Читать онлайн книгу «Лола и любовь со вкусом вишни» автора Стефани Перкинс, книга из серии «Анна и французский поцелуй»

Его имя взрывается внутри меня грохотом канонады. Я бросаюсь к окну. Занавески в его комнате открыты. Сумки на полу, но самого Крикета нигде не видно. Что я теперь скажу ему при встрече? Чтоб перестал рушить мою жизнь?

И с какой стати ему вдруг приспичило приглашать меня на свидание?

И Макс о нем знает. Это не так уж важно, но тем не менее. Макс не из тех, кто станет обижаться на подобное, он… просто возьмет на заметку. До поры до времени. Поверил ли он, когда я сказала, что люблю его? Что Крикет мне даже не нравится?

И я действительно люблю Макса. Правда, насчет всего остального я не уверена…

Посвящается Джарроду, лучшему другу и по-настоящему любимому человеку

Глава первая

У меня всего три простых желания. Не так уж много.

Первое – это появиться на Зимнем балу в костюме Марии-Антуанетты. Хочу парик, устроенный так, чтобы в нем можно было спрятать птичку, и пышный кринолин – такой, чтобы удалось протиснуться в двойные двери. Правда, юбки придется поднять повыше, чтобы все увидели мои солдатские ботинки на платформе. Ведь, несмотря на все оборки, в глубине души я та еще панк-рок-штучка.

Второе желание – чтобы родители смирились с моим бойфрендом. Они его ненавидят. Ненавидят его осветленные волосы с черными корнями, руки, покрытые татуировками в виде паутины и звезд. Они говорят, у него чересчур тонкие брови, а улыбка больше напоминает гримасу. И еще их тошнит от его музыки, которая постоянно грохочет в моей комнате, а в те вечера, когда его группа должна играть в клубе, мы вечно спорим насчет комендантского часа.

Третье желание – никогда, никогда, никогда больше не видеть близнецов Беллов. Никогда.

Но обсудим лучше моего бойфренда. Я понимаю, что ждать одобрения родителей не стоит, но, честно говоря, мне было бы намного легче жить, если б они смирились с тем, что Макс тот самый единственный. Я имею в виду конец всем этим раздражающим меня правилам, ежечасным проверочным звонкам на свиданиях и – что самое главное – конец воскресным завтракам.

Мой отец, Натан, пододвигает тарелку с золотистыми вафлями поближе к моему бойфренду. Через весь стол. Он у нас старинный, фермерский. На самом деле это не вопрос. Скорее команда, означающая, что родители закончили допрос и мы можем идти. Своего рода награда за то, что мы выдержали этот завтрак. Конечно, мне бы хотелось проводить воскресные свидания в куда более непринужденной обстановке.

Макс берет две штучки и поливает их домашним малиново-персиковым сиропом:

Очень аккуратно поливает, так, чтобы сироп покрыл всю поверхность вафель. Вопреки общему впечатлению, он весьма аккуратен и осторожен от природы. И по субботам Макс никогда не пьет и не курит травку. Поскольку ему вовсе не улыбается плестись на воскресный проверочный завтрак с похмелья. Хотя мои родители, похоже, этого ждут не дождутся. Доказательство его распущенности!

– Спасибо, Энди. – Натан кивает головой в сторону Энди, у которого своя домашняя пекарня. – Это его рук дело.

– Очень вкусно. Спасибо, сэр. – Макс и бровью не ведет. – Лола, тебе положить еще?

Я напряженно выпрямляюсь, и семь дюймов пластмассовых браслетов на правой руке со стуком ударяются друг о друга.

– Хм… похоже, двадцать минут уже прошло. Уходим. – Я перевожу умоляющий взгляд на Энди – единственного, кто мог бы отпустить нас пораньше. – Мы можем идти?

– Нет. – Я пытаюсь сдержать отрыжку – рыгать неприлично.

Когда Макс не трудится на ниве инди– или панк-рока, он работает на власти Сан-Франциско. Натана бесит то, что Макс не интересуется учебой в колледже. Но чего мой отец совершенно не в состоянии оценить, так это блестящий ум Макса. Он читает труды по философии, авторы которых люди с труднопроизносимыми именами, и смотрит тонны документалистики на политические темы. Я даже не отваживаюсь о чем-то с ним спорить.

Макс вежливо улыбается, но его темные брови ползут вверх.

– А в группе? – спрашивает Энди. – Не собирается ли какой-нибудь исполнительный продюсер заскочить в пятницу?

Мой бойфренд хмурится. Парень из звукозаписывающей компании все никак не появится. Поэтому Макс меняет тему и рассказывает Энди о предстоящем выходе альбома «Амфетамин». Мы с Натаном в это время обмениваемся гримасами. Естественно, отец будет все отрицать, однако он в очередной раз не нашел ничего, что могло бы опорочить Макса. Не считая возраста, конечно.

Вот она – настоящая причина ненависти родителей к моему бойфренду.

Их бесит то, что мне семнадцать, а Максу уже двадцать два.

Но я твердо верю в то, что возраст не имеет значения. Всего каких-то пять лет, у моих родителей разница и то больше. И тем не менее упоминать об этом абсолютно бесполезно, так же как и о том, что Натану было столько же, когда они с Энди начали встречаться. Это их только подстегивает.

– Может, я и был в его возрасте, но Энди уже исполнилось тридцать, – всегда возражает Натан. – Уже не подросток. И мы оба успели до этого повстречаться с несколькими парнями, так что у нас было достаточно жизненного опыта. Нельзя бросаться в омут с головой. Надо быть осторожной.

Они уже не помнят, каково это – быть юным и влюбленным. Естественно, я бросаюсь в омут с головой. Если речь идет о ком-то вроде Макса, было бы глупо не броситься. Мой бойфренд считает это забавным, ну, что у меня такие строгие родители. В конце концов, разве пара престарелых гомосексуалистов не должна симпатизировать сексуальному и даже немного брутальному парню?

Это так не похоже на правду, что даже обидно.

И не важно, что я примерная дочь. Я не пью, не принимаю наркотиков и даже не выкурила ни одной сигареты. Я не била их машину – я вообще не вожу, так что им не надо оплачивать дорогую страховку, – и у меня есть работа. У меня хорошие отметки в школе. Ну, не считая биологии, но разбираться в строении эмбриона свиньи я отказываюсь категорически. Это принципиально. И еще у меня всего одна дырка в ухе и никакой подводки. До сих пор. Я даже не стесняюсь обнимать родителей на публике.

Кроме тех случаев, когда Натан, собираясь на пробежку, надевает на голову повязку от пота. Ну правда!

Я убираю посуду со стола, надеясь, что так все быстрее закончится. Сегодня Макс ведет меня в одно из моих любимых местечек – японский чайный садик, – а потом забросит на вечернее дежурство. И я очень надеюсь, что, останавливаясь на светофорах, мы проведем незабываемые минуты в его «шевроле-импала» 1964 года выпуска.

Я облокачиваюсь на столешницу, мечтая о машине Макса.

– Я удивлен, что она не нацепила свое кимоно, – заявляет Натан.

– Что? – Ну вот, я снова выпала из реальности, и все тут же заговорили обо мне. Ненавижу это.

– Китайская пижама для японского чайного садика, – добавляет Натан, указывая на мои красные шелковые штаны. – Что подумают люди?

Я не верю в моду. Я верю в костюм. Жизнь слишком коротка, чтобы каждый день быть одним и тем же человеком. Я закатываю глаза, давая знать Максу, что понимаю, как глупо ведут себя мои родители.

– Наша маленькая королева перевоплощений, – улыбается Энди.

– Да, потому что они новые. – Я хватаю его тарелку и выбрасываю остатки еды в миску Бетси.

Глаза собаки округляются, и она в один присест съедает остатки вафель.

Полное имя Бетси – Райская Бетси, несколько лет назад мы забрали ее из «Ветеринарного контроля». Она дворняга, но выглядит в точности как золотистый ретривер, только черного цвета. Я хотела черную собаку, а Энди однажды вырезал статью – он постоянно вырезает статьи – о подростках, которые умирают от передоза, или подхватывают сифилис, или беременеют, а потом их исключают из школы… В общем, в той статье говорилось, что черных собак забирают из приюта в последнюю очередь, что фактически равносильно убийству. Я считаю это настоящим собачьим расизмом. Бетси просто душка.

– Лола, – невозмутимо говорит Энди, – я еще не закончил.

– Лола, – с нажимом произносит Натан, и я даю Энди чистую тарелку.

Если они заметят, что Бетси уже клянчит новую порцию вафель, то, конечно, начнут раздувать из мухи слона. И все это на глазах у Макса.

– Ты с ней уже гуляла сегодня? – спрашивает Натан.

– Еще до того, как я начал готовить, – говорит Энди. – Пора бы выйти еще раз.

– Почему бы тебе не сходить с ней сейчас, а мы пока посидим с Максом? – спрашивает Натан. Естественно, это не вопрос, а очередной приказ.

Я бросаю взгляд на Макса. Он закрывает глаза, не в силах поверить, что они опять проделывают этот трюк.

– Никаких возражений. Ты хотела собаку, и тебе с ней гулять.

Одна из фраз Натана, которые бесят меня больше всего. Изначально предполагалось, что Райская Бетси будет моей собакой, однако вместо этого она всей душой привязалась к Натану, а на нас с Энди почти не обращает внимания. Мы просто с ней гуляем, кормим. Я беру совок, пакетики для экскрементов и поводок, собственноручно вышитый сердечками и матрешками, в то время как собака уже с боем рвется наружу. Настоящий берсерк.

Я бросаю на Макса извиняющийся взгляд, и мы с Бетси выходим за дверь.

Наше крыльцо от тротуара отделяет двадцать одна ступенька. Куда бы вы ни пошли в Сан-Франциско, вам везде придется спускаться и подниматься по лестницам. На улице удивительно тепло, так что помимо пижамных штанов и пластмассовых браслетов на мне еще только коротенький топик. А также огромные белые очки в стиле Жаклин Кеннеди-Онассис и парик, превращающий меня в длинноволосую брюнетку, причем кончики волос выкрашены в изумрудный цвет. Ну и черные балетки. Настоящие балетки, а не плоские туфельки с одноименным названием.

Моя «Нью-Йоркская резолюция» запрещает надевать один и тот же наряд дважды.

Солнце ласково пригревает плечи. И неважно, что уже август, рядом с заливом температура почти не меняется в течение всего года. Здесь всегда классно. Сегодня я ужасно рада такой странной погоде, поскольку мне не придется надевать на свидание свитер.

Бетси писает на аккуратно подстриженный газон возле соседской лавандовой двери в викторианском стиле – она всегда тут писает, что я полностью одобряю, – и мы идем дальше. Несмотря на размолвку с родителями, я счастлива. У меня романтическое свидание с парнем, прекрасные перспективы на работе, а впереди еще одна неделя летних каникул.

Мы гуляем вверх и вниз по огромному холму, который отделяет мою улицу от парка. И почти сразу натыкаемся на корейского джентльмена в велюровом спортивном костюме, который радостно нас приветствует. Он занимается тай-чи[2] под пальмами.

– Привет, Долорес! Как прошел день рождения?

Мистер Лим – единственный человек (не считая родителей, когда они сердятся), который называет меня полным именем. Его дочь Линдси – моя лучшая подруга, они живут несколькими улицами выше.

– Здравствуйте, мистер Лим. Просто божественно! – Мой день рождения был на прошлой неделе. У первой среди ребят из всей параллели, и мне это нравится. Это придает мне некий флер взрослости. – Как идут дела в ресторане?

– Очень хорошо, спасибо. На этой неделе все спрашивают филе говядины по-японски. Пока, Долорес! Привет родителям.

Опять это имечко пожилой леди, в честь которой меня, собственно, и назвали. Моя прабабка Долорес Дикс умерла за несколько лет до моего рождения. Она была бабушкой Энди, да и просто потрясающей женщиной. Одной из тех, что носили шляпы с перьями и участвовали в протестных маршах, отстаивая гражданские права. Долорес стала первым человеком, которому Энди решился открыться. Ему было тринадцать. Они были очень близки, и после смерти бабушка завещала Энди свой дом. Тот самый, в котором мы живем, викторианский особняк мятного цвета в районе Кастро[3]. И который никогда в жизни не смогли бы себе позволить, если б не щедрое завещание Долорес Дикс. Мои родители довольно обеспечены, но по сравнению с соседями… Ухоженные домики на нашей улице с их причудливо декорированными карнизами и экстравагантными резными орнаментами просто кричат о «старых деньгах». То же касается и лавандового соседского домика.

Мое имя связано также и с этим парком, Парком миссии Долорес. И это не случайность. Прабабушку назвали Долорес именно из-за близлежащей миссии, которая, в свою очередь, ведет свое название от речки, а оно звучит так «Эройо Де Нуэстра Сеньора Де Лос Долорес». Что переводится как «Наша Леди Печального Ручья». А кто не мечтает быть названным в честь депрессивного ручейка? Плюс неподалеку проходит главная улица, которая также называется Долорес. Это даже немного пугает.

Райская Бетси завершает свой туалет, и мы направляемся к дому. Я надеюсь, что родители не слишком истязали Макса. На сцене он ведет себя дерзко, но в душе – полный интроверт, и выносить эти встречи для него не так уж просто.

– Раньше я думал, что даже с одним заботливым отцом справиться весьма трудно, – сказал парень однажды. – Но два? Твои папочки сведут меня в могилу, Ло.

Мимо проносится грузовик, и, как ни странно, мое хорошее настроение мгновенно сменяется беспокойством. Мы ускоряем шаг. Должно быть, Максу уже совсем невмоготу. Не знаю почему, но чем ближе я подхожу к дому, тем хуже себя чувствую. В голове прокручиваются жуткие сцены: мои родители так замучили Макса вопросами, что он решил, я ему больше не подхожу.

Во мне теплится надежда, что однажды, когда мы пробудем вместе уже достаточно долго – дольше одного лета, – родители наконец поймут, что он тот самый, мой единственный, и перестанут обращать внимание на возраст. Но несмотря на их нежелание видеть правду, родители не так уж глупы. Они поддерживают общение с Максом, понимая, что, если запретят нам встречаться, мы можем попросту сбежать. Тогда я перееду в его квартиру, устроюсь на работу стриптизершей или стану принимать наркотики.

