Светлана Александровна Сачкова

Люди и птицы

Чувство волшебного у Сачковой в крови. Она мгновенно утягивает читателя в свой мир – причудливый, странный, мрачноватый и при этом убедительно человеческий. Марина Степнова

Господи, как хорошо, дико и весело получается в итоге!

Просто эта книга начинается и продолжается таким образом, что невольно начинаешь предполагать, насколько все будет плохо в конце. Уже воображаешь закономерный финал русского романа: с тоской, с безысходностью. Не исключаешь даже суицида кого-нибудь из героев. Потому что, чем дальше, тем хуже все и у главной героини по имени Таня, и у коммерсанта-неудачника Саши, да и у всех остальных, в принципе, тоже. И вдруг все оборачивается неожиданным спасением, как в фильме «Луговые собачки», не знаю, как в «Детях капитана Гранта».

Замечательная сказка, которая не выглядит сказкой даже с включением в историю фантастического вездесущего персонажа – настолько все убедительно, живо, подробно описано. Описания быта, отношений, диалоги – все работает на выстраивание этого замечательного обмана. Сказка настолько прикидывается новым реализмом, что все произошедшее и кажется вполне реалистичным почти до точки в конце. Иначе и быть, наверно, не может. Очень подробно сделаны не только персонажи, но и то, что их окружает, ощущение, что Светлана пересказывает виденный фильм, останавливая свое внимание на всех возможных подробностях, причем, это никоим образом не надоедает, хотя, вроде бы и должно. С чем сравнить? Ну, вот Раскольников таскался по Петербургу, а тут все, некоторым образом, Раскольниковы (не убийцы, но потерянные люди), это совершенно необходимые подробности безумного города и легкого безумия самих героев, притом, что герои на самом деле совершенно нормальные люди, которые кажутся друг другу странными.

Два раза Светлана Сачкова буквально душу вынимает из читателя, (первый раз воспоминания собаки, второй – самый конец, – вот где слезы подкатывают невольно), однако большую часть времени сыплет забавными замечаниями, некоторые из которых еще и выделены в забавные же сноски. Там много неожиданно смешных мест, довольно часто приходится подсмеиваться, но фраза, «Таня всегда кричала в постели. Прямо как в порнофильмах, только с той разницей, что она делала это не от страсти, а на нервной почве», поймала меня так неожиданно, что пришлось фыркнуть чаем в монитор.

Герои так узнаваемо цапаются меж собой, но это много кто умеет на самом деле. А вот рассказывать о том, чем все из них заняты, именно о работе – вот тут, бывает, у авторов случается затык. Совсем не то у Светланы. На сценах с сотрудниками роспотребнадзора и пожарной охраны можно только встать и аплодировать, честное слово.

Не знаю, что еще сказать (не знаешь – не говори). Есть книги, написанные рассудком. Читаешь, понимаешь, почему это хорошо, нужно, своевременно, и все такое. А есть книги, про которые точно не забудешь, но просто не понимаешь почему. Очень хочется, чтобы читатель с мыслью, «Сейчас проверим, что тут такого замечательного», приступил со скепсисом, потому, как сейчас без скепсиса? и постепенно пережил растворение этого недоверия.

Мужчины похищают ребенка и остаются положительными персонажами? Да запросто!

(Алексей Сальников)

Глава 1

Людям свойственно преувеличивать

«Чезаре Борджа зарезал зятя из-за любви к собственной сестре, состоявшей в интимной связи с их отцом – Папой Римским».

Таня оперлась подбородком на руку. Ветер переворошил страницы. Ветер стального голубого цвета.

«Не образец морали, конечно, – подумала Таня. – Но, во всяком случае, не убожество».

Больше всего на свете ее удручало убожество. Ума и души.

Таня кусала ручку и смотрела за окно, вдаль.

Это был заурядный день ранней осени. Яркими пластами солнце вплывало через распахнутые створки, падало на стол и вздымало пылинки. В жарком мареве тонули панельные дома и кроны деревьев разнузданных желто-рыжих оттенков. На небе – ни облачка. Вороны запрокидывали головы в истоме и разевали рты, издавая гортанные крики из глубины своих тел, тренированных экстремальными условиями.

В куче листвы у дороги что-то закопошилось. Однако Таня этого не заметила, поскольку смотрела совершенно в другую сторону. В сторону ветра стального голубого цвета. Чезаре Борджа… Борджиа Цезарь… Убожество. Убожия Цезарь. У бога же. У бога же резать. Отрезать от бога кусочек, чтобы узнать, из чего он сделан. Пришлите, пожалуйста, почтой – очень интересно посмотреть.

Под листьями между тем происходило следующее: розовый червяк без глаз и без носа тыкал туда-сюда закругленным концом, имевшимся у него вместо головы. Черный блестящий жук толкал перед собой скорлупку от фисташки, обустраивая быт. Быт его состоял пока из пустой сигаретной пачки и промасленной газеты.

Все? Кажется, все. Может, было еще что-нибудь?

Сухая листва, обрывки целлофана, бумажки, окурки – раздвинулись. На свет выползло крошечное существо вроде карлика и сердито нахмурилось.

Ветер густо и сладко пах оранжевыми, будто испеченными до готовности листьями. Хотелось холодного лимонада. Таня вдруг обреченно охнула: бросила взгляд на часы и увидела, что уже половина второго. Она вскочила и начала собираться. Почистила зубы, избегая глядеться в зеркало, причесалась, разыскала ключи, выдернула из шкафа одежду.

Серая юбка в клетку. Ноги худые и угловатые.

Таня проверила плиту и тщательно заперла за собой входную дверь.

Сентябрь в Москве бывает жарким. Горячим и горючим. Над мегаполисом стоит, как желе, раскаленный воздух. Тлеют торфяные болота, которым нет дела до легких, детских и взрослых. Движутся миллионы машин на бензине, не очищенном от свинца: им тоже нет дела. Исторгают смертельные выхлопы. На облагороженные газоны высаживают по распоряжению мэрии анютины глазки. Они лукаво подмигивают и делают вид. Достойный вид. Однако на мебели каждый день оседает миллиметр неизвестных веществ – хоть окна не открывай[1].

Выйдя из подъезда, Таня сощурилась. Сияющий воздух отражался в сером асфальте. Метался и сдавленно чавкал ковер, выбиваемый твердой старушечьей рукой. Бряцали железками автолюбители из-под открытых капотов и почесывали зады руками в машинном масле. Таня медленно побрела к автобусной остановке, разглядывая деревья, людей, собак.

Мимо пропылил ногами мальчик: красные сандалии, зеленые носки. Вскоре он запрыгал по автомобильным покрышкам, вкопанным торчком вокруг клумбы в качестве украшения и покрытым масляной краской. Удерживал равновесие, помогая себе руками, пыхтел и старался. И уже через пять секунд на него заорали стоявшие поблизости тетки. Злые глаза. Толстые, из жидкого теста руки.

– А ну слезь сейчас же! Ты их не вкапывал, на карачках не ползал? Вот и нечего! Они и так на честном слове держатся!

Мама мальчика, робкая, в ситцевом платье, пробовала вступиться:

– Ну зачем вы кричите? Это ребенок… Ему же хочется попрыгать… Откуда он знает…

Тетки (довольно молодые, но уже точно тетки) подбоченились по-тетковски:

– И чего теперь – ребенок! Мы своим детям не разрешаем тут лазить! А если ему луну с неба захочется?! Вы будете эти шины обратно закапывать, если они повалятся?

Мать и сын ушли, взявшись за руки. Оплеванные. Два худеньких насекомых вместе побрели прочь.

Таня была впечатлительной девушкой с тонкой душевной организацией. Каждый раз, как ей делали больно, внутри у нее что-то тихонько лопалось и восстановлению больше не подлежало. Иногда она пыталась понять, сколько у нее того, что лопается, и что будет, когда лопнет самое последнее.

Она практически побежала на остановку, не оборачиваясь, и потом целый день не могла забыть эту сцену. Еще долго на разные лады она сочиняла ответные реплики мальчиковой мамы.

Ей следовало веско, значительно, глядя той тетке прямо в глаза, сказать:

– Люди важнее колес. И пока вы этого не поймете, вы будете такой же несчастной и злющей.

Тетка бы хмыкнула презрительно:

– Это я-то несчастная? Да что ты мелешь, ненормальная?!

Тут надо произнести очень отчетливо:

– Счастливые люди злющими не бывают.

И, развернувшись, спокойно уйти.

Или другой вариант:

– Вы разве не знаете, как нужно себя вести, чтобы достичь результата? Следует вежливо попросить: «Пожалуйста, объясните ребенку, что не стоит прыгать по шинам, так как они слабо держатся». Я бы с радостью выполнила вашу просьбу. А если вы начинаете орать и хамить, в ответ вы можете получить такие же оскорбления.

Сама Таня никогда бы не решилась вмешаться. Да и будь она мальчиковой мамой, сбежала бы точно так же, опустив глаза.

Между прочим, карлик все это видел – тот, что недавно вылез из кучи опавшей листвы. Наблюдал он за этим плевым, в общем-то, происшествием очень внимательно. И явно получал удовольствие.

Пассажиры скособоченного автобуса были напряжены. Они рефлекторно, бесцельно проводили пятерней по волосам, поправляли обшлага, теребили авоськи. Вынужденная пауза в жизни будто застала их врасплох, и на любой взгляд они реагировали враждебно. Таня сразу прошла в середину – туда, где автобус сгибался при помощи резиновой гармошки, – съежилась и постаралась ни на кого не смотреть.

Вскоре к ней подошла кондуктор в толстой вязаной кофте, круглощекая, низколобая. Таня отцепилась от поручня и начала судорожно рыться в кошельке. Тут автобус мотнуло, и кондуктор поддержала ее за локоть, чтобы Таня не упала. Это растрогало ее до слез.

На остановке вошли подростки мужского пола и посмотрели на нее бесцеремонными голубыми глазами. Таня вспыхнула и потупилась. Ей бы поразмыслить о том, что пора наконец сделать усилие и начать выглядеть старше, поработать над собой. Чтобы подростки не принимали ее за подростка. Вместо этого она все еще думала о злой тетке, зеленых носках и тоненькой маме.

(«…Вам что, нечем занять свои мысли, кроме как старыми покрышками? Рано или поздно случится нечто, в сравнении с чем эти шины покажутся вам ерундой. В тот момент вы поймете, ЧТО на самом деле является важным!..»)

Такого просто не должно было быть – в природе. Так ей казалось.

Автобус надолго задержался на светофоре, и Таня стала смотреть в окно. Там виднелась палатка «Мороженое» и вагончик с шаурмой и курами-гриль. В палатке продавались несвежие шоколадные батончики, соленые орешки в хрустящих пачках и засохшие жвачки. В качестве демонстрации ассортимента к стеклу были приклеены пустые обертки, которые поблекли от времени. Продавец шаурмы с синим от буйной кавказской щетины лицом жмурился на солнце, уперев руки в бока. Его белый передник был измазан жиром, а лоснящийся рот выглядел так, будто только что вкусно поел. Голова шаурмена полнилась радужными надеждами в виде корпусной мебели. Сзади него вращались обугленные остовы дрожащих куриных жизней. Таня в негодовании отвернулась.

Она теперь горько сожалела о том, что вышла из дома. Надо было плюнуть на все и остаться. Поступить, наконец, так, как хочется, а не так, как надо. Она представила, что могла бы в этом случае делать: сидеть у окна и рассматривать птиц, думать о своем, курить и есть картошку с солеными огурцами. Она могла бы выйти из подъезда и нырнуть в соседний, где недавно открылся книжный магазин. Там бы она бродила вдоль полок, открывала книги на первой попавшейся странице и долго читала – возможно, до самого вечера…

А теперь день явно не заладился. Таня плелась ко входу в метро. На подступах к нему располагались тележки с замороженными продуктами и замороженными продавщицами. Тележки с хот-догами. Бабушки с пачками пластиковых пакетов. Бабушки с котятами. Бабушки с фиалками в горшочках из обрезанных пластиковых бутылок. Огромные рыбьи головы на перевернутых вверх дном деревянных ящиках. Лотки с воблой, семечками, стельками, средством для чистки ковров. Дефективная девушка: «Пода-айте на хлебушек!» С пришепетыванием. Со страшным лицом.

Высоким, тявкающим голосом тетка кричала: «Девочки, покупайте джемпера! Недорого, все размеры!» Невдалеке остановился милицейский уазик, и торговцы стали сгребать товар и спасаться бегством. Наиболее смелые распихивали барахло по баулам и делали вид, что они просто так здесь, воздухом дышат.

В вагоне Таня поместилась в самом углу: спряталась за обширной дамой, облепленной потным шелком. Постаралась максимально отодвинуться от нее и полезла в сумку за книгой. И тут ее ожидал подвох: книги не оказалось. Ей снова не оставалось ничего, кроме как наблюдать за окружающей ее жизнью.

