Читать онлайн книгу «Бестии» автора Ива Одинец

Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми и событиями являются случайностью.

Пролог

– Ах ты, м-маленький… оу, сорри… уже нет, вижу…

– Ну да. Мы, музыканты – пальцами, как глазами…

– Всё время представляла, как подкараулю тебя, затащу в дамскую комнату…

– … точно, и… Ну короче и так далее. Теперь ты.

– Зато я знаю. Сидел небось вечерами в своём одиноком офисе – и представлял в красках: вот пусть только заявится эта выдра, виляя точёными бёдрышками… ка-ак схвачу в охапку, да ка-ак завалю на стол…

Глава 1

– Я подписал документы. Все, кроме договоров на поставку. Попросите Тонева зайти.

Пальцы сами набрали прямой – 8514. Не то, что в справочник – на кнопки смотреть незачем. За два года возник автоматизм. Очень выручает, когда голова не тем занята. Вот как сейчас.

– Гектор Андреевич, доброе утро. Приёмная Шахова.

Это пальцы холодные? Или лицо горит? Наверное, и то и другое. И лоб горячий. Как при простуде.

Какая простуда летом? Под кондиционером продуло? Который с мая сломан?

Хватит искать отмазки. Как будто за семь месяцев трезвый аналитический ум не выделил закономерность – озноб накатывает каждый раз, когда я успеваю узнать о приходе Тонева прежде, чем сам он влетит в приёмную, лучезарно улыбаясь. Как артист на сцене: каждый в зале уверен, эта улыбка – для него одного. На самом деле всем – и никому конкретно. Со сцены в темноте зрительных рядов лиц не различить, по себе знаю. Тем более глупо рассуждать о какой-то особой теплоте, проникновенности, каких нет больше ни в ком. Это называется – формальная деловая этика. Ещё бы. Этот парень – выпускник МГИМО, бывший пресс-атташе посольства. На фоне мужиковатой дирекции блистает, как бриллиант средь битых стёкол в хмурый день. Безупречный во всём – и естественный, как лёгкий вдох. Хотела б я знать, чего ради он променял должность одного из топов головного офиса на наше захолустье. Для меня лучше Новоивлинска нет и быть не может, слишком многое с ним связано. Но что тут делать москвичу, блестящему финансисту и управленцу? Пусть даже наша шарага в числе лидеров рынка измерительных приборов…

Смотрелась ведь в зеркало пять минут назад – но рука сама потянулась к ящику стола.

Глаза непрозрачно зелёные. Непрозрачно вежливые. Как всегда. Почти голливудская улыбка. На работе ношу не снимая. К вечеру болят щёки. Главное – не забывать щуриться. Любят рассуждать о языке тела. Думают: раз от глаз морщинки – улыбка искренняя. Как же вас, человечков, легко провести. Зато и риск конфликтов сведён к нулю. От бабских интриг не спасает, но хоть внаглую нервы не треплют. И легче сохранять дистанцию. Отказываться, когда зовут в компанию, и т. д. Я сюда не общаться хожу, а на жизнь зарабатывать. Глаза б не видели… А для местных тётенек предел мечтаний – как же, секретарь генерального. Градообразующее предприятие, мать его… Спят и видят, как бы детей потеплей пристроить. «Ой, а вы бы не могли поговорить с Дмитрий-Олеговичем, у меня сын институт заканчивает, а у меня дочка хочет из цеха в управление перевестись, и т.д., и т.п., вам-то он не откажет, он же вас так ценит…»

Уж и говорили бы прямо: попала сюда прямёхонько из койки, где роли распределяются – так будь человеком, помоги теперь другим.

Дети, понятно, святое. Тем более – выбор небогатый. Или на рынке стоять (где уже втиснуться некуда), или на частников пахать, что прогорают пачками – или в наш «Новоивлинский ЗИП». От безработицы за любую зарплату – даже здешнюю копеечную – схватишься, как утопающий за гадюку.

Просьбы достали. Но не объяснять же, что сначала имел место приём на работу – и лишь спустя год койка… Скорей поверят, что на Луне живут лунатики.

Мысли прервал треск – и поток прохладного воздуха из коридора.

Снова дверь рассохлась. Иначе, как с пинка, не открыть. Всё не как у людей.

Нет, не он. Но влетит в любую секунду. Не зря сказал – «бегу». Не ходит, а летает. Шаг пружинистый, широкий, ноги длинные – даже для двухметрового роста. Вот уж не похож на наших увальней с пузиками через ремень. Лёгкий, спортивный, тонкий – но сильный. Наверняка сильный. Легко представить, как эти руки обнимают – бережно, но крепко. А для поцелуя ему придётся наклониться. Тридцать сантиметров разницы – это всё-таки не…

Хватит мечтать, бестолочь. И не лыбься, как пустым мешком прибитая. Хватит того, что вчера ему трижды пришлось повторить вопрос, а потом выпить кофе – с солью вместо сливок. Что выяснилось лишь потому, что попутно я налила чашечку и себе – с якобы сливками из той же, понятно, банки. Ну, в дирекции самодуров, способных разъяриться из-за мелочи вроде кофе с солью, нет. Но без мужицких шуток не обошлось бы. А этот хоть бы в лице изменился. Выпил до капли. И сказал: «Спасибо». Как всегда, вежливо (дипломат) – но удивительно тепло и солнечно. Как всё сказанное его голосом.

О-о боже, это просто манера говорить. Такая же, как и моя – улыбаться. Что за…

Оп-па. Дверь-то не захлопнули. Лишь прикрыли. А ковёр гасит шаги.

Он. Смотрит в упор. Улыбается всё лицо – тонкие красивые губы, распахнутые глазищи того же цвета, что и ослепительное утреннее небо за окном. Крапивинский мальчишка – только подросший. А говорят, голубой – цвет холодный. Такую глупость мог выдумать лишь тот, кто не видел этих глаз. По ореховой полировке, стеклу на картине и даже боку напольной вазы скачут десятки мелких зайчиков. Не только освещает – согревает всё вокруг. Но под ложечкой холодок, а руки – будто только из морозилки. А минуту назад было жарко. В разгар лета в брючном костюме, кошмар… А не костюм – так юбка до колена. И беспременно колготки. Дресс-код, мать его… Провинция – а понта выше крыши.

А счастливчик Тонев – в тонких джинсах и лёгкой светло-бежевой рубашке. Ладный, как с витрины. Всё сидит великолепно-небрежно – на неделе безупречные костюмы-белоснежные рубашки-галстуки, как положено дирекции, а по субботам потёртые джинсы. Наверняка дорогие, как и льняная рубашечка – но изысканно простые. Та самая простота, что венчает оба конца шкалы артистизма.

Неужто суббота? Слава тебе, господи. Да ещё и праздник завтра. День независимости кого-то от чего-то там… в том плане, что ничего ни от кого не зависит. У нас тут – точно. Но хоть не попросят выйти на работу… я надеюсь. Лишний день покоя – и то польза. А руководство начнёт праздновать уже сегодня. Умотают на водохранилище (там база отдыха рядом, «Зелёная роща»), причём с обеда. Вот почему мой лапушка уже с утра неформально прикинут. По субботам лишь с обеда приезжает в джинсах. А нам, секретарям, и того нельзя.

Ч-чёрт. Опять в транс впала. Сам виноват. Ну зачем он такой сладкий до невозможности…

Старый упырь. Знает, что я лишний раз туда не зайду. Чтоб его не видеть.

Гектор, так и стоя на пороге, обернулся – лёгким танцующим движением.

От улыбки вновь заныло под ложечкой. А в животе нарастает жар – тяжёлый, болезненный. Каждый раз… Каждый проклятый раз.

Колени сжались. Голос предательски дрогнул.

Куда б приткнуть? Стол завален бумагами. А Гектор увлечённо что-то показывает Шахову на мониторе, стоя за плечом. Словно не видят.

В приёмной звонок. Другой, третий… Три линии сразу. Да пошли вы все. Рук две, а язык вообще один. Перебьётесь. Мне и здесь стоять неплохо. Любоваться украдкой на склоненную голову, тёмно-русые волосы, по-мальчишески чуть встрёпанные, тени от ресниц на щеках. Ловить звуки голоса, весёлого, чистого… Только б упырь не уставился…

Не успел Шахов рот раскрыть, Гектор шагнул навстречу. Даже с его шириной шага их понадобилось три.

Ближе к столу шефа не подхожу. Оставляю поднос на столе для переговоров – на краю у двери. Во избежание глажки по коленкам и умильных улыбок в попытках помириться. Правда, со времени последней – … дцать-какой-то по счёту – прошло два месяца. С тех пор ко мне обращаются подчёркнуто на «вы», а я вхожу сюда, лишь когда пусто – или шеф не один. Сколько так будет продолжаться – не знаю. Ничего менять не собираюсь. Кроме работы – при первой возможности. Давно б ушла. Но тогда не смогу видеть Его…

Гектор забрал поднос. В замешательстве не сразу отдала.

Понадобилась вся воля, чтоб не отдёрнуть руки… не вздрогнуть хотя бы.

Смело опустил поднос на кожаную папку поверх груды таких же.

Мрачный взгляд – и Шахов вновь уткнулся в монитор.

Вчера был злобен, а сегодня вообще туча тучей. Не выспался. А то и рюмку-другую хлопнул на ночь. Глаза – голубые, но темней (и холодней), чем у Гектора – набрякли, пробор менее тщательный, чем всегда, даже костюм висит мешком. С чего вдруг? Для сорока восьми очень неплохая фигура, широкие плечи, талия, всё как положено. Седина лишь добавляет шарма. Интересный, сексапильный мужик. Хоть и выглядит лет на десять старше. Лицо помятое. Работа по шестнадцать часов, редкие выходные – плюс привычка снимать стресс водкой. Не каждый день, конечно, но всё же… Но бабам он нравится безумно. Едва ли не больше, чем Гектор. И есть за что. Ведь и мне нравился. Ещё недавно…

Приёмная пуста. Вот и чудненько. Хоть чаю заварю. Не успею сейчас – придётся ждать до обеда. В этом сумасшедшем доме в туалет-то отлучиться некогда. И почему секретарям памперсы не положены, как охране?

Раньше, когда дела шли лучше, у Шахова была охрана. На него отродясь не покушались – но положение обязывало. Двое телохранителей по очереди сопровождали его на работе и вне. Смена – сутки. Без перерывов. Я дружила с обоими – и много чего наслушалась про секреты профессии. Хоть охранное агентство открывай, как собирался один из них, Сергей Денишев. Может, уже и открыл. Не знаю, год не виделись. Так вот, он рассказывал, что суточное дежурство – это нормальная практика. И никаких обеденных перерывов, т.к. ни есть, ни пить нельзя. Но всё равно положено надевать памперсы – мало ли, вдруг банкет какой особый… Специальные, незаметные под деловым костюмом – телохранитель должен быть одет так же, как охраняемый. И вести себя так же. Будто – компаньон.

А под мой костюмчик никакой памперс не наденешь. Облегает всё что можно. Только это и дозволено. Никаких декольте, прозрачных блузочек – и уж тем более мини. И леопардовая расцветка под запретом. Уроды. Когда я сюда устроилась, гардероб пришлось подбирать заново. Уж выдавали б сразу униформу. Как стюардессам. Или хоть денег давали б на прикид, как принято в солидных фирмах. Так то в солидных. А не то, что у нас.

Прямое каре до плеч. Чёлка до самых глаз. Волосы рыжие как лисий мех. Отсверкивают золотом. На солнце, говорят, смотреть больно. Глаза зелёные – цвета хаки, как бывший муж стебётся. Кожа фарфоровая, как у голландки, сплошь в светлых веснушках. Осенний тип. Но эти мрачные костюмы с белыми блузками… Интересная бледность превращается в бледную немочь. Всё могу простить этим гадам из московского офиса, даже зарплату… но запрет на леопардовый принт – никогда!

Хотя никакой прикид – хоть рваный мешок из-под удобрений! – не скроет грудь четвёртого размера, безупречной формы ноги от ушей, походку в стиле «медленное дефиле» и голос а-ля Мадонна, тихий, но близкий к грудному. Красотка. Может, не самая, но уж в первую пятёрку красавиц управы вхожу.

Какой нужно быть, чтоб понравиться столичному мужчине – опытному, с тонким вкусом, бывавшему на приёмах в посольстве?

На что, на что ты надеешься, а, бестолочь? Он в Москве к таким девочкам привык – закачаешься, а тебе только наших мужиков сражать изысканностью. Как говорится – сойдёт для сельской местности. Никогда не была броской – тем, что называют «секси». Фигурка-то отпад, и глазки, и губки… но образ и манеры леди Чаттерли портят всё. Это на ценителя, а чтоб заценить – надо долго всматриваться. У него взгляд сомелье… но смысл напрягать глаза? Ради интрижки? Смешно. Развлекаются с доступными. Легко взять – легко употребить – легко выкинуть. А я такой не выгляжу. Даже в мини-юбке. Будто на лбу написано: «Не влезай – убьёт».

Мне двадцать пять. Ему – двадцать восемь. От меня сходят с ума мужчины за сорок. Но не ровесники. За ничтожно редким исключением. Взаимно. Я их подавляю. И не только их. Здесь так было всегда. Пока не появился он.

Господи, пожалуйста… Хоть раз… И я месяцы – годы буду жить воспоминаниями. Я не знаю, почему – он. Не люблю молодых. Не терплю голубоглазых. Не переношу курящих. И ненавижу всё солнечное. Но его хочу до безумия. Как ещё никого.

Из кабинета в приёмную. В кухне слышимость отменная.

Проклятые плитки… Чудом не грохнулась. Спасибо столу. Лучше синяк на пол-бедра, чем перелом. И ведь зря. Наверняка уже в коридоре. Летает как стрижонок Скрип.

Нет. Ещё здесь. Улыбаясь, шлёпнул на стол толстенную папку. Договоры.

Медленно уселась, раскрыла папку. Руки листают на автопилоте; неравные паузы, будто глаза видят хоть что-то. Стоит так близко, что не нужно вдыхать, чтоб учуять. Тёплый, чуть пряный, горьковато-сладкий парфюм смешивается с запахом кожи. Не заглушая. Меня не обманешь. Слышу трижды достаточно… чтоб опьянеть до полной готовности.

Сглазила. Шагнул к двери… но тут же вернулся.

– Надо курьера вызвать. Этим убить можно. Ни в коем случае сами не таскайте.

Издевается? Будто у меня есть время на хождения…

Он вновь развернулся к двери… и тут меня замкнуло. Иначе не назвать.

Гектор вернулся к столу. Будто не уверен, что не послышалось. Сверлит взглядом – с высоты своего роста и серьёзности.

– О’кей. Но я к тебе так обращаюсь, потому что отношусь так.

Сердце оборвалось – слышно, как падает, стукаясь о рёбра.

– Всегда пожалуйста. Просто ко мне здесь так не обращаются. Думают – мелкая и глупая.

И как это понимать? Что ты заметил? Что мелкая и глупая? Без тебя скользко!

Изо всех сил треснула по столу. Уткнулась лбом.

Вышел, не взглянув. Ну и пошёл ты. Зато Гектор окинул взглядом – ещё когда вылетела из кухни, как ошпаренная. Если это можно назвать взглядом. Так смотрят на мебель, проверяя – не сдвинулась ли.

Последние пару месяцев Шахов выносит почту сам. Какой смысл ждать, пока я зайду, если нельзя, пользуясь случаем… Но сейчас вышел с пустыми руками. Торопился на планёрку.

Легко понять, кто из какой чашки пил. Рядом с чашкой Гектора пачка сигарет. «LM», лёгкие. Вечно забывает. В пепельнице два окурка. М-мерзость. Целоваться с курящим… бе-е-е. Да, если речь о Шахове или любом другом. Но Гектор…

В чашке кофе на треть. Странно. Никогда не оставляет. Стоя в один глоток допьёт, если что.

Торопился? Тогда зачем битую минуту потерял на разговоры со мной?

Совершенно безотчётно рука подняла чашку к губам.

Именно этого края касались его губы, он всегда держит чашку одинаково.

Но фарфор не сохранил вкуса. Вообще ничего. И здесь не везёт…

Машинально допила одним глотком. Подошла к столу Шахова.

Почту не смотрел. Теперь лишь после обеда. Вот и хорошо. Ещё четыре часа сюда не заходить.

Уже в развороте к двери край зрения зацепило что-то.

Окно Outlook, с десяток сообщений, половина из московского офиса. А вот последнее… Что за адрес – [email protected]? И ведь файерволл проскочило… Убить срочно. Вечно Шахов лазит по инету – а потом АСУ в полном составе лечит оба компа. Мой заражается в тот же день, т.к. копии писем автоматически отсылаются мне. И сиди потом допоздна, т.к. проснуться раньше хоть на час я не способна…

Промахнулась. Вместо Shift Del нажала Shift End. Письмо внизу раскрылось.

Фотки. Шахов, Панков, Криницын… дирекция в полном составе. В пейнтбольных комбинезонах, обляпанные по уши, довольные как слоны. Резвились в прошлый уик-энд, на всю неделю разговоров. В центре человек в шлеме. Лица не видно… но такого роста лишь Гектор.

Десять фоток. Общие. Но лишь на последней – лица крупным планом.

Нашёл кумира… Тот на него смотрит как на малолетнего выскочку.

Секунда – и копия письма ушла на мой адрес. Рабочий. Домой – потом. Когда насмотрюсь…

Прочих я безжалостно отрезала. С особой радостью – Шахова.