Но сейчас я бегу с холма и тяну за собой Бетси. Что-то не так. Во мне зреет уверенность, что это конец: Макс ушел, не выдержав жарких баталий с моими родителями по поводу бессмысленности его жизни.

Но вот я наконец добегаю до своей улицы, и все встает на свои места.

Но он наверняка принадлежит очередному арендатору. Это точно, так всегда бывает. Последние – супруги, пахнущие детской присыпкой и коллекционирующие странные медицинские штучки типа сморщенной печени в формальдегиде и огромных моделей вагин, – съехали неделю назад. За последние два года здесь сменилась целая куча арендаторов, и каждый раз, когда съезжают очередные люди, мне становится очень плохо. До тех пор, пока не заезжают следующие.

Я подхожу ближе, чтобы получше разглядеть фургон. Кто-нибудь уже вышел? В прошлый раз, когда мы здесь проходили, я не заметила в гараже машины, но, с другой стороны, я не имею привычки подглядывать за соседями. Там, впереди, на тротуаре стоят двое. В этом я уверена. Я напрягаю зрение и с облегчением, хотя все же немного волнуюсь, понимаю, что это обычные грузчики. Бетси тянет за поводок, и я ускоряю шаг.

Уверена, мне не о чем беспокоиться. Шансы не так уж велики.

Правда… шанс все-таки есть. Грузчики выносят из фургона белый диван, и мое сердце начинает стучать сильнее. Неужели это тот самый? Любовное гнездышко, где я уже сидела раньше? Нет, не может быть. Это не тот. Я всматриваюсь в глубину фургона, пытаясь разглядеть что-нибудь знакомое, но натыкаюсь на современную, совершенно незнакомую мебель.

Я улыбаюсь во весь рот и с этой улыбкой ребенка, чего раньше ни за что бы себе не позволила, подхожу к грузчикам. Они что-то бурчат и кивают. Лавандовая дверь гаража открыта, не то что раньше. Это уже хорошо. Я внимательно рассматриваю машину, и меня немного отпускает. Маленькая, серебристого цвета, она совершенно мне незнакома.

Энди явно удивлен радостью в моем голосе. Мы никогда не поднимали эту тему, но он знает о том, что произошло несколько лет назад. Он знает, как я боюсь их возвращения, как переживаю из-за каждого отъезда соседей.

– Что? – с улыбкой спрашиваю я, но, увидев выражение лица Макса, тут же становлюсь серьезной.

Энди беспокоится обо мне, и это очень трогательно. Я отпускаю Бетси с поводка и проскальзываю на кухню. Чтобы убить время и поскорей уйти на свидание, я собираю посуду со стола и складываю в раковину.

– Нет, – со смехом отвечаю я. – А что? Они привезли пластиковую вагину? Или чучело жирафа? Или средневековые доспехи? Что?

Макс смотрит на меня с нескрываемым любопытством:

– Твои родители сказали, ты знаешь эту семью.

Они говорят что-то еще, но я не разбираю слов. Ноги несут меня к окну, хотя внутренний голос приказывает остановиться. Это не могут быть они. Там была чужая мебель! И чужая машина! Но люди покупают новые вещи. Мой взгляд прикован к соседской входной двери. На крыльце вдруг появляется фигура. Тарелки, которые я держу в руках – и чего я в них вцепилась? – падают на пол.

Глава вторая

– Она такая же красавица, как и на экране. – Я тыкаю в миску с печеньем и рисовыми крекерами. – Впрочем, как всегда.

Хотя его равнодушие меня немного успокаивает, я не могу отвлечься от грустных мыслей. Я облокачиваюсь на перила беседки, оформленной в стиле чайного домика, и от порыва ветра ровная гладь близлежащего бассейна покрывается рябью.

Глаза Макса за стеклами очков в стиле Бадди Холли[4] слегка щурятся. В этом мы с ним похожи – что у него, что у меня отвратительное зрение. Я люблю, когда он надевает очки. Крутой рокер встречается с сексуальной ботаничкой. Макс надевает очки только вне сцены, ну и еще когда играет на акустической гитаре. Они добавляют его облику нотку чувственности. Макс очень следит за своей внешностью. Возможно, кто-то посчитает это тщеславием, но я его понимаю. Первое впечатление можно произвести лишь один раз.

– Так просвети меня, – продолжает он. – Когда вы, ребятки, были первокурсниками…

– Ладно, когда ты была первокурсницей… Она была тебе дорога, так? И ты до сих пор из-за этого страдаешь?

Парень хмурится так, словно пропустил половину спектакля. Что, в общем-то, правда. И я не собираюсь его просвещать.

– Так вот почему ты разбила те тарелки! Это все твои старые девчачьи штучки.

На то, чтобы ликвидировать устроенный мной беспорядок, уходит минут пятнадцать. Осколки фарфора и кусочки яичницы застряли между досками пола, а липкий малиново-персиковый сироп намертво прилип к плинтусам.

Макс наливает себе очередную чашку жасминового чая:

– Я ее вовсе не идеализирую. Просто когда мы были помладше, она казалась такой… офигенной. Талантливая девчонка и к тому же моя соседка. Я имею в виду, мы постоянно проводили время вместе, играли в Барби и в «Правду или действие». Просто было очень больно, когда она вдруг от меня отвернулась, вот и все. Не могу поверить, что ты о ней не слышал, – добавляю я.

– Она дважды входила в тройку победителей на международных соревнованиях. Серебряные медали. В этом году на нее возлагают большие надежды.

– Ее портрет печатали на коробке с хлопьями.

– Небось, на И-Бэе они уходили аж по девяносто девять долларов. – Парень нежно касается своим коленом моего под столом. – Кому, черт возьми, есть до этого дело?

– Мне нравились ее костюмы. Шифоновые оборки, бисер и кристаллы Сваровски, коротенькие юбочки… – бормочу я.

– Коротенькие юбочки? – Макс залпом проглатывает остатки чая.

– У нее была такая грация, осанка, уверенность в движениях… – Я выпрямляюсь. – И великолепные сияющие волосы. Совершенная кожа.

– Совершенство переоценивают. Совершенство – это скучно.

– Нет, – отрезает Макс. – Ты восхитительно странная, и я не хотел бы в тебе ничего менять. Допивай свой чай.

Я заканчиваю, и мы идем прогуляться. Японский чайный сад не особенно велик, но зато очень красив. Клумбы с душистыми цветами насыщенных тонов перемежаются с причудливо подстриженными растениями. Их зелено-голубые оттенки успокаивают. Извилистые тропинки приводят к статуе Будды, прудам с рыбками, красной пагоде и деревянному мосту в форме полумесяца. Единственные звуки здесь – это пение птиц и тихие щелчки фотокамер. Абсолютный покой. Просто волшебно.

Потайные уголки, идеально подходящие для поцелуев.

Мы находим милую, уединенную скамеечку, Макс обхватывает мое лицо руками и прижимается губами к моим губам. Я так этого ждала. Нежные поцелуи сменяются грубыми, от парня пахнет жвачкой и табаком.

Мы встречаемся все лето, а я до сих пор к нему не привыкла. Макс. Мой бойфренд. Мы познакомились в тот вечер, когда родители впервые отпустили меня в клуб. Линдси Лим ушла в туалет, и я осталась стоять абсолютно одна возле бетонной стены. Макс направился прямо ко мне с таким видом, словно делал это уже сотню раз.

– Прости, – сказал он. – Ты, наверное, уже заметила, что я все время на тебя пялюсь.

Это была правда. От его взгляда по коже бежали мурашки, хоть я и не была уверена, что он смотрит именно на меня. Маленький клуб оказался переполнен, и он вполне мог пялиться на любую из тех горячих штучек, что танцевали рядом.

– Лола Нолан. – Я поправила тиару и выровняла носки криперсов[5].

Макс спел это как в песне «Кинкс»[6]. Его голос немного охрип после концерта. На нем была простая черная футболка, которая, как я потом поняла, являлась для него универсальным прикидом. А под ней – широкие плечи, крепкие руки и татушка на изгибе локтя. Моя любимая. В виде его тезки из фильма «Там, где живут чудовища» – маленький мальчик в шкуре белого волка.

Это был самый привлекательный парень, который когда-либо со мной заговаривал. В голове проносились бессвязные фразы, но сосредоточиться я не могла ни на одной. И уж тем более не могла что-то сказать.

– Как тебе концерт? – Парень пытается перекричать «Рамоунз»[7], которые уже вовсю зажигают на сцене.

– Ты был великолепен, – кричу я. – Никогда раньше не слушала вашу группу.

Вторую часть фразы я стараюсь кричать чуть потише, чтобы парень не подумал, будто я вообще не слышала о его группе. Лучше ему не знать, что это вообще мой первый концерт.

– Догадываюсь. Я бы тебя заметил. У тебя есть бойфренд, Лола?

Джоуи Рамон эхом повторяет за ним: «Эй, малышка. Я хочу быть твоим бойфрендом».

Парни в школе никогда не выражались так прямо. Не то чтобы у меня было много опыта, ну разве что месяц-другой свиданий то с одним парнем, то с другим. Большинство парней либо боялись меня, либо считали странной.

– А тебе какое дело? – Я выпятила челюсть с видом крайнего недоверия.

Макс внимательно оглядел меня снизу доверху, и уголки его губ поползли вверх.

Я обернулась назад и увидела стоявшую с широко открытым ртом Линдси Лим. Только девочка-подросток могла отреагировать с таким испугом и растерянностью. Понял ли тогда Макс, что мы еще школьницы?

– Почему бы тебе не оставить мне свой номер? – закончил Макс. – Мы бы встретились как-нибудь.

Наверное, пока я рылась в недрах сумочки, он даже слышал, как отчаянно колотится мое сердце. Увлажняющий крем, билеты в кино, рецепты вегетарианского бурито и куча флакончиков с разными лаками. Наконец я нашла маркер и только тогда осознала, что маркерами пользуются лишь школьники да фанаты. К счастью, парень вроде бы не придал этому значению.

Теплое дыхание Макса щекотало мою шею, пока я писала номер на его коже. Рука тряслась, но каким-то чудесным образом мне удалось вывести цифры вполне внятно. Уверенные строчки прямо под татушками. А потом парень улыбнулся своей фирменной улыбкой – одним уголком рта – и, не спеша, направился сквозь толпу потных тел к тускло освещенному бару. Я поймала себя на мысли, что не могу оторвать глаз от его спины. И, несмотря на то, что я дала ему номер, наверняка его больше не увижу.

Это случилось через два дня в автобусе, когда я ехала на работу. Макс пригласил меня в «Хайт» на ланч, и я чуть не скончалась от разочарования, когда пришлось ему отказать. Он предложил встретиться на следующий день. Но я опять работала. Тогда он предложил перенести все на послезавтра, и я поверить не могла в такое везение. Он по-прежнему хотел встретиться. «Да», – сказала я. Да.

На мне было розовое платье для свинга, а волосы – они у меня жгуче-черного цвета – я собрала в два пучка, напоминающих ушки Микки-Мауса. Мы выбрали фалафель[8] и обнаружили, что оба вегетарианцы. Макс рассказал, что вырос без матери, а я призналась, что вообще толком не знала родителей. А когда я смахнула последние крошки со рта, он наконец спросил: «Неудобно задавать такой вопрос, и все же. Сколько тебе лет?»

Должно быть, я выглядела сильно испуганной, поскольку Макс тут же напрягся, а я все никак не могла подобрать достойный ответ.

Я решила, что лучшая защита – это нападение.

– Я вижу, что у тебя очень миленькое, детское личико. И поскольку мне не хотелось бы тебя шокировать, лучше признавайся как есть.

Это правда. У меня круглое лицо, розовые щечки и торчащие уши. Куда более заметные, чем мне бы хотелось. Я скрываю это с помощью прически и макияжа. Плюс у меня неплохие формы. Я уже собиралась сказать правду, честное слово, когда парень вдруг не выдержал:

Я пожала плечами, но Макс понял, куда дует ветер.

– Восемнадцать? Пожалуйста, скажи, что тебе есть восемнадцать.

– Конечно же есть. – Я отодвинула подальше пустой пластиковый поднос. Внешне я казалась спокойной, но внутри бушевала буря. – Как бы я сюда попала, если бы мне еще не исполнилось восемнадцать?

Янтарные глаза Макса недоверчиво сощурились, и паника внутри меня вспыхнула с новой силой.

– И все же сколько тебе? – спросила я в третий раз.

– Мне двадцать два, Лола. И возможно, нашу беседу пора заканчивать. Прости, если б я знал…

– Я совершеннолетняя, – выпалила я, тут же почувствовав себя круглой идиоткой.

– Нет, – сказал Макс с улыбкой. – Ты рисковая.

Еще неделю мы целомудренно «ходили за ручку». И только после этого мне удалось развести его на поцелуи. Я явно нравилась Максу, и в то же время он меня побаивался. Тем не менее меня это не смущало. За последние годы это был единственный человек, который меня по-настоящему зацепил. За последние два года, если быть точной.

Все случилось в Главной публичной библиотеке. Мы встречались там, поскольку Макс решил, что это безопасное место. Но при виде меня – в коротком платьице и высоких ботинках – его глаза расширились, и я заметила в них целую бурю эмоций.

– Из-за тебя, наверное, немало парней попало в передряги, – усмехнулся Макс.

Я потянулась к его книге, случайно коснувшись его плеча.

Тогда парень взял меня за руку и увел подальше от людных столиков в пустынные закоулки стеллажей, прижал спиной к биографиям и спросил:

– Я плохой мальчик. – Макс подвинулся ближе.

– Нет. Ты очень хорошая девочка. Именно это мне в тебе и нравится…

Мальчик приподнял пальцем мой подбородок, и наши лица оказались совсем рядом.

Отношения развивались стремительно. Хотя я и пыталась замедлить развитие событий. Родители начали все чаще задавать вопросы. Они больше не верили, что я провожу столько времени с Линдси. Да и я понимала, что врать Максу, позволяя отношениям развиваться дальше, неправильно. Нужно было сознаться, сколько мне лет на самом деле.

Макс был в ярости. Он отсутствовал неделю, а когда позвонил, я уже почти потеряла всякую надежду. Он сообщил, что влюбился в меня. Я предложила ему встретиться с Натаном и Энди. Мысль о родителях приводила Макса в ужас – его отец был алкоголиком, а мать бросила сына в пятилетнем возрасте, – но он согласился. А потом весь мир ополчился против нас. А на прошлой неделе, в день своего семнадцатилетия, я потеряла девственность. У Макса дома.