Много лет она страдала от пластиковых пакетов. Женщины и девушки часто носили в руках пакеты различных степеней уродства – независимо от того, была ли у них при этом еще стильная сумка или разваливающаяся кошелка. Тане была непонятна культура пакетов. Она могла согласиться с тем, что люди носят в пакете продукты из магазина. Но их почему-то брали с собой в качестве аксессуара. Видимо, на тот случай, если возникнет необходимость что-нибудь куда-нибудь положить. Она готова была смириться с пакетами хорошего качества, которые сверху затягивались при помощи шнурка. Такие еще могли нести посильную эстетическую нагрузку. Но остальные… Особенные терзания доставляли Тане пакеты «Марианна». Белые в вертикальную черную полоску, посередине – черный силуэт некой дамы в шляпе, – вероятно, Марианны. Поскольку сверху было написано Marianna. Таня ее ненавидела. Стонала каждый раз, как встречала ее.

Марианна, псевдоэлегантная, уверенная в себе, в шляпе с пером. Пошлая и вездесущая.

Таня, давно-уже-не-школьница в серой юбке. По-прежнему застенчивая и ранимая.

От конечной остановки метро ей предстояло долго идти пешком. Она взглянула на часы: было без двадцати четыре. Двадцать до четырех. Двадцать до шестнадцати. От шестнадцати до двадцати как раз четыре. Шестнадцать – четырежды четыре. Красивая цифра шестнадцать – розовая и надежная. А до двадцати нужно успеть завершить четыре дела: успешно пройти интервью, поплавать в бассейне, навестить родителей и забрать из ремонта туфли.

На рукав к ней присел осенний комар. По его согбенной фигуре было понятно, что он вынашивал мысль о бренности всего сущего. Наверняка ощущал неотвратимость своей скорой кончины. Таня сопереживала ему. Она испытывала похожие чувства, собираясь наняться в фирму, торгующую телескопами.

С другой стороны, ей же надо на что-то жить.

Она дернула ручку двери и вошла в приемную.

Как назло, ей очень хотелось в туалет, и в течение минуты она решала, удобно ли об этом спросить. Секретарша с высоким бюстом заносчиво стучала по клавиатуре; Таню она не удостоила даже взглядом. Тогда Таня стремительно вышла, тоже не сказав ей ни слова.

Вот и покончено с первым делом; не видать ей телескопов и звезд. Ну и ладно! Значит, это не ее место. Значит, ее здесь не ждали. Теперь она засобиралась в бассейн. Правда, в таком состоянии добраться туда нечего было и думать: в животе начинались колики. Таня поозиралась и обнаружила через дорогу железнодорожную станцию. К подобным местам она питала стойкое отвращение как к средоточиям криминала и грязи, но других вариантов не видела. Вот ее сестра Лиза могла бы зайти в любой ресторан, сделать все что нужно да еще получить в придачу кофе с мороженым. Капуччино и ванильное с орехами. Она сидела бы за столом, красиво держа сигарету, а мужчина с белой улыбкой говорил бы без остановки. Наверное, так[2].

Бодрым и мелким шагом Таня направилась к цели. По улице цвета пыли и заветренной колбасы.

В туалете стояла длинная змеевидная очередь. От нее во все стороны оттопыривались тюки, сумки и цыганские грудные младенцы. В одном месте даже торчало кверху целое дерево, обернутое в полиэтилен. Очередь довольно быстро двигалась к недрам – они угадывались по запаху. Таня стиснула зубы и встала в хвост. Ноги в английских ботинках и примерная серая юбка.

Вскоре стало понятно, что пользовательских мест в заведении ровным счетом одно. И какое! Увидев его из-за мохеровой спины соседки, Таня оцепенела: удобства представляли собой отверстие в полу на некотором возвышении, но без всякого ограждения в виде двери, перегородки или хотя бы чего-нибудь, хоть полупрозрачного. Сверху громоздился сливной бачок со шнурком. Было трудно поверить, что это сооружение существует прямо сейчас, в наше время, всего в километре от МКАД.

Лихорадочно осмысливая возможность бегства, Таня представила себе взгляды, которыми ее наградит очередь. Как расплывутся в высокомерных улыбках физиономии. Вот будет позор… В конце концов, нельзя же быть такой сюсей, как говорит мама. Правда, не о Тане. Мама говорит это о ком-нибудь еще, но всегда очень значительно.

Молодая цыганка сунула младенца крошечной чумазой дочери, деловито приподняла пестрые юбки и зажурчала, постанывая от удовольствия. Затем пихнула младшего под мышку, стянула с девочки грязные рейтузы и подтолкнула к дыре. Очередь перетаптывалась в тесноте, в досягании возможных брызг. К этому моменту Таня уже превратилась в зомби. В голове у нее было пусто, если не считать посторонний писклявый голос, который вел обратный отсчет: «четыре… три… два… один».

Таня взошла на постамент, окончательно отрешившись от наблюдавших за ней женщин. Аккуратно спустила трусы, присела не очень удобно, но скромно, сдвинув колени. Ботинки мысками внутрь. Взгляд вниз. На эмалированной емкости сеть мелких трещин. Ржавчина там, где когда-то стояла вода. Ык! Ык! Электрический сигнал мышцам.

– Ну! Давай!

– Ты че, заснула?!

– Че так долго?

– Але, начинай!

Голосила очередь на разные лады.

Так ничего и не сделав, Таня ушла, сопровождаемая насмешливыми взглядами. Больше ей ничего не хотелось и на все стало плевать. Следующим пунктом в списке стоял бассейн – для поддержания организма в относительном равновесии. Для правильной осанки, которая никак не желала прилепляться к Таниной спине[3].

(«Поднажми! Ну, напрягись! Да нет, пусть расслабится… Не видите, она боится… Когда боишься – не получается… Давай, выжимай…»)

Плавая, Таня переживала свой недавний позор. В резиновой шапочке она была похожа на инопланетянина.

(«Что у тебя там? Оформившийся, жидкий? Слушайте, а у меня, когда я творогу поем – прям как у козы, горох какой-то. Выстреливает таким залпом. Да ты че? А я если кефира не попью, два дня или три в туалет не хожу. Да-да, вы знаете…»)

Поразительно, до какой степени многие готовы участвовать в жизни других и впускать их в свою. Причем как торговки на рынке, так и интеллигентные бабушки. У вторых голос чуть тише, но все равно их прекрасно слышно. Наверное, они не нуждаются в частном пространстве. А может, им просто неведомы границы между человеческой личностью и окружающим миром? Как младенцу, не разбирающему, где кончается он и где начинается мама.

На соседней линии эффектно плавал молодой человек: взмахивал руками отточенно, и брызги переливались в галогеновом свете. Таня залюбовалась. И ей почему-то почудилось, будто он ее замечает. Когда они вместе оказались у бортика, она вдруг сказала:

– Очень красиво плаваете.

И сама удивилась.

Парень уставился на нее, словно изумляясь тому, что подобное существо вообще может говорить. Буркнул что-то нечленораздельное и сразу ушел под воду. Тогда Таня подумала: «Ну и ладно, просто перестану ходить в бассейн». Правда, так в Москве в скором времени могло не остаться мест, куда она могла бы пойти. Где она уже только не опростоволосилась.

В следующую их встречу у бортика Таня попыталась реабилитироваться. Объяснить, что она имела в виду. Начала излагать, но вышло неубедительно, нечто вроде:

– Э-э… А вы сами… Ну да… Красивый, в общем… Я имею в виду, здорово плаваете.

Поскольку на лице у парня ничего не отобразилось, Таня решила, что он тупой. Но он сплюнул воду и важно сказал:

– Это потому что я уже давно занимаюсь.

После чего стал медлить около бортика, а она, наоборот, до конца не доплывала. Дернул же ее черт заговорить с мужчиной.

Таня нарочно задержалась в раздевалке: долго стирала купальник, мазала ноги кремом. Но на выходе обнаружила, что молодой человек топчется у гардероба. Теперь у него были волосы, и оказалось, что он умопомрачительно красив. Она испугалась и чуть было не побежала обратно. Но парень ее заметил.

Подошел и представился:

– Меня Вова зовут. А тебя?

– Таня, – промямлила Таня.

Вова проводил ее до родительского подъезда на Малой Бронной и записал телефон. Таня умоляла небеса, чтобы никто из домашних не выглянул в окно – улыбочек и расспросов потом не оберешься. На прощание Вова протянул руку к ее лицу и заправил за ухо свисавшую на лоб прядь. Когда его пальцы скользнули по ее щеке, у Тани перед глазами посыпались серебряные цыплята.

Мама открыла дверь и сказала:

– Кто к нам пришел.

Затем стала с любопытством разглядывать дочь, забыв, очевидно, что в таких случаях делают дальше.

Таня вздохнула:

– Может, ты меня впустишь? Или мы проведем этот замечательный вечер прямо здесь, на резиновом коврике?

– Ах да, извини.

Снимая ботинки под ее пристальным взглядом, Таня запуталась в шнурках.

– Сколько лет, сколько зим, – изрекла мама. – Уже месяц обещала приехать.

– Не месяц, а десять дней.

На кухне мама уселась за стол, оперлась на него локтями и положила голову в ладони. Щеки ее при этом приподнялись, и глаза получились узкими и смешными. Мама приготовилась слушать.

Таня, чтобы потянуть время, подошла к плите и подняла крышку кастрюли. Там оказалась гречка, сильно пахнущая гречкой – и еще немного каким-то пластмассовым запахом. В сковороду она заглядывать не стала.

– Есть хочешь?

– Не очень. Может, чуть позже.

Таня села напротив.

– Что нового? – спросила мама.

– Ничего особенного.

– А все-таки?

– Я, как всегда, хотела покончить жизнь самоубийством, но передумала.

– Такими вещами не шутят! Как прошло собеседование?

– Неплохо. Меня вежливо слушали, поили чаем, кормили печеньем. Но я едва пригубила – решила хоть разок повести себя прилично.

Они помолчали.

– Нет, ну почему ты мне ничего не рассказываешь? – вдруг возмутилась мама. – Я тебе что, чужой человек?

– Да нечего рассказывать, мам. Ничего, что могло бы тебя заинтересовать: никаких пожаров, наводнений, а также предложений руки и сердца не было.

Даже если бы было… После шапки, после желтой шапки, делиться хоть чем-то стало невозможно.

Мама надула губы.

– Вот всегда ты была такая, с самого детства. Не как другие дети. Слова из тебя не вытянешь. Просто кошмар.

Она взяла из пачки сигарету и придвинула к себе пепельницу.

– Я всегда любила хулиганистых детей, бойких. А такие флегматичные, которые сидят на одном месте и никому не мешают, мне никогда не нравились. Вот ты как раз такой и была. Только ты еще была немножко заторможенной.

Сказано это было обычным маминым тоном: рассудительным и наполовину отсутствующим. Как будто она все время занималась чем-то более важным. Глаза ее, большие и очень светлого голубого оттенка, ничего не выражали – как осенние лужицы.

Таня вздохнула и тоже потянулась за сигаретой. Она вспомнила, как в прошлом году случайно подслушала разговор между мамой и Лизой. Тогда они сидели здесь, за столом, не зная, что Таня вошла в прихожую и надолго зачиталась там старым журналом. Мама говорила:

– Ты меня, Лизка, прости, что я тебя ругала все время за твои похождения… Я только теперь поняла, что лучше уж так, чем…

Тут она понизила голос:

– Вот Таня действительно меня беспокоит. Я прямо боюсь… в тихом омуте сама знаешь что. Она все молчит, вся такая странная. Кто знает, что она может выкинуть.

Таня тогда даже спину выпрямила. Отчего-то почувствовала себя очень значительной.

Вскоре умерла бабушка с маминой стороны и оставила им всем однокомнатную квартиру. На семейном совете решено было отдать ее Тане. Лиза сначала страшно разгневалась и пыталась если не забрать ее себе целиком, то хотя бы поселиться вместе с сестрой. Но затем поразмыслила и решила, что еще не известно, кому из них повезло.

Таня не сразу узнала появившуюся из ванной фигуру, завернутую в махровое полотенце и вытирающую мокрые волосы его краем. Сестра замерла на мгновение, и выражение ее лица в эту секунду было не очень осмысленным. Затем она процедила сквозь зубы:

– Кого я вижу.

– Привет, самая обаятельная и привлекательная, – Таня постаралась вложить в ответную реплику ровно столько же иронии, но это ей удалось не совсем.

Мама удовлетворенно разглядывала их обеих. Таня села подальше от сестры, так, чтобы можно было смотреть в окно. Лиза взяла яркий лак для ногтей и с увлечением окунулась в мир красоты и самоусовершенствования. Мама ухватилась за соседнюю баночку и тоже начала красить ногти. Таня стала незаметно раскачиваться на стуле.

