний сразу! – Джошуа Уассирштейн переплетает свои пальцы с моими. По моему телу моментально разливается волна энергии, которая несется прямо в сердце.

– Ну вот, – говорит он. – Я давно этого хотел.

Не так давно, как я.

Глава 9

Центр Помпиду – музей современного искусства, огромное здание, которое словно вывернули наизнанку.

Его коммуникации выставлены напоказ и окрашены в различные цвета: водопровод – зеленым, трубы отопления и вентиляции – синим, электропроводка – желтым, эскалаторы и лифты – красным. Эти дерзкие цвета бросают вызов благородной парижской сдержанности. И по какой-то причине эти безумные детали неодолимо притягивают меня к этому музею.

Я хотела прогуляться, ведь я так мало хожу в обычные дни – суши-ресторан прямо за углом, не говоря уже о «Домике на дереве», – но Джош бросил быстрый взгляд на мои туфли и повел меня к ближайшей стоянке такси. Да, я надела самые высокие каблуки, какие только у меня были. Однако Джош по-прежнему оставался выше меня на добрых пятнадцать сантиметров. Правда, теперь мне не придется так уж сильно тянуться, если он попытается меня поцеловать. А я надеюсь, что он попытается.

Вестибюль музея производит не менее сильное впечатление. Когда мы проходим мимо информационной стойки, Джош снова берет меня за руку. У нас потные ладони. Мы поднимаемся на переполненных эскалаторах все выше, и выше, и выше, вдоль стены из стали и стекла. Сверкающие улицы Парижа тянутся к горизонту. Мы обсуждаем все, что привлекает наше внимание, – людей, машины, соборы, даже Эйфелеву башню, – но не потому, что нам больше не о чем говорить, просто нас окутывает чувство, что нам много чего нужно сказать друг другу. Но с чего начать?

Мы переходим на другой эскалатор, чтобы подняться на пятый уровень, и я становлюсь на ступеньку выше, поворачиваясь лицом к Джошуа. Теперь наши глаза на одном уровне. Мы начинаем смеяться, хотя для этого не было никакого повода, и тут он внезапно берет меня за руки и подается вперед.

Вот этот момент!

Джош медлит. А потом передумывает и отстраняется. Я наклоняюсь, подбадривая, как бы говоря ему, что это самый подходящий момент, его улыбка возвращается, наши глаза закрываются, его нос утыкается в мой и… бип!

Мы подпрыгиваем от неожиданности. Из его кармана снова раздается писк.

– Извини, – смущенно говорит Джош. – Извини.

Он отпускает мои руки и достает телефон, чтобы отключить звук. А потом вдруг неожиданно смеется.

– Что такое? – Все внутри меня трепещет.

– Он получил работу. – Мой любимый неверяще качает головой. – Он действительно устроился на работу.

Джош показывает мне экран телефона, с которого нам улыбается парень с взъерошенными волосами. Он поднял вверх указательный и средний пальцы – знак победы. Это лучший друг Джошуа, Этьен Сент-Клэр.

– Где Сент-Клэр сейчас учится? – Я улыбаюсь, несмотря на наш несостоявшийся поцелуй.

По неизвестным для меня причинам друга Джошуа чаще называют по фамилии.

– В Калифорнии. В Беркли. Он сказал, что устраивается на работу в кинотеатр, но я не поверил ему. – Джош снова качает головой, и мы переходим на последний эскалатор. – Он за всю свою жизнь ни дня не проработал.

– А ты? – интересуюсь я, потому что многие ученики из нашей школы совмещали занятия с работой.

Джош хмурится. Он стыдится своего ответа и признается:

– Нет.

– Я тоже, – вздыхаю я.

Нас обоих охватывает чувство вины за то, что мы родились в богатых семьях.

Джош снова смотрит на экран телефона. Я наклоняюсь и рассматриваю фотографию поближе.

– Уф. Это самая уродливая униформа на свете. Разве кто-то может выглядеть хорошо в бордовом полиэстере?

Джошуа улыбается.

Эскалатор заканчивается. Джош быстро печатает ответ, выключает звук на телефоне и убирает его в карман. Интересно, рассказал ли он Сент-Клэру о нашем свидании? Интересно, заслуживает ли эта новость внимания?

Мы направляемся к галереям, но наше внимание привлекает толпа, собравшаяся в ресторане на верхнем этаже. Столы убраны, и целая армия стройных моделей пробираются через толпу. На головах их красуются белые завитые парики, на губах – белая помада, на щеках вместо румян белые круги. Джош поворачивается ко мне и склоняет голову:

– Пойдем?

– Почему бы и нет, – заинтересовавшись происходящим, отвечаю я. – Мне кажется, там должно быть интересно.