Открыла. И, держа пальцы на Alt F4, блаженно замерла.

Боже, какие глаза… Наконец-то могу рассмотреть. Блестящего, подвижного, как ртутный шарик, его поймали в лучший момент из возможных. Улыбающиеся глаза не отпускают, куда не поверни голову. А улыбнувшись в ответ, отчётливо увидела, как уголки губ взлетели.

Показалось. Привыкла щуриться в момент улыбки.

Улыбается как толкиеновский эльф из Лихолесья. Губами, глазами – всем лицом. Но главное – глаза. Даже без улыбки бесподобные. На пол-лица, миндалевидные, как у героев «Аниматрицы». Вокруг радужки чёткая каёмка. Такие глаза называют «огненными». А радужка – трёхцветная. Серо-голубая с золотистыми искрами.

Нет. Ему не идёт. «Тигер» – это что-то толстолапое, свирепое, вальяжное… А он – изящный и игривый.

Наконец-то определилась. А то даже мысленно не знала, как звать. Ну не Гектор он. Не воспринимаю. Не могу представить, как выкрикну это имя, когда мы…

Окстись, девочка. Ничего не будет. Хватит мечтать. Времени было трижды достаточно. Семь месяцев с того дня, как нас представили друг другу – в мой день рождения.

Всё решается в первые секунды. Либо ты хочешь того, кто перед тобой, либо нет.

Глава 2

Шопинг – лучшее лекарство. Даже от сердечных ран. Что для нас обеих актуально. У Нат своя безответная любовь – Сергей-Статуя-Командора-Денишев. Кевин Костнер – только из музея мадам Тюссо. Железный Феликс. Киборг чёртов. Как ещё назвать мужчину, что берёт у девушки телефон – и не звонит. Уже год.

А Нат его любит до безумия. Когда был телохраном Шахова, в дни его дежурств забегала на обед и вечером. Два километра пешком (Нат – начальник сектора технического контроля) от нас – и обратно столько же. Сергей охотно ввязывался в разговор, раз даже взял за ручку. Но дальше не пошло. Слишком несовременные. Оба. А из меня свахи не вышло. И советчик хреновый. О себе-то не могу позаботиться… стыдобище, в кои-то веки…

Такую девочку издали заметно. Блестящие тёмно-рыжие, почти чёрные волосы чуть не до талии, оранжевое мини-платье, голые загорелые ножки. Хорошо им в лаборатории, все в халатах ходят, а они короткие, и под них – что хочешь. Никакого дресс-кода, как в управе. Вот Нат и демонстрирует балетную подготовку вплоть до морозов. Фигурка мальчишеского типа, но до того стройная и гибкая – загляденье. Благодаря латинским танцам. Поэтому и Натальей никто не зовёт. Только – Нати. Как Орейро. Нат даже чёлку подрезала, как у тёзки. Шикарно.

Вот такая девочка Тигу бы понравилась. Яркая, весёлая, лучезарная (даже фамилия – Солнцева!). Совсем как он. Но Нат его боится. Глаз не поднимает. Священный трепет. Директор, москвич…

А я не боюсь. Подумаешь – директор… Не в этом дело.

– Да ничего не подумает. Сейчас время хорошее. Можно и на танец мужиков приглашать, и в постель…

Нат залилась румянцем. Сквозь загар – очень красиво. А глаза – как вишни в коньяке. Видел бы Сергей…

Смелая – зашибись. Первый шаг сделать не в состоянии…

А до сих пор и не приходилось. Все, кого я выбирала, как-то понимали – по глазам ли, по флюидам… Все, кроме…

– Зайчик, а ты почему Гектору Андреевичу первой не признаешься? Умру от расстройства, если вы вместе не будете! Сама же меня учила – ничего не бояться.

– Так и надо. Но я… Просто, знаешь… было кое-что. Очень давно… Мне мешает. До сих пор.

– Не хочу вспоминать… А ты не равняйся на меня. Ты Серёге точно нравишься.

Может, Нат права, говоря в прошедшем. Но год назад его глаза загорались при виде её. Готова поклясться.

Ладно, не будем о грустном. А шопинг поможет.

На рынке Нати развеселилась. Азартно примеряет платья, щебечет, смеётся, я всё подряд одобряю, но её тянет дальше. Пока все ряды не обойдём – не успокоится.

С работы ухожу затемно. А по воскресеньям отсыпаюсь, читаю или брожу по инету. Больше ничего захотеть не успеваю.

Уму непостижимо, как Нат углядела эту юбку в ворохе платьев и кофточек. Умопомрачительная чёрная мини из тонкой кожи. Настолько мини, что платье Нат рядом с ней сойдёт за макси.

Нат решительно втолкнула меня в вагончик-примерочную.

О да. Это моя вещь. Однозначно. Фигурка – статуэтка. А с белой шёлковой блузкой (о, с каким наслаждением я швырнула в угол жаркий чёрный пиджак!) с пышным воланом – отпад. Просто отпад.

Сквозь занавеску просунулась голова Нат. Глаза округлились.

– А почему нет? Суббота, конец дня. Даже ваш дресс-код…

Пока я обдумывала идею, Нат исчезла. Вернулась с упаковкой колготок.

И вообще… Суббота есть суббота. Если уж Тиг, директор – в джинсах…

У охраны на входе глаза – девять на двенадцать.

Да уж. В таком меня тут ещё не видели. Представляю фэйс Шахова…

Что ж, ожидаемо. Эти ноги он видел и вне юбки. А язвить – не в его стиле.

Боже, только не говорите, что он уехал. Бывает – он срывается в командировку вот так, среди дня.

Четыре часа – как в тумане. С редкими просветлениями – когда удаётся выкроить минутку открыть заветный JPEG. Не отрывалась бы… Если уж нельзя заполучить оригинал…

Рабочий день кончается в шесть. Официально. Но у дирекции не принято уходить вовремя. А значит, и секретарям раньше пол-восьмого не уйти. Но сегодня в честь праздника можно и пораньше.

Нет. С места не двинусь, пока не увижу Тига. Пока он не увидит меня.

Даже если придётся ждать до полуночи. С этим старым упырём за стенкой.

Почему он не уезжает? Разве не должны были – все вместе? В «Зелёной роще» грандиозная торжественная программа.

Ну, тогда плохи мои дела. Я не вхожу в число приглашённых. Если только Шахов возьмёт…

Три ха-ха. Меня стошнит прямо на него – раньше, чем выйдем отсюда. Не понимаю – что я в нём находила…

Противно и думать, но… пора нести Шахову почту.

Положила на левый локоть папку с бумагами. В правой длинный тонкий нож для вскрывания конвертов – рукоять в ладони, лезвие в рукаве. Порезаться трудно, но если ударить в горло… Не смертельно – я уж постараюсь, скрепя сердце. И даже без крови. Но будет больно. Очень.

Перед дверью замешкалась. Очень тугая ручка. Нужна хоть одна свободная рука. Не ждать же, пока кто-то придёт. Нож не брошу. Значит…

Через плечо протянулась рука. Тонкие, длинные, как у музыканта, пальцы повернули ручку играючи, как ложечку в чашке с кофе.

Внутри прокатилась тёплая волна. Язык отнялся.

Только не оборачиваться… Увижу его глаза так близко – потеряю сознание.

На деревянных ногах, на совершенном автопилоте печатающих дефиле, прошла к столу Шахова. Давно не сокращала расстояние до метра…

К острой радости добавился холодок под ложечкой. Шахов двадцать лет руководит всем, чем может. Мне капризы сходят с рук – пока считает, что просто капризы. Но соперников не потерпит. Тем более – конкретного кандидата. Склонен видеть то, чего нет – и ещё додумывать. Плюс нутряная злость матёрого удельного князя к блестящему молодому москвичу…

Плюхнулась в кресло. Ноги дрожат, как после десяти километров кросса, сердце стучит, как метроном, выставленный на «presto agitato» при максимальной громкости. Да тихо ты, бешеное…

Прижатые ладони унять не в состоянии. Грудь мешает.

Старый упырь! О чём можно трепаться полчаса? За неделю не наобщались?

Тиг прижимает к груди стопку бумаг, Шахов прячет в карман сотовый. В руке дипломат. Значит, не вернётся.

Остановились посреди приёмной. Всё не договорятся. Тиг у самой двери. Сейчас выйдет первым и…

Тиг молча пропустил вперёд. Скрылся в проёме.

От неловкого движения ключик выпал – и потерялся на тёмном ворсе ковра. Волосы упали на лицо, сметая слёзы.

Нет, только не здесь. Не на вражеской террито..

С ума сошёл, на ковролин – в светлых джинсах…

– Ладушки. Только у меня народ там. Сейчас отпущу – и поедем. Я быстро.

Шагнул ближе. Глаза сверкают, как искры на оголённом проводе.

– Я без тебя не уеду. Только дождись. Пожалуйста.

Глава 3

Город остался позади. Впереди на полнеба – солнце, клонящееся к закату. Машина летит над дорогой, в колонках тихонько играет оркестр Игоря Бутмана, Тиг со смехом рассказывает про чемпионат по пейнтболу в декорациях шиноремонтного завода (арендовали на сутки). Индустриальная зона, как в «Need For Speed», думаю я. Ещё не пришла в себя.

Только не посреди дороги, это же трасса для грузовых…

– Уже не смешно. Давай договоримся. На «ты» и по имени. Ладушки?

– Обойдутся без меня. И я обойдусь. Достали за неделю.

Да, лицо усталое. Под глазами тени, бледность резче обычного. Последний месяц выматывается. Говорят, до полуночи на работе просиживает. Да ещё в этом офисе… Я мимо стараюсь не ходить, а он – по шестнадцать часов…

Другой бы уже на всех кидался, как собака – а Тиг такой же лёгкий, солнечный, улыбчивый. И усталость в каждой чёрточке заметна лишь вот так, на камерном расстоянии. А когда замолчал, сжав зубы, на виске дрогнула крохотная жилка – у самых волос, аккуратно подстриженных, по-детски шелковистых даже на вид. Накрыть бы губами… а потом уронить голову к плечу – и, дрожа, ждать, как руки сомкнутся за спиной, а губы раздвинут волосы на затылке и начнут скольжение вниз – и вперёд…

Что за бестолочь… Почему не могу просто обнять его за плечи – или хоть положить руку на колено? Ведь чего проще… Сам позвал…

Не знаю. Ничего плотского в глазах, когда приглашал меня, не было. А теперь город (со всеми гостиницами) – в полсотне километров позади, до ближайшего – Воздвиженска, краевого центра – ещё больше. Час наедине…

И ни единой попытки коснуться, сократить расстояние…

В десятке километров к западу – гора, за ней – Воздвиженск. Больше вокруг нет ничего. Лишь бесконечные поля, насколько хватает глаз. Кое-где вьются грунтовые дороги. Но ни одна не ведёт к возвышенности, где мы остановились. А трассу я давно потеряла из вида. Может, потому, что машину ни разу не тряхнуло. «BMW 603Ci», кроссовер – а шёл как внедорожник. Умелое вождение… либо я всё это время летела в облаках, пьяная от одной лишь мысли, что он рядом…

Спина вжалась в кресло, ноги напряглись. Теперь-то уж касания не избежать…

Нет. Лишь волна тёплого воздуха вдоль руки, успевшей отдёрнуться. Проклинающей себя за это…

Пока лихорадочно соображала, что сказать, дверь распахнули. Уже снаружи.

Протянутая рука оказалась надёжной, как стальной поручень, пусть и тонкий.

Светский лоск – и детская непосредственность. Сплав, сводящий с ума.

Ноги до колен утонули в траве – жёсткой, выгоревшей. Земля сухая насквозь, шпилька может провалиться в трещину… Вот и повод не отпускать руку.

Да, выйти стоило. Небо больше не отсекает крыша машины. Вокруг – мир, наполненный голубым (чистейшее небо), зелёным (рисовые поля), золотистым (пшеничные) … Над горизонтом – оранжево розовеющие облака, что скоро растворятся в закатном зареве.

Вздох застрял в горле. Пальцы впились в руку Тига.

Под ногами – бездна. Едва ли не глубже неба. Каменистая отмель – и тёмная вода до центра поля зрения. Дальше – вновь золотистые и зелёные прямоугольники.

Десять сантиметров до носков туфель. Капот – вровень. Значит, до колёс – полметра.

Справа чуть меньше. До меня. А вот на чём стоит Тиг… Подошвы щегольских сандалий на примятой траве… да есть ли под ней ещё земля?

Эльф. У Толкиена ходили через реку по натянутой верёвке не толще тетивы. Не балансируя.

Потянула его руку к себе, обеими прижала к животу.

Ему не пришлось наклоняться. Как и мне – закидывать голову. Подогнувшиеся колени уравняли обоих в росте… и губы оплели друг друга – как могли бы пальцы рук в жаркой схватке на рычаге управления… взаиморастворение – в жажде ещё более тесного единения… ещё исступлённей, ещё глубже, в давно уже безвоздушном пространстве…

Тиг оборвал поцелуй – так и не ставший влажным из-за сжигающего нас жара. Хрипло приказал:

Вот она, сталь, её просто не могло не быть под толстым слоем обаяния а-ля герой Крапивина. Не мальчишка – воин. Совершающий головокружительный путь по ассимптоте, чья середина прошла через узловую точку этого богом забытого городка. Пауза изгиба вот-вот перейдёт в вертикальный взлёт в плюс-бесконечность – но прежде… пусть случится всё, что можно.

Дверь не захлопнулась. Закрыть некому. Словно связанные проводами под током, тела бросило на спинку кресла. За руками, прожигающими так, словно нет одежды, под кожей устремилась вязкая волна тепла, тёмный огонь глубоко внутри выбросил первые лепестки. Искать вслепую… лишь бы не разъединились губы…

Почти всё снял сам. Не то ни на блузке, ни на рубашке не осталось бы пуговиц. А с молнией на джинсах не справиться – дрожь вывела руки из-под контроля. Последнее, что смогли – обвиться вокруг его шеи, намертво зафиксировав себя ногтями где придётся. Глаза перед глазами. Раскрытые вздрагивающие губы. Горячечное дыхание… По спинке вниз до упора… Колени настежь… Ну же…

Если захотел не сегодня… как давно он ждёт? Как мог сдерживать себя весь последний час, чтоб ни взглядом, ни касанием… Как может сейчас? Как может он – когда уже не могу я?!

Ответ – нет. Что означает лишь максимально полное «да». Не словами.

Не подчиняет. И не просит подчиниться. Лишь руки раз за разом властно-бережно отрывают льнущее тело, укладывают обратно, погружая в плавкий слой ослепительной, неразумной радости… Один запах кожи – нежной, прозрачной, сплошь в веснушках, как моя – способен поднять в нирвану. Чистый, тёплый, яркий, бесконечно родной – звучащий в полную силу теперь, когда влажная кожа растворила остатки утреннего парфюма, сохранив лишь грейпфрутовые и табачные нотки… ах да, он же курит… но как, как губы могут быть такими свежими и естественно сладкими… невозможно…

Вскоре, как спутник в тень планеты, невесомая нежность ушла в резкую настойчивость. Обморочная распластанность где-то над землёй… от конца до края… без того и другого… но эти же вдохновенные руки не дают полного забытья, жёстко пресекая попытки сойти с плато. Как в пытке оргазмом… если б они не вспыхивали через почти равные промежутки, как огонь на маяке – флуоресцентно ярко… мучительные, как схватки…

Ликующее осязание давно и прочно вытеснило зрение. Но когда контакт нарушился – на десять бесконечных секунд, вскинутые вслед руки успели послать на сетчатку под сжатые веки образ – гибкое, тонкое тело, изогнутое радугой.

А в янтаре следующей секунды оба застыли вместе.

Молниеносно точное скольжение далеко опередило восприятие. Инерция свела их лишь в конечной точке. Без стона, без вздоха. Лишь потом у него вырвался вскрик. И ещё. И снова…

Беспомощная раскрытость – неостановимая неосторожность – всё длящаяся предсмертность… за гранью любого возможного стыда… ничего сокровенного… сокровенно всё… ни быстро, ни медленно – так, как надо… как ещё никогда… но даже упирающиеся в сиденье руки не касаются плеч, а жар от них лишь подчёркивает пустоту вокруг. Отчаянно вцепилась – но не смогла заставить подогнуться. Закинутая на плечо рука то ли не удержалась на влажной коже, то ли сам стряхнул, не останавливаясь. Пожалуйста… я не пораню тебя, клянусь – здесь мне это не нужно, даже в пальцах не осталось сил сжаться… только иди ко мне… пожалуйста… мне мало одной точки, пусть трижды единой… как несправедливо, боже… сжалься, пойми, ну пожалуйста… уже ни слов, ни голоса… благодаря тебе… я прошу, я умоляю – иди ко мне, не могу больше слышать, как ты заходишься в хрипе там, наверху – в полном одиночестве… пожалуйста… п о ж а л у й с т а…

Нет, только не одновременно, нет… я должна увидеть… какой ты…

На одну ужасную секунду осталась одна, потеряв его – нервными окончаниями, не только глазами, давно и прочно незрячими… нет, вот же он. К груди прижимается щека, горячая, по-детски гладкая, запах растрёпанных волос смешивается с острым запахом разогретой кожи сиденья и горьким, пьяным ароматом выжженной травы снаружи, за приоткрытой дверью; сердце колотится так, словно нет двойного слоя кожи и плоти между…

Подсунутые под спину руки сжались с силой обессиленности, заставив непослушные ещё пальцы отпустить виски, соскользнуть. Замотал головой, поворачивая со щеки на щёку, не отрывая губ от груди.