Лиза была ее близнецом, совершенно однояйцевым. Похожая на Таню как две капли воды, Лиза была красавицей. Иногда даже ослепительной. Тем не менее, себя Таня считала уродиной и при встрече с новым человеком старалась упредить его мысль и признаться: да-да, я уродина, я это знаю. После чего уже можно было свободно вести беседу. Вот как сегодня с Вовой… Он долго смеялся. Таня в запале сказала ему, что старается не общаться с красивыми людьми.

– Танюша, а почему ты не красишься? – неожиданно поинтересовалась мама. – У тебя небольшие глазки, им не помешала бы хорошая тушь. Я могу тебе подарить, хочешь?

Мама ненавязчиво подчеркивала их с Лизой якобы различия. Глаза у сестры были такими же и по форме, и по размеру, но мама никогда бы не сказала что-то подобное в их адрес.

А Таня уже давно научилась не обращать на это внимание.

– Понимаешь, мам, я не могу идти на поводу у своих небольших глазок. Мало ли что еще им станет необходимо… Особенно если они послушают тебя.

Лиза хмыкнула.

– Ой, чтой-то у тебя на носу! – вскрикнула вдруг мама, любовно глядя на нее. – Прыщик! В тебя кто-то влюбился!

Таня закатила глаза к небу, апеллируя к невидимому собеседнику. Лиза не прервала своего занятия, только пробубнила:

– Если б на нем еще и написано было, кто именно…

Мама радостно подхватила:

– Ой, а когда ты была маленькой и врала, я тебе говорила: не обманывай, у тебя на лбу написано, что обманываешь… И вот как-то раз ты приходишь ко мне и говоришь: это не я шоколадку съела, правда-правда! Читай у меня на лбу!

Таня посмотрела в сгущающиеся влажно-голубые сумерки за окном. Затем на банки с вареньем на подоконнике. Их было несколько штук, литровых, и во всех нежно отливало розовым и оранжевым абрикосовое варенье – очевидно, свежее. Таня взяла одну из банок, подняла ее к свету. В каждой прозрачной абрикосине темнела сердцевинка, заботливо вынутая из косточки и вложенная в мякоть.

Всех этих чтений на лбу Таня не застала. Первую половину детства, до школы, она прожила вдали от родителей, у деда и бабки в южном провинциальном городе с белыми мазаными домишками, кривыми яблонями и курами. Родители не справлялись с двойней: они работали и писали кандидатские. Разлучить близнецов им показалось возможным, поскольку те до странности различались характерами и, казалось, не были особенно близки. Лиза в год начала разговаривать; Таня молчала чуть ли не до пяти. Когда мама с ужасом вспоминала об этом, Таня лишь пожимала плечами. Она прекрасно помнила это время. Молчала она потому, что ей нечего было сказать. Когда она все же заговорила, то сразу – длинными осмысленными предложениями. А Лиза долго болтала всякую чепуху: ла-ла, уля, кумоля, пипа… И по сию пору Таня старалась держать рот на замке, если не считала, что может привнести в беседу что-нибудь ценное. Ну, сегодняшний случай не в счет. Хотя он действительно очень красиво плавал.

– Может, все-таки поешь? – осведомилась мама. – Ты совсем позеленела от своих бесконечных соленых огурцов!

– Так кажется только неинформированным людям, – парировала Таня. – Специально для вас сообщаю, что я также ем картофельное пюре и тосты с кабачковой икрой.

– А у нас в сковородке куриные котлетки… – Мама стыдливо хихикнула. – Но для тебя есть еще жареная рыба, в холодильнике.

Таня поморщилась. Зачем было говорить про котлетки?

– Я лучше попью чаю с вареньем, если ты не против.

– Тогда поставь чайник… Как это можно – сладкое на голодный желудок?!

Таня взяла чайник и подошла к мойке налить воды. Лизу всегда тошнило от сладкого перед едой, так как мама с детства внушала ей, что от сладкого перед едой тошнит.

В этот момент Лиза дула на ногти. А в следующий она заявила, как будто продолжала разговор:

– Катька вот сделала себе прическу за восемь тысяч. Прикинь! У Шевчука…

Когда Таня полезла в хлебницу за батоном, мысль Лизы получила неожиданное развитие:

– А Ленка работает в автосалоне, и самая дешевая иномарка у них стоит три миллиона. Прикинь, какие там дядьки ходят!

Обращено это было к маме, но прикинула Таня. И ужаснулась.

Потом они вместе пили чай, и это было похоже на семью. Мама и Лиза подтрунивали над Таней, глядя, как она намазывает белый хлеб сливочным маслом и кладет сверху варенье. Лиза блюла фигуру и чай пила с сырым яблоком, нарезанным на маленькие кусочки. Этот яблоко-чай был глупым и одновременно трогательным. Тане в какой-то момент даже захотелось протянуть руку и погладить сестру по щеке.

Но тут произошла следующая вещь. Так уже бывало не раз, поэтому ничего сверхъестественного видеть в этом не следует. В памяти у Тани всплыла как бы Лиза в целом. Лиза в целом представляла собой Лизу плюс ее давнишний поступок, который по всем кармическим завязкам должен был висеть над ней постоянно, неотступно следовать серой тенью и в конце концов взорваться чем-то страшным.

Вообще, с Лизой были связаны различные странные вещи. Иногда Таня думала, что ее на самом деле нет, а есть только Лиза. Или не так. На самом деле она – это Лиза. Их не двое, а одна. И получалось, что у Тани над головой сейчас висит сизое облачко, в котором все про нее записано. В то время как она ест яблоко с чаем, красит ногти и несет чушь.

Таня застыла. Капля варенья свесилась с края стола и опустилась на серую юбку. К счастью, в замке заскрежетал ключ, и в коридор ввалился младший брат.

У него был рот до ушей, в ушах наушники, а в глазах черти. Он явно выпил.

– Хай! – крикнул Макс. С трудом балансируя, развязал кроссовки; скидывая куртку, запутался в рукавах и начал падать. Мама вскрикнула, Лиза замерла, прикуривая сигарету, а Макс тем временем успел пробежать в гостиную и где-то там довольно мягко приземлиться. Таня решила, что дочерний долг выполнен и можно уходить.

Она оперлась на стену в прихожей и надевала обувь. Мама, укоризненно поджав губы, стояла рядом и выражала всем своим видом: ну и дочь. Вот расти такую, расти… Неблагодарную.

Скукоженные зимние ботинки в углу. Один накренился, как будто невидимая дама подвернула ногу.

– Как Зоя? – спросила Таня, чтобы не упасть под тяжестью маминых мыслей. Зоя была лучшей маминой подругой.

Мама оживилась и разинула глаза:

– К ней наконец-то переехал Сережа! Представь, он ее все-таки добился. Два года! Вот это терпение. Но, ты знаешь, она на это на все очень скептически смотрит.

– Почему?

– Ну как… Он же почти на двадцать лет ее младше… Он старше Сашки всего на три года! Отчим! Представляю себе!

Она вздернула нос.

– Ну и что… – Таня застегивалась. – Подумаешь. Он же ее любит. Сама говоришь – терпение.

Мама смерила ее снисходительным взглядом: мол, ничего-то ты не понимаешь в мужчинах.

– Ну представь, молодой мужик. Ему захочется своих детей. А у нее внуки пойдут вот-вот! Ну, или если считать ту девочку, то уже давно пошли. И потом, сейчас ей пятьдесят шесть. Через десять лет он будет таким же молодым мужиком, а она станет старухой! Любовь любовью, а тело… Тут ничего не попишешь. Надо было заранее, как Джейн Фонда, с младых ногтей зарядку делать.

Таня вздохнула:

– Мам, ты преувеличиваешь.

Тут вмешалась Лиза, окутанная сигаретным дымом:

– Нет, ну вот ты представь, наша маман сейчас с молодым чуваком стала бы встречаться. И как бы ты реагировала? Каково Сашке, ты думаешь?

Таня фыркнула. Мама насторожилась и подозрительно на нее посмотрела:

– Ты что, думаешь, я не могу влюбиться?

Открывая дверь, Таня попятилась и крикнула:

– Макс, пока!

Нечто невнятное из комнаты.

– Нет, скажи, ты считаешь, что я не могу влюбиться? – наседала мама. – Вот возьму и влюблюсь!

Она стала угрожающе размахивать руками.

– Умоляю, не надо. А то у меня будет нервный срыв… Всем пока, папе привет.

И Таня ринулась вниз по лестнице.

Забрать туфли из ремонта она не успела. Чтобы не пустить остаток вечера коту под хвост, Таня решила сделать что-нибудь для себя. Что-нибудь просто приятное. И хотя денег у нее почти не осталось, а надежда устроиться на работу лопнула в воздухе с пшиком, она отправилась в кино.

Там давали французский ромком – как раз то, что надо. Для души, которая пела сейчас что-то вроде The Time of My Life, а не обычное тревожное трень-трень. Ведь сегодня она встретила Вову, который почему-то ей заинтересовался… Этому пока находилось единственное объяснение: он был странным. Таня не допускала мысли, что может понравиться обычному, нормальному мужчине. О, она очень хорошо знала, какие женщины привлекают мужчин. Уверенные в себе, с пушистыми ресницами и нежным взглядом, за которым, если присмотреться, скрывается нержавеющая сталь. Те, кто, проходя мимо зеркала, смотрят в него, будто в лицо противника, а потом с сосредоточенным видом прижимают друг к другу губы, чтобы распределить помаду. Одним словом, не Таня.

Но сейчас был редкий момент, которым можно было насладиться вволю: все еще только начиналось, и все было возможно. Пока.

Таня смотрела на экран. Там какие-то люди бегали, целовались, хлопали дверцами красивых автомобилей, ели круассаны в постели, корчили рожи. Она не понимала, что происходит, и не следила за сюжетом – ей просто было очень хорошо. Она будто провалилась в чудесный, сказочный мир. Почти как в одном детском сне, который она помнила до сих пор. Тогда она оказалась в королевстве булок: земля там была сделана из мягкого теста с изюмом и кремом; дворцы, деревья, птицы и человечки – все были сдобными, в вензелях варенья и россыпях ягод. И облака из взбитых белков.

Потому что Вова сказал: «Позвоню».

Она не ела весь день – если не считать чай с двумя бутербродами, – и по пути домой от автобусной остановки ощутила голод. Видимо, из-за его жестких лапок, которые вцепились в желудок, она отвлеклась и не заметила в темноте толпу. Таня въехала в чье-то мягкое туловище, на нее шикнули и недовольно пихнули. Замерев в заднем, плотно сомкнутом ряду, она прислушалась к разговору стоящих впереди:

– Да я своими глазами видела, что скорость была небольшая… Он вроде еле-еле ехал-то… Но когда она выскочила и он ее стукнул бампером, то она вверх, наверное, метра на два подлетела! Перекувырнулась, и вот так – плашмя – об асфальт… Ужас! Сразу было ясно, что насмерть…

У женщины справа мелко тряслась рука вместе с сумкой.

– Да откуда вы знаете? Если б неотложка быстро подъехала, то, может, еще спасли бы… А у нас как – вот я уже минут двадцать стою, а ее все нет…

Таня хотела высвободиться и уйти, но отчего-то не смогла. Вместо этого вытянула шею. Глаза ее привыкли к темноте, и она увидела белую иномарку. Рядом стоял мужчина и растерянно поблескивал очками.

Взвизгнула сирена. Через минуту подъехал микроавтобус с красным крестом, потом милицейский уазик. Люди при исполнении продрались вглубь толпы и обступили нечто, лежащее на асфальте. На несколько мгновений толпа расступилась. Таня зажмурила глаза, чтобы не смотреть, но в последний момент открыла и увидела пухлую ногу, принадлежащую давешней тетке. Той, что ругала мальчика и его тонкую маму. Туфли с перемычкой и перфорацией хорошо запомнились Тане – наверное, потому, что она боялась взглянуть тетке в глаза.

Злая тетка была старше Тани всего-навсего на три года. У нее имелись причины быть злой. Ее не любил муж. Он работал в цеху дверей и решеток, три через три, делал железные двери, простые с кожзаменителем и элитные, покрытые деревом ценных пород. Он много пил, дома и на работе, и однажды отрубил себе кусок пальца. Он бил домашних, душил кошку и не считал, что жене нужна новая дубленка только по той причине, что старая вытерлась и была вся в блестящих проплешинах. Между тем, на семейных праздниках его брат с супругой рассказывали, что купили старшенькому компьютер за две тысячи уе. Супруга эта ходила в спортзал и улыбалась отбеленными зубами, змея. Злая тетка часто запиралась в ванной, рассматривала свои мешки под глазами и нос картошкой. Недовольная свекровь ломилась в дверь, потом с негодованием замачивала носки в тазу и кричала, что в этом доме никто палец о палец не ударит, жены не выполняют своих обязанностей и все в квартире покрыто куделями шерсти.