Мы проскальзываем внутрь, и он подхватывает два бокала с проносимого мимо подноса. Уверена, мы самые молодые из собравшихся. А еще, похоже, это частная вечеринка. Из-за гула возбужденных голосов и странной, быстро сменяющейся музыки в зале необычайно шумно даже для Парижа.

– Как будто празднуют Новый год! – кричу я.

– Но не настоящий! – Джош наклоняется, чтобы прокричать мне в ответ. – Это как будто фильм какой-то, все такое ненастоящее! Я обычно встречаю Новый год в одиночестве в своей спальне, смотрю телевизор.

– Да! Именно! – соглашаюсь я.

Джош передает мне бокал и кивком указывает на гигантскую декоративную алюминиевую конструкцию. Мы ныряем под нее. Здесь немного тише, и я поднимаю бокал:

– За Новый год? Или новый учебный год?

Он театральным жестом прижимает руку к сердцу:

– Мне очень жаль, но я не стану пить за это.

– Ладно. – Я смеюсь. – Как насчет… комиксов? Или Жоанна Сфара?

– Предлагаю тост, – Джош с насмешливой серьезностью поднимает бокал, – за новые начинания.

– За новые начинания, – подхватываю я.

– И за Жоанна Сфара, – не унимается Джош.

– И за Жоанна Сфара. – Я снова смеюсь.

Раздается звон бокалов, и я замечаю, что Джошуа смотрит мне прямо в глаза, так, как принято у французов. Моя улыбка становится шире.

– Ха! Я так и знала, – восклицаю я.

– Что знала? – не понимает Джош.

– Ты смотрел мне в глаза, – поясняю я. – Мне всегда казалось, что ты притворяешься, будто не знаешь местных традиций. Но ты их знаешь, потому что слишком хорошо все подмечаешь.

С видом победителя я делаю глоток шампанского. Пузырьки щекочут кончик языка, и на моем лице расплывается такая довольная улыбка, что Джош не может сдержать смех.

Спасибо Франции за то, что алкоголь здесь можно пить с восемнадцати лет, а мы по местным меркам уже почти совершеннолетние. В Америке этот номер бы не прокатил.

– А вдруг я смотрел на тебя потому, что мне этого просто хотелось? – Джош удивлено приподнимает брови.

– Готова поспорить, ты и французский знаешь, – бросаюсь я в наступление. – Ты никогда не говоришь на нем в школе, но держу пари, у тебя с ним нет никаких проблем. Люди сколько угодно могут притворяться глуповатыми, но некоторые поступки выдают их.

Джошуа натужно кашляет. Кажется, пузырьки попали ему не в то горло.

– Притворяться глуповатыми? – отдышавшись, сипит он.

– Я права, верно? – не унимаюсь я. – Ты свободно говоришь на французском.

Джош качает головой:

– Не у всех из нас, знаешь ли, один из родителей француз.

– Но я готова поспорить, что ты прекрасно знаешь язык. – Меня не так-то просто сбить с толку.

– Может быть, да… А может быть, и нет. – Он снова улыбается.

– Тогда почему притворяешься, будто ничего не знаешь? – Я кручу в пальцах ножку бокала. – И будто тебе на все плевать?

– Мне на самом деле плевать. На многое, – уточняет он.

– Тогда зачем притворяешься глуповатым?

Он делает еще один приличный глоток шампанского.

– Знаешь, ты задаешь слишком сложные для первого свидания вопросы, – хитро щурится Джош.

Кошмарный румянец заливает мои лицо и шею.

– Извини, – бормочу я.

– Все нормально. Мне нравятся девушки, которые бросают мне вызов, – усмехается Джошуа.

– Я не хотела бросать тебе вы… – пытаюсь я объяснить свое поведение, но Джош прерывает меня:

– Все нормально, расслабься.

Я выгибаю бровь, и он смеется.

– Серьезно, – говорит он. – Мне нравятся умные девушки.

Мой румянец становится еще ярче, хотя, казалось, куда еще. Интересно, он знает, что я лучшая ученица в классе? Я никогда не говорю о занятиях, потому что не хочу, чтобы люди судили обо мне по школьным оценкам. А еще я знаю, что его бывшая девушка, Рашми, тоже умна. Она в прошлом году заняла по оценкам второе место.

Джош что-то еще говорит, но его слова тонут в резко усилившемся шуме из ресторана. Я качаю головой. Он снова пытается что-то сказать, но я все еще его не слышу, поэтому любимый берет меня за руку. Поставив пустые бокалы на проносимый мимо поднос, Джош ведет меня мимо разрозненных групп гуляк, а потом мы наконец-то вываливаемся в коридор, хватая ртом воздух и отчаянно хохоча.

Примечания