– Что я – вот так… даже не спросил – можно ли сегодня…

Забыв, чего требовал, сам осыпал поцелуями лицо, шею… Прервался лишь раз – чтоб жарко прошептать:

– Вся такая неприступная, хладнокровная… да тебя вся управа боится. Твоего языка.

– А кто вчера сказал Панкову: «Курящие кончают раком. Так что начинайте оттягивать свой конец»? А? Так и будем молча развратно улыбаться, да? Главбух пепельницу просил, а ты… Безбашенная секретарша…

Конец фразы растворился в смехе – счастливом, пьяном. Замотала головой, его губы соскользнули с подбородка. Тут же вернулись.

– Я из провинции. Из города вроде вашего. В Москву уехал поступать. И всего добился сам.

– Но ты права, я испорченный. Сама увидишь. Но сначала…

Легко сел. Не успела удивиться – почему не помогает, что-то щёлкнуло.

исчез. Осталось лишь небо – закатное, пылающее. Словно там, наверху, сто тонн расплавленного металла – и через секунду гравитация обрушит его на нас.

Тёмные стёкла сделали красоту почти выносимой. Только очки чуть велики. Пальцы левой придержали дужку, когда руки Тига подняли меня, прислонили к спинке – да так и остались обнимать. А если пристроить затылок ему на плечо, видимость откроется такая же, как из положения «навзничь». Даже лучше.

– Моё любимое место. Я здесь отдыхаю. Заряжаюсь.

Сама б не спросила – но он поспешил добавить:

Долгое молчание. Дыхание в такт. Взгляды в одной точке – где-то в центре небесной чаши…

Сумерки несут прохладу. Ветер легко обвевает тела, всё ещё влажные – ничего, кроме серебряной цепочки Тига и моего браслета. Укрыться б его рубашкой… куда ж он её бросил…

Потянул к себе на колени. Руки оплели, как лианы.

…Гаснущее великолепие уже не может держать внимание. Стремительно вернулась острая истома. Вместе с его рукой. После недолгой борьбы колени поймали, сжали, оставив ладони свободу действия – но не ускользания. Никому не нужного… Отпущенная пружина судороги медленно раскрутилась, тело мягко рухнуло обратно, от долгого стона словно став легче.

Испорченный мальчишка за спиной тихонько смеётся. Чтоб улыбнуться ему, поймав взгляд, пришлось закинуть голову с вывертом до хруста в шее. Касаясь губами подбородка, прошептала:

– Теперь понимаю, почему не в гостинице… Полгорода б сбежалось…

– Я не знал, что ты такая… такая… Просто хотел – чтоб никого… рядом…

Ладони ударились о приборную панель, волосы упали на лицо, на пальцы, беспомощно царапающие пластик. Задыхающийся рот плавит спину, истончая кожу в местах влажных ожогов… пока наконец зубы не сомкнулись на плече, будто надеясь помешать вырваться вскрику… Пальцы глубоко впились в бёдра… не утяжеляя ритм – сдерживая, не давая поранить себя и его в нарастающем вихре… это же… это… земля, бешено вращаясь, как листок в нисходящем, улетает вниз… как можно побывать здесь, в зените – и вернуться жить на поверхность, безнадёжно плоскую?… часть меня не вернётся никогда… не дай мне опуститься… как можно дольше… не отпускай…

Глава 4

Все на планёрке. Никто не мешает лежать в кресле, блаженно щуриться – и в сотый раз прокручивать в голове ослепительный субботний вечер… каждую деталь… Солнце льётся в раздёрнутые жалюзи, делая нечитаемым текст на экране, заставляя цветы в напольной вазе пахнуть сильно, почти болезненно. Если так пойдёт дальше, к обеду от ночных луж не останется и пара. В колонках негромкое:

– Долго я не верила, а он торопил – мой самоуверенный герой-сексапил, словом убаюкивал, глазами манил, блестящий, красивый, как сувенир…1

Руки за головой. Вытянутые ноги не поместились под столом. Где-то внутри истома дремлет в ожидании момента, когда вновь позволено будет… когда, ну когда уже? Только бы сегодня… не дам я ему чахнуть до полуночи в том проклятом месте, будьте уверочки. Он и так провёл там трижды достаточно… Проклятое место. Теперь хоть можно не искать повод войти к нему. Сразу – как только отпустит Лизу… В сумке пластиковая бутылка со святой водой, литр, должно хватить. Дождусь, пока уйдёт покурить. При мне не станет – это не машина, чтоб высунуться по пояс. Правда, придётся постараться, чтоб выдворить его на минутку-другую… ведь не смогла же оторвать от себя тем вечером… да и не хотела…

– Подарила сердце на долгую память, полетела вниз, как осенний листок, отворила дверцу, когда не смогла я сказать ему – стоп, стоп, стоп…2

Наверное, от него. Всегда убегает с планёрки первым.

«Уважаемые коллеги! Уведомляю Вас о том, что в связи с моим увольнением с сегодняшнего дня исполняющим обязанности директора по внешнеэкономическим связям назначается Панков Виталий Сергеевич. Номер приказа от 13 ию…».

Лишь с третьего раза дрожащие пальцы смогли набрать: 8514.

Его нет. Поднял бы трубку в середине первого.

– Стану я невидимой, как радиоволна… то, что предначертано, мне не миновать… сердце отдала ему – а следом за ним себя подарю я, как сувенир…3

Так вот откуда внезапная страсть. Последний сувенир на память о семи месяцах в провинциальном городишке, затерянном посреди степей.

Не-ет, никаких сцен. Никаких дешёвых мелодрам.

Мой голос звучит почти нормально. А вот его…

– Через десять минут буду у себя. Зайди ко мне.

Плевать на выволочку от Шахова за брошенную приёмную.

Плевать на жуть, что охватывает всё тело, когда просто проходишь мимо двери.

Застыл у окна. Стоит – не совсем подходящее слово. Руки тяжело – как от внезапной слабости – опираются о подоконник.

Затравленное погасшее лицо. Тени под глазами темней самих глаз. В тон тёмно-синей рубашке. Джинсы. Те же, что в субботу. Но ведь понедельник…

Откуда резкость в голосе? Неужели Шахов проболтался?

Вновь отвернулся. Прижался лбом к стеклу. Рука дёрнулась – будто стряхивая паутину

На дрожащих ногах медленно приблизилась. Рука легла на спинку стула, чтоб подвинуть.

Решительно оттолкнула. Шагнула к нему. Вплотную.

Короткий вздох. Почти всхлип. Словно не совладав с инерцией в повороте, рухнул на колени, руки сжали в объятиях с отчаянием утопающего. Уткнулся лицом в живот. Левая рука прижата к телу, боязно пытаться высвободить. Пальцы правой осторожно коснулись волос – просто взлохмаченных, без продуманной небрежности.

– Мне позвонили вчера. Друг, из Москвы. Моя девушка… бывшая… не знаю, как сказать…

– Мы расстались. Давно. Поэтому я сюда и переехал. Я не знал. Она мне не сказала… Только Диме, он наш общий друг… Она знала, что я решил уйти. И всё равно хотела ребёнка… от меня. Я не знал. Она просила не говорить. Даже сейчас… Он сам позвонил.

Голос сорвался. В мёртвой тишине слышно, как сухое горло пытается глотнуть.

Он медленно поднял голову. Смотрит куда-то мимо глаз. Даже слёзы потрясли бы меньше, чем эта боль – без краёв и проблесков.

– Она в реанимации. Уже двадцать часов. Инфекция.

– Если б не этот кошмар, я бы не узнал… вообще… Господи, о чём я думаю?! Она же может…

– Мой отец ушёл за два месяца до того, как я родился. Мама замуж больше не вышла. Я не хочу, чтобы…

За что ты извиняешься? За то, что теперь число измерений в моей n-мерной вселенной равно n +1?

– Ты не успеешь. До Темноречки двести, плюс регистрация…

– На шестой «бэхе» – двести пятьдесят в час.

– Неужели ты думаешь, я бы уехал вот так… не простившись…

Каким может быть прощание – в то время как девушку, родившую ему двоих детей, сжирает инфекция – там, в реанимации лучшей московской клиники?

Поцелуй в глаза. Максимум. Большее будет кощунством.

За секунду до того, как лицо приблизилось к лицу, внутренности скрутило, как тряпку в центрифуге. Ко рту поднялась горечь, руки заледенели, ладони взмокли.

Если б не край стола, грохнулась бы. И лишь реакция спасла Тига от падения вместе с креслом. Точно – стритрейсер…

Последние силы отняла попытка оторвать взгляд от его глаз… усилия б хватило, чтоб выдернуть десяток ножей разом из деревянной мишени.

Именно – тело. Команду отдал костный мозг – не спинной, не тем более головной, охваченный паникой как камыш пожаром.

Только б ноги не отказали прежде, чем добегу до своей приёмной…

Никогда этот прямой как линейка коридор не казался так длинным. Двадцать метров сбили дыхание, как двадцать миль. И даже когда тело с размаху рухнуло в кресло, ноги с минуту конвульсивно подёргивались, пока последний нейрон не ощутил: безопасно. Здесь безопасно. Что бы ни было там, здесь я в безопасности.

Краски вновь яркие. Дыхание успокаивается. Судорога отпустила руки, кулаки разжались. На ладонях медленно наливаются кровью следы от ногтей.

До сознания дошла тупая боль. Бедро, за последние два дня дважды отшибленное до черноты.

Вместо этого устрою душ кое-чему. Кое-кому. Кое-где. Вечером, когда Тига не будет – уже, а Панкова – ещё.

Вовремя сбежала. Не хватало только грохнуться в обморок. Хороший был бы у Тига выбор – мчаться на самолёт, оставив меня валяться на полу

или безнадёжно опоздать. Возможно, не успеть закрыть гла…

Нет, нет, нет, только не это. Всё у них будет хорошо. Мои мысли вещественны… вещественней, чем у многих. Постараюсь передать всё, что можно. Если б хоть раз видела её – хоть на фото – было б легче. Но и так должно сработать…

Лиза. Так вот кого я чуть не сшибла с ног в дверях офиса 219. Бедный ребёнок.

– А, вспомнила, что звонить должны. Уехал шеф?

За это люблю ещё сильней. Ещё отчаянней. Ещё безнадёжней…

– Стартанул, как на «Формуле-1», весь асфальт в резине.

Глава 5

«Гелендвагена» на стоянке нет. Панков отбыл.

Дверь из коридора в приёмную – замкнуть. И дверь в кабинет – тоже.

Ноу проблем. Спасибо Денишеву. Как, бывало, Нат увидит – потом на нервной почве полдня треплется, не заткнёшь. Никакой сыворотки правды не надо.

Аккуратно вытряхнула всё из сумки на стол для заседаний.

Тяжёленький медный витой ключ на полуметровой нитке (маятник).

На листе А3, сложенном, как карта с кладом – распечатка: схемы поиска решёток Карри, Хартмана, Витмана и т. д.

Арсенал охотника за привидениями. На все случаи жизни.

Плюс ясная голова, горячее сердце – и твёрдые руки. Без этого за маятник лучше не браться.

Кольнула мысль: очнулась – после драки кулаками… Всё равно не вернётся…

Ну и пусть. Лишь бы был счастлив. С кем хочет – и где хочет.

А эту штуку так оставлять нельзя. Народ глуп. Понятия не имеют, от чего и как защититься. А ведь сколько про геопатогенки пишут… Сколько всего придумано: преобразователи излучения (не только приборы), микроантенны Соловьёва, дифракционные решётки, пирамидки, воск, войлок, полиэтиленовые плёнки, переложенные чёрной бумагой…

Ага. Двойная зона действия сетки Хартмана. Проходит как раз через рабочий стол и кресло. С севера на юг. Риск сердечно-сосудистых.

Ну-ка, а узлы? Узлы Хартмана дают ишемию сердца и мозга, астму, ревматизм…

Тут цветок стоял. Который уже год как сдох. А ещё раньше – аквариум. С тем же эффектом. Помню, Суханов Шахову жаловался…

Не то что узел – хоть бы линия попала на подсобку…

Так. Теперь – сетку Карри. «Стены» найти легче. Пересекают линии Хартмана по диагонали, между собой перпендикулярны… Ага, вот. Полосочка второго порядка. Тридцать сантиметров в ширину – с северо-запада на юго-восток. Наискось через подсобку.

Маловато будет. Вот если б ещё одна – в пересечении… D-зона, как их называют.

Что сетка Стальчинского не в тему – без индикатора ясно, могла б не брать. В её G-зонах вода «живой» становится. А здесь – ничего живительного.

Линии Пейро, Альберта… нет, это уже мелочь. Погоду делают лишь решётки Карри-Хартмана. Особенно узлы. Мощней и хуже их влияют лишь подземные воды. Которые я искать не умею – но точно знаю: под этим районом их нет. Иначе «ЗИП» построили бы в другом месте.

Но даже подземные воды не дают такой страшной мощи. Такой леденящей жути, которой буквально тянет из подсобки.

Я свернула лист с распечатками. Машинально убрала в сумку.

Разгильдяйски распахнута. Как сломали замок ещё при Суханове – так и есть.

Крошечная – два на три – комнатёнка. Где и что тут может таиться?

А факты – налицо. Геопатогенки дают чёткую симптоматику: бьют по центральной нервной системе (падают память и работоспособность, возрастает раздражительность; на пустом месте возникают мигрени), по гормональной. Особенно по иммунной – всякие хронические вялотекущие и т. д. В худшем случае – онкология. В лучшем – бессонница или т.н. «мертвоподобный» сон, что не освежает, а истощает сильней тяжёлой работы. А судороги в ногах, жжение, зябкость, онемение конечностей, дистония… это уже так, мелочёвка.

Тиг. Спортсмен-экстремал, ещё и морж. На третий месяц пребывания здесь свалился с воспалением лёгких. Две недели в больнице. Не раз, входя с документами, замечала на столе пузырьки с иммуномодуляторами.

Суханов Георгий Валерьевич. Предшественник Тига. По вечерам частенько забегал к Шахову – принять коньячку. От бессонницы. Последние пару месяцев перешёл на корвалол. И из простуд не вылазил. Резко – меньше чем в неделю – уволился. По слухам – сердце. Странно. Из московского офиса, матёрый управленец – а тут за десять месяцев спёкся?

Суренцова Милана Кирилловна. Предшественница Суханова. Пять лет пробыла директором по внешнеэкономическим. Лично знать не довелось. Но, если верить местному радио ОБС (одна-баба-сказала) – страдала жесточайшими мигренями. Особенно в последние месяцы здесь. И даже в июне под строгие пиджачки надевала лишь водолазки – кашемировые или из ангоры. Дама хладнокровная во всех отношениях. Правда, стоило уйти в ЗАО «Элтима Метроникс» – вроде пошло на лад. Но инфа не проверена.

Все трое – трудяги. Буквально ночующие на работе. И как один – с бессонницей.

А ещё не будем забывать про Эльгу Ремез, бессменную секретаршу Суренцовой. Раздражительность, гормональные скачки, иммунитет ниже среднего… и это лишь то, что бросалось в глаза. А ведь сидела в приёмной. В подсобку заходила лишь забрать посуду. Её преемница Лиза к кардиологу ходит, как на работу. Двадцать лет девчонке! И ведь началось это безобразие уже здесь. И вряд ли потому, что так уж Суханов обижал. Тем более – Тиг.

А сами они имели обыкновение сидеть там до полуночи. За столом, что пожизненно стоит так, что сидеть приходится спиной к подсобке. Сдвинь кресло на метр вправо – по правой руке сидящего – спинка окажется точно в дверном проёме. Но и без того дозы будешь получать, как чернобыльский ликвидатор.

Но откуда взяться аномалии? Этот несчастный узелок Хартмана в углу – мимо которого лишь пробегают?

Да ну тебя навзничь… Маньячка. Приключений захотелось.

Ещё бы. Шесть лет среди людей. Двухмерных – и глубоко нормальных. Озвереть можно.

Когда-то в детстве мы с друзьями нашли одно такое место. У самого дома. Находили и ещё – но в тот раз от пережитого ужаса отходили три дня.

А это идея. Вдруг – диверсия? Мало ли покушений на бизнесменов? То трубку отравой опылят, то опять же генератор за стенкой пристроят…

Типун тебе на язык. Ещё чего не хватало. Слава богу, что уехал…

Проверила тумбочку с DVD. Напольную вазу. Даже диванчик – лёгкий, кожаный, из трёх секций – отодвинула. По частям.

У других, может, и не бывает. А у нас в Новоивлинске что угодно может быть. Не город, а заповедник фантазмов. Хоть «Секретные материалы» снимай. На три сезона хватит.

Пора наконец рискнуть – и войти с маятником.

Туфли оставила за порогом. Шпильки плавности не способствуют.

Ключ не качается. Ни по углам, ни в центре. Ни в поднятой руке, ни в опущенной.

Если это геопатогенка – то в доску неправильная.

Веселуха. И так-то мороз по хребту. На улице светло – а здесь полумрак. Не включать же свет.

Терпи, исследователь непознанного. Главные критерии профпригодности: отсутствие брезгливости – и страха.

Ну и крышка. Как примёрзла. Придётся одолжить у Тига… нет, уже у Панкова ножницы.

С тем же успехом могла бы побрызгать на пол водичкой из-под крана. Или «Спрайтом» из холодильника.