Теперь злая тетка лежала в пластиковом мешке и силилась всхлипнуть или хотя бы разжать зубы. Она чувствовала, как остывают ноги и руки, как холодеет в груди и наполняется пустотой голова. Звуки наплывали волнами, становились все глуше. Хлопнули дверцы. Руки санитара расстегнули молнию и обшарили карманы. Вынули ключи и отцепили пластиковый брелок, в котором плавали рыбки с большими глазами. И при жизни у нее не было красивых вещей… так что же удивляться теперь.

Таня влетела в подъезд, пулей взбежала по лестнице, почти взломала квартиру, захлопнула дверь – и только тогда почувствовала себя в относительной безопасности. Кинулась включать телевизор, чтобы не оставаться одной, но он отчего-то не заработал и остался безмолвным и темным. Таня вжалась в диван.

Между тем, сквозь стены и перекрытия панельной многоэтажки стали различимы шумы: шуршание, скрежет, далекие истошные крики, смех, стук падающих предметов. Детский рев и бряцанье на пианино. Каждый из этих звуков возникал неожиданно и отдельно, но все вместе они складывались в гул идущего своим чередом процесса. За каждой стеной настойчиво теплилась жизнь.

Пятно на юбке. Вот так всегда… Похоже на кровь. Бр-р-р.

Она преувеличивала: абрикосовое варенье на кровь не похоже.

Есть расхотелось. Таня взяла тетрадь с ручкой, пристроилась к столу и начала писать в дневнике, иногда подолгу вглядываясь в темноту за окном.

Глава 2

Зачем нужна японка-любовница

Саша оторвался от сиденья с некоторым усилием. Что, безусловно, было началом расплаты за неспортивный образ жизни. Он ласково посмотрел на свою серебристую бмв и тихо пробубнил: ничего, делов-то на полдня максимум. Мастера в синих комбинезонах стали подходить издалека, взглядывать оценивающе. Один присвистнул:

– Кузовной…

– Как кузовной?!

Саша оторопел.

– Одна вмятинка на бампере! Откуда тут кузовной? Издеваешься?

– Никак нет! – отрапортовал молодой, взъерошенный, с блистающими черными глазами. Как две надраенные маслины. Саша взглянул на него подозрительно, нахмурился и отправился в офис заполнять бумаги.

В течение часа выяснилось, что машину дешевле будет разобрать на запчасти, чем восстанавливать. Маленькая вмятинка была свидетельством глубоких внутренних изменений. Саша потел и вытирал лоб салфетками. Не зря он отдавал ежемесячно столько бабла за страховку: страховая компания должна была выплатить ему сумму, равную стоимости новой машины. Но ведь предстояло купить новую. Привыкнуть к ней. Полюбить ее. И это второй раз за год!

Много лет мечтая иметь бмв, Саша долго шел к обладанию ею, от самых жигулей. Первая бмв, красная и спортивная, была разбита всмятку, вдребадан – не им, а неизвестными лицами. Он тогда до позднего вечера задержался в гостях и обнаружил свой автомобиль у подъезда в новом фантастическом состоянии: передняя часть сохранилась практически целиком, а задняя сложилась в гармошку. Рядом валялся покореженный бампер от старой волги. Как предположили приехавшие вскорости стражи порядка, какие-нибудь пьяные подростки угнали развалюху и оторвались по полной программе.

Запиликал мобильный.

– Пливет, далагой… – пропищала Хитоми тонким японским голосом, – щаскучирща?

– Эх… – крякнул Саша, – ты не поверишь, я опять без колес остался…

– А?

– Машина уходит на запчасти, надо новую брать… Дура одна затормозила впереди… Я ей рыжую башку ее чуть не оторвал, честное слово!

– О-о… – разочарованно протянула подруга, не посочувствовав, – сто, встлещу пеленещем?

– Да не знаю пока…

Саша задумался.

– Не, давай, все в силе. Домой не хочу идти… Раз такое дело, напьемся сегодня.

– Я не вуду напивачща!

– А тебе и не надо.

Почувствовал себя непонятым и обиженным. За те подарки и деньги, которые она от него получает, могла бы и притвориться – сделать вид, что тоже расстроена. Хотя кто их знает, японцев. Они ведь всегда такие. Чувств своих не показывают.

Вообще-то, именно это в ней Саше и нравилось – помимо раскосых глаз, крошечных грудей и детского тела[4]. То, что Хитоми всегда оставалась бесстрастной. Идеальная женщина: молчит и слушает, смотрит серьезно; если говорит, то по делу. Зато громко кричит и даже визжит во время секса, а после оставляет записку: «Любовь была очень хорошая». (В конце пририсовано сердечко.)

Он сел в машину в последний раз. Вытащил из бардачка разную мелочевку, взял с заднего сиденья журнал. Тут же швырнул его обратно. Тягостно вдохнул воздух, все еще пахнущий кожей сидений и пластиком. Заморгал вдруг глазом, ощутив выкатившуюся из него крупную каплю. Закашлялся так, что расстегнулась на груди пуговица, и полез вон.

Большой, грузный человек Саша, похожий на огромного младенца. Щеки и глаза круглые, а кожа – бело-розовая. Жена говорит, что ходить с такой физиономией неприлично, потому как она смахивает на зимнюю попу после бани. Он действительно выглядел так, будто целыми днями принимал ванну, а после мазался детским кремом и посыпался присыпкой. Невозможно было представить его грязным. А если все-таки поднапрячься, то в этой фантазии он мог быть перепачканным только мороженым или вареньем. Парадокс, но в то же самое время он выглядел дядькой – заматеревшим и намного более взрослым, чем следовало из паспорта. А все потому, что Саша был усат и пузат.

Глядя в зеркало, он и сам не понимал, кого он там видит. Это служило лишним доказательством тому, что жизнь обманчива. Она то примет обличье толстого дядьки, усмехающегося в усы, а то вдруг обернется глупеньким малышом, с которого нечего и спрашивать. Только вздохнешь да разведешь руками: «Вот такие дела…»

Саша ходил в казаках и черной куртке из грубой коровьей кожи. Под нее надевалась рубаха, часто в полоску или даже в горох – при наличии настроения. А под рубахой, подо всей этой усато-младенческой оболочкой, билось и трепетало нежное, теплое. Саша иной раз тыкал пальцем в это мягкое место и пьяно умилялся.

Не то чтобы он много пил. Просто не мог избежать ощущения времени, за которым нельзя успеть. Тридцать четыре года, середина жизни – многие пути уже отрезаны. Саша бурлил и кипятился, перебарывал желание схватить первого встречного и вытрясти из него пустой ленивый взгляд, как бумажник с проездным и скидочными карточками в кармашках. Порой ему казалось, что его вот-вот разорвет на части. Некоторые всерьез считали, что у него не все дома. Это постоянное бурление со временем и привело к тому старому бунгало под пальмовыми листьями. С мальчиком в белой шапочке.

Возможно, все это было следствием Сашиной детской болезни, хотя никакая это была не болезнь, как выяснилось позже. Синдром, как называла его жена. Мама предпочитала на эту тему не говорить вообще. Зоя. Зоя, а не мама[5].

Оказавшись без колес, Саша ощутил странную легкость. Как будто отменили уроки, и у него возникла масса свободного времени. Для начала он позвонил на работу и сказал, что не придет. Пусть разбираются без начальника. Потом решил прогуляться по городу и заодно постричься, потому как давно собирался. И еще потому, что ничего лучше не придумал. Отчего-то куча проблем, требовавших неотложного решения, а также все то, что он давно мечтал сделать, когда будет свободная минутка, позабылось начисто, попросту улетучилось.

Он шел по улице, щурился на солнце, бормотал под нос, размахивал руками; прохожие обходили его стороной. Большущий человек с огромными ладонями.

Настроен он был философски. Вернее, он себя так настроил, чтобы не раскисать. После того, как Сашина первая, красная бмв была списана целиком, он купил эту, серого цвета металлик. Совершенно новую: ее только что пригнали с завода в Баварии, сияющую, прекрасную. Он дрожал над ней, как над ребенком. Мыл и полировал собственноручно и часто, сбрызгивал специальным составом шины. Покупал к ней всякие прибамбасы: «брови», колпаки, спойлеры. А дней десять назад он увидел сон. В этом сне его серебристая красавица попала в аварию, и ее тоже списали за невозможностью восстановить. Тогда он приобрел третью, и во сне это было легко; привез ее домой, ликовал – но тут же разбил вдребезги, не вписавшись в ворота гаража. Во сне он только крякнул с досады и отправился в офис страховой компании, надеясь посмеяться над причудами судьбы вместе со своим агентом. Но… в третий раз компания платить отказалась, и Саша остался безлошадным. Голый и сирый он вышел на улицу, прислонился к тощему деревцу. Мимо проносились шикарные тачки, в которых, запрокинув голову, смеялись чьим-то шуткам блондинки… Он проснулся от ужаса и неделю не выводил машину из гаража: ездил на шкоде супруги. И вот сегодня решил отъехать недалеко. В ста метрах от дома, на перекрестке, его припечатала рыжая стервозина на опеле.

Отирая пот со лба, Саша пристроился к вагочику, в котором выпекали блины. Купил блин с семгой, сыром и зеленью и встал к высокому одноногому столику. За соседним курили и пили сок две молодые женщины. Одна из них жаловалась подруге:

– Я готовлю второе каждый день. Утром собираюсь, говорю: свари себе кашу на завтрак. Ну что, трудно тебе? Он говорит: посмотрим. И смотрю, через пять минут лезет в холодильник, достает макароны, сосиски… И все остальные приходят и тоже начинают их есть. Главное, это расходы какие? Ведь на ужин опять надо готовить. Опять покупать продукты. Я так больше не могу!

Саша покосился на девушку, подивившись проблемам, которые волнуют людей. На лице у нее было написано отчаяние. Подруга понимающе кивала головой. Саша выбросил в урну одноразовую тарелку и пошел прочь.

Над ним, в бело-голубом небе, плыл газообразный медведь. И еще чемодан, набитый мечтами. Морда медведя, достигнув небесного края, растянулась и превратилась в размазню.

Салон Aquarelle занимал угол возле рынка еще с советских времен. Правда, тогда он именовался парикмахерской «Визит» и не отличался высокой культурой обслуживания. Сейчас заведение было чистым и светлым, мастера – молодыми и дружелюбными. Саша стригся здесь уже несколько лет. Маниакально, сказали бы некоторые – и были бы неправы.

У всех свои тараканы, а его таракан был безобидным. Саша терпеть не мог волосы, чужие и собственные.

Он практически падал в обморок, если волос обнаруживался в еде. Закатывал грандиозный скандал.

Если оказывался рядом с человеком с сальной прической и, не дай бог, перхотью, бежал без оглядки.

Женщин заставлял надеть шапку или косынку перед сексом. Прилипшие к влажному телу волосы – бррр!

Он каждый день яростно брился, после душа придирчиво оглядывал себя в зеркале. Отмечал неприятную шерсть, возникшую на спине. На груди появлялись толстые, проволочные волосины. Кроме того, Саша был весь покрыт родинками, из которых в последние годы стали произрастать антенны. Как будто крошечные существа до поры до времени сидели у него внутри, а теперь решили произвести рекогносцировку. Саша охотился на них, атакуя антенны пинцетом. Волосы из носа он выдирал специальным приборчиком, и слезы текли у него по щекам. Неделю назад он сделал ужасное открытие, нащупав растительность в ушах. Хуже Саша ничего не смог бы придумать – разве что волосы выросли бы у него во рту.

Усы его тоже бесили, но без них он выглядел гигантским пупсом. Так что приходилось терпеть.

В Aquarelle он стригся всегда у одного и того же мастера. Они с Владом стали, можно сказать, приятелями. Саша любил поболтать с ним о том о сем и даже это общение предвкушал.

– Здороˆво!

Они пожали друг другу руки, и Саша уселся: так, что задребезжало зеркало и флаконы с муссами и лаками для волос стали друг об друга постукивать. Кресло ему жало, бумажный ошейник был слишком тесным, но к этому он заранее готовился.

Он проследил за тем, как Влад вымыл ножницы и расческу и несколько раз нажал ногой на педаль, опуская кресло. Роста он был для мужчины миниатюрного. Плюс блестящие черные волосы, смазанные гелем, быстрые черные глаза – вся его внешность словно бы говорила об экзотическом латиноамериканском происхождении. Он, несомненно, об этом знал и подчеркивал образ повадками мачо: играл желваками, посасывал зубочистку, заправлял футболку в штаны. Наверняка занимался спортом: все тело его было слеплено из маленьких крепких мускулов, юрких и отжатых от жира. Правда, в начинаниях Влада ему немного мешали уши. Они по-чебурашьи торчали в стороны.

– Как жизнь?

– Так себе… Тачку разбил, блин!

И Саша поделился горем. Влад сочувственно цокал ножницами вокруг его головы. Саша не скупился на детали, приукрашивал. Влад реагировал невнятно, вглядывался ему в затылок. Саша распалялся. В момент, последовавший за кульминацией, Влад отправился к музыкальному центру, чтобы сменить радиостанцию. Тогда Саша вытащил козырную карту, которую приберегал напоследок. Вещий сон.