После этого мы переспали еще раз. Не такая уж я и дурочка, кое-что знаю о подобных вещах. Поэтому не строю романтических иллюзий. Прочитав немало соответствующей литературы, я поняла, что девушкам требуется время, чтобы научиться получать от этого процесса удовольствие. Хотелось бы только, чтобы все наладилось как можно скорее.

Поцелуи у нас просто фантастические, так что я уверена, все так и будет.

Но сегодня я почему-то не могу сосредоточиться на губах Макса. Я ждала этого весь завтрак, и вот мы наконец здесь, а я в полном раздрае. Вдалеке звенят колокольчики.

Это из пагоды? Или откуда-то снаружи? И все, о чем я могу думать, это о Беллах.

Они вернулись. Сегодня я видела троих, Каллиопу и ее родителей. Остальных членов семьи пока не видно. Не то чтобы я ожидала увидеть Алека… Но с другой стороны…

Я вздрагиваю. Макс внимательно смотрит на меня. Когда мы перестали целоваться?

Макс мне не верит. Вот что бывает, если раньше бойфренд уже ловил тебя на лжи. Он грустно вздыхает, встает и шарит одной рукой в кармане. Видимо, ищет фонарик.

– Забудь. – Макс смотрит на часы в телефоне. – Как бы там ни было, нам пора идти.

Всю дорогу нас сопровождает тишина, если не считать музыки, гремящей из колонок. Макс подавлен, и я ощущаю укол вины.

Макс кивает на прощание, выруливая на дорогу, но я понимаю, что проблема не исчерпана.

Как будто у меня мало причин ненавидеть Беллов.

Глава третья

Моя начальница переставляет солонки с пугающей легкостью. В кинотеатре ночной перерыв между фильмами, и я использую это время, чтобы отодрать с рук масляный попкорн, прилипший к волоскам.

– Попробуй вот этим. – Анна протягивает мне влажные салфетки для новорожденных. – Это лучше, чем обычная салфетка.

Я отвечаю вежливым «спасибо». Несмотря на некоторую ее нервозность, Анна моя любимая коллега. Она чуть старше меня, очень милая и только-только поступила в институт киноиндустрии. У нее ослепительная улыбка. И широкая платиново-белая прядка в каштановых волосах. Заметный штрих. Плюс Анна постоянно носит ожерелье со стеклянной бусиной в виде банана.

А я симпатизирую людям, которые носят нетривиальные аксессуары.

– Черт побери, что это у тебя такое? – спрашивает единственный «посторонний» человек за конторкой. Или, точнее, на конторке – именно туда взгромоздился обалденно привлекательный бойфренд Анны с ярко выраженным английским акцентом.

Вот еще одна вещь, которая мне нравится в Анне. Бойфренд следует за ней повсюду.

– Что еще завалялось у тебя в карманах? Тряпочки для вытирания пыли? Полироль для мебели?

– Следи за собой, – усмехается Анна. – Или я почищу твои руки, Этьен.

– Сколько угодно, если мы останемся наедине.

Анна – единственный человек, называющий его по имени. Остальные зовут только по фамилии – Сент-Клэр. Не знаю почему. Просто так принято. Ребята переехали сюда недавно из Парижа, где вместе учились в старших классах. Париж! Я бы отдала все что угодно ради жизни в Париже, особенно если там учатся парни вроде Этьена Сент-Клэра.

Не то чтобы мне не нравился Макс. Просто у Сент-Клэра такие завораживающие карие глаза и художественно спутанная шевелюра. Хотя, на мой вкус, он немного маловат ростом, даже на пару дюймов ниже своей девушки.

Сент-Клэр поступает в колледж Беркли, а поскольку он пока нигде не работает, то проводит в кинотеатре столько же времени, сколько и по другую сторону залива. Все обожают этого парня за симпатичную внешность, находчивость и обходительность. Правда, ему понадобилось немало времени, чтобы понять все тонкости нашей работы. Однако никто из персонала ему и слова не сказал.

И Сент-Клэр, и Анна мне очень нравятся. Но это не означает, что я мечтаю выслушивать их любовные признания. Я прошу ребят:

– Мое дежурство заканчивается через полчаса. Пожалуйста, подождите, пока я освобожу помещение, и можете продолжить свою увлекательную беседу.

Анна улыбается Сент-Клэру, который отстегивает с бордового униформенного жилета огромный значок с надписью: «Спроси меня о нашем киноклубе».

– Лола просто завидует, – добавляет Анна. – У нее опять проблемы с Максом. – Девушка смотрит на меня, и ее улыбка гаснет. – Что я говорила тебе про музыкантов? Этот мальчиш-плохиш разобьет тебе сердце.

– Ну, обычно музыканты не то чтобы плохиши, просто неудачники, – бормочет Сент-Клэр, пристегивая значок к своему черному пальто, которое смотрится так по-европейски.

– Просто когда-нибудь, ребятки, и у вас возникнут проблемы в отношениях, – ехидничаю я. – А вообще-то у нас с Максом все в порядке. Нет, не смей этого делать! – Я качаю головой, глядя на Сент-Клэра. – У тебя и так великолепное пальто.

– Ты хотела взять его себе? Он мог бы пополнить твою коллекцию. – Сент-Клэр указывает на мой собственный бордовый жилет.

Рядом с обычными значками Королевского кинотеатра красуются несколько блестящих винтажных брошей. Одному менеджеру они не понравились, но я вежливо объяснила, что бижутерия лишь привлекает внимание к остальным рекламным значкам.

Слава богу, никто ни слова не сказал про сам жилет. Я подогнала его так, чтобы он подчеркивал фигуру и смотрелся наиболее выгодно, насколько это возможно для жилета из полиэстера. Ну, вы понимаете…

– Запомни, на чем мы остановились, – бросаю я Сент-Клэру.

Ты не поверишь, кого я видела на пробежке в парке. Приготовься.

Анна бросается вперед, чтобы подхватить меня, но я удерживаюсь на ногах. Неужели я падала?

Конечно, Линдси видела Каллиопу. Только Каллиопа бегает в парке, это часть ее тренировок. Конечно же это была Каллиопа! Я отбрасываю остальные варианты, полностью и бесповоротно, но мысли возвращаются к Каллиопе снова и снова. Меня гложут сомнения. Они никогда не исчезают полностью, и не важно, сколько раз я приказывала себе все забыть. Это прошлое, а прошлое нельзя изменить. Боль в душе нарастает. Неприятные воспоминания о Каллиопе ничто по сравнению с ошеломляющей болью, которая возникает при мысли о ее брате-близнеце.

В этом году они станут выпускниками. И хотя сегодня утром братец Каллиопы не показывался, вполне возможно, он все-таки здесь. Почему бы и нет? Единственное, на что остается надеяться, – это небольшая отсрочка. Мне нужно время, чтобы приготовиться.

Я снова перечитываю сообщение Линдси, задаваясь простым вопросом. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Я умоляю Вселенную. Пожалуйста, пусть это будет Каллиопа.

– Это Макс? – спрашивает Анна. – Или родители? О господи, неужели это тот парень, которого мы вчера вышвырнули из кинотеатра? Тот сумасшедший парень с гигантским мобильником и корзиной наггетсов? Как ему удалось откопать твой номер…

– Это не тот парень. – Я ничего не могу сейчас объяснить ребятам. Не сейчас, только не это. – Все в порядке.

Анна с Сент-Клэром обмениваются недоуменными взглядами.

– Это Бетси. Моя собака. Энди говорит, она заболела, но я уверена, что проб…

Мой телефон снова завибрировал, и я чуть не роняю его, суматошно пытаясь прочесть новое сообщение:

Каллиопа, расследование завершено. У нее новый тренер. И она вернулась навсегда.

Каллиопа! О, господи, спасибо тебе, это Каллиопа!

– Ах да. – Я облегченно улыбаюсь. – Ложная тревога. Ее просто стошнило туфлей.

– Дурочка, – говорит Анна. – Ты меня напугала. Может, тебе надо пойти домой?

– Мы могли бы закрыться на перерыв, если тебе надо уйти, – добавляет Сент-Клэр, как будто он тоже здесь работает.

Ну понятно, ему не терпится меня спровадить, чтобы вдоволь целоваться со своей девчонкой.

Я подхожу к аппарату с попкорном, мне ужасно стыдно делать публичное заявление.

– Бетси уже в порядке. – Я улыбаюсь. – Но все равно спасибо.

Я собиралась позвонить после работы. Ты не видела…

Линдси Лим воображает себя детективом. И в этом нет ничего удивительного, если учесть ее страсть ко всяким тайнам. Особенно с тех пор, как она получила на свое восьмилетие первые книги о Нэнси Дрю («Нэнси Дрю и секрет старинных часов», а также «Нэнси Дрю и тайна ранчо теней»). И в конце Нед. Она пыталась звать меня Бесс, именем подружки Нэнси, настоящей шопоголички, но на меня это было не слишком похоже. Бесс постоянно предостерегает Нэнси, уверяя ее, что ситуация слишком опасна и ей пора прекратить расследование. Разве может настоящий друг так сказать?

И уж точно я не похожа на Джорджа, лучшего друга Нэнси, потому что Джордж – качок со вздернутым, как у мопса, носом. Джордж никогда бы не надел платье Марии-Антуанетты – даже с армейскими ботинками на платформе – на зимний бал. Оставался Нед Никерсон, бойфренд Нэнси. Нед всегда выручает Нэнси в трудных ситуациях. С этим я еще могла смириться. Хотя он и парень.

Я представляю засевшую перед компьютером Линдси. Она наверняка тут же обследовала все фан-сайты, посвященные фигурному катанию. Откуда и узнала о новом тренере. Хотя не исключено, что и прямиком от Каллиопы. Линдси не так-то легко напугать, и думаю, когда-нибудь это сделает ее по-настоящему отличным следователем. Она рациональна, настойчива и кристально честна.

Мы лучшие подруги уже… Ну, с тех пор, как Беллы перестали быть моими лучшими друзьями. Когда я пошла в детский сад, они вдруг поняли, что дружить с соседской девчонкой, которая полдня проводит где-то, не так уж круто. Хотя все это не так ужасно, как может показаться. Потому что вскоре я познакомилась с Линдси, и мы обнаружили нашу взаимную страсть к мокрицам, мелкам цвета морской волны и печенькам «Маленькая Дебби» в форме рождественской елочки. Настоящая дружба! А позже, когда наши одноклассники начали дразнить меня из-за того, что я носила юбки-пачки или туфли рубинового цвета, Линдси была единственной, кто кричала в ответ:

Интересно, выяснила подружка еще что-нибудь о Беллах?

– Мм? – Я поворачиваюсь и оказываюсь на перекрестье удивленных взглядов Сент-Клэра и Анны.

– Ты говорила что-то про Беллов. – Анна склоняет голову набок. – Ты уверена, что все в порядке? Ты весь вечер какая-то расстроенная.

Сколько еще мне придется сегодня врать? Чтобы заглушить уколы совести, я вызываюсь вычистить все туалеты на четвертом этаже. А потом появляется Энди, чтобы отвести меня домой: родители не любят, когда я езжу на автобусе поздно вечером одна. В его глазах беспокойство.

– Может, потому что ты выглядишь как… – Энди делает паузу, на его лице отражается с трудом скрываемая надежда. – Вы расстались с Максом?

Он пожимает плечами, но его адамово яблоко судорожно дергается, неотвратимо свидетельствуя о чувстве вины за вопрос. Возможно, у отношений родителей с Максом все же есть будущее. Или, по крайней мере, у отношений Макса с Энди. Энди всегда первым сглаживает острые ситуации.

Что, однако, не говорит о его «женственности». Больше всего меня раздражает, когда кто-нибудь обвиняет одного из моих пап в отсутствии мужественности. Да, Энди зарабатывает на жизнь пекарским ремеслом. И часто сидит дома, занимаясь мной. С ним можно поговорить о чувствах. Но он также устанавливает электрические розетки, прочищает кухонные трубы, морит тараканов и меняет шины. И хотя Энди ярый поборник дисциплины и действующий адвокат Американского союза гражданских свобод[9], он также собирает антиквариат и пускает слезу во время просмотра романтических фильмов.

Никого из моих пап в этом союзе нельзя назвать «женщиной». Они оба мужчины, мужчины-геи. Вот и все!

Хотя нельзя сказать, что все остальные геи такие же.

– Дело в… наших соседях? – ласково спрашивает меня Энди. Он знает, что, если это так, я не стану говорить.

– Ничего страшного, пап. Просто тяжелый день.

Мы едем домой в полной тишине. Когда я выхожу из машины, меня трясет, но дело не в холоде. Я пристально вглядываюсь в викторианский особняк цвета лаванды. А точнее, в окно спальни напротив моего собственного. Свет выключен. Сердце холодеет от страха, но я не могу оставаться в неведении. Я должна увидеть ту комнату. Меня захлестывают адреналин, и я быстро взбегаю по ступенькам, вхожу в дом и преодолеваю очередной лестничный пролет.

– Эй! – восклицает Натан. – Даже не обнимешь своего старика?

Энди что-то тихо ему говорит. Теперь, когда я стою возле двери в свою комнату, мне страшно войти. Но это абсурдно. Я храбрая. Разве может меня напугать какое-то окно? Но я выжидаю немного, чтобы убедиться, что Натан не придет. Что бы ни ожидало меня, не хочу, чтоб меня прерывали.

Натан не идет. Должно быть, Энди попросил его оставить меня в покое. Прекрасно!

Я делаю вид, что открываю дверь в комнату крайне осторожно. Протягиваю руку, чтобы включить свет, но тут же передумываю, решив действовать в стиле Линдси Лим. И крадусь вперед во тьме. Пастельные домики в городе расположены так близко друг к другу, что соседи буквально заглядывают друг другу в окна. Соседское окно расположено едва ли не в футе от моего. Я вглядываюсь во тьму, силясь разглядеть признаки обитаемости.

Занавески на окне отсутствуют. Я прищуриваюсь, но, похоже, в спальне… пусто. Никого. Я смотрю направо, в окно Каллиопы. Коробки. Смотрю вниз, в окно кухни. Коробки. Я снова устремляю взгляд вперед.