В пучке, плотно обмотанном лейкопластырем – одиннадцать свечек. Загребла в церковном киоске все, что оставались. В принципе не обязательно церковные – но раз уж там оказалась…

Уверенно открыла нижний ящик стола. Тиг здесь держит сувениры с логотипом фирмы – для гостей. Ручки, брелки, органайзеры… должны быть и зажигалки.

Ну и бардак. Панков, что ль, наследство изучал?

Вместо сувениров – кипа бумаг. Визитница. С десяток гелевых ручек.

Есть. Точно – зажигалка. А рядом – что-то ещё.

Зажигалка. Не из сувениров. Золотая, с гравировкой.

И – фото. Как на паспорт – и по размеру, и в смысле страшности. Что за мымра… Не может быть, чтоб Тиг оставил.

Ладно, о вкусах не спорят. Тем более – об отсутствии.

Щёлкнула зажигалкой. Вернула вещицы обратно под бумаги.

Одиннадцать огонёчков. Соцветие. Или созвездие. В темноте красиво.

Наклоняться неохота. Еще голова закружится. Да и не нужно. На уровне колен – доста…

Резкая боль в сердце. Будто воткнули спицу – и бьют молотком.

Ноги подломились. Грудную клетку сдавило – словно в рывком стянутой смирительной рубашке.

Свечки погасли разом. Раньше, чем упали на пол.

Господи, да что ж такое… Чтоб у меня – и сердце?!

Глубже. Ровней. Мизинцы… жёсткий массаж. По десять движений.

Жесточайший приступ. Обдирающий стенки горла. Выворачивающий наружу больше, чем остаётся внутри.

Горло заполнилось чем-то, похожим на томатный сок – по вкусу и вязкости. Что бы это ни было – взлетело, как ртуть в термометре, прижатом к лампе.

Ещё одна попытка – не вздохнуть, прокашляться хотя бы… Лёгкие должны гонять кислород, а не кровь. Несовместимо с жизнью…

Кровь выплеснулась на грудь. В темноте белая блузка кажется облитой смолой. Такой же тягучий блеск – и медленное сползание. Но от смолы ткань не промокнет в считанные секунды – до самой кожи.

Только б в телефон не… точно, сотовый! На груди под блузкой – несмотря на все страшилки про излучение и т. д.

Что с подсветкой… а-а, кровь. Уже залепила экран…

Кто меня услышал? По какому интуитивному каналу?

Словно полстакана крови с размаху выплеснули на пол. Слишком вязкая, чтоб разлететься брызгами.

Пытаясь удержать скользкую трубку в руке, задела «сброс».

Озноб перестал ощущаться. Животный ужас удушья заслонил даже разлитую в воздухе жуть.

Нет… только не паника, в панике дыхание резче… захлебнусь совсем…

Прислонилась к стене. Голову откинула, будто пытаюсь не заплакать.

Глотать легче, чем выкашливать. Почти можно дышать…

У Нат нет ключа. Через окно не бросить – не открою, просто не дотянусь. И не на вахте же ей просить…

– Ну прости. Кто ж знал… Зимой только Манту делали, вроде отрица…

– Да ну тебя! Какая Манту? Астма это! У тебя же на пыльцу аллергия. А она в астму часто переходит…

Наивная. От какой-такой астмы так кровью давятся?

Бар «Ардженти». Уютно. Народу мало. Вокруг – на два столика пустого пространства.

Нат затащила. Не жалею. Срочно надо выпить. Гранатового сока, красного вина… нет, лучше коньяка. Может, дрожь пройдёт. Или хоть ослабнет.

От слабости мерно, сильно шумит в голове. Мокрые волосы липнут к щекам. Устала отбрасывать. Пальцы, поглаживающие бокал, на фоне матового тёмного стекла бледные, как клавиши старинного рояля. Дрожат так, что то и дело приходится отодвигать бокал от края.

Морозит. Днём пиджак казался таким жарким – но не сейчас, на голое тело. Хорошо всё-таки, что тёмный… надо же – и от дресс-кода польза, никто не видит, что всё – уже от воды – мокрое насквозь. Брюки – тоже. Горловое кровотечение было не единственным – но это выяснилось позже. При оказании первой помощи. Так и сдохла б там, если б не Нат…

Но самое обидное – блузку пришлось выкинуть. Ту, в которой я была в субботу… Которую расстёгивали его руки…

Зараза, что за день такой… Как оно всё – одним махом…

– Нат, выкинь из головы. Охота сплетни повторять…

– Не сплетни. Про это место никто не говорит. Я одна чувствую. А ты… ты же сама говорила – боишься там.

– Суханова я побаивалась. Пока не подружились. А ты вот до сих пор боишься. Если директор – это не значит, что кусается.

– Не думаю, а знаю. И офис как офис. Слышишь? Не накручивай себя. Серёжей вон лучше займись. Раз даже у меня получилось…

…Почему у меня чувство, что меня «распечатали»?

Глава 6

Чтоб он там и остался… Чтоб они вообще все провалились…

Зеркало хочется замазать чёрным маркером. Ну и рожа… Глаза опухшие. Губы – будто на морозе целовалась. Два ногтя сломаны. Кому – бутылочку с соской, чтоб заснулось легче, а кому – обои подрать над кроватью. И наволочка изгрызена в трёх местах. Только и радости, что – не вены. А когда-то пыталась…

А теперь знаю – эта дорожка ведёт в никуда. И в конце концов – обратно.

Вернулась к столу. С размаху рухнула в кресло.

Только три дня назад сидела здесь – когда он сказал: «Какие планы на вечер?»

А теперь даже не могу вспомнить его лицо. На лица памяти нет.

Зря открыла фотку. Только хуже… Ещё больней…

Слёзы не остановить. Словно нагнетают под давлением. Две капнули на письмо. Как раз на то место, куда надо вписать номер регистрации. Придётся переделывать. Ну и чёрт с ним.

Машинально рука нашарила в ящике стола тёмные очки.

Если глаза – зеркало души… пусть в мою не заглянет никто.

Как не останется и отпечатков его губ – на спине, плечах… Даже с такой прозрачной кожей – неделя. Максимум.

Когда говоришь «халва» – во рту становится сладко. Иногда.

Идиотки кусок… Какого чёрта не осталась на ночь?! Будто дома ждали…

В кабинете шлёпнула папку с почтой на угол стола. Жест – на грани, за которой уже демонстративность.

Шахов говорит по прямому. На секунду зажал трубку ладонью.

Глубокий вздох за спиной. Быстрые шаги. Ветер от движения. Руки на плечах. В самое ухо шёпот:

Не надо было указывать – с кем мне кокетничать, кому улыбаться.

Ненавижу. Отстреливать вас таких надо. Очередями резать. Пока, как мокрый хлеб, не развалитесь – а плечо отдачей не раздолбит.

– Ну что ты со мной делаешь, а, стерва ты… как тебя ещё просить?

И голова закинута вовсе не от кайфа. Чтоб подавить резь в горле. Опять кашель.

– Бестия чёртова… бестия моя зеленоглазая… полгода меня не пускаешь… Смерти моей хочешь?

– Твоя работа – делать так, чтоб мне жить хотелось!

Дешёвка. Кто бросается громкими словами – помрёт последним.

Как спасатели определяют – кто сильней пострадал в аварии? Легко. Тот, кто молчит.

– В моей должностной инструкции такого пункта нет. Вопрос закрыт.

Рука остановила в развороте – и она же не дала упасть. Дрожащие скрюченные пальцы впились в плечо. До первого сустава. Прижал к стене.

Да пожалуйста. Всё равно – что он есть, что нет его…

Может, наконец дойдёт – как он мне противен. Или ему всё равно? Лишь бы не отпихивали? Не мешали всунуть?

Все на один лад. Мужичьё… Даже пахнут одинаково. Безвкусная кожа. Грубый запах. Откроешь глаза – полтинник, закроешь – семьдесят. Меньше надо стресс снимать дешёвой водкой. И смолить дешёвое курево.

Никакой магии. Ничего живительного. Ничего животворящего.

Вот почему не хотела возвращаться – сюда, на плоскость.

Удар локтем в подбородок. Слабо, размахнуться негде.

Боль, даже тень боли в предплечье заставляет осторожничать. Опускать занесённую руку… когда-то сломанную.

Так даже доктор Ройлотт, ужаленный своей пёстрой змейкой, не орал.

Да хватит орать. Нет твоей охраны, никто не услышит. И всего лишь плечо. На лицо – ни капли.

…Эти кожаные диванчики не рассчитаны на такое приземление. Секции ничем не скреплены. Как раз под такие комнатки – где стены не пустят разъехаться.

Шарахнулся. С рёвом, как раненый бык. Если б не жалюзи – жёсткие, не пустили – вышиб бы стекло спиной.

Медленно встала. Подняла слетевшую туфельку. Держа за носок.

Расслабься. Глазки не трону. Хотела б – так ещё б кипятком… А всякие там аффекты – отмазка для двухмерных, не более.

На десятый раз занесённую руку остановило ощущение мелких тёплых брызг на лице.

Ноги подломились. Лицо ударилось о колени. Желудок вывернуло. Будто взорвался – как сжатый в руке воздушный шарик с водой.

Не может быть. Не может быть, чтоб так рано… Неужели тот день…

Глава 7

День не был безопасным. Но спустя три недели пришло то же, что и обычно. Но я всё равно купила тест на беременность. А через месяц – ещё один. Ведь бывает же так, что цикл не ломается до последней недели…

Нет… Того, что было, оказалось недостаточно, чтоб воспринять его кровь.

А может, неудачная попытка изгнания демона сделала своё… кто теперь скажет…

Подумать только… Сегодня бы у двери стоял чемодан с бельём для роддома (я с ненавистью посмотрела на пустой угол, ни в чём не повинный), а то уже и…

Карине Тоневой повезло трижды. Спасённая жизнь. Здоровенькие близняшки. Законный брак с любимым мужчиной. Дай им бог счастья.

Единственная весть, полученная из той, прошлой жизни. Чисто случайно. Остальное я отрезала наглухо. Раз и навсегда.

Так, всё, хорош мечтать. Переводить кто будет – Abbyy Lingvo? К вечеру надо добить пять страниц. Турбизнес, раздел доклада для международной конференции. Успею – получу заказ целиком. Полгода – маловато, чтоб зарекомендовать себя среди работодателей сайта TeleJob.ru. За крупные заказы пока приходится бороться по конкурсу. Но то, что удаётся выцарапать из зубов – хорошая прибавка к репетиторству. Английский, французский… вот когда пригодились восемь лет вечеров над учебниками. Но ещё год назад об этом всерьёз не думала – на жизнь и то времени не оставалось. А теперь…

Хороша б я была без языков. Вышвырнутая Шаховым в тот же день. Только и успевшая взять сумку и дискету с фоткой Тига. Ещё и сейчас помню перекошенную брыластую физиономию, глаза – как скол айсберга, трясущиеся пальцы, набирающие номер отдела кадров. И кровь на безупречно белом – в отличие от остальной рубашки – воротничке. Из рваной раны на щеке от…

Передёрнулась всем позвоночником. Кофе выплеснулся на клаву.

Руки машинально перевернули, потрясли. Кофе свежесваренный, где попали капельки – должно ещё покалывать… но даже вылейся на меня всё – боль ожога заслонил бы шок.

Не от вида крови (тем более – мыслеобразной). Не в первый раз её пускаю, защищаясь. Или нападая. Здесь без этого нельзя. Больно много непонятливых.

Шок узнавания. Знакомости ощущения острого кайфа – столь же острого, как и девять месяцев назад. Животного восторга хищника, что только что вырвал глотку чужаку, превосходящему и силой, и весом. Осознания порочности восторга. Противоречащего человеческой – двухмерной – природе.

И это уже почти произошло… этот сон… опять. Сон, что час назад мучительно скрутил мышцы спины, заставив взлететь над постелью ещё не очнувшееся тело – распрямлённое в мгновенном рывке из положения «лёжа». Почти то, что у йогов зовётся левитацией.

Нет, хватит! Я не помню, что мне снилось. Не хочу помнить.

Не могу. Не могу сидеть на месте. Хочу на волю.

– Я не знаю, что мне делать с этою бедой… у неё небесный запах, цвет золотой… Всё, что до него было – не было…4

Прямо вслух. А почему нет? Машины гудят, из окон орёт музыка. Праздник, мать его.

Серый день. Сухо, не считая редких луж. Ветер почти арктический. Низкие тучи. Может, к вечеру пойдёт снег – хлопьями, как неделю назад. Последний в эту зиму.

Воздух холодный – но чистый, влажный, уже по-весеннему будоражащий. Может, в этом всё дело…

– Поначалу не боялась, думала – пройдёт… но внезапно отказало сердце моё…5

Зачем мне такая весна… Зачем она мне вообще…

– … я не знаю, что мне делать с этою бедой… у меня на свете было всё – да не то…6

– … сердце по ночам богу молится, просит каждый раз об одном…7

Навстречу – весёлые нарядные женщины, взъерепененные мужчины с букетами и пакетами. Типично новоивлинское Восьмое марта. И хоть бы один сволоч – из бывших коллег – поздравил. А, чего уж там… Бывшие коллеги – автоматически и поклонники бывшие. Сама же все контакты оборвала давно. Только муж, как порядочный, с утра отзвонился. Ну, правда, тоже давно бывший… зато друг. Мда. Дружить с мужьями (и жёнами) надо. Но выходить замуж за друзей… А когда-то казалось хорошей идеей. Ну не по расчёту же. И не по любви тем более. Какая любовь с этими вот… У них тут другие ценности. Человечки…

Взгляд привлёк постер в витрине – девушка в роскошном бюстье. Ну и вешалка. Никакое бельё не поможет. Мужики – не собаки, чтоб на кости бросаться. Как в таких тощих член помещается…

Совсем озверела. Девять месяцев одна. То-то под ковром над кроватью все обои содраны. Хотя казалось бы – в чём проблема? Десятка метров нельзя пройти, чтоб очередная XY-особь не свернула шею вслед медленно крутящим землю ножкам в радикальной мини. Да чтоб вы сдохли все, не хочу я вас, никого! Только одного – с гениальными пальцами и нежно пахнущей кожей. Воспоминаниями о котором только и жила последние месяцы…

– … как две сестры, любовь и боль живут во мне необъяснимо…9

На чёрном фоне постера отражение: рыжая красотка, словно с иллюстрации в «Cosmo» к стилю casual. Меховая – а-ля леопард – курточка нараспашку, руки в карманы, волосы треплет ветер, кидая пряди на лицо.

– … тебе и небо по плечу… а я свободы не хочу, не оставляй меня…10

Ветер хлестнул сбоку, сбив дыхание. Волосы облепили пол-лица. С мая в салоне не была. Каре давно превратилось в буйную гриву до лопаток, волосы, напрочь отвыкшие от стайлинга, крупно вьются. Небрежность не хуже продуманной. Изюминка образа – юбка «скво» из кусочков вельвета и замши. Точней, и не юбка вовсе, а шортики – но это понимаешь, лишь надев на себя. Мини из мини. Коленки отмёрзли напрочь – но оно того стоит.

Но дело, как всегда, портит взгляд – сумрачно-зелёный, ледяной, как вода в северном море. Не то б мужики вешались, как шары на ёлку. Нет, не рискуют. Лишь слюни пускают по ветру. Издали.

Неясное предчувствие… Томит с раннего утра. А сейчас оформилось в ощущение взгляда в спину.

Следующая витрина – зеркальная. Сделаем вид, что поправляем причёску…

Тонированные стёкла. Лобовое – нет, но толку мало. Отсвечивает.

Рука машинально подтянула сумочку – играючи, будто наскучило крутить на пальцах.

Тот самый ножик для вскрывания конвертов. Прощальный – невольно прихваченный – сувенир из шараги.

Четырёхгранная рукоять. Не толще шариковой ручки. Светло-коричневое полированное дерево скрыто под слоем лейкопластыря. Чтоб не скользило. Кончик на сантиметр выступает из сжатой ладони. Той же, что рукоять, длины тонкое лезвие. Старательно заточенное. С обеих сторон. Десять вечеров мучений, сбитые в кровь руки… зато и вышла игрушечка. Стилет. Не хуже ножа «Коммандо». Без него не выхожу. Обновить, правда, пока не пришлось – но лишь пока. Район бандитский. Как и соседние. Не говоря уж о подъезде. Пять этажей – ни единой лампочки. Так что готовность постоянная. Только троньте…

Гуманизма не дождётесь. Здешние законы не защищают. Во всяком случае – не тех, кого должны.

Грёбаный двухмерный мир… Всё неправильно… всё через…

Стоп. Минуту назад она пролетела в противоположную сторону. Номер тот же. Наконец пригодилась шизофреническая привычка складывать цифры в номерах.

Значит, объехала два квартала. Раньше не повернуть.

Кому ж я так приглянулась? Богатенькому сыночку?

Нейтральная полоса – широкий газон – через полсотни метров кончится. Поворот – и паркинг, совершенно голое место. Придётся выйти на дорогу. Во двор свернуть – не вариант, там везде проехать можно. Останется лишь прятаться в подъезде – а это заведомо ловушка. Нет уж, лучше прямо, тут хоть люди. И сразу нырнуть в магазин…

Заставила руки опуститься, а пальцы – разжаться. Жаль, куртка без карманов. Будь нож в руке – было б спокойнее…

А мне и так спокойно. И ледяное спокойствие плавно готовится перейти во что-то иное. Забытое почти так же хорошо, как некогда было знакомо.