– …Ты прикинь! Мне это приснилось две недели назад. Выезжаю сегодня – и хренак! Как тебе?!

Влад промямлил:

– Да, бывает же…

Саша не удовлетворился и уточнил:

– Если бы мне кто-то рассказал такую историю, я бы не поверил. Потому что на самом деле так не бывает. Но это реально произошло!

Влад мягко повернул его голову к зеркалу. Саша был трудным клиентом: вертелся, кряхтел, чесался, оттягивал бумажный воротник – словом, всячески испытывал терпение парикмахера. Однако Влад всегда оставался невозмутимым.

Саше нужна была хоть какая-то реакция.

– Вот если б это с тобой случилось, ты бы что подумал?

Парикмахер махнул рукой куда-то назад:

– Там журнал лежит, вчера читал… В нем статья про паранормальные явления. То есть как: это нам кажется, что они паранормальные, но если подумать, всегда можно найти объяснение. Смотри, если бы аварии не случилось, ты бы про этот сон забыл. Но ты тачку разбил и думаешь, что сон вещий. На самом деле это совпадение, и таких совпадений в жизни до фига.

– Да ладно, до фига. У тебя такое было?

– Не совсем такое, но было. И еще, в этой статье грамотно объясняют, что, если это с тобой происходит, ты этому придаешь огромное значение. А все, кому ты рассказываешь, думают, что это ерунда… Хочешь почитать?

– Давай.

Саша надолго задумался, и Влад, позабыв, видимо, о пострадавшей машине, начал свою историю об очередной девушке.

– Мы с ней сначала в кино ходили, гулять – ну, все как обычно. Потом она ночевать у меня осталась – один раз, другой, третий. А потом берет и вроде как жить у меня начинает. Я думаю, ладно: хоть готовить и убираться будет. Так ни фига! Прихожу с работы: жрать нечего, везде бардак, колготки ее валяются… Я говорю: знаешь, красавица, так не пойдет, ищи себе другое жилье. Она, короче, устраивает скандал, но выметается. И давай мне по телефону названивать, хамить. Я ее послал. Так она брата своего на меня натравила. Захожу в подъезд – а тут фигак сзади! Но я отбился.

Влад, разумеется, преувеличивал: с его комплекцией отбиться он мог разве что от женщины, притом небольшого размера. Но это была его история, и в ней он мог хозяйничать как угодно.

Сегодня они были явно не на одной волне – у одного колготки, у другого полжизни вдребезги. Саша вздохнул и посмотрел на постер с лицом артиста Хью Джекмана, поблекший от солнца, попадавшего на него из окна-витрины. Выцветшего Джекмана Саша давно выучил наизусть. Шевелюра его лоснилась, а оскал был белоснежным.

– А как вообще жизнь? Работа?

Влад ругнулся.

– Короче, вводят новую систему. Будут следить, кто сколько клиентов обслуживает. Собираются камеру в зал повесить. Каждый месяц что-нибудь новенькое… Скоро тут как в тюрьме будем. Еще обыскивать станут на выходе – не стащил ли ты лак для ногтей.

– А чего ты в другой салон не пойдешь? Есть и покруче, там и платят побольше.

– Да я где только не работал. И там, где покруче, тоже. Везде свои минусы.

Мозг Саши немедленно начал работать в заданном направлении.

– Слушай, я давно собираюсь новый бизнес начать. Может, салон открыть? Щас на этом кучу бабла можно поднять! Обычных до фига, а я, например, открою чисто мужской… Маникюр, педикюр, массаж… Говорят, сейчас мужики следят за собой по полной программе.

Влад замер – ножницы в воздухе, – и смотрел на него недоверчиво.

Сашина мысль устремилась дальше, стала разливаться рекой, затапливая по пути сложности и несостыковки.

– Ты бы ко мне работать пошел… Можно еще такую фишку устроить – я это не сам придумал, а где-то читал… Обслуживать будут голые девки с шикарными сиськами. То есть я читал, что они топлес обслуживают, а у нас будут голые. Прикинь!

Влад ответил:

– Тогда у меня совсем клиентов не будет… если голые девки с сиськами.

Саша замолк. Об этом он как-то не подумал.

С детства Саша имел мечту. Доказать им всем – вот как можно было бы сформулировать ее вкратце. Об этом мечтают многие, но довольно невнятно. Саша же видел зримое ее воплощение в картинке, постоянно вертевшейся у него в голове и с течением времени дополнявшейся.

Сначала это была дорогая машина. Саша выходил из нее вместе с красивой девушкой, и непременно на виду у тех, кому он хотел доказать. Излишне упоминать, что «они» при этом рты разевали от изумления и сожалений различной природы – ради этого, собственно, все и затевалось.

Позже в его фантазиях появилась конкретика: Саша теперь представал в образе солидного бизнесмена. Образ этот отыгрывался в разных ситуациях с обязательным включением статусных символов. Последнюю вариацию картинки можно было вульгарно обозвать «виллой на Карибах». Во всяком случае, там точно была недвижимость, пальмы и океан. И Саша – в шляпе и с сигарой. Он немного стеснялся этой мечты даже перед самим собой, но был, тем не менее, ею, такой тривиальной, ведом.

Он начал зарабатывать, еще учась в институте. В это время другими делались настоящие состояния, но Саша был неотесан и робок – и всего лишь торговал джинсами на рынке. Вскоре, однако, он завел дружбу с корейцем Витей, который преподал ему главный урок. Нужно, говорил он, найти плодотворную идею. В съемной квартире они стали резать ночами морковку и мариновать ее в уксусе, а с утра таскаться по магазинам и продуктовым палаткам. И умолять, блефовать, канючить – словом, делать все, чтобы пластиковые коробочки с морковкой взяли на реализацию.

Так было положено начало империи корейских салатов, небольшой, но с годами окрепшей и приносившей теперь стабильный доход. На данный момент от Саши уже не требовалось ни рук, ни нервов, ни головы: он был просто хозяином и имел право подписи, а бизнес шел сам собой. Ну или почти сам собой. А душа его просила гораздо большего.

Наладив механизм производства и продажи салатов, они с Витей сунулись было в замороженные десерты, но из этой затеи ничего не вышло. Затем открыли небольшой ресторан в спальном районе. Едва стало понятно, что он будет приносить хорошую прибыль, как на пороге возникли люди в погонах, и ресторан был продан им за бесценок. Тогда неунывающий Саша приобрел маленький автосервис, состоящий из трех работников и гаража. Расшириться в этой сфере он, правда, не смог из-за большой конкуренции и угроз азербайджанской мафии, державшей неподалеку шиномонтаж. Заскучав, Саша даже нанялся в фирму, продающую башкирские лампочки, но не вынес рутины.

Чем он только не пытался заняться! В любой момент времени в его голове роились проекты в количестве не меньше пяти. Среди них он искал тот самый, единственный, который превратит его в миллионера. Он прочитал уже добрую сотню книжек о том, как быстро разбогатеть, и сделал для себя вывод: нужно найти идею, которая всем кажется бредом. За нее никто не берется, но она-то и выстрелит! Так что он всегда был на стреме и искал полезную информацию в подслушанных разговорах, газетных сообщениях, фильмах, надписях на заборах и в интернет-форумах.

К примеру, на прошлой неделе Саша узнал, что один провинциальный завод делает штангенциркули и продает их вдвое дешевле, чем они стоят в Москве. Тут же возник дьявольски ловкий план, хотя Саша понятия не имел, что представляют собой штангенциркули. Он как раз намеревался узнать. Но ему уже виделись огромные трансокеанские суда: они везли в США контейнеры, груженные штангенциркулями.

Торговлей его интересы не ограничивались. Сейчас он размышлял над еще одной гениальной идеей. Ему удалось обнаружить не занятую пока нишу на рынке прессы: журналов для мужчин за рулем было море, а для женщин – ни одного. Автомобилисток же становилось все больше, и кто-то неизбежно должен был прийти к этой же мысли. Надо было спешить.

Влад смахнул кистью волосы и снял покрывало. Затем помыл Саше голову и просушил ее феном. Саша терпеть не мог, когда волосы заваливались под одежду и кололи его оттуда. Расплачиваясь, он напомнил:

– Ты вроде журнал обещал…

– Ага. Только верни – казенный.

Влад, маленький и ставший отчего-то очень печальным, протянул ему руку, прощаясь. Саша тут же решил, что обязательно что-нибудь для него сделает. Пока ему было неясно, как примирить автожурнал и трансокеанские суда с цирюльным ремеслом Влада. Но он был уверен, что все в итоге получится.

В ресторане Саша сразу заказал текилу, кофе и сок. И выпил по очереди, ожидая подругу. По сути она была ему никакой не подругой, но Саша терпеть не мог слово «любовница». Познакомились они случайно, в японском супермаркете на «Менделеевской». Саша хотел выбрать саке и пытал продавщицу. Та, юная и беспомощная, лепетала какую-то ересь и заикалась. Подмога возникла в виде Хитоми, и тем же вечером саке было распито Сашей вместе с крошечной азиатской женщиной.

Теперь они встречались регулярно; Саша к ней очень хорошо относился, но совсем ее не любил. По одной простой причине: он не понимал и не знал ее. Хитоми была совершенной инопланетянкой. Это проявлялось во всем. В том, как она почти никогда не смотрела в глаза, и в том, как смеялась в кулачок по поводу и без повода. Ела она маленькими кусочками и рот прикрывала рукой. Одевалась в яркие тряпки и носила под мышкой плюшевого мышонка. В постели кричала: «ебать, ебать!» (Он понял не сразу: это звучало как «еватч, еватч!») Со временем она выучила и другие глагольные формы.

Хитоми изучала русский в Японии, а в Москве поступила в аспирантуру и писала диссертацию по Юрию Олеше. Саша даже специально прочитал повесть, из которой запомнил колбасу, футбол и «поет по утрам в клозете». Это была очередная загадка: что в этом произведении могла найти японка?

Когда они в первый раз оказались в гостиничном номере, Хитоми присела на него, не раздеваясь, просто отодвинула в сторону трусики. Напрягла мышцы, глядя куда-то мимо Саши, и за две-три секунды выжала из него, как из тюбика, захлебывающийся оргазм. Саша не успел понять, что произошло, только возникли откуда-то слезы и попали ему в ухо. А Хитоми уже грациозно встала, поправила юбку и ушла в ванную. Он был ошеломлен.

Дальнейшие их встречи тоже заканчивались знаком вопроса. Даже теперь, год спустя, Хитоми казалась ему чужой. Хотя время от времени у него возникало чувство, будто этот крошечный узкоглазый человечек – самое близкое ему на свете существо. Но если бы у Саши спросили, зачем он нужен ей, он не сумел бы ответить. Потому что с ее талантами Хитоми вполне могла стать любовницей, а то и женой кого-нибудь покруче.

Она появилась вовремя, как всегда. Надела очки, чтобы прочесть меню. Фиолетовая оправа. Гладкий лоб, никогда не морщится. Редкие брови. По отдельности – ерунда, а все вместе – красавица. Саша приосанился и тоже начал читать.

Когда официант в длинном фартуке растворился, приняв заказ, она улыбнулась. Хитоми по большей части молчала; чтобы услышать ее голос, следовало задать вопрос. Вопрос Саша не придумал и отчего-то робел. Они съели по стейку, выпили бутылку красного. Обменялись междометиями типа «м-м!». Потом она погладила его ногу мыском розового сапожка, и Саша оттаял.

Он пересказал ей сначала свой сон об аварии, затем то, как сон магическим образом сбылся. Выслушав его до конца, Хитоми сказала:

– Мама вчела мне звонира. Бортари, так. Потом она говолит: твой длуг, у него класная масына была? Я говолю, была. Плавирьно?

Саша:

– Ну да, бэха была красная. Мы с тобой на ней ездили, когда только познакомились.

– Мама говолит: я ее виджера. Спласывает: она попадара в авалию? Я говолю, попадара. Она опятч: а длугая, новая попадара недавно? Я говолю, не знаю тощно, сплосу. Она: а я виджера, что попадара.

Ну вот. Сначала сон, а теперь оказывается, что японка на другом конце света заранее знала про несчастье с его серебристой красавицей… Хитоми не раз говорила ему о матери, якобы ясновидящей, и еще о бабушке, которая каждый день варила ядовитую змею для употребления в пищу. И дожила поэтому уже до девяноста трех лет в своей потной, жаркой стране.

– Мама говолит: в его класную масыну пощелирась веджма и плыгает за ним из одной масыны в длугую масыну. Стобы ее плогнатч, нужно помытч новую масыну с сорью. И сам ты доржен помытча с сорью. Да?

Раньше Саша во все эти сказки не верил, но тут у него пробежал мороз по коже. Он вообразил эту ведьму: японская старуха с клюкой и космами до пола. В детстве у него был диафильм «Погонщик быков и ведьма Ямамба»; Ямамба была именно такой, и он ее хорошо запомнил. Сашу передернуло, когда он представил, что никогда не был в машине один, а все время с этой мерзкой старухой. Наверное, она сидела на заднем сиденье и выглядывала оттуда. А когда он смотрел в зеркало заднего вида, быстренько пряталась – как в фильмах ужасов.