Я облегченно выдыхаю. Включаю свет и стереосистему – естественно, там записаны хиты группы Макса – и тут же выключаю. Слишком громко. Я стягиваю балетные туфли и бросаю их в кучу валяющейся в шкафу обуви, потом стягиваю парик. Распускаю волосы и снимаю рабочий жилет. Завершают напольную пирамиду дурацкая рубашка поло, которую меня заставляют носить, и жутко унылые черные брюки. Я надеваю красные китайские шелковые штаны, дополняя их подходящим топом, и вновь чувствую себя самой собой.

О, да! Я совершенно точно чувствую себя самой собой.

Из колонок вопит «Амфетамин», и я, приплясывая, направляюсь к мобильнику. Сначала я позвоню Линдси. А потом Максу, чтобы извиниться за то жуткое поведение в чайном саду. Может, он даже свободен завтра утром. На работу мне не раньше двух, так что мы могли бы договориться позавтракать вместе. Или, например, сказать родителям, что собираемся позавтракать, а на самом деле пойти к нему.

Я закрываю глаза, подпрыгиваю и мечусь из стороны в сторону под гремящий барабанный бой. Я нарезаю круги, смеясь. Меня колбасит. В голосе Макса звучит издевка. Текст песни пронизан насмешкой. Гитарные соло становятся все энергичней, моя кровь пульсирует в такт барабанному бою. Я полностью растворяюсь в музыке.

Глава четвертая

Он сидит на своем окне. В буквальном смысле. Попа на подоконнике, а ноги – невероятно длинные и тощие – болтаются вдоль стены дома, притом что до земли два этажа. Ладони его спокойно лежат на коленях, словно подглядывать за ничего не подозревающей соседкой – самое обычное дело в мире.

Я смотрю на парня, беспомощная и ошарашенная, и он разражается хохотом. Его тело трясется, он запрокидывает голову и хлопает в ладоши.

– Я тебя звал. – Он пытается сделать серьезное лицо, но губы все шире расползаются в улыбке. Я почти могу пересчитать его зубы. – Звал сотню раз, но музыка орала так громко, что пришлось подождать. Ты неплохо танцуешь.

Унижение захлестывает меня с такой силой, что я не могу найти достойный ответ.

– Извини. – Крикет делает видимое усилие, чтобы убрать с лица улыбку, но она никуда не исчезает. – Я только хотел сказать «привет».

Едва уловимым движением он запрыгивает обратно в комнату. В его движениях, в том, с какой легкостью он приземляется на ноги, чувствуется знакомая непринужденная грация. Меня захлестывает приступ болезненной стыдливости. А затем парень потягивается и ошеломляет меня еще больше.

Это самая глупая вещь, какую я только могла ему сказать.

Крикет Белл всегда был выше большинства парней, но за последние два года он прибавил полфута[10]. По меньшей мере. Его худощавое тело – костлявое и неуклюжее, хотя и обладающее определенной грацией – весьма заметно изменилось. Но говорить человеку, что он высокий, все равно что указывать, что на улице дождь. То и другое очевидно, и это очень раздражает.

– Это все волосы, – невозмутимо заявляет Крикет. – Причуды гравитации.

Его темные волосы действительно высокие. Они как бы свободно свисают… но только вверх, а не вниз. Не знаю, как это возможно при отсутствии серьезного количества мусса или геля, но даже в детстве волосы Крикета стояли дыбом. Это придавало ему вид безумного ученого, что, в общем-то, недалеко от истины. Волосы – одна из тех вещей, которые мне всегда в нем нравились.

До тех пор, пока Крикет не разонравился мне целиком.

Он ждет моего ответа и, не дождавшись, откашливается.

– Ты тоже выросла. Ну конечно. Я имею в виду, прошло немало времени… Ты совершенно точно… подросла.

Мы обмениваемся любезностями. Мой мозг пытается совместить образ нынешнего Крикета и Крикета из прошлого. Он здорово изменился, и все же он остался самим собой. Тем самым парнем, в которого я втюрилась в девятом классе. Мои чувства зародились еще в детстве, но тот год – год, когда Крикету исполнилось шестнадцать, – изменил все.

Крикет Белл всегда был… классным. Он был симпатичным и умным, да и старше меня, так что вполне естественно, что у меня возникли к нему чувства. Но окончательно все встало на свои места в тот день, когда я обнаружила, что Крикет начал интересоваться своей внешностью. Не в плане самолюбования. Скорее что-то вроде «а может, мешковатые шорты и безразмерные кроссовки не самая привлекательная одежда для такого парня, как я?».

Классные брюки. Не хипстерские брюки, или школьные брюки, или что-то вроде того – просто брюки, говорящие о том, что парень знает в них толк. Хорошо сидящие по фигуре. Прямые, в неброскую полоску, подчеркивающие высокий рост. Да и костюмы с необычными пиджаками и винтажными рубашками смотрелись на нем клево.

Когда большинство парней из моей параллели едва ли были в состоянии вспомнить, застегнута ли у них ширинка – а те, кто реально заботился о своем внешнем виде, являлись скрытыми гомосексуалистами, – существовал Он. Вероятно дружелюбный, вероятно привлекательный, необыкновенно достойно одетый молодой человек, который – так уж случилось – жил в соседнем со мной доме.

И вот Крикет здесь, и его предпочтения в одежде почти не изменились. Хотя на самом деле немного модернизировались. Рубашка и брюки по-прежнему сидят точно по фигуре, однако теперь Крикет дополнил их аксессуарами. На одном запястье у него часы на широком черном кожаном ремешке, а на другом – множество кожаных и каучуковых браслетов. Крикет Белл выглядит очень хорошо. Даже лучше, чем раньше.

Странно это осознавать, но еще удивительней другое.

Я улыбаюсь теплой, непринужденной улыбкой. Надеюсь, она говорит: «Я уже не та, что прежде. Ты меня больше не волнуешь, и я о тебе совершенно не думаю».

– Хорошо. Правда, очень хорошо. Поступил в Беркли, так что все мои вещи уже там. Ну, ты поняла… В Беркли. Вот зашел, чтобы помочь родителям распаковаться. – Крикет указывает назад, словно коробки стоят прямо там. Он, как всегда, жестикулирует.

Парень смотрит вниз, на дорожку между нашими домами.

– Я… выпустился раньше. Домашнее обучение, понимаешь? Каллиопа тоже на домашнем, но она решила отложить поступление в колледж на несколько лет, чтобы сконцентрироваться на карьере.

– Так ты живешь там? – Я не отваживаюсь в это верить. – В общежитии?

– Ну, то есть кое-какие вещи я сюда еще перенесу, – улыбается Крикет. – Буду приезжать на выходные и каникулы. И прочее.

– Возможно. Я надеюсь. – В голосе парня проскальзывает сомнение. – Все это ново для меня. У нас первую скрипку всегда играла Каллиопа, ты же знаешь.

Я знаю. В семье Беллов все крутилось вокруг карьеры Каллиопы. Должно быть, впервые в жизни планы Крикета больше не зависели от Каллиопы.

– Я видела ее по телевизору в прошлом году, – говорю я, стараясь не выдать волнения от осознания того, что нам придется регулярно видеть друг друга. – Чемпионат мира! Второе место – это было впечатляюще.

– А-а-а… – Крикет прислоняется к оконной раме. Затем потирает нос, и мой взгляд упирается в рисунок на внутренней стороне левой руки: там РЕВЕРСИВНАЯ СХЕМА. – Главное, не упоминай об этом при ней.

Я не могу оторвать глаз от руки парня. Настоящий сюрреализм. Он вечно записывает в этом месте всякие загадочные напоминалки, и всегда черным маркером. Иногда, подражая ему, я тоже так делала. Живот скручивает от воспоминаний. Интересно, помнит ли он? А может, Каллиопа дразнила брата этим, когда меня не было рядом?

– Ты же знаешь Кэл. Второе место для нее не существует. – Парень выпрямляется и, потягиваясь, протягивает обе руки в мою сторону: – А ты как? Прошу прощения, мы все время говорим только обо мне.

Я – замечательно? Два года размышлений о мести, и вот к чему я пришла? Конечно, в своих мечтах я не разгуливала в пижаме.

А мои волосы! Я до сих пор не сняла парик. Он примялся и пропитался потом.

Все складывается как-то неправильно. Я надеялась, что на мне будет нечто гламурное. Предполагалось, что мы будем в каком-нибудь забитом людьми помещении, где при виде меня у Крикета перехватит дыхание. Я засмеюсь, и его тут же с магнетической силой потянет ко мне. Его появление меня удивит, но одновременно и заинтересует. А затем появится Макс и обнимет меня. И я с достоинством удалюсь, ощущая себя отомщенной. А Крикету останется лишь агонизировать от осознания того, что у него был шанс остаться со мной, но он его упустил.

Вместо этого парень смотрит на меня со странным выражением лица. Брови нахмурены, губы приоткрыты, но он не улыбается. Словно решает трудное уравнение. И с какой стати я вызываю у него подобные эмоции?

– А как дела в семье? – спрашивает он. – Как все поживают?

– Мм… они в порядке. – Я счастлива и уверена в себе. И мне все равно. Не забывай, что мне все равно. – Энди занялся бизнесом. Он печет разные тортики и сам же занимается доставкой. Дела идут хорошо. А у Натана все по-прежнему. Ну, ты знаешь… Все хорошо…

Я отвожу глаза, вглядываясь в темноту улицы. Лучше бы Крикет перестал так на меня смотреть.

Повисает гнетущая пауза. Немногие знают про Нору, но есть вещи, которые невозможно скрыть от соседей. В том числе и то, что касается моей биологической матери.

– Она… просто Нора. Занимается предсказаниями – предсказывает судьбу по чайным листьям. – К щекам приливает жар. Сколько еще, следуя правилам приличия, мы должны тут стоять? – У нее своя квартира.

– Это здорово, Лола. Рад это слышать. – Крикет не был бы собой, если бы не сказал это действительно счастливым голосом. Все это очень странно. – Вы часто видитесь?

– Не то чтобы очень… Снупи я не видела уже целый год. – Не знаю, зачем я это добавила.

Я киваю. Его настоящее имя Джонатан Хед, но я ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь так к нему обращался. Снупи познакомился с Норой, когда они оба были еще подростками. А также алкоголиками, наркоманами и грязными, бездомными панками. Когда он сделал Норе ребенка, она обратилась к старшему брату за помощью. Этим братом был Натан. Меня она не хотела, но и на аборт тоже идти не желала. А Натан с Энди, которые к тому моменту жили вместе уже семь лет, мечтали о ребенке. Они меня удочерили, и Энди взял фамилию Натана, чтобы у всех нас фамилии были одинаковыми.

Да, биологически мой отец Натан является моим дядей.

Родители пытались помочь Норе. Она уже много лет не жила на улице – до того как у нее появилась собственная квартира, Нора обитала в приютах, хотя я бы и сейчас не назвала ее надежным человеком. Лучшее, что о ней можно сказать, это то, что она больше не пьет. Ну а со Снупи мы иногда видимся, если он приезжает в город. Он обычно звонит родителям, и мы выбираемся куда-нибудь поесть бургеров, а затем вновь не слышим о нем по нескольку месяцев. Большинство людей и представить не могут, что такое бродяжничество.

Я не люблю говорить о своих биологических родителях.

– Мне нравится, как ты оформила свою комнату, – внезапно говорит Крикет. – Классные лампочки. – Он указывает на гирлянды бело-розовых огоньков, натянутые под потолком. – И головы манекенов.

Наверху у меня к стенам прикреплены полки, где красуются бирюзовые головы манекенов. Они демонстрируют мои парики и очки. Сами же стены обклеены постерами со сценами из костюмированных кинофильмов и блестящими фотографиями культовых актрис черно-белого кино. Стол у меня ярко-розовый с золотыми блестками. Они осыпаются, когда подсыхают. А рабочая поверхность завалена открытыми баночками со сверкающим гримом, бутылочками с полузасохшим лаком, пластиковыми детскими браслетами и накладными ресницами.

На книжном шкафу выстроились бесконечные ряды спреев с краской и баллончиков с клеем, а стол для шитья украшает коллаж из журнальных вырезок с уличной японской модой. Сверху хаотично разбросаны клочки ткани. Полки над столом заполнены стеклянными банками с пуговицами, катушками ниток, иголками и молниями. Над кроватью у меня балдахин, сшитый из индийских сари и бумажных зонтиков из Чайна-тауна.

Выглядит немного хаотично, но мне нравится. Моя спальня – это мой храм.

Я смотрю в комнату Крикета. Голые стены, голый пол. Пусто. Он замечает мой взгляд.

– Не это ты ожидала увидеть, правда? – спрашивает парень.

До переезда его комната была такой же, как и моя. Заполненной. Кругом банки из-под кофе со всякими механизмами, шурупами, гайками, колесиками и болтиками. На стенах схемы и планы, испещренные каракулями, звездные карты и разнообразные таблицы. Повсюду лампочки, медная проволока и разобранные часы. И, конечно, машины Руба Голдберга[11].

Руб прославился своими зарисовками сложных машин, выполняющих простые действия. Ну, знаете, когда вы тянете за шнурок, ботинок переворачивает чашку, из которой выпадает шар, который приземляется в лунку, катится к качелям, которые запускают молоток, включающий лампу. Такой была комната Крикета.

– Ты помнишь мое второе имя? – Брови парня удивленно поднимаются.

– Его не так-то просто забыть, Крикет Грэхем Белл[12].

Ну да! Речь идет о тех самых Беллах. Я про телефон, одно из величайших изобретений в истории.

– Родители наградили меня не слишком удачным именем.

– Я тебя умоляю. – Меня разбирает смех. – Раньше ты постоянно им хвастался.

– Все меняется. – Голубые глаза парня смеются, но за выражением радости скрывается пустота.

Это нервирует. Крикет всегда гордился своей фамилией. И считал своим долгом стать изобретателем, как его прапрапрапрадедушка.

Внезапно парень отшатывается назад, в темноту:

А затем Крикет вновь подается вперед. Его лицо подсвечено бело-розовыми огоньками. Опять это задумчивое выражение.

Что мне на это ответить? Я указываю на свое окно:

Глава пятая

Макс подбирает с пола черную рубашку и надевает. Я уже почти одета. Сегодня я клубничка. На мне маленькое красное платьице в стиле пятидесятых, длинное ожерелье из маленьких черных бусин и темно-зеленый парик в стиле Луизы Брукс[13], постриженный под короткий боб. Мой парень игриво касается моей руки, пахнущей потом и ягодным лосьоном.