Одно движение со стороны врага – и вспыхнет тёмно-алым. Как фон постера в очередной витрине. Ну давай, родной. Выходи. Открой ротик и скажи: «Девушка, а можно с вами познакомиться?» Порву как рыбу – вот и польза. Глядишь, на душе прояснеет…

Успокойся. Раздраконилась с утра пораньше. Это уже мания преследования. Мало ли – может, не местный? Хочет дорогу спросить.

Щассс. Дорогу спрашивают на остановках. Это во-первых. А во-вторых, с чего буквально жжёт между лопаток? Странно, что не ниже, было б логичнее.

Да откуда у него такая тачка-то? Он не из тех, что у своей же фирмы воруют. Чего-чего – а этого не отнять.

Но разглядеть фигуру в проёме помешал сильный толчок в плечо.

И что вас разбирает, хотела б я знать… Ваш, что ль, праздник?

Зато – повод оглядеться. Сейчас обернусь – вроде как возмутиться – и…

Ни слов. Ни сил двинуться. Лишь из задохнувшегося горла – из самой души – вырвалось недопетое:

Глюк. От голода, недосыпа… не знаю, точно глюк!

Но… вот же он, смотрит трёхцветными глазищами. Словно солнце прожгло тучи и слетело на серую улицу – чтоб и здесь осветить все. Человек-праздник. И появляется-то по праздникам.

Мозг, холодный, язвительный, вновь заработал на полную мощность. Но язык лишь шевельнулся:

Прыжок – сквозь окаймляющие газон кусты. Ветки безжалостно хлестнули по коленям, от десятка дырок в колготках брызнули «стрелки».

– Не сразу, если честно… Вот зараза, что ж ты встал поперёк… Еду – и вдруг… словно толкнуло что-то. Будто что-то пропустил. Дай, думаю, вернусь. Гляжу – та-акая красотка топает.

– Девочку снять захотел – так и скажи. Все вы, мужики, сволочи. Небось, давно забыл, что я в природе есть…

– Не преуменьшай своих способностей – ровным голосом сказал Тиг, глаза держат дорогу, – комплименты и так получишь в неограниченном количестве…

– Ничего подобного. Просто не привык тебя в таких одёжках видеть.

Всё, что напоминало об офисе, в первую же неделю безработной жизни отправилось в помойку. Это был реально ка-айф…

– И причёска новая. Но вот ножки… Таких ни у кого на свете нет.

– Ну, раз говорит искушённый столичный мужчина… столичный?

На дорогу выметнулась шальная детвора – чуть не прямо под колёса. Тиг резко вывернул руль. На прежней скорости машина обогнула детей – опередив даже сигнал.

– Ну, народ… Фирму я открыл. «Рэндомайз Интрейд».

– Да только из гостиницы. И тут – ты. Первый знакомый человек. Хорошая примета. Теперь у меня точно всё получится.

– Не-а, я ж самолётом. Друг в Темноречке одолжил. Нравится?

– Поехали на трассу. Надо ж зверя обкатать. А то он злой, резкий…

Знала б – выкупила. Кредит бы взяла. Хоть пожизненный…

– Да откуда там кабриолет-то? Сплошь седаны бэушные…

Суханов мне нравился. Но не настолько, чтоб решить, что – хочу. Взаимно. И – по ощущениям – не тянул на «кобелино», не тянул… Холодноглазый, утончённый, сдержанный, как английский лорд. Оно, конечно, в таких болотах самые черти и водятся… но огонь – хоть горящий, хоть тлеющий – ни под какой наледью не скрыть. Я б учуяла.

Всё проще. Какой же мужчина не любит дорогих машин? А шарага три года назад процветала, могли б хоть весь автопарк такими укомплектовать.

Да чёрт с ней, с шарагой. Пусть провалится до самой Антарктиды. И там застрянет.

Трасса выглядит совсем не так, как девять месяцев назад. Измочаленная прошлогодняя трава сходить и не думает, новой пробиваться рано. Ветви редких деревьев голые, на бамперах и крышах встречных белеет изморозь. Типичная картина скупой южной зимы. Всё как на прошлой неделе.

Ещё с осени вошли в привычку поездки – до воздвиженского автовокзала и сразу обратно. Всю дорогу – лицом в стекле. В напрасных попытках увидеть хоть издали взлобье над обрывом, где любовалась самым красивым в жизни закатом. Даже экскурсии на пригородных маршрутках по объездным дорогам ничего не дали. Словно в тот июньский вечер мы угодили в дверь между измерениями – и, к сожалению, нашли обратную дорогу раньше, чем проход закрылся…

– Да, наверное, – рассеянно сказал Тиг. Перегнулся, не касаясь, защёлкнул замочек.

Посерьёзневшее лицо приблизилось. Не вплотную, но очень.

Провокация. Только чтоб разорвать повисшее меж нами ноющее равновесие. Что угодно – отодвинься, поцелуй, ударь… но только не это… противостояние.

От тебя не потерплю. Такое прощалось лишь одному… нет, не прощалось. И не простится.

Но откуда это здесь, сейчас? Что с ним – и что накатило на меня?

Не-ет уж, хватит хождений по лезвиям. Резать – и только самой. Плевать, если порежу пальчик.

Отодвинулся. Лицо непроницаемое. Губы раскрылись.

Спину вмяло в кресло – но перегрузка тут же сменилась ощущением крыльев, какие даёт лишь скорость хорошо за сотню.

Машина летит над дорогой. Встречные веером разлетаются по обе стороны кильватера. А наша режет пространство, как ледокол «Красин».

Остановивший дыхание восторг перешёл в эйфорию. Летящая в лицо дорога не даёт ни сфокусировать взгляд, ни оторвать. Тиг бросает короткие острые взгляды. В глазах тревожный интерес и – могу поклясться! – ожидание. Но – чего?

Отвлекли руки. Только что лежали на коленях – а теперь застыли на уровне приборной панели. Пальцы почти потеряли чувствительность – и как-то странно растопырены. Полное впечатление, что кровь добегает до запястий – и сразу обратно. Мистика… А Тиг – последний, кого я буду ассоциировать с мистикой. Не считая, конечно, твари в его бывшем офисе.

На спидометре стрелка прошла «180». Не останавливаясь.

Что ты творишь, рыба моя? Совсем не в твоём стиле…

Глаза теперь монохромны. Ни серого, ни золотистого – а голубой потемнел до грозового. Ставший резким профиль, сжатые губы – всё излучает непреклонность. Флюиды пугают.

Ещё чуть-чуть – и что-то произойдёт. Уже похоже на пограничное состояние.

И главная переменная в уравнении – вовсе не скорость.

Жаль, «икс пятая» – универсал. Раскрыть бы верх… это б его мигом охладило.

О«кей. Тогда хоть дверь. Вроде вот эта ручка…

Даже рискни оторвать от руля вторую руку – меня не остановишь.

Не дверь – стекло скользнуло вниз. Тут же в кабину ворвался вихрь. Бесчисленные турбулентные потоки, похожие на тугие клубки мускулов под кожей хищника перед прыжком.

Что это? Так не должно быть. Это же против физики…

Сейчас ремень лопнет, меня швырнёт на Тига – и мы потеряем управление…

Вихрь превратился в лёгкий ветерок, ласкающий пальцы. Секунда – и исчез.

– Вот не знал, что у тебя суицидальные наклонности.

– Всё ты понял. Хочешь, но молчишь? Не знаешь, как начать? Зачем такие сложности?

Стряхнула его пальцы с плеча. Перехватила запястье.

Лишь теперь – впервые со старта – Тиг стиснул руль по-настоящему. Белые не только костяшки, но и тыльная сторона ладони. Правая сжата в кулак. Ошалел, дурачок, даже не пытается вернуть на руль.

Перехватила его руку поудобнее. Чуть встряхнула.

Раскрытая ладонь позволила прижать себя к колену. С силой накрыла левой – и рука машинально обхватила чашечку. Какие длинные пальцы, ещё чуть – и сомкнутся под коленкой…

Медленно-медленно руку вверх… Всё так же прижимая левой.

Его ладонь, хочет он или нет, скользит всё выше. Вздрагивая, когда кожа задевает кожу там, где нейлон разорван. А вот и бахрома разошлась, пальцы коснулись края юбки. Остатки сопротивления безжалостно раздавлены. Вверх, ещё выше.

Выругался – шёпотом, не разобрать, но точно грязно.

Отлично. Лучший способ остановить. В смысле – машину.

Оглянулся. Глаза сужены… такое было лишь раз. Когда требовал не обращаться на «вы». Тогда исчезло сразу – а сейчас… Долгий взгляд разгневанного тигра – наступили на хвост и не думают убирать ногу. А он плюс ко всему ещё и голоден. То, что не тигр, а Тигер, дела не меняет.

Ощущение власти захлестнуло с головой. Изысканнейшее удовольствие – злить мужчину, которого хочешь всеми печёнками.

(почему не могу остановиться… заставить себя?)

Даже воздух налит яростью. Его – и моей. Родная атмосфера. Обожаю.

Степень свободы юбки кончилась. Дальше – шорты.

Стоя на коленях – бёдра сжимают его ладонь – потянулась к сумочке. Приходится одной рукой. Отпустишь – ещё опомнится.

Его глаза расширились. Сто сорок – не двести двадцать, но тоже немало. Машина рыскнула влево-вправо, её занесло… но Тиг вернулся на курс, не глядя. Смотрит в глаза, гипнотизируя – и поддаваясь гипнозу. Больше ни единого взгляда на нож.

А внизу обжигающе холодное лезвие медленно отделило ткань от кожи. Один рывок вверх – и всё раскрылось, рассечённое надвое: полоска, делавшая юбку шортиками, колготки… нет, скорей уже чулки. На левом бедре изнутри и ладони у основания, зажатой – не увернуться, длинные порезы наискось. Струйки крови, щекоча голую кожу, ползут вниз, на обивку сиденья.

Швырнула нож назад. Обе руки дёрнули его руку – как смогли выше. Пальцы внутри. Застыв, напряглись – но подчиняются, хоть ему тоже больно. А ещё жарко, очень жарко, и мне тоже, и по-другому быть не может…

Глаза с сожалением вернулись к дороге. Круто в гору, покрытие ни к чёрту, машину встряхивает, как горох в погремушке. Объезжать выбоины – себе дороже. Сплошные оползни, правые колёса могут сорваться – а обрыв кончается в доброй сотне метров отвесно внизу.

Держась левой за спинку, медленно улеглась. Кое-как пристроив голову на обивке двери. Но вот ноги от ушей деть некуда. Только если левой упереться в спинку кресла водителя, а правую – поперёк колен…

Пилотирует, как в слаломе. Ну ас… Одной ведь левой. А правая… Кроме неё – и сосредоточенного профиля – в сознании осталось лишь одно: это гонка на выживание. Во всех смыслах.

Поворот на объезд пропустили. Встречных давно не слыхать. Отрезок закрыт на ремонт. Только безумный стритрейсер может решиться ехать… нет, лететь. Надо миновать как можно скорее. Хотя бы обрыв. И лучше не мешать, какой он ни есть ас… Какие мы всё же безответственные…

Машина круто свернула вправо – прямо на целину, к лесопосадкам. Можно не оглядываться, приподнявшись на локтях. Разница между искорёженной, но всё же дорогой и влажной землёй слышна чётко. Хорошо, «икс пятая» – вседорожник.

– И куда ты, Сусанин, щемишься? Обратно выберемся?

Перед самыми деревьями он сбросил скорость. Машина углубилась в лесопосадку, трасса осталась за плотной стеной. Если нормальных людей сюда и занесёт – с дороги не увидят.

Для съёмок пришлось задействовать обе руки. С великой неохотой.

Движение в ритме слайдов. Куртку – назад (не совсем технично, рукава тесные). Молния на свитере двухсторонняя, можно поиграть…

Фотограф в ритме. Глаза горят, рот приоткрыт.

– А глазёнки-то сверкают… Вздраконенный ты мой…

На глупые вопросы не отвечаю из принципа. А чтоб прекратить, бросила в глупышонка скомканный лифчик, попав по лбу, что довершило веселье.

Конец фразы заглушил свитер, завёрнутый на голову. Заодно запутала и руки. А пока избавляется, азартно ругаясь – нырнула под локоть. Сейчас защекочу до полусмерти – буйной гривой по голому пузу…

Хохоча, содрал наконец свитер. Увернуться не успела. Сгрёб в охапку.

Лицо уткнулось в обнажённую грудь. Запах, хранимый в памяти до последней молекулы… Первый же вдох вышиб дурашливое веселье напрочь. Сознание затопила ошеломляющая радость узнавания теплоты, шелковистости. Неужели девять месяцев прошло с первого – и единственного – вечера… это чудо – войти в ту же реку дважды, ничего не изменилось – скорость течения, состав воды… Вкус, шероховатость кожи под ладонью – без раздирающего чувства потери, пронизывающего каждый сон с ним, каждое пробуждение в слезах…

Может, мы и изменились, но то, что возникло тогда в нас – нет. Лишь стало сильней и ярче.

Его ладони медленно, вспоминая, гладят по спине. Или нет, не знаю… Сигналы осязания в мозг посылают лишь обезумевшие губы, покрывающие поцелуями каждый миллиметр тела. Всё такого же тонкого и гибкого.

Коротко вспыхнула боль. Не она – лёгкий нажим его левой ладони на щёку заставил поднять голову.

– У тебя… до сих пор. Ты порезалась. Не чувствуешь?

– Плевать. Лишь бы тебе на штаны не накапало.

Ещё могу стоять на коленях. Не опускаясь. Но так будет не всегда.

Одним рывком до конца разорвал колготки. Зажимая рану, помог освободиться от юбки. Отнятая ладонь – в крови.

Не сбилась с ритма даже тогда, когда Тиг, положив меня на сиденье, занялся раной на бедре. И раной не ограничился. Понадобилась вся воля, чтоб не вцепиться зубами ему в руку – непросто, когда пол-ладони во рту.

Свободной рукой притянула его к себе. Послушно слизывает кровь с губ. Губы, язык, даже нёбо – ещё солоней, чем мои.

– Мы теперь одной крови… – выдохнул он перед поцелуем.

Глава 8

…Раз за разом изнеможение падало, как камень с высоты. Из-под очередного – на излёте третьего часа – выползти уже не смогли.

Тиг остался лежать в пассажирском кресле, голова закинута. Не хотела беспокоить, просто куда ещё бессильно уткнуться лбом, как не в его плечо… но, ни секунды не помедлив, прижался щекой. Ни голоса, ни слов, ни нужды в них. Вымотаны до тьмы в глазах – но всё ещё вместе, не хочу отпускать – даже после феерии последнего часа, не могу перестать сжимать – не только коленями и не только бёдра… в меру сил, которых не осталось. Как и в его руках, лежащих вокруг бёдер; сомкнутые пальцы левой поглаживают спину – медленно, почти нейтрально. Под губами пульс в жилке на плече ещё частит, сбиваясь.

– То и есть. Ехидничаешь без передыху, ножом машешь…

– Я заметил. Совсем тут без меня распустилась?

«Тут», «здесь»… Осторожней со словами. Ты не знаешь, что они могут значить для меня… Контекст слишком узок, чтоб ты понял – что увидел. Лишь на миг приоткрылось то, кто я есть – вне рамок двухмерного мира. Какой старалась здесь не быть… до сегодняшней ночи – и сна, что не хочу помнить. Даже зная – о ком он…

Медленная, глубоко довольная улыбка. Пальцы ощупывают затылок. Вроде не рассечение. Но прикушенный язык болит. Зря верх не откинули. А, тут же обычный жёсткий…

Выгнулась мостиком так, что голова легла на приборную доску.

Глаза жадно распахнуты. Шлёпнул по животу, ладонь развила скольжение.

– Потягушеньки у нас, обалдеть… Кошатина сытая.

– Есть хочу. Рацион кошки должен включать не только высшие белки.

Ещё один – поперёк бедренной косточки. Пальцы осторожно гладят сверху вниз. Давешний – ещё светлей, чем кожа, и на ощупь неотличимый. Ниже – ещё несколько.

– Экстремальные виды спорта. Да я весь такой. Считать собьёшься.

Я заметила. На спине, боках, даже на руках выше локтей – вдоль, поперёк…

– Есть, есть. По детству в драке голову разбили…

– Будет тебе еда. Но сначала сфоткаю. Прямо так.

– А ну покажи, как там твоё ранение… Чёрт. До сих пор не…

– А кто б ему дал… О-ох, ну ты красавчик вообще. Будто убил кого-то и разделал.

– А ну дай. Я тоже хочу… Во-от так. Теперь можешь курить.

Он опустил окно. В кабину хлынул влажный воздух. Надо успеть надышаться, пока не надымил.

Тучи будто лежат на верхушках деревьев. Вот-вот тонкие веточки проткнут пухлые бока в десятке мест – и пойдёт снег. Или дождь со снегом.

Холодно. Но полное впечатление: если пальцы дотянутся до ледяной корочки на траве у корней ближайшего дерева – растоплю, как в рекламе «Mexx».

Тиг тоже одеваться не спешит. По-прежнему лёжа на его коленях, перевернулась на спину. Жадно затягивается, глаза прикрыты, отрывисто выдыхает дым, рука двигается нервно-изящно, как в кино. Но без манерности.

– Обедать едем в Воздвиженск. Там одна кафешка шикарная…

– Сначала фотки посмотрим. Ты, как всегда, при ноуте?

Пока перекачивает фотки, нашарила в сумке зеркальце и блеск.

От толчка под локоть – и неожиданности – уронила блеск.