– Так, а… что теперь мыть? Машины у меня уже нет. Сегодня забрали…

– Новую мой, когда купис. А то она в нее плыгнет.

Если бы его жена наняла сыщика, тому бы не пришлось особенно напрягаться. Саша не парился и всегда снимал номер в одной и той же гостинице. Там их все знали, относились как к постоянным клиентам и периодически награждали бонусами за лояльность. Сегодня подарили бутылку дорогого шампанского.

Они его быстренько выпили, и секса в результате не получилось. Саша был очень уязвлен.

Хитоми погладила его по щеке, чтобы он не расстраивался.

Эта хрупкая азиатка никогда не пьянела, хотя пила больше него. Саша не понимал, как это возможно с точки зрения физиологии: в нем было сто пятьдесят килограмм, а в ней – от силы сорок. По рассказам Хитоми, вся ее родня спиртное употребляла как воду. Причем все подряд: вино, пиво, водку, виски, коктейли. Та самая девяностотрехлетняя бабуся ежедневно выпивала бутылку саке, настоянного на змее. И после этого еще говорят, будто японцы спиртное не переносят… Ага, как же. Саша расстроился окончательно. Сегодня явно был не его день, и следовало завершить его поскорее. Но Хитоми предложила:

– Может бытч, погуряем? Щколо хородно буджет… Потом зима – фу.

Она заранее поежилась.

И Саша, вопреки своему настроению, согласился.

В час ночи улицы были пусты. Никто не горланил песен, не бил стеклотару и не припадал к тротуару сблевнуть. От прохладного воздуха Саша быстро протрезвел, и мысли его снова вернулись к проектам. Вообще-то он не хотел о них думать именно сейчас, но не умел расслабляться. В его голове будто тикали часы, отсчитывая Время, Потраченное Зря. И словно бы спрашивали мерзким будильничьим голосом, что он успел за сегодня сделать. Того, что имел в виду будильник, Саша всегда делал довольно мало. Но голос к этому привыкать не желал, и Саша всегда чувствовал себя виноватым.

К тому же: дурацкая история с машиной. К концу дня от трагедии осталось лишь чувство досады и ощущение какой-то помойки и глупости. Предстояло еще увидеть злорадную улыбку жены… Саше стало очень одиноко, и он даже забыл, что сейчас он вдвоем. С обеих сторон проспекта нависали многоэтажки, и все было неподвижно и заперто, и витрины были темны. Изредка проносились машины и проносили кого-то мимо. Мимо Сашиной жизни и его одиночества[6].

К счастью, поднялся ветер, и у Хитоми взлетели волосы. Тогда Саша вспомнил, что он не один, и вообще. Он сжал ее руку, обнял покрепче. А потом удивился и сказал:

– Кто-то идет нам навстречу. По-моему, карлик.

Хитоми, будучи близорукой, оттянула уголок глаза и попыталась рассмотреть, кто же там впереди.

Вскоре им стало ясно, что это ребенок. Он шел медленно, будто прогуливаясь. Саша тоже замедлил темп. Приблизившись, они увидели мальчика лет восьми в джинсах и тонкой куртке, большеголового, светлого. Он посмотрел на них с любопытством. Во рту у него были два чрезвычайно больших заячьих зуба и дырки на месте соседних, недавно выпавших.

Саша остановился:

– Привет.

Мальчик тоже остановился. Секунд десять он разглядывал их безмятежно, будто слонов в зоопарке. Затем почесал около уха и спросил:

– А она японка?

Саша все ожидал, что откуда-нибудь из-за угла выйдет взрослый, сопровождающий. Хотя он своими глазами видел, как ребенок шел издалека и совершенно один.

– Японка. А ты как узнал?

Мальчик пожал плечами:

– Видео в интернете смотрю.

И снова спросил:

– Вы поженитесь, да?

Саша притворился, что не расслышал. Или что он не Саша. Или что спрашивали не его. А Хитоми захохотала, прикрыв рот рукой.

– Понятно, – улыбнулся ребенок. – А если б вы поженились, у вас были бы красивые дети-метисы. Так говорят… Поэтому есть смысл.

– Вот ты какой, значит, – сказал наконец Саша. – За словом в карман не лезешь. А тебе можно задать личный вопрос?

– Пожалуйста. Только я знаю, что вы сейчас спросите.

– Что?

– Вы спросите: что ты здесь делаешь в такое время?

Саша только руками развел:

– Было бы странно, если б я не спросил.

– Ну да.

Мальчик разглядывал Хитоми и вопрос игнорировал. Тогда она тоже спросила:

– Сто ты джераес тут следжи нощи?

Он прыснул, услышав ее акцент, и они стали смеяться вместе. Потом мальчик сказал:

– Я просто гуляю. Вы ведь тоже гуляете.

– Мы взрослые, – возразил Саша. – И к тому же гуляем вместе. А ты – один.

Тогда мальчик стал смотреть в сторону – туда, где иногда проезжали машины. Где ветер трепал по асфальту и поднимал в воздух клубок из оберточной бумаги. Где было написано Р Ы Б А, Нотариус, Венеция.

Хитоми порылась в сумочке и достала упаковку жвачек:

– Хощещ?

– Японская? Вообще-то, дети не должны брать жвачки у незнакомых людей.

Но протянул руку и взял.

Наблюдая за тем, как он разворачивает фантик, Саша крякнул:

– Ну ты даешь. Мало того, что разгуливаешь ночью один, так еще и жвачки берешь у кого попало. Все делаешь наоборот, да?

Мальчик громко жевал; рот его ходил ходуном.

– Да нет, просто я вижу, что вы – нормальные.

Он поднял на них большие глаза и надул огромный пузырь, который тут же лопнул, облепив его губы, нос и немножко щеки.

– Мы правда нормальные. Ты скажи, ты сбежал от родителей, что ли? Мы не будем тебя сдавать.

Саша в этот момент постарался собрать всю свою нормальность в кулак и выглядеть очень нормальным. Он чувствовал по дыханию Хитоми где-то рядом с его локтем, что она тоже совершенно нормально стоит и знает: следует соответствовать. Это был щедрый и пока не заслуженный комплимент – то, как назвал их мальчик.

Вздохнув, ребенок сказал:

– Ни от кого я не убегал. Просто гуляю, потому что мне не спалось. А родители уехали на байдарках.

– Как? – не поняла Хитоми.

– Ну, на байдарках – на лодках таких. С друзьями поехали.

– И ты хочешь сказать, что ты один дома остался?

– Ну да.

Он даже пожал плечами, как будто это само собой разумелось. Саша ему не поверил.

– Так не бывает, – сказал он печально. Потому как он тоже считал, что встретил нормального человека, правильного и искреннего. А теперь придется расстаться с иллюзией – в очередной раз.

Но мальчик заглянул ему в глаза, убеждая:

– Я правду говорю. Ко мне бабушка приходила и делала на ужин омлет. А потом ушла… Ей кошку надо кормить.

И добавил:

– Родители часто уезжают… Я привык уже. Только заснуть иногда не могу – вот и гуляю, пока спать не захочется.

У Саши в голове застучали. Ему показалось, что он задушил бы сейчас и кошку, и бабушку, и этих родителей, если бы они оказались тут, перед ним. И он даже не стал бы раскаиваться. И еще…

Продолжить мысль он не успел, потому как ребенок спросил:

– А можно я с вами пойду?

В голосе его были: надежда, тревога и стыд. Саша почувствовал, что вот-вот забьется в припадке и кинется убивать бабушку прямо в ее уютной клоповьей квартирке. Мускулы его напряглись, на лбу выступила испарина. Над ним висело обозначение: он был нормальным и не мог подвести человека. Но забрать чужого ребенка он тоже не мог.

Саша сказал:

– Давай так: мы проводим тебя до дома, и ты ляжешь спать. Я дам тебе свой телефон. И если тебе не с кем будет поговорить, ты мне звони. Хоть среди ночи.

Они взяли его за руки с разных сторон и повели домой. Мальчик показывал дорогу.

– Тебя как зовут-то?

– Булка.

– Как?!

– Да это кличка такая. Потому что фамилия – Булкин. А вообще-то я Дмитрий.

– Понятно. Я – Саша. А она – Хитоми.

– Значит, ее можно называть Томи. Да?

– Наверное. Я как-то не догадался… Так намного короче.

Ребенок застенчиво посмотрел на японку и пробормотал, обращаясь к Саше:

– Она как игрушечная, правда?

Хитоми была одета в белую мини-юбку; из-под юбки торчали тонкие ножки, обутые в розовые круглые сапоги. Сверху – желтый, будто кукольный, пуховик и мышонок под мышкой. Ну точно игрушка. А диссертация по Юрию Олеше – так, прикол от производителей.

Посадив игрушечную Томи в такси, Саша поймал себе развалюху с разбитой фарой. Назвал адрес и притворился спящим, чтобы водитель, взъерошенный старичок, не развлекался за его счет болтовней.

В общем и целом Саша мало думал о детях и об их воспитании. Он считал, что в этом процессе нет ничего особенно сложного и все происходит само собой. Дети, казалось ему, сами знают, что перед сном следует чистить зубы, а после школы делать уроки. Во всяком случае, ребенок, который жил вместе с Сашей, производил на него именно такое впечатление. Он задал себе вопрос: что же это за мальчик, который вместо того, чтобы смотреть телевизор или играть в какую-нибудь приставку, предпочитает бродить ночью по улице? И нашел на него ответ: это был не совсем нормальный мальчик. Ребенок, у которого не все дома. Ха-ха.

Они могли просто не знать. Те придурки, уехавшие в поход на байдарках.

Интересно, а если бы они обнаружили, как именно Булкин-младший проводит ночь в их отсутствие?

Саша вспомнил, как прошлой весной пил в парке пиво с одной знакомой. Была ранняя весна, когда уже пригревает солнышко, но воздух еще очень холодный. Они расположились на бревне у водоема. Прямо перед ними на воде раскачивался плот, а на нем – группа мальчишек лет десяти-одиннадцати. Пацаны курили и матерились, толкались, смеялись, падали в ледяную воду прямо в кроссовках и куртках, залезали обратно – и все это продолжалось час или полтора. Знакомая Саши зачарованно смотрела на них и наконец сказала:

– Если бы появилась волшебница и предложила исполнить желание, знаешь, чего бы я попросила? Чтобы родители, и бабки, и тетки вот этих детей оказались вдруг здесь, и я бы смогла увидеть их лица.

Если бы только все мы знали, чем занимаются наши близкие, когда мы не видим.

Глава 3

Таня и облако

Вова осторожно взял Таню за руку. А она сделала вид, будто ничего не заметила.

Вова, большой, почти незнакомый мужчина с теплыми руками. Таня, с тревожным взглядом и ледяными пальцами.

Спикировал желтый лист.

Сидя на скамейке у пруда, они наблюдали следующую картину. Трое собирались купаться. Пьяные, с остекленевшими глазами; молодые, но уже измученные своим бессмысленным существованием. Точнее, купаться собирался пока только один: красное лицо, тощее паучье тело. Он покачивался, подрагивал и медленно разоблачался. Обнажил молочно-белый торс и тонкие ноги, кинул одежду на асфальт. Два друга его замычали:

– Серег, ты че… Серег, не лезь…

Погода, несмотря на яркое закатное солнце, была осенняя и совсем не купальная. Бррр… На поверхности воды виднелись кое-где пластиковые бутылки и пакеты. Еще кое-где – тина и другая растительность. На дне могло быть все, что угодно.

Серега доковылял до края и дернулся: скорее упал, чем бросился, в воду. На берегу, поодаль, остановилась группа молодых людей и стала наблюдать за ним без особого любопытства.

Серега тем временем изображал спортсмена. Плавал и на спине, и кролем, и брассом. Только тело его почти не слушалось, двигалось судорожными рывками и вообще доставляло ему массу неудобств. Затем он встал, и обнаружилось, что все эти героические усилия он предпринимал там, где ему было чуть выше колена. Пренебрегая этим фактом, он постарался сохранить важный вид и начал взбираться по отвесному склону, где поверх гальки была натянута металлическая сетка.

Вытащив свое худосочное тело на берег, он постоял какое-то время, дрожа и пошатываясь. Поднял не без труда свою черную футболку с асфальта, скомкал ее и зашвырнул далеко в воду.

– Ты че, Серег? – изумились друзья.

– Да она мне не нужна… – и стал с непроницаемым видом.

Все постояли и помолчали.

Затем один из друзей тоже стал раздеваться: подтянул кверху свитер, но голова почему-то не проходила сквозь предназначенное для нее отверстие. Серега подошел сзади и дернул свитер вниз:

– Да стой ты… Нечего тебе…

Друг помедлил и снова начал стаскивать свитер. Голова по-прежнему не пролезала. Зрители стали смотреть чуть активнее. Тогда Серега сказал:

– Че вам здесь, маппет-шоу? Че смотрите?