– Тебе понравилось? – спрашивает он, вовсе не пытаясь меня уязвить.

Я киваю. Действительно, в этот раз было получше.

– Пойдем закажем бурито. Я мечтаю о гуакамоле и пинте.

Дело вовсе не в том, что я мечтаю уйти до того, как в квартиру заявится сосед Макса – барабанщик «Амфетамина». Джонни нормальный парень, но иногда в компании друзей Макса я ощущаю себя не в своей тарелке. Мне больше нравится, когда мы вдвоем.

Я бью парня по плечу, и он одаривает меня своей фирменной многозначительной ухмылочкой. Он знает, что я ненавижу это прозвище. Никто не смеет называть меня Лолитой, даже мой бойфренд, даже наедине. Я вовсе не похожу на мечту вульгарного старикашки. Макс не Гумберт Гумберт, а я вовсе не нимфетка.

– Это мое последнее предупреждение, – говорю я. – Просто купи мне бурито.

Макс подкрепляет свое обещание поцелуем, когда у меня вдруг звонит телефон – Энди!

Макс раздраженно отворачивается, но тихо шепчет:

Энди считает, что мы уже в ресторане, хотя на самом деле мы к нему только направляемся. Я уверена, что он купился. Настроение испорчено. Мы с Максом останавливаем свой выбор на местечке всего в квартале отсюда. На подоконниках там стоят зеленые пластиковые светильники в форме кактусов сагуаро, а с потолка свисают попугаи из папье-маше. Макс живет в Миссии – соседним районе, где нет недостатка в восхитительных мексиканских ресторанах.

Официант приносит нам соленые чипсы и горячую-прегорячую сальсу, а я рассказываю Максу о школе, до которой остается всего три дня. Я давно ее переросла. Я готова к поступлению в колледж, готова начать делать карьеру. Когда-нибудь я пройдусь по красной ковровой дорожке в чем-нибудь сногсшибательном, как Лиззи Гардинер[14] на вручении Оскара за «Приключения Присциллы, королевы пустыни» в платье из золотых кредитных карточек. Только мое будет сделано из чего-нибудь совершенно необычного.

Как, например, ленты фотографий, или цепочки, сплетенные из белых роз, или мексиканские лотерейные билеты. А может, я надену пару хулиганских ботинок и шляпку с перьями. Важно пройдусь по сцене с саблей на ремне и тяжелым пистолетом в кобуре и поблагодарю родителей за то, что включили мне «Унесенных ветром», когда я во втором классе заболела гриппом, потому что этот фильм научил меня всему, что нужно знать про юбки на кринолинах. Главным образом потому, что мне самой понадобилась такая. Просто донельзя!

Макс спрашивает про Беллов. Я вздрагиваю. Эта фамилия для меня словно разряд тока.

– Ты не упоминала про них всю неделю. Вы виделись… с Каллиопой? – Макс делает паузу на этом имени, поскольку не уверен, правильно ли его запомнил.

Но на один-единственный миг мне вдруг чудится, что он знает про Крикета.

Что конечно же невозможно, поскольку я ему до сих пор ничего не рассказывала.

– Только через окно. – Я провожу пальцем по холодному ободку стакана с минералкой. – Слава богу! Я начинаю верить, что можно жить совсем рядом и при этом не вести бесед лицом к лицу.

– Ты не можешь постоянно избегать проблем. – Макс хмурится и теребит одну из сережек в ухе. – Никто не может.

– Забавно слышать это от человека, у которого в последнем альбоме целых три песни про бегство от реальности.

Не знаю, почему я не рассказала ему про Крикета. Возможно, еще не пришло время. Мы больше не виделись, но я все еще испытывала бурю эмоций по поводу той встречи. Она оказалась не такой ужасной, как могла быть, однако выбила меня из колеи. Непривычное спокойствие Крикета и моя непонятная взволнованность наложились на осознание того, что скоро нам предстоит увидеться снова. Скоро!

Крикет даже не упомянул о нашей последней встрече. Как будто это не имеет значения. Или, точнее, совершенно не важно для него. Я провела много ночей в попытках забыть Крикета. И мысль о том, что парень давно уже мог забыть меня, не добавляла радости.

И я не хочу, чтобы он думал, будто Крикет Белл для меня что-то значит. Потому что это не так. Эта глава из моей жизни уже в прошлом.

В отличие от разговора с Линдси на нашу любимую тему. Мы теперь обсуждаем это при каждой встрече.

– Я люблю Макса, – говорю я. – А он любит меня. Так в чем проблема?

Сегодня последняя пятница летних каникул, и мы уселись рядышком на крошечном крыльце моего дома. Я раскрашиваю свои ботинки из магазина распродаж краской из баллончика, а Линдси разглядывает соседний викторианский особняк. В общем и целом Линдси одобряет наши с Максом взаимоотношения, однако в одном она неумолима – в том что касается этого раздражающего обстоятельства.

– Он хороший парень, – говорю я. – И наши отношения такие, какие есть.

– А я и не говорю, что он плохой. Просто напоминаю тебе, что у вас могут возникнуть сложности, – спокойно и убедительно возражает подруга, в то время как ее глаза бегают по сторонам: она хочет знать, не идет ли кто-то к дому Беллов.

Линдси никогда не забывает сканировать местность. Это она отлично умеет.

Моя лучшая подруга – приятная, но очень непритязательная девушка. Она носит практичную одежду и всегда старается выглядеть опрятно. Невысокая, с брекетами на зубах, Линдси не меняла стрижку с тех самых пор, как мы познакомились. Черное аккуратное каре до плеч. Единственной яркой деталью ее образа можно считать ее уже поношенные, но нежно любимые кеды. Линдси носит их с того самого дня, когда ей удалось выследить преступника, за которым охотилась полиция на Маркет-стрит. С тех пор они стали неотъемлемой частью ее гардероба. Иногда кажется, что другой обуви у подружки просто нет.

– Сложности? Счастье, например? Или любовь? Ты права, кто же захочет такую вещь, как…

– Макс? – Я промахиваюсь, едва не задев струей краски ее кеды.

– Слушай, Нед. – Линдси отодвигается. – Не каждый хочет носить обувь под цвет школьного автобуса.

Но она имеет в виду вовсе не моего бойфренда. Сердце наливается свинцовой тяжестью, когда я вижу Крикета Белла, собирающегося переходить через улицу.

– О, черт! – взвизгивает Линдси. – Ты испачкала крыльцо.

Мое внимание тут же переключается. Ну конечно, сквозь газету, которую я постелила, чтобы защитить дерево, протекло немало желтой краски. Я хватаю валяющуюся рядом мокрую тряпку, припасенную для подобных случаев, и начинаю оттирать пятно, недовольно ворча себе под нос:

– До сих пор не может простить тебя за то, что ты перекрасила его ванну в черный цвет?

Подружка вновь переводит взгляд на Крикета:

– Высокий? – Я тру сильнее. – Бесцеремонный?

Я поднимаю глаза. Крикет дефилирует через улицу, его длинные руки раскачиваются туда-сюда. На нем узкие то ли почтальонские, то ли эсквайрские брюки с красной полосой по шву. Слегка укороченные – очевидно, нарочно, чтобы продемонстрировать красные носки и остроконечные туфли. Внезапно движения парня становятся более нарочитыми, он начинает насвистывать незнакомую мелодию. Крикет Белл знает, что на него смотрят.

– Он приближается, – сообщает Линдси. – Что мне сделать? Заехать ему по яйцам? Мне будет стыдно бить его по яйцам.

– Ничего, – шиплю я в ответ. – Я справлюсь сама.

Я только успеваю откашляться, когда Крикет взлетает по ступенькам с грацией газели.

– Лола! – Он улыбается от уха до уха. – Забавно встретить тебя здесь.

– Действительно забавно. Просто ты на ее крыльце, вот и все, – говорит Линдси.

– Твой дом? – Крикет отшатывается, чуть не падая с верхней ступеньки, и драматически округляет глаза. – Они все такие похожие.

– Рад снова видеть тебя, Линдси, – добавляет Крикет через некоторое время, преодолевая неловкую паузу. – Я только что шел мимо ресторана твоих родителей, там народу битком. Это здорово.

– Что ты здесь делаешь? – вырывается у меня.

– Я здесь живу. Не то чтобы совсем здесь, но где-то там. – Крикет указывает на соседнюю дверь. – Так уж случилось. По выходным. К тому же родители сказали, что соберут мою кровать, и я решил, что мне это подходит.

– Они уже собрали. Я видела вчера, как они ее двигали, – вдруг заявляю я. И тут же добавляю, чтобы парень не подумал, будто я нарочно заглядывала к нему в комнату: – На твоем окне до сих пор нет занавесок.

– Какой стыд! Обещай, что не будешь смеяться, когда увидишь мое исподнее.

– В раздетом виде на меня жалко смотреть, – добавляет парень. – В одетом тоже, если уж на то пошло. Или полуодетом. К примеру, в одном носке. Или в шляпе. Без шляпы. Можешь остановить меня, когда захочешь. Не стесняйся сказать: «Заткнись, Крикет».

– Спасибо. Ты перекрасила волосы? Потому что в прошлые выходные ты не была блондинкой. Или это парик?

– Эй, клевые туфли. Никогда раньше не видел туфли такого цвета. Ну кроме резиновых сапог, разумеется, но это вроде не резиновые сапоги.

Входная дверь открывается, и на пороге появляется Энди в белом фартуке. В руке у него перепачканная мукой деревянная ложка. И он держит ее так, словно она продолжение его руки.

– Могу я уговорить вас, леди, продегустировать…

Крикет тут же взлетает обратно на крыльцо, протискиваясь между мной и Линдси, чтобы пожать отцу руку:

– Рад снова видеть вас, мистер Нолан. Как поживаете?

«Что он курил?» – беззвучно шепчет Линдси одними губами.

Я озадачена не меньше ее. Крикет ведет себя так, словно ему снова десять.

– Хорошо. – Энди смотрит на меня, пытаясь определить, должен ли он вышвырнуть этого парня за пределы нашей частной собственности. Я едва заметно качаю головой, и отец вновь обращает внимание на Крикета. Что, если уж говорить начистоту, неизбежно, учитывая его бьющую через край энергию. – А как дела у тебя? По-прежнему изобретаешь всякие удивительные и загадочные штуковины?

– А… – Крикет колеблется. – Подобные вещи в наши дни не востребованы на рынке. Но, я слышал, ваша деятельность довольно успешна?

Энди выглядит растерянным оттого, что эта новость так быстро распространилась по округе.

– Я как раз собирался предложить девочкам продегустировать новый пирог. Не хочешь кусочек?

Крикет проскакивает внутрь мимо Энди, которому приходится следовать за ним.

На крыльце воцаряется тишина. Я поворачиваюсь к Линдси:

– Твой отец пригласил бывшую любовь всей твоей жизни на кусок пирога.

– Мы можем еще немного побыть здесь, – предлагает Линдси. – Нам вовсе не обязательно туда идти.

– Хорошо. Потому что этого парня лучше держать под присмотром. – И подружка строевым шагом заходит внутрь дома.

Я бросаю последний взгляд на пятно краски и обнаруживаю, что она застыла. Черт! Я закрашиваю последнюю часть туфель, завершая проект, и отправляюсь в дом, какие бы испытания меня там ни ждали. Все сгрудились вокруг одного из столов на нашей кухне. Для этого города у нас непомерно огромная кухня. А все потому, что родители объединили ее со столовой, высвободив место для бизнеса Энди. Перед каждым уже тарелка с куском пирога и стакан молока.

– Незабываемо. – Крикет смахивает крошки с губ своими длинными пальцами. – Никогда бы не додумался положить киви в пирог.

– Лучше поторопись, пока этот все не съел. – Он кивает на гостя.

Внешне папа спокоен, хотя внутренне наверняка жутко злорадствует. Как быстро можно завоевать чью-то преданность одним комплиментом. Я улыбаюсь так, словно все это меня совершенно не беспокоит. На самом деле я в прострации. Крикет Белл! На моей кухне! Ест пирог с киви! А затем я становлюсь рядом и в очередной раз оказываюсь в замешательстве от высоченного роста парня. Он возвышается надо мной, словно башня.

Энди указывает вилкой на оставшуюся половину пирога зеленого цвета:

– О нет! Я не могу. – Однако взгляд парня говорит об обратном.

– Я настаиваю. – Энди подталкивает тарелку поближе. – Натан все время ругается, утверждая, что я пытаюсь его раскормить, так что лучше пирогу исчезнуть до того, как он вернется домой.

Крикет поворачивается ко мне всем телом – голова, плечи, грудь, руки, ноги. Полужесты – это не про Крикета Белла.

Я подаюсь вперед, к своему куску, который еще даже не попробовала.

– Я так часто сюда захожу, что не успеваю соскучиться по пирогам.

Почему Крикет здесь? Неужели его не ждут на какой-нибудь студенческой вечеринке? Чем больше я об этом думаю, тем больше злюсь. Как он посмел заявиться сюда и при этом ждать вежливого обращения? Нельзя же так себя вести.

– Все в порядке. Родители ничуть не изменились. Папа все так же замучен делами, а мама, как всегда, чуть перегибает палку в своем энтузиазме. А в остальном все хорошо. Кэл, естественно, упорно занимается. Приближаются Олимпийские игры, трудный год. Ну а Алек недавно женился.

– Он по-прежнему сочиняет? – спрашивает Энди.

Александр, или Алек, как его называют в семье, старший брат близнецов. Когда Каллиопа начала тренироваться, он учился в старших классах, поэтому пропустил большую часть семейной драмы. Мы не были близко знакомы, но я помню яркие фортепьянные концерты, которые буквально просачивались сквозь стены. Похоже, все трое Беллов решили стать лучшими в своих увлечениях.

– И преподает, – улыбается Крикет. – В этом году у него родился первенец.

– Мальчик или девочка? – спрашивает Линдси.

Линдси с Энди, не сговариваясь, прыскают от смеха, но Энди так сконфужен собственной выходкой, что одаривает меня выразительным взглядом: «Лола!»

– Да нет, все в порядке, – машет рукой Крикет. – Это действительно смешно.

Однако в голосе парня чувствуется напряжение. Да и говорит он так поспешно, что я удивленно поднимаю глаза. На мгновение наши взгляды пересекаются. В глазах Крикета мелькает вспышка боли, и он тут же отворачивается. Он не забыл.