Самая первая фотка – где я ещё почти одета. И всё бы отлично… Но меня будто обвели чёрным маркером. Аккуратненько по контуру. Фотка отмасштабирована по ширине экрана – и линия толщиной с тетрадную клетку. И чернота вокруг – на ширину фигуры. Постепенно сходит до мутно-серой дымки. Без границы раздела. И изображение затянуто дымкой.

Обычная фотка. Чуть мутная, правда – но без дымки. И без зловещей чёрной линии.

– Ф-фу, а я уж испугался… Вспышка, наверное, барахлит. В Москву вернусь – отнесу на фирму.

– Странно как-то вспышка барахлит… реально вообще такое?

– Не знаю, – нехотя сказал Тиг, пальцы мелькают, листая фотки обратно. – Но выглядит жутковато. Прямо как ауры в старых триллерах. А такие чёрные ауры – только у тех, кто скоро…

– Вот не знала, что ауры в цифре ловятся. Но если это аура… На поздней фотке ведь нет. Что, за десять минут судьба поменялась?

Еле различимый сероватый налёт. Контура нет.

А может, и налёт мерещится – раздраконили сами себя, либо глаза подустали. Или экран замурзанный… Да нет, чистый.

– Хотя… хотя… Надеюсь, там столы тяжёлые. Не сдвинутся.

– Не «зачем», а «чем». Слыхал, как в песне у «Бахыт-Компота»?

– Надейся… э-э-э, ты что де… Руки прочь! Да что за… Не сходи с ума!

Охотно откинула голову, подставляя лицо, словно солнцу, губы раскрылись навстречу…

Так и не коснулся. И руки убрал. Голос извиняющийся:

– Кошка, ты не обидишься, если я с полчасика помолчу? Просто… надо подумать.

Но как, как начать? Как вообще заговорить с НИМ об ЭТОМ?!

нет. Даже по меркам таких, как я. И как могла влюбиться в двухмерного, не знаю… но – факт. Воистину – любовь зла.

Сейчас, правда, мистика на волне популярности. Но это-то и плохо. То, что растиражировано и обмусолено в сотнях жёлтых газетёнок и псевдонаучных передач – не воспринимается. С одной стороны – хорошо: хочешь что-то спрятать – оставь на виду. Но с другой…

Но что-то надо делать. Этот чёрный контур – и дымка…

Целый год меня не снимали. Не считая того вечера… в самом конце. И тогда этого не было.

Но ведь и открытый контакт с тварью случился лишь через двое суток.

А что, если сфоткаться на воздухе? Что, если дело в машине?

Да при чём она может быть, если лишь сегодня взята у приятеля?

Ауры я видеть не могу. По крайней мере – здесь. Но слышала – чёрный цвет означает лишь одно.

Получается, мы должны разбиться в этой машине?

Бред. Контур – проделки твари. Но мы ей нужны живыми. Пока – живыми. Хотела б – сто раз прикончила. Поодиночке.

Перегнулась через Тига, прихлопнула дверь. Мягко – но всё же от приложенного усилия Тига чуть качнуло.

Ноль реакции. Даже веки не дрогнули рефлекторно. Ушёл в себя, вернусь не скоро.

Вот и ладно. Пока отвлекать и незачем. Есть идея…

Щёлкнула пять раз – с более-менее разных ракурсов. Засекая время. И себя не забыла – фэйс в кадре не везде, но и не надо. Повторила серию – через пять минут, десять и пятнадцать.

Тиг не шевелится. Глаза невидяще смотрят прямо.

Звенящая тишина. Даже шум прорвавшегося наконец дождя отсекают стёкла.

…Лишь закончив четвёртую серию, сбросила фотки в ноут.

Первые – нормальные, только опять налёт какой-то…

Но уже во второй серии фигуры прорисованы чёрным. А на третьей…

От жути заболело под ложечкой. Контур тут как тут – и толще, чем полчаса назад. А на кадрах четвёртой серии – дымка темней и гуще…

Так вот почему те вихри… Скорость ни при чём!

Опомнилась. Распахнула дверь со своей стороны, затем – и Тига.

Даже то, что грубо отпихнули, не вырвало его из задумчивости.

Давно смирилась с тем, что больше его не увижу. Те, кто его видел в Москве, говорили – выглядит счастливым. Пусть. Пусть без меня. Главное, сюда больше не вернётся – а значит, будет в безопасности. А я…

Рано или поздно с тварью разделаюсь, не таких душили. Либо – она со мной (и, надеюсь, на том успокоится). Но Тиг…

Надо убрать его отсюда. Любой ценой. И пусть думает – припадочная. Если она до него доберётся…

Опередив сознание и волю, руки стиснули его плечо. Встряхнула – раз, другой.

В отчаянии уткнулась в его плечо, сползла по руке. С трудом, но заставила себя выпрямиться.

– Уезжай сейчас же! Я выйду – а ты езжай в аэропорт. Нет, я с тобой поеду, прослежу, чтоб ты улетел!

Ладони, гладкие, прохладные, легли на щёки, лицо приблизилось, глаза слились в единое небо.

– Солнышко, ну что случилось? Я тебя обидел чем-то?

– Это она! Ты слишком долго с ней жил! Она тебя почти убила! На этот раз точно убьёт!

– Т-ты о чём? Я больше не с… откуда ты знаешь?!

– Не знаю и знать не хочу! Плевать мне на твоих женщин – прошлых и будущих! Тварь в твоём офисе… бывшем! Ну давай, скажи, что я больная на всю голову! Но неужели не чувствовал?! Она же всё там заполонила!

По лицу разлилась нечеловеческая усталость, разом состарив лет на десять. Руки разжались. Уткнулся лбом в стекло со своей стороны.

Осторожно взяла его за плечи, прижалась лицом к спине.

– Извини… Но там это есть, поверь. И это серьёзно. Очень. Я с таким сталкивалась.

Порывисто обернулся, сбросив руки. Лицо искажено болью и шоком.

– Ещё с весны. Да ещё ты… На глазах менялась, когда ко мне заходила. А тогда, в последний раз… Даже не простились… по-настоящему. А ты бежать кинулась, будто у меня за спиной страшилище стояло.

Вот это интуиция… С ума сойти. А ведь не из наших, голову на отсечение…

– Я видел, что ты слышишь. Но так и не понял, осознаёшь ли. Боялся за тебя.

Обнял ещё крепче, голова легла на плечо. Я дёрнула плечом, заставив выпрямиться.

– Ты перед каждой любовницей отчитываешься?

– Да я рада была и счастлива, что ты уехал! Чтоб драться, за тебя не опасаясь…

– Не привыкать. Не такая уж я беспомощная, да будет тебе известно. Пусти, рёбра сломаешь.

– И думать не смей! Это должны делать специалисты!

– Я сказала – прекрати меня душить. Деспот, блин!

Он изменился в лице задолго до того, как пролистал всё. Зачем-то начал в обратном порядке. Глаза огромные, чёрные из-за зрачков – закрыли радужки, как луна солнце при полном затмении.

– Убедился? И ведь не везде. Только в закрытом пространстве.

– Классика жанра. Хочешь сделать замеры в помещении – не проветривай. А у нас – до того, как ты покурить решил – закрыто было наглухо. Не считая того, что на скорости ок…

Ахнув, ударил по кнопкам. Окна открылись до упора. Дверь отлетела.

Словно не чувствуя, как ледяные капли косого дождя оседают на голой спине, медленно повернулся ко мне.

– Так вот почему я… Господи, мы же разбиться могли! Ты знала?

– Просто хотел тебя прокатить с ветерком. Но после старта…

Замолк. Ладони с силой трут лицо. Будто умывается. Ещё бы. Меня тоже тянет – если б не макияж.

– Ты почувствовал, что хочешь гнать быстрее и быстрее, так? Что хочешь чего-то добиться… от меня или… Так на тебя не похоже…

– Господи, да нет, конечно! Просто я… я вдруг захотел, чтоб ты испугалась, начала просить остановиться. Только это в голове и было… Но как увидел, что ты делаешь… Решил – прыгнуть хочешь. Сам перепугался насмерть.

– Да не собиралась я! Просто задыхалась. Будто кровь забирали. Руки не слушались. Отнялись почти.

– Вряд ли. Да и не до того стало. Надо ж было тебя в чувство приводить.

– Да уж… Классно получилось. Но по-настоящему я опомнился, когда твою кровь увидел. Это тоже… ну, чтоб меня в чувство привести?

– Тебя я уж точно поранить не хотела. Я нечаянно. Извини.

– Да ну, ерунда какая… Кстати, твоё-то как ранение?

Ощущение неприятной влажности. И, похоже, давно.

На сиденье лужица крови шириной с ладонь. Липкая, уже схватывается. Ранка подсыхает.

То же. Подсохшая струйка крови обрывается в паре сантиметров ниже запястья.

– Всё ясно. Как с фотками. Надо было раньше догадаться. Как тогда, в офисе…

Точно б кровью истекла. Или захлебнулась. Если б не Нат…

Мороз по хребту. От воспоминаний передёрнулась.

– Сама влезла. Она там за полгода до тебя была. Самое меньшее. И сразу поняла, что я её засекла.

– Ещё чего не хватало. И прекрати самоедство. Я сама решаю. У тебя и опыта нет, чтоб мне указывать.

– Переселение душ, хождения вне тела… ух ты! Это, да?

– Всё из одной оперы. Есть душа – есть и остальное. Так веришь?

– Хочу верить. Только не верю глупостям, что об этом пишут.

(в одной из которых был ты… почти наверняка… по-другому не объяснить)

– Всего хватало. Но я думала – с этим покончено. Столько лет прошло уже…

– Нет. Просто везёт мне на людей и события, да ещё город такой… Меридианы и параллели знаешь?

– Земной шар опоясывают силовые линии. По тому же принципу. Только их больше. Намного. И рисунок сложней. Кстати, ближайшие как раз здесь где-то в полях и пересекаются. Узловая точка. Супергеопатогенная зона.

– Ага. Здоровская у тебя интуиция, я скажу… Но жить рядом нельзя. Только приезжать – питаться. И то не всем подходит.

– Но ведь полсотни километров до города! Что до вашего, что до…

– Так это не много. Но аномалии только у нас. В Воздвиженске норма.

– Сравни: мячик, что закатился в угол – и мячик, что лежит на улице через стенку, пусть на стыке того же угла. Второй всеми ветрами обдувает, а первый трёмя плоскостями окружён. Надо ж было место выбрать… У нас знаешь какая статистика по полтергейстам, геопатогенкам и т.д.? А радиоактивные отвалы? Одна шарага сколько сбрасывает – и не она одна. Мы ж центр краевой промышленности. И в Отечественную тут бои шли. Полгорода – на немецких могилах братских. Особенно новостройки. Про высоковольтные линии вообще молчу. Короче – зашибись местечко. Что угодно может случиться.

– В Москву вашу? Всем помойкам помойка! Да ещё со всей страны шушера слетается. У нас хоть нарков и скинов на квадратный метр поменьше… И вообще. Свой город ни на что не променяю. С каждым камушком история связана.

– В полгода не уложимся. Тебе своих проблем хватает.

Но о твари пришлось поведать. В подробностях.

И рада б говорить спокойно, но совладала лишь с голосом. Бьёт озноб. Руки «смеются», ладони мокрые, в горле сухо. Сама не заметила, как на полном автопилоте стала ожесточённо грызть цепочку Тига – благо длина позволяет (особенно если прижаться). А он словно не слышит, что цепочка врезалась в шею. Слушает молча – бледный, пришибленный. Глаза – как у ребёнка на фильме ужасов.

– Разведка боем. Мне, знаешь ли, выбора не оставили.

Закрыв глаза, я подумала: раньше меня берегли старшие друзья. Всегда кто-то был рядом – сильный, мудрый, опытный, лучше ангелов-хранителей. А сейчас не то что помощи – совета дать некому. И раньше были пути… запасные, скажем так. Но теперь все пройдены. Без остатка. Кроме одного… но им я не воспользуюсь.

И ещё. У меня нет опыта борьбы с тварями вроде этой.

Глава 9

Я встряхнулась. Хватит грызть цепочку – ручная работа, жаль будет. Подняла глаза.

– Надо заняться Суренцовой. Которая была директором по внешнеэкономическим до Суханова.

– Хочу сотрудничать с «Элтима метроникс». Затем и приехал.

– В том числе. Обрастаю контактами. А ваш город – очень перспективный. Промышленный центр региона и…

– Погоди. В «Элтиме» же генеральный – Хлебников.

– Она уже года полтора генеральный. Генеральная.

И «НовоивЗИП», и «Элтима» производят высокоточные измерительные приборы. Конкуренты… были бы в столице. Но второй десяток лет дружат руководствами. Владимир Хлебников и Шахов – сводные братья. В провинции такие связи значат много. Вот мужики и поделили сегменты рынка по-братски.

– Инфу соберу. А лучше б пообщаться. Сколько ей лет?

– Милейшая женщина. Выглядит молодо. Но говорят – хватка, как у крокодила.

Смейся, смейся… Меньше знаешь – крепче спишь.

– Сколько раз менялись люди на должности директора по внешнеэкономическим связям? Только на моей памяти – Суханов, ты и Панков. И все – меньше года.

– Неважно. В закономерность ложится. А вот Суренцова – вне. Пять с лихом лет!

– Слишком мощная. Её даже из коридора слышно. Потому что вся – в подсобке. Заполняет по периметру, а в высоту – метр тридцать.

– Значит, после нашего… контакта появилась. А внутри… Знаешь, особенно когда только с улицы – она прощупывается. Руками. Реально. Помнишь – ты будто паутину с рук стряхивал?

– А я-то нет-нет да прикемарю по вечерам… Так затрахают за день… ой, извини.

– Сравнила, от тебя я в кайфе, а от них… Но ты – просто вообще…

– Да я не в том смысле… хотя и в этом тоже, само собой. Просто когда тебя первый раз увидел, решил – фотомодель…

– …а тебе в учёные надо. Исследователь прирождённый.

– И хрена ль ты, извини за грубость, в том блядушнике чахнешь? Неужели нравится?! А Дмитрий Олегович чем думает?!

– Понятия не имею. Твой обожаемый Дмитрий Олегович меня оттуда вышиб как пробку. Спустя сутки после твоего отбытия.

– Какие проявления? Какой сволочности?! При твоём воспитании…

– Ты не знаешь, что скрыто под воспитанием. Лучше не доводить. А доводили, поверь, долго и упорно.

Выражение в глазах пугает. Я поспешно сказала:

– Это не то, о чём ты думаешь. Не совсем то. Давай тему закроем, ладно?

– Короче, осталась одна версия. Это живое существо. Одушевлённое. Но не полтергейст. Звуков нет, предметы не летают.

– Ещё чего не хватало… А почему там всё время холодно?

– Всегда при спектральных проявлениях. Любых. Энергию вытягивают. Из любого, кто приблизится. Даже из воздуха.

Думала – Тиг спросит: «Да откуда она взялась-то?»

– Создали, чтоб навредить тому, кто работает там постоянно. Строго локальная ловушка.

– От негативных эмоций? Тогда было б просто «грязное» поле – причём лишь в кабинете. Это есть. В пределах нормы.

– Просто сенс. И очччень средненький. Но даже мне ясно – наша зверушка наделена сознанием. И само такое не заведётся, уж поверь. Даже в нашем городе. Это диверсия.

– Месть. Или зависть. Типично женская заморочка. Обычно одно без другого не бывает. Единицы пытаются подняться до уровня тех, кому завидуют – это если по-белому. Единицы из десятков сотен тысяч. А остальные только и могут завидовать, только и мечтают, чтоб этих «выскочек» опять с головой в болото, где завидущие сидят. Основа основ любой порчи. А наша тварь очень здорово смахивает. Очччень нетипичная. Но сделано умело – и, что называется, насмерть.

– Ведьмы среди нас. Среднестатическая тётка и есть ведьма. Завидущая злобная гадюка, мстительная тварь, сплетница, интриганка, готовая нагадить в любой момент. Глаз дурной, язык ядовитый. Это факт. И уметь ничего не надо. Главное – хотеть. Желать беды более красивым. Более успешным. Более счастливым. Изо дня в день желать – и злобствовать. Это ж проще, чем над собой работать. Любая женщина всем остальным соперница и враг. Даже мать с дочерью друг друга убить могут. Из-за мужчины или…

– Не веришь – классику почитай, газеты… да хоть «Дом-2» посмотри.

– Есть. Но редко. Это же обратная сторона женственности. Кто с виду беленький – те маскируются. Или загнали подальше в подсознание. Или обратили в защиту – и не более. Как я. Воспитание, конечно, помогает, но не всегда, не всегда…

Тиг нервно загасил сигарету, дрожащие пальцы раздавили в пепельнице, тут же прикурил другую.

– Вот тебе и косвенное доказательство. Мужчины честней и проще. Пошёл, набил морду, потом замирились – и на пиво в обнимку. А бабы гадят исподтишка. Причём годами могут. Тварь создала женщина. Сто пудов.

– Может. Но тогда и тварь была б мужского рода. А она… В общем, это она. Я чувствую. И злобищу излучает отнюдь не мужскую. Личное наблюдение – мужчинам злобность даётся плохо. Минутная вспышка – да, а чтоб вот так, изо дня в день тлеть, наливаться…

– Да, вот такая я женоненавистница. Жизнь научила.

– А как же твоя подружка? Эта, тёмненькая, с чёлочкой?

– Нат? Ну, она как раз исключение. Лучше меня во многом. Если не во всём. И ни твою жену, ни маму, ни… никого, кто тебе дорог, тоже в виду не имею. Можешь вообще не соглашаться. Но опыт есть опыт. Просто поверь. Хорошо?