К концу фразы он возвысил голос. Наблюдавшие ответили грубо и громко:

– А тебе чего? Молчал бы лучше!

Серега пробубнил:

– А че нам молчать…

Меж тем его друг оставил попытки раздеться и снова стоял покорно, лишь подрагивал из стороны в сторону, поглощенный задачей сохранения равновесия. Зрители были явно разочарованы. И вдруг он огромным прыжком, прямо в брюках, свитере и ботинках шлепнулся в воду. Подплыл, совершая массу лишних движений, к черному блину футболки, схватил ее и выбрался на берег. Серега набычился:

– Ты че, дурак?! Я ж ее выкинул!

Выхватил футболку, скомкал и кинул обратно.

С друга текло. Он выдержал паузу и снова, описав гигантскую дугу, бросился в пруд. Вылез с футболкой.

Сереге это понравилось. Он стал тыкать мокрым комком другу в нос и говорить:

– Фас! Фас!

Кинул опять. Друг снова прыгнул. Зрители веселились.

На этот раз футболка утонула безвозвратно, и друг стал нырять, вытаскивая со дна водоросли и разный хлам. Веселье достигло своего апогея. Третий друг, наиболее трезвый, все это время топтался на месте, стесняясь.

Таня уже давно не следила за развитием событий: ее внимание привлекли воробьи и кормившая их гречкой старушка. Милое существо в панаме и небезразличные ей маленькие жизни. А неподалеку на пустой скамье сидела галка и смотрела вдаль с видом человека, которому есть о чем подумать.

Вова хохотнул. Таня покосилась на его руку, которой он касался ее руки. На его длинные пальцы, на задранный до локтя рукав и коричневые волоски. На голубую вену, которая просвечивала через смуглую кожу… И тут же отвернулась, стала следить за облаком, похожим на перевернутый вантуз. А все потому, что от невыносимой прекрасности вечера на глазах у нее появились слезы.

Почему можно заплакать от невыносимой прекрасности? Непонятно.

Надо ее просто игнорировать.

Вова досмотрел представление, встал и потянул Таню за собой. Они пошли через парк: Таня – чуть впереди, в туфлях, похожих на детские сандалии, Вова – сзади. Он провел рукой по позвонкам ее шеи, и она затрепетала. Но по-прежнему делала вид, будто ничего не происходит.

Она не знала, как реагировать на прикосновения. Она их боялась. В семье ее никогда не трогали, а если вдруг задевали случайно, она неизменно шарахалась. Это усугубилось после одного случая, когда Тане было лет десять. Ее послали сдавать бутылки, и она с авоськой гремящей тары попала под дождь. Забежала в автобус, встала, держась за поручень, вся мокрая и дрожащая. Рядом компания взрослых девиц болтала с симпатичным молодым человеком. Парень вдруг наклонился и поцеловал ее в мокрый затылок.

Таня была в ужасе. Она и сама бы не смогла объяснить, почему. Ей казалось, что ее оскорбили, что в нее вторглись, вмешались. Значит, она всем доступна, значит, всем на нее начхать – они могут делать все, что захотят. Поцеловать, плюнуть, убить.

После этого ей было противно жить. Она запиралась в ванной и долго сидела там, глядя в никуда и чувствуя, как по спине бегают мурашки.

Вова тем временем взглянул на часы:

– О! Скоро продленка закончится. Надо прибавить скорость.

Они пошли, взявшись за руки. Красивый мужчина, высокий и сильный. И… Таня.

Сегодня он собирался познакомить ее с сыном Митей, второклассником. Вова воспитывал сына один: жена его три года назад переехала в Питер, вышла там замуж и родила нового ребенка. Таня спросила, предпочитая акцентировать внимание на чем угодно, только не на их переплетенных пальцах:

– А Митя скучает по маме?

Вова посмотрел на нее светло-синим взглядом:

– Да. Он ее любит.

– Она часто приезжает?

– Раз в год, наверное. На один день.

– А как ты объясняешь ему то обстоятельство, что она не живет с вами?

– Он и так знает: она нас бросила и завела себе другую семью.

Таня приоткрыла рот в изумлении и ничего не сказала.

Справа от них шел пузатый мужчина, утирал пот с лица и умолял свой мобильник:

– Ромик, Ромик… ты возьми… Ромик, я сегодня устал… ты сходи, ладно?… возьми минералочки… слышишь, Ромик? Але? Ромик, я сегодня очень устал… ты возьми минералочки, соку возьми… Слышишь, Ромик? Соку возьми апельсинового и томатного… ну и, Ромик… два литра возьми… нет, другую возьми – это плохая водка… Да, да, вот эту… Да, Ромик, давай, сходи…

Таня представила Ромика. Вероятно, это тоже пухлый господин лет тридцати пяти – сорока, лысеющий. Или, наоборот, худой и желчный. Он недовольно входит в магазин, катит перед собой тележку. С выражением омерзения на лице он берет с полки два брикета апельсинового сока, затем еще два – томатного. Газированной воды в больших бутылках. Затем водку – какую подешевле. Зачерпывает еще пакеты с сухариками, сколько схватит рука. Бросает в тележку и везет ее к кассам.

А потом – пикник.

Мальчик со светлыми волосами вышел из здания школы, волоча за собой набитый рюкзак. Вова поднял рюкзак, перекинул через плечо.

– Это Митя. А это Таня.

– Очень приятно, – сказала Таня и протянула руку. Мальчик нахмурился, неохотно пожал ее. Тоже большие синие глаза.

А если бы он так и оставил ее руку висеть в воздухе? Представив это, Таня пережила частичное потемнение в глазах. От позора, которого не было.

Шли они молча; Митя старался держаться подальше от Тани и шагал чуть впереди. Даже спина его выражала неодобрение.

Повсюду были кучи рыжей листвы, собранные отсутствующим дворником. Митя поддал ногой, и полкучи взметнулось в воздух.

Тогда Вова решил разрядить обстановку.

– Таня любит птиц, – сказал он.

– К-как это? – недоверчиво спросил Митя. Иногда он заикался.

– Она много о них знает. У нее дома целая коллекция воробьев, попугаев и всяких…

– Живых?!

– Нет, – сказала Таня. – Не живых, конечно. Это сувениры и игрушки. А еще я все время наблюдаю за птицами. Думаю о них.

– А еще она их не ест.

Митя усмехнулся:

– Кто же их ест?!

– А курицу кто вчера ел?

– А, ну да… Вы что, курицу не едите?

– Не ем. И индейку не ем. Это протест.

– Против чего?

– Против того, как с ними обращаются.

– А как с ними обращаются?

Они шли вдоль дороги. Мимо шумели автомобили, катились девочки на роликах – с ротвейлером, семенящем на поводке. У него были противные маленькие глазки и слюнявая пасть.

– На птицефермах их держат в клетках, в которых им негде даже повернуться. В клетке их гигантское количество – бок о бок: чья-нибудь голова под мышкой у соседа, а лапа – в клюве у следующего… С верхнего этажа сыплется то, чем ходят в туалет, потому что клетки стоят друг на друге. Тут же, среди всего этого безобразия, они едят… Их перекармливают, чтобы они росли побыстрее… от этого у них заболевает и увеличивается печень. Они почти не двигаются, сидят в одном положении. Им обрезают клювы без всякого обезболивающего, чтобы они друг друга не повредили в тесноте. А когда они вырастают, их убивают и ощипывают. Представляешь?

Митя пожал плечами:

– Но они же не люди. Они глупые, ничего не понимают.

– Но они ведь живые! Они все чувствуют.

Вова с интересом смотрел на сына, затем переводил взгляд на Таню. Митя пробормотал:

– Ерунда. Коров и то больше жалко…

Таня сказала примирительно:

– Ладно, не волнуйся. Ты не один – многие думают, что я с приветом.

Митя в первый раз взглянул ей в глаза и улыбнулся.

Они снова шли и молчали. Вдруг произошло фантастическое: Таню обожгла сильнейшая боль. Сзади в плечо ей ударило что-то мелкое и твердое; даже показалось, будто застряло в мышце. Но только показалось. Слезы навернулись ей на глаза, и, повинуясь рефлексу, она обернулась. Тут же опомнилась и стала смотреть вперед. Нет уж, она не доставит им удовольствия! Сделает вид, будто ничего не произошло. Наверняка злопыхатели сидят сейчас в каком-то из окон и выглядывают из-за занавески.

Таня знала, что в нее выстрелили шариком из пневматичекого пистолета. Именно такой Максу подарили на прошлый день рождения; он еще хвастал, что подобное оружие запрещено в цивилизованных странах. Если попасть кому-нибудь в глаз даже с приличного расстояния, глаза не станет. С наслаждением Макс выстрелил тогда в Лизу, и на бедре у нее вскоре образовался синяк почти черного цвета. Лиза рыдала и попыталась расцарапать ему лицо. Потом Макс охотился с балкона за разной живностью, включая старушек. Когда он добрался до птиц, Таня предложила ему свои услуги в качестве мишени. Выстрелив в нее разочек, совершенно без удовольствия, Макс эту затею оставил. Впрочем, оставил ли? Наверное, только в ее присутствии.

Танины спутники ничего не заметили и двигались дальше, посматривая по сторонам. Митя ушел вперед: в руке у него была палка, которой он сбивал растущие по обочинам лопухи. Вова наклонился к Тане и сказал, понизив голос:

– Ты не обижайся… Он странный ребенок. Такой, как это сказать… Ну странный, короче.

Таню это сообщение измучило. Ей вообще было трудно жить. Каждая минута существования давалась ей нелегко. Каждый день выматывал ее до предела. Каждая вылазка из дома представляла собой серьезную атаку на психику. А тут такие новости.

Митя вернулся; он все еще воевал с дикой порослью, но теперь уже рядом с Таней. И сказал вдруг ни с того ни с сего:

– А у меня ноготь на большом пальце ноги ужасно уродливый. Толстый и серый. Черепаший.

Вова закашлялся, а Таня не удивилась:

– Ну, это не катастрофа, я думаю. А в меня только что стреляли.

– Как это?

– Очень просто. Я иду, а мне выстрелили в плечо пластиковой пулькой. Из окна, наверное. Довольно неприятно.

Вова остановился, схватил Таню за плечи и отвернул ворот кофты.

– Вау! Огромное красное пятно. И вздулось, как прививка. Я думаю, это было офигеть как больно, а не «довольно неприятно».

– Где, где? – засуетился Митя. Ему не хватало роста, и он подпрыгивал, чтобы получше рассмотреть.

– Почему ты ничего не сказала?!

Таня пожала плечами.

– Нет, ну почему ты ничего не сказала? – Вова сердился и дул на пятно, будто надеясь, что оно исчезнет.

– А что бы ты сделал? Стал бы кричать и грозить кулаком невидимому противнику?

– Не знаю. Но что-то надо было сделать. Может, они еще в кого-нибудь стреляют… Надо было найти их и морду набить.

Митя теперь смотрел на Таню с нескрываемым уважением. Затем подмигнул ей и начал пинать камешек.

Вечером ее посадили в троллейбус, и она видела в окно, как Вова с Митей стояли у дороги и махали ей руками. Они становились все меньше, и вскоре Таня перестала различать их фигуры на фоне старых пятиэтажек, детских площадок с куцыми деревцами и церквей с обсыпающейся скорлупой. Надо всем этим расположился закат, разложил толстые щеки на зданиях и дорогах. Блеснула звезда, как пуговица, где-то далеко, как раз над тем местом, где Тане сейчас хотелось бы остаться.

Ей еще предстоял целый вечер с семьей.

Пропустить его она не могла: это был день рождения папы.

Папу она очень любила. Худой и высокий, он всегда выглядел опечаленным. В последние годы он сильно ссутулился, словно под грузом лет и тревог. Чтобы не выдать своих переживаний, папа старался ни на кого не смотреть. Говоря, он рассматривал пол и что-нибудь теребил в руках.

Когда появилась Таня, завершались последние приготовления перед торжеством. Ей удалось только поставить на стол тарелку с солеными огурцами, которые она же и принесла. Папу она поздравила в уголке, чтобы не привлекать внимания. Тем не менее, Зоя оказалась поблизости и сделала понимающие глаза:

– С первых гонораров, нет? А то я тебе могу помочь с работой, у меня есть пара приятелей… Один в газете… как же она называется… э-э… как же ее…

– Нет-нет, – попятилась Таня. – Спасибо, Зоя.

И поспешила на кухню, якобы по важному делу. Начала резать хлеб, о-очень медленно. Чтобы дотянуть до момента, когда гости будут усаживаться за стол. Но Зоя и тут ее настигла: вошла вместе с мамой и села, скрестив на груди руки. И сказала с подозрением:

– А ты хорошо выглядишь… Что-то такое округлилось, порозовело… Наверное, сексом много занимаешься, да?