– Идем. – Линдси берет меня за руку. – Ты опоздаешь.

Энди смотрит на календарь с Фридой Кало[15], где я отметила свое расписание. И хмурится, глядя куда-то в район бровей Фриды:

Я перегибаюсь через перила, заглядывая в кухню. Крикет хмурится и уже открывает рот, чтобы что-то сказать. Опять это задумчивое выражение лица. Словно это я его проблема, а не он моя.

Мы с Линдси забегаем ко мне в спальню. Она закрывает дверь:

Подружка заглядывает под кровать, вытаскивая оттуда жилет из полиэстера:

Я пытаюсь отыскать оставшиеся части униформы и при этом не заплакать.

– Поеду к Максу. Он подвезет меня к работе до приезда Энди.

Это последняя ночь перед началом учебного года, и теперь я и в самом деле работаю. Мы с Анной – ну и ее бойфренд, куда ж без него! – сидим за кассой. Главное лобби в нашем кинотеатре просто гигантское. Восемь кассовых стоек под двадцатипятифутовым потолком, украшенным геометрическими узорами из крестов и звезд. Гигантские белые колонны и панели темного дерева добавляют интерьеру некую изюминку, ясно свидетельствуя о том, что перед нами вовсе не обычный сетевой кинотеатр. Вначале здесь располагался роскошный отель, а затем не менее шикарный автомобильный салон.

Очередная спокойная вечерняя смена. Анна что-то записывает в потрепанной записной книжке для левшей, пока мы с Сент-Клэром спорим на всю кассу. У Анны есть дополнительная работа – правда, неоплачиваемая. Она пишет кинообзоры для университетской газеты. С самого начала ей на рецензию достаются только откровенно дурацкие фильмы. Но девушка не унывает.

– Забавно писать рецензии на фильмы, которые тебе не нравятся, – как-то сказала она. – О том, что ненавидишь, говорить легко, гораздо труднее объяснить, почему тебе что-то понравилось.

– Знаю, он тебе нравится, – заявляет вдруг Сент-Клэр, откидываясь на спинку стула. – Но он по-прежнему слишком стар для тебя.

– Макс не старый, – бурчу я. – Он всего на пару лет старше тебя.

– Ну да, наверное, когда вам уже под сорок и вы…

– Играете в гольф, – ехидно добавляет Анна, не отрываясь от своего блокнота.

– Выплачиваете ипотеку, – смеется Сент-Клэр.

– С дополнительными подставками для стаканчиков!

– Потому что он никогда сюда не заходит. Просто высаживает тебя у входа, – ухмыляется Сент-Клэр.

Я вытягиваю руки, разрисованные ручкой в индийском стиле. Правда, индийские женщины делают это хной.

– Знаете, как трудно припарковаться в этом городе?

– Я только хочу сказать, что если бы речь шла об Анне, то я бы захотел познакомиться с ее коллегами. Посмотреть, как она проводит время.

– Устройся на работу, – иронизирую я в ответ.

– Я верю, что когда-нибудь это обязательно произойдет. – На самом деле девушка прикалывается. – О, кстати. – Она вертит бусину в виде банана на шее. – Звонила твоя мама. Хотела узнать, не изменились ли планы. Мы заглянем завтра к ней на обед?

И ребята снова погружаются в свой мир. Словно никак не могут друг на друга наглядеться. В выходные Сент-Клэр остается у Анны в общежитии или она у него. Хотя, надо признать, их вариант выглядит довольно привлекательно. Надеюсь, однажды и мы с Максом будем проводить время подобным образом. На самом деле я надеюсь, что однажды мы с Максом будем жить в одном месте…

– Ау! – Сент-Клэр вновь обращается ко мне. – Я сегодня встретил твоего друга.

Геометрический орнамент на потолке начинает раскачиваться.

– И откуда ты узнал, что Крикет Белл был моим соседом? – еле шепчу я.

– Мы живем в общежитии на одном этаже, – поясняет Сент-Клэр. – Как-то разговорились в холле, и я упомянул, что собираюсь встретиться с Анной, которая работает…

Анна выразительно смотрит на своего бойфренда, и я ощущаю неожиданный укол ревности. Интересно, а Макс рассказывает обо мне?

– И Крикет сказал, что тоже знает кое-кого, кто тут работает. Тебя!

Всего одна неделя, а я уже не знаю, куда от него деваться. Мне еще повезло, что Крикет живет рядом только тогда, когда он не в Беркли. И откуда он узнал, где я работаю? Неужели я упоминала о кинотеатре? Нет. Надеюсь, что нет. Должно быть, он спросил Энди после того, как я ушла.

– Он спрашивал о тебе, – добавляет Сент-Клэр. – Классный парень!

– За этим «пфф!» наверняка скрывается какая-то история, – усмехается Анна.

– Нет никакой истории, – говорю я. – Нет абсолютно никакой истории.

Анна в задумчивости замолкает, а затем поворачивается к Сент-Клэру:

Парень приподнимает бровь. Но потом все же отвечает:

– Ах! Ну да, конечно. – Он наклоняется для поцелуя и уходит.

Анна дожидается, пока спина ее бойфренда скроется из виду, и поворачивается ко мне с озорной улыбкой.

– Расскажешь ему обо всем позже, когда вы, ребятки, останетесь наедине.

– Дурочка! – Анна усаживается рядом со мной. – Ты ведь до смерти мечтаешь расколоться надвое.

Глава шестая

Когда мне было пять лет, Крикет Белл смастерил лифт. Это было чудесное изобретение, созданное из белой лески, колес от грузовика и коробки из-под детской обуви. С его помощью мои Барби перемещались с первого этажа кукольного домика на второй. Что избавляло их от необходимости опираться на свои странно изогнутые ступни.

Домик был организован в книжном шкафу, и столько, сколько себя помню, я мечтала о лифте. В настоящем Доме Мечты был такой пластмассовый, но сколько бы я ни умоляла родителей, они не поддавались. Никакого Дома Мечты. Слишком дорого!

Поэтому Крикет взялся соорудить для меня такой лифт. И пока мы с Каллиопой украшали книжный стеллаж лампами с абажурами, сделанными из колпачков от зубной пасты, и персидскими коврами из кусочков ковролина, Крикет делал реально работающий лифт. Соединять шкивы, рычаги и механические устройства было для него так же естественно, как дышать.

Лифт завершил свой первый подъем. Барби-ветеринар достигла второго этажа, и Каллиопа спустила лифт вниз, чтобы захватить Скиппер, когда я вдруг приподнявшись на цыпочки, вытянула губы и поцеловала ее крайне удивленного брата.

На вкус его губы были как теплое печенье, которым нас угостил Энди. На них все еще оставались кристаллики сахара. А когда мы отступили друг от друга, Крикет пошатнулся.

Однако наш роман оказался таким же коротким, как наш поцелуй. Каллиопа обозвала нас мерзкими и сбежала домой, утащив с собой Крикета. Я решила, что она права. Поскольку Каллиопа была из тех девочек, которым хочется нравиться, а значит, они всегда правы. Поэтому я решила, что все мальчишки грубияны и я никогда ни с кем не буду встречаться.

Вскоре после инцидента с лифтом Каллиопа решила, что я тоже мерзкая, и наша дружба с близнецами закончилась. Представляю, с какой легкостью Крикет подчинился влиянию более сильной личности.

Несколько лет мы не разговаривали. Все наши контакты свелись к минимуму. Иногда я слышала, как захлопывались двери машин близнецов. Или видела кого-то из них через окно. Каллиопа с самого раннего детства была талантливой гимнасткой, но, переключившись на фигурное катание, вышла на новый уровень. Ее родители не уставали бахвалиться моим отцам потенциалом дочки, и жизнь Каллиопы превратилась в одну бесконечную тренировку. А Крикет, еще слишком маленький, чтобы оставаться дома в одиночестве, везде ходил вместе с ней.

В те редкие минуты, когда мальчик был дома, он мастерил в своей комнате странные устройства, которые летали, звенели и жужжали. Иногда он тестировал какое-нибудь из них на маленьком пятачке между нашими домами. А однажды я услышала взрыв, заставивший меня подскочить к окну. Тогда, и только тогда мы смогли наконец обменяться заговорщицкими дружескими улыбками.

Когда мне исполнилось двенадцать, семья Беллов уехала на два года. Чтобы Каллиопа могла тренироваться по-настоящему. А когда они вернулись, близнецы изменились. Повзрослели.

Каллиопа, как все и ожидали, превратилась в красавицу. В каждом ее движении, в каждом повороте плеч сквозила бесконечная уверенность. Я была поражена. И хотя ни за что бы не решилась заговорить с ней, иногда я все же беседовала с Крикетом. В отличие от своей сестры, он не был красавцем. Если у Каллиопы фамильная худоба выглядела балетной утонченностью, то Крикет казался откровенно нескладным. Добавьте к этому юношеские угри и антисоциальное поведение. И тем не менее я наслаждалась обществом парня, как и он моим. Мы уже почти подружились по-настоящему, когда Беллы снова уехали.

Через несколько месяцев они вернулись. Это был первый день летних каникул, а осенью я переходила в старшую школу. В августе мне должно было исполниться пятнадцать, а близнецам в сентябре – шестнадцать. Каллиопа выглядела так же, как и до отъезда.

Мы с Линдси сидели на моем крыльце и поедали вишневое мороженое в вафельных рожках, когда к соседской двери подъехала машина. Дверь распахнулась, и оттуда появилась сначала одна полосатая нога, затем другая. Это был совершенно новый Крикет Белл, такой, каким я его еще никогда не видела.

Волнение это казалось довольно странным, даже неприятным и в то же время новым и захватывающем. Я сразу же поняла, что этот образ Крикета – длинные ноги и полосатые штаны – отпечатается в моей голове на веки вечные. Момент был таким значительным. Линдси громко и жизнерадостно поздоровалась. Крикет озадаченно поднял глаза, и наши взгляды встретились…

Мы смотрели друг на друга дольше, чем принято, прежде чем парень наконец повернулся к Линдси и слегка помахал рукой. Из машины, галдя и перебивая друг друга, появились остальные члены семьи, и внимание Крикета снова переключилось на них. И все же был еще один, последний взгляд. А потом еще один, исподлобья, перед тем как парень исчез в лавандовом особняке.

Я сильно сжала руку Линдси липкими от мороженого пальцами. Она все поняла. Мой жест был красноречивее слов.

Вербальный контакт состоялся той же ночью. Странно, но я не могу вспомнить, в чем была одета, хотя отлично помню, что подбирала наряд очень тщательно, предвкушая встречу. Когда я в конце концов отдернула занавески, то ничуть не удивилась, обнаружив Крикета напротив пристально вглядывающимся в мое окно. Однако мое появление застало парня врасплох. Даже волосы, казалось, встали у него дыбом сильней, чем обычно.

– Я собиралась… немного подышать свежим воздухом, – пробормотала я.

Я до сих пор не уверена, была ли это шутка, но в тот момент рассмеялась. Крикет ответил взволнованной улыбкой, которая мгновенно превратилась в широкую ухмылку. Ему всегда было не под силу ее контролировать. Мы были так близко, что я заметила, как изменилось лицо парня. На нем больше не было угрей, и еще он… Повзрослел. Мы долго стояли там, улыбаясь, как идиоты. Что можно сказать человеку, который изменился, но в то же время остался самим собой?

Крикет сдался первым. Пробормотал какое-то извинение насчет того, что должен помочь маме вымыть посуду. Я поклялась на следующий день расставить все точки над «i», однако… От ощущения близости этого парня у меня путались мысли и язык прирастал к гортани. Крикет чувствовал себя не лучше. Так что мы просто помахали друг другу ручкой.

Раньше мы никогда не махали друг другу через окна. И оба осознавали, что просто боимся встретиться лицом к лицу. Какая-то сила заставляла нас оказывать друг другу знаки внимания, не говоря при этом ни слова и отчаянно желая сказать очень многое.

Прошло несколько недель, прежде чем эта мучительная ситуация изменилась. Мы с Бетси только вышли на прогулку, а Крикет направлялся домой. В тех же полосатых штанах и с волосами, мечтающими коснуться неба.

– Рад тебя видеть, – сказал он. – Снаружи. Не внутри. Ну, ты поняла…

– Вывела ее на прогулку. Не хочешь присоединиться?..

– Ну да, мы могли бы наверстать упущенное. Так и стоит поступить.

Я тоже отвела взгляд, стараясь не слишком краснеть:

В руках парень держал бумажный пакет из хозмага.

– Ох! Ну да. Подожди. – Крикет взлетел по ступенькам, но на полпути вдруг остановился. – Жди здесь, – добавил он.

Парень вошел внутрь и вернулся несколько секунд спустя. С двумя леденцами Блоу Поп[16] в руках.

– Да нет, я их люблю! – И в этот раз я все-таки покраснела при слове «люблю».

Наши языки приобрели насыщенный зеленый оттенок, но мы болтали так долго, что к моменту возвращения домой они снова стали привычно розовыми. Чувство внутри меня разгоралось все сильнее. Мы начали как бы случайно пересекаться каждый полдень. Крикет делал вид, будто вышел куда-то по делу, я наигранно удивлялась, а потом мы вместе гуляли с Бетси.

Однажды парень не появился. Я остановилась возле его дома, растерянно глядя по сторонам. Бетси рвалась с поводка. Дверь дома Беллов открылась, и Крикет так быстро сбежал по ступенькам, что едва в меня не врезался.

– Прости за ожидание, – заламывая руки, сказал он.

Крикет четко знал расписание моего дня. Когда я отдергивала занавески, он раздвигал свои, чтобы пожелать мне доброго утра. Поедая ланч, я видела через окно, как он ел свой. Он знал, когда я выхожу на прогулку. И когда звоню Линдси, чтобы ее обсудить. И еще было время, когда мы с Крикетом болтали после обеда, прежде чем снова задернуть занавески.

Ночью я лежала в кровати, представляя, как Крикет лежит в своей. Думал ли он обо мне так же, как я о нем? Пытался ли представить мою спальню, как я представляла его? Если бы мы были рядом в темноте, отважился бы он поцеловать меня? Мне хотелось, чтобы он меня поцеловал. Все же он мальчик. А значит, должен сделать первый шаг.

Почему он его не делал? Сколько еще мне ждать?