Глаза – будто на голову высыпали мешок кирпичей. Бедный парень. Я-то полжизни назад это просекла. Хотя поначалу, конечно, была в таком же шоке…

– Кстати, обычно так женщины разбираются друг с другом. Опять стрелочка к Суренцовой. И Ремез.

– Я за этот год всё передумала. Ты отпадаешь. Суханов отпадает. Тварь там закрепилась гораздо раньше. Не факт, конечно, что при Суренцовой – но ей почему-то не мешала. До последнего. Зараза к заразе не липнет – так, что ли?

– Раз говоришь – милая, буду верить. Пока сама не гляну. Но Эльга Ремез… Уж её-то знаю лично. Бывает и хуже, но редко. Других слов, извини, нет.

Я не хотела задеть Эльгу. Стерва та ещё. Но лично мне ничего не сделала. Хотя могла. С первого дня невзлюбила.

А Тиг с ней прекрасно ладил. Его-то все любили (кроме Шахова). Эльга вскоре после ухода Суренцовой перешла в отдел корпоративной стратегии, который впоследствии возглавила. Отдел – в структуре директора по внешнеэкономическим. Так что общались частенько.

– Ага. Начальница – милейшая женщина, а секретарша – стервь. Забавно, да?

– Не просто беру, а назначаю главным экспертом, стратегом и…

– Отлично. Беру руководство на себя. Сегодня же вечером…

Темнеет. Может, из-за дождя и низко висящих туч – либо тонированные стёкла добавляют… Но – факт. На экране мобильного – начало шестого.

Тихонько придвинулся, губы накрыли ключичную впадинку. Судорожный выдох не сдержать…

– Перевод завтра отправлять, а там и конь не валялся.

– Кто-то грозился – каждый день… А кто-то ответил – «буду рад».

Звериная вспышка голода – словно не утолённого часом раньше – превзошла даже мою. Его что, дома не кормят?

Глава 10

Горячая ванна. Слой пены с запахом корицы – толщиной с подушку. Двадцать минут – на релакс, потом ополоснёмся кипяточком (мозги продерёт лучше ледяного душа); стакан кока-колы – и можно работать. К пяти утра перевод будет готов. Была «сова», теперь – ахроник. Могу и трое суток не спать. Без усилий. С усилием – пять. Без ущерба.

Мобильный скачет по полу. С коврика – на кафель.

Неужто Тиг? Еле отправила в гостиницу… Чёртов перевод, а… и чего я такая ответственная…

Низкий голос. Медленная речь, всегдашняя добродушная ухмылка в интонации.

На сетчатке образ, словно веб-камерой: удлинённое скуластое лицо, брутальное – и тонкое одновременно. Если б не ярко-зелёные глаза и стрижка под ноль – вылитый Слава Бутусов в юности. Даже волосы лежат так же – крупными волнами надо лбом, когда даёт отрасти. Но это редко. Привычка уличного бойца. Хотя теперь дерётся чаще в спортзале, чем на улице. Система «Боевая машина». Реально убойно. В отличие от модных карате и прочих ушу – аэробики для мальчиков.

Научил и меня. Самой малости – но и того с избытком…

В прошлом – муж, в настоящем – хороший друг. В миру – Александр Степченко, для меня – попросту Пушистик. Ну а я – Козявочка. Как-то не повелось друг друга звать по именам. Даже на людях с трудом даётся.

– Да замотался – сейчас только про дивидишки вспомнил. Завтра занесу, ничего?

– Ну. Мощное кино. Вот же идиотик этот, как его…

– Так жену ревновать… Когда любят – так не делают.

– Да не жену! Главное, что рассказ украл у друга в юности. За то себя и наказал.

– Козявский, опять прочла раньше, чем посмотрела?

– А то. И тебе советую. Книга круче. Слушай… Помнишь, я осенью говорила?

За двадцать минут – ни одного вопроса. Психолог прирождённый. И чего, спрашивается, в программисты пошёл?

– Дурит он тебя, козявёночек. Не договаривает. И психует жутко. Раз при тебе курил и пепел на ширинку стряхивал…

– Психует из-за твари. Вот не ждала, что поверит… А он, прикинь, сам учуял. Ещё тогда.

– И тебе не сказал. Боялся, что будет вред. А теперь ещё сильней боится.

Треснула кулаком по воде. Сильно плеснуло на пол, мыльные брызги залепили глаза.

– Скорей тебе. Сдаётся мне, у него роман был с одной из этих тёток. А то и с обеими. И не хочет, чтоб ты знала.

– Козявчик, ну это ты такой прогрессивный, а нормальные тётки – ревнивые как черти. Сама ж всегда говорила.

– Теперь сам вижу. Вот он за тебя и боится. Любит потому что.

– Куда уж громче. Ты вспомни, как у вас начиналось. Да он бы давно первый шаг сделал. Значит, кого-то опасался. И как бы не Эльгу. Милана-то у вас уже не работала. А про Эльгу ты сама говорила – аж мороз по хребту… Стоп. Как, говоришь, фамилия?

До «Боевой машины» Пушистик увлекался «русским стилем». Года четыре назад, ещё когда мы жили вместе. Тренера звал только сэнсэй – или «Рем». Как и все в секции.

– Ремез Евгений Викторович. Точно, жена. Фамилия редкая.

Чёртова зверушка. Вибратор какой-то, а не мобила. Не ухватишь.

Кое-как ладонь прихлопнула. Утянула под одеяло.

– «Аллё»! – передразнил Тиг. – Приветик! Спишь, что ли?

– Ох и задрыга… Слушай, эксперт, как насчёт на местности поработать?

– Легко. Скажу – ты штатный аналитик «Рэндомайз Интрейд».

– Ты ч-чё?! Я ж технарь! Вообще в бизнесе не шарю!

– И не надо. Говорить буду я. А ты будешь поражать красотой, стучать по клаве – ноут мой, кстати, возьмёшь – и улыбаться. Ну, не мне тебя учить.

– Да не напрягайся. Всё ты сможешь. Я же видел, как ты на приёмах держишься. Всё. Смотри обратно не засни. В одиннадцать встреча. Без двадцати приеду. А вообще…

Голос перетёк в мурлыкание, от одного тембра в животе поднялась волна жара.

– Может, я прямо сейчас приеду? Пока ты сонная и на всё согласная…

– Нет уж. Развлекаться – потом. А то переговоры медным тазиком накроются.

На макияж ушло семь минут вместо обычных пяти.

В салон не успеваю. Но нельзя ж чувырлёнком… Московский бизнесмен, директор фирмы, на переговоры может взять лишь столичную штучку. Именно – штучку. По рангу положено.

Образ удался. Причёска а-ля леди Чаттерлей. Строгий (единственный уцелевший) белый костюм, юбка-карандаш до колен. По капельке «Ungaro Apparition» на всё, что пульсирует. Помада – стойкая. Это к вопросу о «развлекаться», хоть и «потом». Браслет и тоненькое колье-ошейник. Терпеть не люблю золото – но образ обязывает. И обручальное колечко оставлю.

В животе, как говорят снайперы, летают бабочки.

А сейчас – нечто даже большее. Глухой, но чёткий импульс.

Район бандитский. Подъезд соответствует. Лампы не горят, какие только морды не ходят… Без ножа не выйду. Даже за хлебом. Пока обходилось… но бережёного бог бережёт. Даже боец Пушистик ходит с «куликовкой» и шокером. А мне подарил пистолет «Оса». Четырёхзарядный. Для хрупкой женщины, что живёт одна – вещь совсем нелишняя. Обожаю стрелять. И умею. И лицензия открытая – всё как положено. Но брать на улицу как-то не…

Не при здешних законах, что по факту лишают порядочных людей права защищаться.

Да и «Элтима» – режимный объект. Слыхала, знаю. Сторонних ненавязчиво обводят металлоискателем. И когда обнаружат «Осу» – странно посмотрят в первую очередь на Тига.

Но почему у меня ощущение, что ножа может оказаться недостаточно?

Последний взгляд в огромное – от пола – зеркало в прихожей.

Чёрный блестящий плащ – а-ля Тринити. Такие же сапожки. На шпильке.

Стратосферно холодный взгляд. Даже тёмно-серые стёкла очков не скроют. Чтоб каждая сволочь спинным мозгом чуяла: слюни роняй, но руками не трожь. Ну, кроме Тига, конечно…

Да слышала я, как подъехала «бэха». Хоть и пятый этаж. Центр микрорайона, тихо. И звук мотора не спутаешь.

– А нету другой. Только вчерашняя. И та, чёрная.

Заухмылялся мечтательно. С сожалением сказал:

Офис Суренцовой поражает воображение. Тиг-то и не такое видал, но для меня, провинциалочки, это круть. Несмотря на равнодушие к комфорту и роскоши. Надеюсь, глаза не вылезли на щёки. Столичной штучке не подобает.

Однако… Для нашего-то городочка… Невиданные растения, огромный аквариум, фонтанчик, новёхонькая мебель «хай-тэк», ЖК-мониторы на 21 дюйм… Бесконечный вкус во всём. Вот уж не похоже на шарагу.

От «Элтимы» – Суренцова, финдиректор, специалисты по контрактному наполнению и ещё чему-то. «По прогнозированию»… а дальше набор букв.

Тиг максимально облегчил задачу, сказав – нанял меня накануне поездки.

Тёмные очки – находка для наблюдателя. Как и поднятый экран ноута.

Милане Кирилловне на вид тридцать пять. Славянская внешность – зелёно-голубые глаза, светлые волосы. Очки без оправы. Хорошо дополняют лицо. Пышное каре, концы завиты наружу. Мелированные пряди красиво контрастируют с тёмно-синей шерстью костюма. Невысокая, вся из округлостей, ладная. Мягкая в движениях. Голос – грудной, журчащий. Первое, что бросается в глаза – очень идёт имя.

Но что-то на дне глаз заставляет ощущать – этой в борщ не плюнешь. Не то что безнаказанно – а вообще. Что там Тиг говорил про крокодилов?

«Элтима» пятнадцатый год живёт и здравствует. В последние полтора – уже под руководством Суренцовой – резко взлетела. Иначе не раскидывались бы деньгами на такие интерьеры. В шараге, хоть и крупней раз этак в …ть, не то что генеральному на охрану – на приличный холодильник в приёмной не найдут. Скоро ёкнется (шарага, не холодильник. А впрочем, и холодильник тоже). Слава богу, без меня. И без Тига.

…Взгляд из-за очков – жесть. Лучше не пересекаться. Взгляд практического психолога. Высококлассного. Ещё учует, что мы не просто коллеги…

Ну и пусть чует. У меня тоже чутьё. Готова поклясться, Тиг и Милана Кирилловна видятся от силы третий раз в жизни. Поверхностная симпатия. С обеих сторон. Никак не «химия». Либо она – нереальный конспиратор.

Вообще-то в тихом омуте самые черти и водятся… но выманивать – долго. Личность явно скрытная. А времени мало.

Причастна ли Суренцова к феномену в злополучном офисе №219 – вопрос открытый.

– Как ты и говорил. Милейшая тётенька. Но рентген поглощает, как абсолютный чёрный. Может оказаться кем угодно. Женщина есть женщина.

– Слушай, аналитик. Может, съездим ещё кой-куда?

«Икс пятая» встала аккурат под окнами офиса 219.

Глава 11

Пушок вдоль позвоночника – дыбом. То ли холод из опущенных до упора окон, то ли знакомое ощущение…

Последний раз проезжала мимо ещё осенью. Было чисто.

Атмосфера на подступах сгущена до вязкости. Кожу покалывает, как от прикосновения к ядовитому растению через ткань.

Логично. Порог восприятия высокий. Как у всех двух… не-ет, этот скорей трёхмерный.

– Она будто знала, что мы едем. Сможешь зайти?

Видала я места и поопасней. И совалась. В одиночку.

– Если вдруг что – уходи сразу. Под любым предлогом.

Глубокий вдох. Пальцы нажали на ручку двери.

Охрану, техничек, хозрабочих – да и секретарей – принято не замечать. Вроде как домашние животные. Живые и даже полезные – но бессловесные. Но Тиг и я – из тех немногих, кто не только здоровается, но и знает по именам. Так что народ нас обожает. Без преувеличения.

Ребята на КПП чуть не задушили в объятиях. Ни временных пропусков, ни удостоверений личности не спросили. Мы сами предъявили. Чтоб друзей не подставлять. Тут же камеры.

Дирекцию и секретарей знают в лицо даже в цехах. Тем более – без малого восемьсот сотрудников управы. Знали и нас.

До третьго этажа – сорок восемь ступенек. Но полминуты растянулись в четверть часа. У встречных глаза мигом расширяются до размеров блюдечек, уголки губ едут к ушам. Норовят обнять, хлопнуть по спине. От непрерывных «здрасте-здрасте» заплетаются языки, щёки (забытое ощущение) болят от улыбок.

Триумфальное шествие. Прямо «Возвращение короля». Ладно – Тиг, но я…

В приёмной генерального всё, как было. Только журналы на столике другие и цветов в напольной вазе нет.

И секретарша новая – Танечка из канцелярии, моя приятельница. Хорошенькая двадцатилетняя брюнеточка. Стандартная модельная внешность.

Не похоже на попытку меня заменить. Не во вкусе Шахова. Совсем.

– Уа-ау! Какие люди без охраны! А вы, мадам, какими судьбами к нам?

– Уа-ау… Люди, да не стойте, как не родные, садитесь! Сейчас кофеёчку сделаю… вам со сливками, Гектор Андреевич, как всегда?

Краны перекрыты. В раковине вода до краёв. На столе пепельница. Полная. Запах табака въелся в обои и даже в замазку между плитками пола. Никакой кондишен не вытянет. Вот и все перемены.

Зато холодильник – всё то же уё… прощу прощения – убоище.

– Меня хоть пока не трогает. А вообще – крышелёт полный.

– Эт’точно. Сразу видно – не местные. Красивые, довольные, аж светитесь. Везёт вам…

Особенно тебе, ясно слышно за многоточием. С самим Гектором Тоневым работать… мечта.

– Тань, я дверь открою, а кофе неси сама. Не то обольюсь, ты ж мою грацию знаешь…

Маскировка. Заодно и за любимца пусть подержится. Хоть за ручку. Для хорошего человека ничего не жалко.

Тиг, словно уловил мысль, принял чашку обеими руками. Пальцы скользнули по пальцам.

Девочка сияет. Будто сам Брэд Питт автограф дал.

Вот так и я ждала. Млея. Умирая. Сгорая заживо. От каждой улыбки мельком, взгляда вскользь… До самого 11 июня. Когда – ещё не зная, что истекают последние часы неизвестности – от такого же касания едва не рухнула на подломившиеся колени…

Танечке, по крайней мере, нет нужды душить эмоции, пряча от всесильного шефа. Да они её и не душат. Чистый восторг обожания. Так не похожий на мою мучительную нежность, пронизывающую сердце раскалённой спицей. Что едва удаётся скрывать под дружеской иронией – в те минуты, когда нельзя коснуться или хотя бы вдохнуть взгляд… Ещё час ломать комедию. Не могу ждать… Не могу.

– «Телемост» с Москвой, Гектор Андреевич. Сидят с Панковым полчаса уже.

Линия занята. Красный огонёчек на селекторе горит ровным светом. Надо же, ещё помню.

– Да и бог с ними, – заметил Тиг. – Хоть кофе попьём спокойно.

Толпой ввалились участники предстоящих переговоров. Но прежде, чем нас накрыл очередной поток приветственных объятий, пиликнул селектор.

У Шахова эта кнопка называется «Запускайте». В смысле, народ в кабинет.

Тиг и я вошли последними. Я на шаг позади – но отнюдь не прячусь за спиной. И не собираюсь – интересно посмотреть, как бывший шеф подавится языком (лучше б вставной челюстью – да вот жаль, не нажил покамест). Ещё бы: собственноручно вышвырнул – а я вдруг заявляюсь. Равная среди высших. Есть где кондрашке поживиться.

Не подавился, вот жалость-то. Скрюченные пальцы впились в столешницу. Но совладал с собой прежде, чем шок подбросил над креслом. Рывка – точней, намёка на рывок – никто, кроме меня, не заметил, а я заметила лишь потому, что ждала.

Безразличный (секунду назад – совсе-ем другой) взгляд вскользь. Руки вновь расслабленно легли на стол.

По отработанной схеме я укрылась за экраном ноутбука.

Панков десятый месяц живёт в опасной зоне. Дольше Тига. Тот в последние недели выглядел, будто с ним по ночам развлекаются вампиры – бледный, измученный, полупрозрачный. А толстячок Панков жизнерадостен, как всегда. Я б даже сказала – ненормально весел. Румянец во всё лицо, цыганские чёрные глазищи под неожиданно рыжими бровями энергично сверкают, от урчащего баса подрагивают листики растений в дальних углах. Сильный, однако. Донор, как я – но мощней на порядок. Видимо, даже твари столько не съесть, сколько он излучает сам по себе. Совсем на нём не отразилось. Только под глазами тени. Ну, это у всей дирекции. Не ахтецкие дела у шараги.

Ч-чёрт! Всё-таки безумие со стороны Тига притащить меня сюда. Метраж огромный, кондишен вроде исправен… но здесь для нас нейтральных мест нет – и быть не может, пока мразюка резвится. Я о твари, не о шефе. Бывшем.

Под столом пальцы ощупали юбку изнутри, колготки.