Эти лихорадочные мысли не давали мне покоя все лето. Я просыпалась в липком поту, не в силах вспомнить, когда же мне удалось заснуть и о чем я мечтала перед сном. В голове постоянно крутились три слова… Ты мне нужна.

Какое, пугающее слово. Эта фраза скорее выражала мои чувства к Крикету, но во сне произносил ее именно он.

Он был просто обязан меня коснуться. Движения его рук завораживали. Как он взволнованно сжимал ладони от восхищения. Хлопал в ладоши, не в силах удержаться. Секретные сообщения, которые он писал на тыльной части левой руки. А его пальцы… Длинные, энергичные, однако судя по тому, как кропотливо он собирает свои машины, очень деликатные и точные. Я постоянно фантазировала об этих пальцах.

И еще меня поражало, как загорались глаза парня каждый раз, когда он начинал говорить. Словно это был лучший день в его жизни. Как он подавался ко мне всем телом, когда говорила я. Жестами Крикет демонстрировал, что ему интересно, он слушает. Никогда еще я не видела человека, чье тело выражало бы столько эмоций.

Лето продолжалось, с каждым днем все более чудесное и наполненное переживаниями. Крикет начал регулярно зависать с Линдси и моими родителями, даже с Норой, если она оказывалась поблизости. Он стал частью моего мира. Но каждый раз, когда я пыталась войти в его мир, Каллиопа отвечала враждебностью. Иногда она делала вид, что меня вообще нет в комнате, а иногда выходила прямо посреди разговора. Впервые брат предпочел ей кого-то другого, и она была обижена на меня за это. Я украла ее лучшего друга. А значит, представляла собой угрозу ее существованию.

Чтобы не провоцировать лишних конфликтов, мы предпочитали встречаться у меня дома.

Однако Крикет по-прежнему не предпринимал никаких шагов. Линдси думала, что он, возможно, ждет подходящего момента. Моего дня рождения, например. Его собственный день рождения всего на месяц позже, и тоже в двадцатых числах. Так что он об этом помнил. В то утро я была бесконечно тронута, увидев на его стекле записку: СЧАСТЛИВОГО ДНЯ РОЖДЕНИЯ, ЛОЛА! МЫ СНОВА РОВЕСНИКИ!

Крикет появился в оконном проеме со сложенными руками и широкой улыбкой на лице:

– Ты забудешь обо мне, как только тебе стукнет шестнадцать! – поддразнила я.

– Невозможно. – Голос парня дрогнул на этом слове, и мое сердце екнуло.

Энди взял на себя обязанность выгулять Бетси сегодня днем, так что мы были совершенно свободны. Крикет встретил меня в обычное время с двумя коробками пиццы на голове. Я уже собралась сказать, что объелась во время ланча, как вдруг…

– Там пусто или что-нибудь есть? – хитро спросила я: меня посетило предчувствие, что тут дело вовсе не в пицце.

– Я не была там уже несколько лет! – радостно взвизгнула я.

– Я тоже. Последний раз мы были там втроем: ты, я и Каллиопа.

Мы ринулись вниз по холму к парку, виднеющемуся в конце нашей улицы – если, конечно, этот крошечный, зажатый между двумя домами проход можно так назвать, – затем одолели еще один холм, миновав знак «ВХОД ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ ТОЛЬКО В СОПРОВОЖДЕНИИ ДЕТЕЙ», и оказались на вершине Сьюард Стрит Слайдс[17].

– О боже! – Я почувствовала страх. – Они всегда были такие крутые?

Крикет разобрал коробки, положив их жирной стороной вниз, по одной на каждую узкую бетонную горку:

– Ничего подобного! – не согласился со мной Крикет. – Побеждает всегда тот, кто справа.

– Это заявил парень, который не был тут с шести лет, – рассмеялась я. – Держи локти поближе к телу.

Мы стартовали на счет три. Горки оказались такие короткие и крутые, что мы быстро оказались внизу. Но крики старались сдерживать, чтобы не побеспокоить Сьюардскую Ведьму, пожилую даму, кроющую матом любого, кто кричит чересчур звонко. Ее присутствие лишь добавляет забавам на горках веселья и шарма. Ноги Крикета вылетели с горки первыми, за ними стремительно последовала попа. Парень приземлился с таким смачным плюхом, что мы не смогли удержаться от хохота.

– Похоже, моей заднице дали прикурить, – заявил Крикет.

Я отшутилась, что, если судить по его штанам, это произошло еще в июне.

Мы катались еще полчаса вместе с двумя двадцатилетними парнями и компанией мамаш с дошколятами. И как раз стояли за ними в очереди, собираясь скатиться в последний раз, как вдруг до меня донеслось хихиканье. Обернувшись, я обнаружила за спиной трех девочек из нашей школы. Мое сердце тревожно сжалось.

– Классное платье, – сказала Марта Веласкес. – Одолжила у мамочки?

На мне было винтажное свинг-платье[18] в горошек – на два размера больше, чем надо, но я подколола его невидимыми булавками – поверх полосатого лонгслива и закатанных джинсов в гризерском стиле[19]. В свой день рождения мне хотелось быть хорошенькой.

Крикет обернулся. А потом… сделал нечто такое, что изменило для меня все-все. Он встал прямо перед девчонками, закрыв меня собой:

Я осторожно села на свою коробку из-под пиццы:

Хотя на самом деле я пыталась сказать совсем другое. Ты мне нужен.

На обратном пути Крикет шутил, заставляя меня хохотать над теми, кто издевался надо мной долгие годы. Я наконец поняла, как глупо было так переживать из-за мнения одноклассников. Не то чтобы я мечтала выглядеть как они, но все же…

– Крикет! – крикнул Энди, завидев нас. – Ты ведь заглянешь к нам на праздничный обед, не так ли?

Я с надеждой посмотрела на Крикета. Он засунул руки в карманы:

Все было просто и замечательно. Приглашены были Натан, Энди, Линдси и Крикет. Мы ели пиццу «Маргариту», за которой последовал великолепный торт в виде короны. Я съела первый кусок, а Крикет – самый большой. Когда праздник подошел к концу, я проводила друзей к выходу. Линдси похлопала меня по спине и тут же испарилась.

Мое сердце дрогнуло. Но вместо поцелуя парень достал из кармана пригоршню механических деталей от часов вперемешку с фантиками. И копался в ней до тех пор, пока не извлек из кучи розовую крышечку от содовой. А потом протянул ее мне:

Возможно, большинство девушек были бы разочарованы, но я не входила в это большинство. Недавно мы увидели на витрине пояс, сделанный из крышечек от бутылок, и я заявила, что тоже хочу такой.

И в тот момент, когда парень положил крышечку в мою открытую ладонь, я в сотый раз перечитала послание, которое он написал сегодня на тыльной стороне руки: ЗАЖГИ СЕЙЧАС.

Я сжала крышку и сделала шаг вперед. Его дыхание участилось. Как и мое.

Мы отпрыгнули в разные стороны. На крыльце соседнего дома стояла Каллиопа, готовая вот-вот разрыдаться.

– О господи, Кэл! Не могу поверить в то, что я забыл.

На Каллиопе был мягкий кардиган, но в том, как она скрестила руки и сузила глаза, чувствовался отнюдь не мягкий характер.

– В последнее время ты вообще стал забывчивым.

– Прости. У меня дырявая голова, мне так жаль…

Крикет попытался запихнуть фантики и запчасти от часов в карман, но они высыпались на крыльцо.

– Спокойней, Крикет! – Каллиопа посмотрела на меня и ухмыльнулась: – Не понимаю, зачем ты теряешь время.

– Спасибо за обед, – промямлил парень, пряча свое барахло обратно в карманы. – С днем рождения!

Крикет ушел, ни разу не взглянув в мою сторону. А Каллиопа продолжала стоять на крыльце, прожигая меня взглядом. Я чувствовала себя так, будто мне плюнули в лицо. Пристыженной. Стыдиться было нечего, но этой вредной девчонке удалось создать такое впечатление. Если Каллиопа хотела, чтобы ты что-то почувствовал, ты это чувствовал.

Позже Крикет говорил, что должен был пройти на какое-то собрание. Ничего определенного. Казалось, в тот момент мы сделали маленький шаг назад.

Потом начались занятия. Пока Каллиопа заводила новых друзей, Крикет зависал со мной и Линдси. Между близнецами чувствовалось некоторое напряжение. Крикет ничего не рассказывал, но я видела, что он расстроен.

Однажды в пятницу после уроков парень показал мне видео со Свисс Джолли Болл – это механическое чудо он увидел, посетив музей в Чикаго. Я не была у него дома с самого начала лета, когда Каллиопа так холодно встретила меня. И надеялась, что видео станет хорошим поводом уединиться у него в комнате, однако ноутбук стоял в гостиной. Парень занял одну половину двухместного дивана, предоставив мне самой выбирать место. Было ли это интимное приглашение? Или просто дружеский жест, предлагающий располагаться на этом длинном, чуть ли не во всю комнату, диване?

Я воспользовалась шансом и села рядышком. Крикет запустил видео, и я пододвинулась ближе, якобы чтобы лучше видеть. Сконцентрироваться не получалось, но, когда серебряный шарик устройства проскакивал через туннели, запускал свистки и проезжал по дорожкам, я все равно смеялась от удовольствия. Я подвигалась все ближе к парню до тех пор, пока не оказалась в щели между подушками. От Крикета слегка пахло потом, но это не было неприятно. Совсем не неприятно. А потом моя рука задела руку парня, и сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

– Ты уже придумал, как будешь отмечать завтра свой день рождения? Что-нибудь особенное?

– Нет. – Крикет положил ладонь на колено. – Я ничего не собираюсь делать.

– Честно говоря, у Каллиопы завтра выступление. Так что меня ждут только паршивая еда, катание на коньках и визжащие девчонки.

Была ли это попытка от меня отделаться? Может, все это время я ошибалась? Домой я вернулась грустная и сразу же позвонила Линдси.

– Ты ему нравишься, – заверила меня подружка. – Нет никаких сомнений.

– Ты его не видела. – Я вздохнула. – Он вел себя так странно.

Но на следующее утро мы с Линдси встретились и пошли искать Крикету подарок. Я была не готова все бросить. Просто не могла. Я знала, что ему нужен малюсенький гаечный ключ для очередного проекта, а найти его в Интернете весьма сложно. Целый день мы провели в специализированных магазинах города, и во мне еще теплилась робкая надежда. А потом я увидела это!

Дом Беллов оказался под завязку набит людьми. Эркеры украшали разноцветные фонарики. Это не было похоже на спонтанную вечеринку. Скорее на тщательно спланированный праздник. На который меня не пригласили.

Я стояла рядом с домом соседей совершенно опустошенная, сжимая в руке крошечный гаечный ключ и вглядываясь в разыгранный передо мною спектакль. Стайка девушек пробежала мимо, взлетев по ступенькам крыльца. Как близнецы умудрились так быстро завести столько новых друзей? Девушки постучали в дверь, и Каллиопа, заливаясь счастливым смехом, пригласила подружек внутрь. А потом она увидела в сторонке на тротуаре меня.

Каллиопа выдержала паузу, а потом вдруг приняла вызывающую позу:

– Ну, что встала? Слишком хороша для нашей вечеринки?

– Знаешь, если учесть, сколько времени ты проводишь с моим братом, то худшее, что ты можешь сделать, это засунуть голову внутрь и пожелать ему счастливого дня рождения.

– Хм. – Каллиопа окинула меня взглядом. – Ну, пока.

Дверь лавандового особняка захлопнулась. Я смотрела на нее, сгорая от стыда и унижения. Почему Крикет не захотел видеть меня на вечеринке?

Я поплелась домой, плотно закрыла шторы и разрыдалась. Что произошло? Что со мной не так? Почему я ему разонравилась?

В полночь в комнате Крикета зажегся свет. Он звал меня по имени.

Я постаралась сосредоточиться на жуткой боли в груди. Крикет вновь позвал меня по имени. Мне хотелось его проигнорировать, но разве я могла? Я открыла окно.

– Ничем. – Мой голос звучал отрывисто, когда я бросала ему в лицо его собственные слова. – Я ничего не делала.

Крикет казался несчастным. Но от этого я только сильней его презирала. Словно он пытался вызвать во мне чувство жалости.

– Спокойной ночи. – Я начала закрывать окно.

– Подожди! – Крикет вцепился в волосы, отчего они вытянулись еще сильнее. – Я… Я только что узнал, что переезжаю.

Ощущение было такое, словно кто-то огрел меня по голове. Я сморгнула неожиданно навернувшиеся на глаза слезы:

Почему я не могла перестать плакать? Ну что за идиотка?

– Каллиопа возвращается к своему последнему тренеру, – беспомощно развел руками парень. – Здесь ее некому тренировать.

– А как насчет всего остального? – выпалила я. – Ничего не хочешь сказать мне перед отъездом?

Крикет открыл рот, но из него не вылетело ни звука. На его лице застыло выражение крайнего затруднения. Прошла минута или две.

– По крайней мере, в этом мы солидарны, – в конце концов заявила я. – Я тоже ничего не хочу тебе говорить.

Глава седьмая

– Он делал прямо там, в открытую! – говорю я. – Я серьезно, Чарли восхищался успехами твоей «задницы» в химии.

– Даже если это так, в чем я сомневаюсь, ты знаешь мой принцип. Никаких парней…

– До выпуска. Я просто подумала, раз речь идет о Чарли… С тех пор как его взгляд повсюду прикован к тебе…

– Нет. – И подружка свирепо вгрызается в бутерброд с арахисовым маслом, чтобы поскорее закончить разговор.

Я поднимаю руки, демонстрируя мирные намерения. Мне прекрасно известно, что сейчас лучше не возражать Линдси, даже несмотря на то что она тайно влюблена в Чарли Харрисона-Минга с тех пор, как он набрал вдвое больше очков в Квизе[20], чем она.

Первая неделя в качестве юниоров в Средней школе имени Харви Милка прошла, как и ожидалось. Те же скучные уроки, те же противные, глупые девчонки и парни-извращенцы. По крайней мере, мы с Линдси вместе ходим на ланч. Это в какой-то мере нас спасает.

– Эй, Клеопатра. Не хочешь поплавать по моему Нилу?

А вот и очередной извращенец. Грегори Фигсон и его мускулистый друг здороваются ударом кулаков. На мне длинный черный парик с прямой челкой, белое платье, сшитое из простыни, крупная позолоченная бижутерия и, конечно, подведенные сурьмой глаза, как у древних египтянок.

Грегори хватает себя за грудки обеими руками.

– Классные пирамиды, – хохочет он, не прекращая выделываться.

– Только я подумала, что более отвратительным, чем обычно, он быть уже не сможет. – Я смотрю на Линдси и откладываю вегетарианский бургер в сторону: аппетит пропал.

– Вот и еще одна причина подождать, – улыбается Линдси. – Мальчики-старшеклассники просто идиоты.

– Вот поэтому я встречаюсь не со старшеклассниками, а с мужчинами, – парирую я.

Линдси округляет глаза. Основная причина, по которой она хочет подождать, заключается в том, что отношения, как ей кажется, могут помешать ее расписанию. Расписание – это ее собственный термин. Подружка считает, что парни будут отвлекать ее от учебы, поэтому не хочет ни с кем встречаться до тех пор, пока не окончит школу. Я уважаю ее выбор, хотя скорее предпочла бы выйти на улицу в трениках, чем бросить своего бойфренда.

Или отказаться от своего первого Зимнего бала. Туда пускают исключительно старшеклассников, и до бала еще несколько месяцев, но я уже вся в предвкушении от своего появления на празднике в платье в стиле Марии-Антуанетты. Я даже начала подбирать для него материалы. Мерцающий шелк Дюпиони и хрустящая тафта. Гладкие сатиновые ленты. Мягкие страусиные перья и витиеватая, украшенная камнями бижутерия. Никогда еще я не бралась за настолько сложный, настолько масштабный проект. И впереди у меня целая осень, чтобы творить.

Я решаю взяться за работу, как только доберусь до дому. Сегодня пятница, и в кои-то веки у меня нет дел. «Амфетамин» дает концерт в клубе, куда не пускают лиц младше двадцати одного года. А я не позволила Максу провести меня тайно.

Из материалов, почерпнутых в Интернете, я поняла, с чего нужно приниматься за дело.

Я уже накупила тонну тканей для платья, но любой костюм начинается с его каркаса. Поэтому, сняв мерки для платья, я стала накладывать их на корсет на косточках (название корсета XVIII века) и гигантские кринолины (овальной формы юбки на обручах, которые носили Мария-Антуанетта и ее придворные дамы).

Часами я искала инструкции по изготовлению исторически верных кринолинов и не нашла ничего. Тогда я решила сделать нижнюю юбку на хула-хупе, но потом отказалась от этой мысли. Мне необходимо было продолжить свои исследования в библиотеке. Изыскания в области корсетов оказались более успешными. Обилие материалов на эту тему поражало воображение, я распечатала несколько страниц из книг, сняла мерки и взялась за создание образца.

Я шью уже три года, и делаю это весьма прилично. Начинала, конечно, с малого, с того, что под силу любому – подшивка одежды, юбки а-силуэта, наволочки для подушек, – но быстро перешла к более серьезным вещам, и каждая следующая оказывалась сложнее предыдущей. Простыми вещами заниматься неинтересно.

Я растворяюсь в процессе шитья, мне нравится рисовать образцы одежды на бумаге, сочетать их друг с другом, перемещать, снова сочетать. Люди, не имеющие отношения к шитью, понятия не имеют, сколько проблем приходится решать в процессе производства одежды, а новички зачастую разочаровываются в этом деле. Но мне нравится решать сложные задачи. Если смотреть на любое платье как на целостную вещь, задача кажется чересчур сложной. Никому, кажется, не по силам создать нечто подобное. Но, разделенный на отдельные составные части, любой туалет превращается в нечто, с чем я вполне могу справиться.

Когда комната наконец погружается в темноту, неведомая сила заставляет меня подняться с пола и включить гирлянду. Я потягиваюсь, разминая затекшие мышцы, и заглядываю в окно.

Интересно, приедет ли Крикет домой на эти выходные?

От этой мысли я начинаю нервничать. Понятия не имею, зачем парень расспрашивал обо мне Энди и Сент-Клэра. Есть лишь три варианта, один невероятней другого. Возможно, Крикет так и не завел друзей в школе и решил вновь обрести в моем лице верного друга. Ведь он приезжает домой на выходные уже две недели подряд. А значит, в Беркли его никто особенно не держит. А может, он испытывает чувство вины по поводу того, как закончились когда-то наши отношения, и пытается это компенсировать. Очистить совесть, так сказать.

Мне так хорошо, так радостно жилось до возвращения Крикета, без всех этих головоломок. Лучше бы он не обращал на меня никакого внимания. С Каллиопой мы по-прежнему не общаемся, так с какой стати я должна общаться с Крикетом? Я подхожу к окну и с удивлением обнаруживаю на его окне полосатые занавески.

Я задергиваю шторы. Прислоняюсь к стене и чувствую, как колотится сердце. Сквозь щель между шторами виднеется силуэт. Это однозначно Крикет Белл, и он бросает на пол две сумки – почтальонскую сумку на ремне и рюкзак. Потом направляется к окну, и меня охватывает ужас. А вдруг он окликнет меня по имени?

Крикет отдергивает занавески, и вокруг тут же становится светлее. Из бледной тени Крикет Белл превратился в человека из плоти и крови. Я отступаю еще дальше. Парень вдруг резко замирает на месте. В комнате появляется еще одна фигура. До меня доносится тихий девичий голос. Каллиопа!

Я не могу прятаться вечно. Занавески на моем окне толстые, им можно доверять. Глубоко вздохнув, я возвращаюсь к своему шитью – и тут же делаю дырку на образце. У меня вырывается проклятие. Из соседнего дома доносится смех, и на одну жуткую секунду меня охватывает чувство, что они заметили мое неловкое движение. Но это всего лишь приступы паранойи. Их смех не имеет ко мне никакого отношения. Как же бесит, что они до сих пор имеют на меня столь сильное влияние.

Я знаю, что мне нужно делать. Звоню Максу, и он тут же поднимает трубку:

– Привет! Как проходит вечер? Когда ваш выход? – В клубе грохочет музыка, и я не слышу ответ. – Что?

– После одиннадцати, – наконец доносится до меня.

– А… понятно. – Мне нечего добавить. – Я по тебе скучаю.

Опять бурчание, бурчание, бурчание, бурчание…

Бурчание, бурчание… Неудачное время! Бурчание…

По-моему, Макс говорит мне, что ему нужно идти.

Щелчок на другом конце трубки, и Макс пропадает. Лучше бы я ему написала. Но только не сейчас – не хочу его отвлекать. Он не любит болтать перед концертом.

Звонок больше разволновал меня, чем успокоил. Смех возле соседской двери звучит снова, и мне хочется запустить своими рабочими ножницами в окно Крикета, заставить близнецов заткнуться. Но я сопротивляюсь искушению. Звонит телефон, и я жадно хватаю трубку:

– Мне нужно, чтобы ты попросила Натана забрать меня.

– Где ты? – Я уже бегу вниз по лестнице. Натан уже почти спит перед телевизором, глаза его полузакрыты. Они с Райской Бетси вместе смотрят «Дорожное шоу». – Почему бы тебе не сказать ему об этом самой?

– Потому что он описается от злости, а я не хочу сейчас разбираться с зассанцами, – измученным, раздраженным голосом сообщает она.

– Владелец дома сменил замки, и мне пришлось взломать квартиру. Мою собственную квартиру! Они назвали это инцидентом.

– Инцидентом? – спрашиваю я, и Натан тут же открывает глаза. Не дожидаясь ответа, я с отвращением протягиваю ему трубку: – Нора хочет, чтобы ты забрал ее под залог.

Он вытягивает из своей сестрицы ответы, одновременно надевая туфли и нащупывая ключи от машины.

– Я возьму твой телефон, ладно? – бросает отец на ходу. – Скажи Энди, куда я поехал. – И выходит за дверь.

Моя мать уже не первый раз звонит нам из отделения полиции. У Норы большой тюремный стаж, ее вечно сажают за какие-нибудь глупости вроде воровства замороженной лазаньи или отказа уплатить штраф Городскому транспортному управлению. Когда я была маленькой, причины были посерьезнее: пьянство в общественном месте или нарушение общественного порядка. И поверьте, в этом городе, чтобы человека загребли в полицию, он должен быть пьян в стельку или вести себя как отморозок.

Энди воспринимает новости совершенно спокойно. Всем нам нелегко общаться с Норой, но Энди, наверное, тяжелее всего. Ему она не мать и не сестра. И я уверена, в глубине души он мечтает от нее отделаться. Как и я.

Когда я была маленькой, близнецы Беллы как-то спросили, почему у меня нет мамы. Я сказала, что она была пакистанской принцессой – про принцессу я услышала по телевизору – и отдала меня родителям, потому что ее муж, принц ада, убьет нас, если узнает о моем существовании.

– Нет. – Я покачала головой. – Моя мама принцесса.

– Значит, ты тоже принцесса, – благоговейно произнес Крикет.

– Она не принцесса. Нет никаких принцев ада и пакистанских принцесс.

– Они есть! – закричала я громко. – И я есть!

И все же я прекрасно помню, как кровь прилила к моим щекам при следующей встрече с Беллами. Они пришли в полдень, и я сразу поняла, что попалась.

– Мы знаем правду. Родители все нам рассказали.

– Твоя мама и вправду бездомная? – спросил с сочувствием Крикет. – Поэтому ты не можешь с ней жить?

Это был один из самых позорных моментов моего детства. Когда одноклассники задавали неудобные вопросы, я отвечала просто: «Я с матерью не знакома. Никогда ее не видела». В истории моего удочерения не было ничего необычного, все очень обыденно. Иметь двух пап в нашем городе не является чем-то из ряда вон выходящим. Как-то раз, несколько лет назад, мы с Крикетом смотрели телевизор. Внезапно он повернулся ко мне и спросил:

– Почему ты притворяешься, будто у тебя нет мамы?

Крикет возился со скрепкой, пытаясь придать ей требуемую форму.

– Я имею в виду, с ней ведь сейчас все в порядке. Правильно?

Крикет хотел сказать, что моя мать не пьет уже почти год. Однако Нора по-прежнему оставалась Норой.

Было заметно, что Крикет помнит. Не один год Беллы слушали вопли моей биологической матери. Где бы она ни появилась, Нора всегда была пьяна в стельку.

Крикет, опустив глаза, перевел разговор на другую тему.

Я весьма благодарна за то, что «мамочка» не трогает Макса. Его собственный отец – агрессивный пьяница – живет в опасном районе Окленда, штат Калифорния, а про мать вообще ничего не известно. Как бы то ни было, появление Норы осложнило бы наши отношения. Мы с Максом отлично понимаем друг друга.

Я оставляю Энди и поднимаюсь наверх. Через окно видно, что Каллиопа уже вышла из комнаты Крикета. Он ходит туда-сюда.

Дыра в ткани точно насмешка над всеми моими стараниями. Роскошная, бледно-голубая ткань, разложенная на рабочем столе, потеряла блеск. Но пока все такая же мягкая. И это дает надежду, что все будет хорошо.

Примечания

1

Фриттата – итальянский омлет, в который обычно добавляют начинку из сыра, овощей, колбасы или мяса. Сначала его готовят на плите, а затем доводят до готовности в духовке. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Тай-чи – один из видов китайских боевых искусств, а также популярная оздоровительная гимнастика.

3

Район Кастро известен своим толерантным отношением к людям нетрадиционной ориентации. Помимо геев, здесь также часто селятся семейные пары без детей.

4

Бадди Холли – американский певец, одна из ключевых фигур рок-н-ролла, оказавшая сильное влияние на творчество таких групп как «Битлз», «Бич бойз», «Роллинг Стоунз» и т. д. Бадди Холли носил большие очки с чуть приподнятыми внешними краями.

5

Криперсы – кеды на очень толстой подошве.

6

TheKinks – британская рок-группа 1960-х годов, оказавшая влияние на множество жанров от панк-рока до брит-попа; одна из основоположников субкультуры модов.

7

«Рамоунз» – американская панк-рок-группа, одна из первопроходцев панк-рока.

8

Фалафель – кулинарное блюдо, предположительно египетского происхождения, представляющее собой жаренные во фритюре шарики из измельченного нута, приправленные пряностями. Иногда в них также добавляют фасоль.

9

Американский союз гражданских свобод – некоммерческая и неправительственная организация США, которая занимается «защитой и охраной частных прав и свобод, гарантированных каждому человеку в этой стране конституцией и законами Соединенных Штатов». Деятельность Союза ориентирована на участие в судебных процессах, законопроизводстве и разработке образовательных программ.

10

Полфута равно приблизительно 15 см.

11

Рубен Люциус Голдберг (4 июля 1883 г. – 7 декабря 1970 г.) – американский карикатурист, скульптор, писатель, инженер и изобретатель. В США каждый год проходит конкурс машин Руба Голдберга.

12

Автор намекает на родство персонажа с Александром Грэхемом Беллом, американским ученым, изобретателем телефона.

13

Луиза Брукс – американская актриса немого кино, а также танцовщица и модель.

14

Лиззи Гардинер – австралийский дизайнер, художник по костюмам, особа, известная своей эксцентричностью.

15

Фрида Кало – мексиканская художница, известная своими автопортретами.

16

Блоу Поп – леденцы на палочке, аналог чупа-чупсов.

17

Сьюард Стрит Слайдс – известные в Сан-Франциско бетонные горки, где может прокатиться любой желающий.

18

Свинг-платье (имеется в виду платье для свинга) – платье А-образного силуэта, плотно облегающее в груди и имеющее расклешенную юбку.

19

Гризеры (они же бриолинщики) – молодежная субкультура, сформировавшаяся в США в 50-е годы XX века.

20

Квиз, или Сквиз, – интеллектуальная игра, в ходе которой участники отвечают на поставленные им вопросы. Наиболее близкий русский аналог данной забавы – обычная викторина.

«Лола и любовь со вкусом вишни» » Стефани Перкинс » серия «Анна и французский поцелуй #2» » О любви

Стефани Перкинс
Лола и любовь со вкусом вишни

Соседский парень возвращается в жизнь Лолы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

«Лола и любовь со вкусом вишни» » Стефани Перкинс » серия «Анна и французский поцелуй #2» » О любви

Стефани Перкинс Лола и любовь со вкусом вишни

Соседский парень возвращается в жизнь Лолы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Стефани Перкинс
Лола и любовь со вкусом вишни