Но кондишен – не сквозняк. Лишь местный воздух гоняет – а очистка ли это по нашим меркам? Дёрнул чёрт вырядиться в белую юбку…

Затылком ощутила взгляд. Тиг смотрит с тревожным любопытством – но и ободряюще: потерпи, мол, уже скоро.

…Их Величество Бывший Шеф от подковырки не удержались.

Я шагнула за порог, а Тиг остановился спросить что-то. Дмитрий Олегович грубо перебил:

– Взял, – сухо сказал Тиг. – Не могу себе позволить бросаться специалистами.

– Я не считаю корректным говорить о присутствующих в третьем лице. Полагаю, вам лучше спросить непосредственно.

В этом он весь. Если боги несправедливы – они не боги.

Горячая волна благодарности. Мог бы смолчать, я б не обиделась – знаю, как он уважает Шахова.

Шахов наконец решился глянуть – и буквально отдёрнул взгляд.

Правильно. Не таким улиток осаживали. Враз фамилия новый смысл обретёт. «Шах» – это не только восточный царь. Ещё и прямая дорога к мату. Я это организую быстрей, чем «Дип Блю» – Гарри Каспарову.

– Спрашивайте, Дмитрий Олегович, не стесняйтесь.

– Карьеру, значит, делаешь? И каким же местом?

– Тем самым, глубокое изучение которого вам оказалось не под силу и не на пользу.

Шахов, наливаясь сизой кровью, пытается подняться, пальцы скребут столешницу.

Пальцы Тига тихонько сжали запястье – не бей, мол, лежачего.

А во всех боевых искусствах – реальных! – упавшего как раз и положено добивать.

Напоследок взгляд – словно раздавленного таракана счищаю с плинтуса и одолжение сделала, наклонившись – и можно удалиться. Неспешным подиумным шагом.

В коридоре дождалась Тига. Смиренно подняла глаза. Сейчас вздрючит за перебор.

Нет, свирепые взгляды – это не его. На пятой секунде согнулся от смеха.

– Сама в себя. Ты ему впечатление, надеюсь, не смазал?

Застыв, смотрит в конец коридора – где его бывший офис.

Плащ, перекинутый через руку, скрыл пальцы, впившиеся в ладонь. Внутренности скрутила тошнота.

Конец коридора – три-четыре метра – затянут чем-то серым, полупрозрачным, клубящимся. Точно как Чужие кубло строили, только отдельные нити видны чётче. По незнанию примешь за дым. Начинается сразу за трещиной у двери офиса – на высоте щиколоток, ближе к окну круто уходит в подъём. Серые завитки у самой фрамуги.

Если уже тесно в подсобке… каков же уровень там, у стола в кабинете?

Под потолок, как вода в каютах третьего класса – за минуты до того, как «Титаник» переломился, как пережаренный тост в нервных пальцах…

По коридору снуют люди, спокойно ныряют в серое, не замедляясь, проходят сквозь. Не морщатся, не разгоняют характерными жестами. Ни запаха гари, ни сигарет.

Тиг пытается обернуться ко мне. Взгляд не пускает. Приварен к серому, как конец стального троса.

Лишь когда приблизилась, дошло – совершенно машинально руки завязывают пояс плаща. То ли Тиг накинул, то ли сама…

Девять десятых ощущений сосредоточились во фронтальном зрении. Остальное – осязание. Не кожей – биополем. Верхним слоем.

Нет чёткой границы между ней и «пустым» воздухом. Будто отодвигается, как линия горизонта. Оптический эффект. Лишь дверь офиса справа – ориентир приближения.

Завитки серого стелятся по полу, по-змеиному поднимаются «головки». Первые уже «всползают» по ногам. Шурша по коже сапожек, потом – по колготкам…

Стоп. Шорох – точно глюк. И осязательные сигналы…

Тихо. Стоять. И пострашней видала. И в руках держала. Создателю Чужого Хансу Гигеру хватило бы, чтоб пожизненно писаться в постель. И рисовать лишь комиксы со Скуби Ду.

Видала всякое. Но не в такой обстановке. Слишком двухмерной. Слишком человеческой.

Главная жуть – в контрасте. Даже если взять в расчёт нерассуждающий нутряной протест.

Внезапная слабость. Кожу покалывает. Колени дрожат. В голове обрывочные образы.

С силой зажмурилась. Даже прижатые веками к сетчатке, не переводятся в слова. А мне нужны слова. Даже мысли должна видеть в буквах. А пойманные образы – бесконечно чужие. Будто посланы не человеком созданной сущностью. Вот это ненависть… Неужто двухмерный сотворил… сотворила? Даже не верится…

Беззвучная вспышка в голове. Будь в зубах пломбы – заворочались бы.

Подбородком показывает на дверь туалета – тремя метрами дальше. В руках полный поднос кофейных чашечек.

У окна в кадке то ли фикус, то ли пальмочка, не разбираюсь. Но видела фотку в инете. Толстенькие мясные листики должны весело торчать – а они прижаты, как ушки у котёнка, что глядит на занесённый тапок. Земля в трещинах, в трёх местах проглядывают корни. Будто в попытке убежать.

Тоже чувствует. Бедное, сколько ж оно уже у твари под боком…

– А что ж вид сиротский? Поливать надо. Загубите. Ещё и накурили. Ф-фе!

Стоит, главное, по колени в этом – и как в танке.

– Что, так и не куришь? Не приучил ещё Гектор Андреевич?

– Енто вряд ли, – философски заметила Танечка.

Плечи зябко передёрнулись. Чашечки на подносе звякнули.

Мощная тварь. Даже двухмерные чуют, даром что тепличные…

С трудом подавила желание сказать: «Не ходи».

Танечка легко шагнула дальше. Туда, где уже глубоко.

Завитки коснулись локтя. То ли холод, то ли клеточный – вне сознания – ужас заставил мышцы сократиться. Поднос дрогнул.

Попробует поднять – уронит остальное. Как та обезьяна с горохом из притчи Толстого.

Знакомая сладость прояснила мысли. Ну же, это секундное дело – два шага, быстрый наклон… Давай, не тяни, не привлекай внимания…

У самого пола – плотный слой. Искажает рисунок паркета. Вязкая, неподвижная масса. Пронзительный цепенящий холод. Будто пальцы погрузились в начавшее таять мороженое.

Не осязание – зрение подсказало, когда сомкнуться на ложечке.

Ноги рефлекторно переступили. Шпильки будто вязнут в смоле.

Серая мерзопакость обвивает колени. Чёрная кожа сапожек – как и Танечкины чулки – кажется тёмно-серой.

– Вот тут холодно почему-то, а? – жалобно сказала Танечка. – А вроде ж батарею топят. Везде тепло, а тут… И не дует вроде ниоткуда. А потом пока согреешься…

Серое на уровне колен колыхнулось. Готова поклясться – брезгливо. Таким же специфическим жестом мой любимый старый кот потряхивал лапой над едой, ежли не нравилось. Что, мразюка, мысли читаем?

Завитки вокруг Танечки разошлись. Висят так же высоко – но уже не касаясь.

Двухмерные – невкусные. Это когда вообще есть что есть. Меня тебе надо, ёжику понятно. И Тига.

Завитки скользнули на пол. Клубясь, подтягиваются к стене берлоги, где трещина. Подальше от меня.

Будто не дышал эту минуту с лишним. Тело натянуто, как струна, взгляд – расфокусированный, остановившийся – осязаемо, как нить, уходит в клубящееся серое.

– Да ты, дружочек, интуит… Кто б мог подумать, а…

– Фигня. Могла б что-то сделать, не вылезая отсюда – давно б сделала.

…Как же здорово – рвануть прочь от этого дурдома.

– Вода бегущая. Там энергетика самообновляется.

Темнеет. От туч небо кажется низким, а река – непрозрачной. Как та мерзость в коридоре…

Бетонные, истёртые от времени ступеньки обрываются в метре от воды. По обе стороны лестницы – уступами ограждение чуть выше метра. Кладка в четыре кирпича. Вечерами здесь любит сидеть молодёжь с пивом и гитарами, а по утрам – рыбаки. Но сегодня ветер – ещё по-зимнему ледяной – разогнал всех. А мы легко одеты. Но это лучше, чем в герметичной коробке кабины ощущать, как густеющий воздух разъедает корочки на царапинах… Опущенных окон, такое ощущение, уже мало.

Мерзлячка. Зубы клацают. Дрожь мешает говорить.

Сигарета плюхнулась в воду. Тиг молча накрыл меня полами плаща, прижав к себе, застегнул на нижние.

Объятие, спокойное лишь с виду – по сравнению с жаркими вчерашними. Гоняет напряжённость по кругу.

– Дело плохо. Растёт как опухоль. Надо убить. Срочно.

– Вместе нельзя. Даже если возьмём по вентилятору. Это её территория. Там – её законы. Физические в том числе. Шанс был бы у того, кто её не чувствует. А мы… Сначала откроются свежие раны, потом – давешние… да тебе вообще подходить нельзя, ты же в шрамах весь! А потом… Не удивлюсь, если кровь сквозь поры начнёт сочиться. Выдержим… ну, я не знаю – хорошо, если полчаса, а на любой ритуал нужно часа три-четыре. Минимум.

– Неужели ничего нельзя сделать? – с тоской сказал Тиг. – Святая вода, крестильные крестики…

– Ты и так не снимаешь. А с водой я пробовала – я говорила. Только на огонь и была реакция. Там выжечь нужно всё. Прожарить, как в автоклаве.

– Да. Если до кирпичей выгорит. Правда, охрана сто раз прибежит.

– Кислота. Покрепче. Или щёлочь. Но это – долго. И не факт, что сработает.

– Я в исследовательском центре работала. Пока его не прикрыли. У меня на все реактивы допуск был. Слушай, то-очно! Это хоть без шума и пыли – не то что пожар. На руки асбест привязать… ну, респиратор, само собой… Заодно за маску сойдёт – как у грабителей. Только в «Химреактивах» завтра выходной, ч-чёрт… О’кей, можно и уксусной эссенцией. В любом магазине… Только её много надо. Багажник загрузим и…

– Н-нет уж, давай без этого, ладно? А ритуалы – это как?

– Профи – не церковники – делают так: читают молитвы до посинения, пока сущность в камень не вселится, запечатывают, а потом в речку его… Но это когда одержим человек. А нам нужна особая техника. И супер-профи. Не то что в городе – в крае нет. Я б знала. Мы…

– Ах, если бы… Нет. Пересеклись бы просто раньше. Тут – пара-тройка бабушек. По мелочи порчу снимают. И всё. А самодеятельность дорого встанет. Ещё развяжем ей привязку. Пойдёт по этажам шарахаться. А то и на улицу…

– М-мерзость… Как у Стивена Кинга. В «Давилке».

– Точно. Потому и нужен радикальный метод. А это всё противозаконно.

– Уболтаю. Да что ж ты дрожишь так… Холодно?

Вновь асу-стритрейсеру пришлось управлять одной левой. Правая сжимает мою левую, пальцы переплетены, ладонь прижата к ладони. Отобрать не вышло. А надо бы.

Та серая дрянь словно осталась на коже. Как подсохшая плёнка слизи. Будто потрескивает при движениях. Может, и глюк – но жжение реально. Как под гипсом. Срочно – купаться. Драть скрабом – пока не сойдёт верхний слой. И – обязательно в горячей. На грани терпимого. Хоть согреюсь…

Тиг смотрит с беспокойством. Помедлив, склонился. Щека коснулась тыльной стороны ладони. Его, моей. Вновь – его. Тронул губами лоб.

Обе ладони сжали мою. Как листик мяса в сэндвиче. Горячие. Как и щека. Обжигают, не согревая. Как искры от сварки.

– Да что ж такое… Как тебя ещё погреть? Печка – на полную…

– У меня поле пробито. Тварь энергии отхватила. А ты мне свою пытаешься передать. Так вот зря. Я не «вампир». Мне брать нечем, понимаешь? Только отдавать могу.

– «Донор»… Так я и знал. Но откуда сил набраться?!

– Сама сгенерирую. Несколько часов покоя – и…

Значит, уже и воздух не спасает… Особенно при контакте.

– А я и собираюсь. И тебе советую. И начни с душа. Минут десять, не меньше. Всё, я пошла.

– Да нет. Не хочу тебя оставлять. Вдруг что…

– Кошка кошкой… Точно как моя британка. Чуть где заболит – приходит и голову кладёт. И не сгонишь, пока реально не полегчает. Будто лучше меня знает. А как самой плохо – сбегает прячется.

Пальцы похрустывают, как сухие веточки. Ручка не поддаётся.

Ещё не смерклось толком – но свет в подъезде кто-то уже включил. Окно между первым и вторым разбито. Осколки хрустят под ногами. Ещё утром было целое. Ур-роды.

Лампочка на втором тоже разбита. Ну как всегда. И именно же на втором. Темно – но все же светлей, чем кажется с улицы. Тихо.

На втором этаже у крайней двери – мужик. Замызганные джинсы, куртка неопределённого цвета. Привалился к стене, вроде сползает. Вскинутая рука закрывает лицо, пальцы скрючены. Спиртным не пахнет.

Притон. Девица, моя ровесница, и сожитель-уголовник который год продают ширку. Не таясь. Редко когда о какого-нибудь коматозника не споткнешься (то-то и свет бабульки норовят включить пораньше). Задвинется прямо под дверью – и там же отрубится. А подъезд, между прочим – дверь в дверь с ментовкой.

Аккуратно обошла. Не поможешь. Это уже не человек. Как вампир – фольклорный, не энергетический. Тот же покойник, только живой. Ошибка природы. Хорошо хоть, никого не трогают. Только по углам гадят…

Удар слабый – а хватка стальная. Да ещё локтевым сгибом…

Удар шпилькой в подъём стопы. Толчок плечом и локтем в грудь. Всем весом.

Нормальный человек, грохнувшись спиной на ступеньки, разжал бы руки. Но этот лишь ослабил хватку. Уже на площадке. Восемь ступенек спустя.

Заодно и послужил амортизатором. И, едва звук удара башки об пол возвестил о приземлении, правая метнулась за голову. Вот и нос. А где нос – там и глаза.

Пальцы на потной коже скользят. Враг с невиданной резвостью вывернулся.

Глаза пустые, безумные. Рожа перекошена. Похоже на страх. Что, неужто первый раз на дело вышел?

Дрожащая левая тянется то ли к ширинке, то ли в карман… Судя по синюшной роже, трахаться уже нечем. Значит – за ножом.

Пальцы левой впились в шею под подбородком, ногти глубоко вошли в кожу, отделяя длинные полоски. По ладони ползёт кровь. Жаль, не морда… Пальцам больно от усилий. Нормальный уже б выл – но у этих тварей болевой, как у питбулей. Чтоб остановить – нужен перелом, не меньше.

Хрустнул нос, на лицо что-то брызнуло. В потёмках не видать – кровь или сопли. Сейчас скатится, как миленький. А нет – воткну пальцы в глаза. На всю длину.

Хлёст по лицу. Слабей, чем хотела – но рука отлетела. Тыльная сторона ладони ударилась об пол.

Пальцы сгребли в горсть, сколько смогли. Мелочь выпала. Последний – с ладонь шириной – лёг удобно. Кромка – чуть ниже сгибов первых суставов. Можно сжать.

Звук – ощутимо плотный, будто режут лопнутый мячик.

Опомнился. Перекошенная морда приближается…

Сквозь лохмотья щеки – десна. Зубы – оба ряда.

Дошло, закрылся. Сомкнутые ладони прижаты к лицу, сквозь пальцы – чёрная в потёмках кровь. Локти сведены. Ну, получай по рукам. Мне по…

Брызги на лице. Ритмично. Вопли из-под ладоней. Бабы и то так не визжат.

Ну и куда ты, придурок, наклоняешься? Вот тебе ещё!

Осколок пробил обе ладони. Его, достав до лица – и мою, между большим и указательным. Мышца надвое. До самого края ладони.

Ублюдок медленно валится набок. Встретил стенку. Сползает. Рука нащупала торчащий осколок.

Громкий, визгливый вскрик. Скрежет. Всплеск.

Тяжёлые липкие капли. Вместо потёмок – сразу тьма.

Гепатит, СПИД, что угодно!!! Ведь заражались через кровящие дёсны при глубоком поцелуе, а тут… Глаза, глазная жидкость! А ладонь?!

Извращённая пародия на вчерашний обряд кровного братания…

Ах ты мразь! Теперь я и с тобой – одной крови?!

Обмякший, как раздавленная кукла. Повалился рядом. Жалко – взахлёб – скулит.

Горло слушается не лучше, чем ноги. Воздух шипит вхолостую, как у головы профессора Доуэля в режиме «выкл.».

Представляю зрелище. Пол-лица в крови – и этот недобиток с осколком в руке. Будто по глазам полоснул.

Далеко тянуться не пришлось. Отдал без сопротивления.

Израненная левая, сомкнутая в кулак, опёрлась о пол. Та-ак, сначала на колени…

Свидетеля поневоле стошнило. Жестоко, до кашля.

– Тихо, всё нормально. Не смотри туда. Много крови на плаще?

– Держи меня. Только не правой! На улице отпустишь сразу.

Раненая левая прижата к груди – чтоб ничего не испакостить. В правой осколок.

– Отпечатки. Сейчас мост. Постарайся ближе к перилам… Люди есть?

Плеска нет. Двадцать метров до воды. Течение, шум машин…

Примечания

1

фрагмент из песни «Стоп! Стоп! Стоп!», исп. группа «ВИА Гра»

2

фрагмент из песни «Стоп! Стоп! Стоп!», исп. группа «ВИА Гра»