Таня едва не выронила нож. Спиной она почувствовала, как мама оторвалась от выкладывания на тарелку копченой колбасы и с интересом прислушалась.

– Это очень хорошо, – продолжила Зоя. – Секс – это вообще первейшее средство для женской красоты. Ты совершенно верно поступаешь…

Мама вмешалась:

– Вот, надо же – тебе она все рассказывает, а мне – ничего! Такая скрытная… Хоть так что-нибудь узнаю о своей собственной дочери. Спрашивай ее еще, спрашивай.

– Мам, я же ни слова не сказала! – не выдержала Таня и ринулась вон с недорезанным хлебом в руках. Мама и Зоя изумленно посмотрели ей вслед. Зоя – глазами неприятного молочно-серого цвета.

В гостиной, помимо Зоиного будущего мужа Сергея, находились Макс, Лиза, папа и двое его однокашников с женами. Папа, наряженный в галстук и вязаный жилет, трогательно улыбался, явно желая, чтобы его оставили в покое. Макс, как всегда, задирал Лизу, и она уже начала краснеть и шипеть в его сторону матом. Но тут раздалось пиликанье дверного звонка, и спустя несколько секунд на пороге возник Саша с букетом и кучей свертков. Имениннику он вручил свертки, Таниной маме – букет, а Зое от сына не досталось и взгляда. Он просто положил ладонь ей на голову, проходя мимо огромной человеко-горой. На середине комнаты он встретился с Максом, где они стали здороваться, используя ритуал из синхронных движений руками, после чего обнялись и похлопали друг друга по спине.

Макс Сашу боготворил: это был его персональный кумир. Саша как минимум дважды изменил ход его жизни. Когда Макс учился в четвертом классе, ему купили модную шапку с логотипом Adidas. Он надел ее и отправился в школу, но вернулся в слезах; шапка была упрятана на самое дно рюкзака. Дело в том, что одноклассники сообщили ему об известном им феномене: «Кто ходит в шапке Адидас, тот настоящий пидарас». Макс плакал навзрыд и отказывался носить шапку. На ту пору, однако, у них дома случился Саша. Узнав о неудачном дебюте головного убора, он удивился:

– Странно, я слышал другое… «Кто ходит в шапке Адидас, тому любая баба даст!»

Этот вариант единицы городского фольклора оказался судьбоносным. На другой день Макс вернулся из школы сияющим и даже раздувал щеки.

Второй случай прямого участия Саши в Максовой жизни можно выразить загадкой: как из тощего очкастого подростка сделать крутого, самоуверенного чувака? Ответ: легко. Нужно всего лишь отдать ему старый-престарый вольксваген гольф, который давно просится на помойку, на шестнадцатый день рождения. Что и не преминул сделать Саша. С Максом тут же произошло нечто сказочное: из ботаника, безвылазно сидящего дома за видеоиграми, он превратился в модного парня с кучей друзей и готовых на все девиц и начал пропадать днями и ночами на улице.

Теперь же Макс, крашенный в платинового блондина, с взъерошенными при помощи геля волосами, показывал Саше мышцы и настойчиво предлагал их пощупать. (Недавно он начал качаться и употреблять специальные пищевые добавки.) Затем перешел к демонстрации брекетов, на которые у родителей наконец-то хватило средств.

Саша поинтересовался:

– Ну и че, стремаешься теперь улыбаться?

– Не-а, – Макс расплылся в улыбке. – Брекеты – это круто.

И пожал плечами.

– Не знаю, почему… Но девчонки думают, что брекеты – это секси!

Сергей, Зоин будущий муж, не отрываясь от пролистывания журнала, пробормотал:

– У нас все, что денег стоит, то и круто.

Рассаживались, громыхая стульями и сталкиваясь локтями. Таня пристроилась с краю, на самом углу. Лиза взглянула на нее насмешливо, что, видимо, означало: «Семь лет замуж не выйдешь. Ха-ха». Таня не посчитала нужным отреагировать. И это значило: «Есть вещи и пострашнее».

Зоя открыла торжество. Подняла брови и начала в одухотворенной манере:

– Мы собрались сегодня, чтобы отметить юбилей нашего дорогого, любимого…

Таня внимательно рассмотрела оливье. Украдкой съела маслину. Тщательно ее разжевала.

– …когда мы были студентами – молодыми, беззаботными, полными жизненных сил…

Таня вполуха. Наблюдая гостей и членов семьи.

Папин друг Юра прикрылся салфеткой и выковыривал что-то из промежутка между зубами. Лиза набирала под столом сообщение. Макс разглядывал себя в стеклянной дверце шкафа и надувал грудь. У Сергея было такое выражение лица, как если бы ему показывали невероятно смешное кино.

Что же все-таки было странного в мамином ярком румянце? И в том, что каждые десять секунд она притрагивалась к волосам? Заинтригованная, Таня вскоре обнаружила, что между мамой и Сашей происходило нечто. Мама избегала смотреть на Сашу, предугадывала его поворот к ней и заранее отворачивалась. Саша же действовал умнее. И потому не избегал, не отворачивался, подкладывал салат и подливал шампанское, то есть вел себя естественно. Тане, тем не менее, было очевидно его напряженное по отношению к маме внимание. А вот Лизу Саша просто не замечал. Несмотря на то, что она выкаблучивалась и призывно разевала рот, как делала всегда в присутствии владельца дорогого автомобиля.

Когда первая степень насыщения была достигнута, гости завели беседу. Саша разглагольствовал больше всех, заполняя пространство мощным голосом. Перебив предыдущего оратора, он начал рассказывать, как разобрался недавно с невежливой продавщицей. И завершил свою тираду так:

– Нужно изменять эту страну. По чуть-чуть, своими силами. Не прятаться за иронию… – Здесь он посмотрел на Сергея, который стал иронично ковырять вилкой в салате. – …а вызвать менеджера и уволить продавца, который тебе нахамил. Воспитывать людей по одному.

Возникла пауза, в течение которой все, надо думать, оценивали грандиозность Сашиного замысла. И тут мама сказала:

– Таня тоже воспитывает. Она не ездит на частниках, которые караулят.

Все взоры обратились на Таню, и она готова была удавиться. Но озвучить позицию было необходимо, поскольку все ждали от нее объяснений.

Таня прокашлялась. И начала говорить, глядя сначала в тарелку, а потом на противоположную стену:

– Я всегда или вызываю такси через приложение, или – в самом крайнем случае – ловлю машину, которая проезжает мимо. А тем, кто стоит у выхода из метро и караулит клиентов, я принципиально не даю на себе заработать. Они всегда просят больше. Кроме того, они развязные и наглые. Когда я отказываюсь от их услуг, они начинают хамить. Пугают меня, что они-то проверенные, их все знают, а если я буду ловить кого попало, то меня не сегодня-завтра убьют.

– Да ты что? Вот гады, – возмутилась Зоя.

А Саша одобрил:

– Молодец! Пусть это будет твоим маленьким личным проектом.

Таня не нуждалась в его одобрении. Саша не слишком ей нравился, потому как был очень шумным, чересчур активным и ни в чем никогда не видел проблемы. Таня подозревала, что не от большого ума. К тому же он принес папе коньяк в пакете Beautiful Lady невообразимо уродливого, грязно-бирюзового цвета. При виде его у Тани возникла догадка: производители целлофановых мешков намерены истребить человечество. Это был второй тип пакетов, после «Марианны», который она ненавидела больше всего.

Таня в негодовании.

Дурак! В каждой бочке затычка!

Она по-прежнему старалась следить за тем, что происходило между Сашей и мамой. Но вскоре ей в этом начинании стала мешать сестра. Она подолгу смотрела на Таню: то задумчиво, не моргая, то насмешливо, прищурив глаза и прикрыв их длинными ресницами. Скорее всего, она решила, что Таня имеет на Сашу виды. Тот факт, что он женат, ее, разумеется, не смущал.

В один из особенно долгих взглядов сестры Таня поняла, что проигрывает ей ментальную схватку. Но тут у Лизы запиликал мобильник. Она поднесла его к уху эффектным движением и стала говорить в него томным и низким голосом.

Говорила она так громко, словно никого вокруг не было, оглушительно хохотала и даже не подумала отойти. Беседа за столом прекратилась, и Лиза разговаривала в одиночестве. Это было увлекательное представление, но только для непосвященных – для тех, кто еще не успел выучить наизусть все ее приемчики: изысканные жесты, богатую мимику и виртуозное владение голосом. Мама, тем не менее, всегда любовалась Лизой и сейчас тоже смотрела на нее с обожанием.

– Да ты че?! Ха-га-а-га-а!.. А он?! Да ну!.. Так ты б его сразу послала на три буквы… Дарлинг, ну ты же в курсе, что мужчину так не удержишь…

Сидящие за столом хлопают глазами и смотрят друг на друга неопределенно.

Хоть кто-нибудь здесь понимает, что такое поведение неподобающе?! Таня уже решила, что начинает сходить с ума. В эту секунду встал Макс с непроницаемым видом и отправился вон из комнаты; по пути он ловко избавил Лизу от телефона и отвесил ей небольшую, но очень обидную оплеуху. Она бросилась за ним с визгом, и было слышно, как где-то в недрах квартиры завязалась драка. Мама сумела усидеть на месте в течение секунды, а затем ринулась вслед за ними.

Вернулась она расстроенной. Почему-то надела очки. Когда мама надевала очки, она становилась похожей на испуганную стрекозу или бабочку. Ее круглые голубые глаза становились огромными, непонимающими. У Тани вдруг екнуло от жалости сердце. Она вцепилась руками в стул и стала считать про себя до ста, чтобы не расплакаться… Когда ее отпустило, происшествие было гостями забыто. Сергей только что рассказал о фильме про теракты во Франции, и разговор перешел к обсуждению исламского экстремизма.

Зоя, расправляя шелк на груди, авторитетно заявила:

– Исламский мир – это архаичная, застывшая цивилизация… Она сопротивляется всему новому и хочет утянуть за собой всех…

Сергей нежно поцеловал ей руку, но возразил:

– Это все слова. Они не объясняют, что именно заставляет этих людей стремиться к упрощению своей жизни, не принимать прогресс, отказываться от благ, развлечений…

– А что тут объяснять? Это отсталое средневековое сознание… Оно реагирует на все новое так же, как раньше в Европе реагировали на идеи Джордано Бруно…

Вступил Юра, папин однокашник:

– Эти люди вообще по-другому относятся к жизни. Это уже не люди, а что-то не похожее на людей. Для них главное – враг, главное – разрушать. Им незнакома тяга к созиданию.

Вокруг стола закивали.

И тут Таня брякнула, не удержавшись:

– А вы представьте: пустыня, сорок пять градусов. Какие-то глиняные хибары, драные халаты, блеют козы или бараны… Жажда, нищета. И вы там – навсегда. Наверное, оттуда и мир, и смерть, и их значение видятся немного по-другому?

Она мгновенно пожалела о том, что открыла рот. На нее обратились странные взгляды. Так и надо тебе, нечего лезть в разговор, кому вообще твое мнение нужно!

Саша, однако, посмотрел на нее с интересом и хотел что-то сказать. Но папа опередил его:

– Исламская угроза отражает крах высокоразвитой цивилизации. Мозг человека устроен так, что он не может существовать в условиях, где ежесекундно надо делать выбор. Мы уже близки к клонированию людей, но мозг наш остался таким же, как и пятьсот лет назад. Темп жизни все ускоряется, и мало кому комфортно так жить. В ортодоксальных обществах главное – стабильность. Они хотят, чтобы завтра было как вчера.

Папа, разумеется, хотел Тане помочь. Но ей стало совсем неловко. Люди стараются поддержать некий уровень дискуссии, а она про баранов… Мама бросила в ее сторону такой взгляд, словно она прилюдно обмочила штаны. Тогда Таня постаралась незаметно встать и выйти из комнаты.

На кухне она села на подоконник и закурила.

Таня одна.

За окном плыли массы холодного воздуха и заставляли дрожать стекло. В щели дуло. Под фонарем во дворе бродила собака.

Она и не заметила, как на кухне возник Саша и тоже закурил.

– Слушай, а ты ведь журналист по образованию, да?

Он почесал подбородок.

– У меня тут наклевывается один проект. Хочу организовать журнал для женщин за рулем. Типа женский журнал, но про машины. Это будет просто бомба! Пойдешь ко мне работать?

Таня уставилась на него изумленно.

– Я… не знаю. А что вообще, где офис, сколько сотрудников? Кем, просто редактором?

Саша немного смутился:

– Ну, офиса нет пока, и сотрудников нет… Но все точно будет. И ты можешь мне помогать с нуля, и… почему редактором? Будешь этим… не знаю, какие там должности есть. Главным редактором…

Таня молчала, не понимая, как реагировать.

– Таня! – позвал Зоин приближающийся голос.

Саша затушил сигарету:

– Я к тебе заеду на днях, ладно? Чтобы все обсудить.

– А, вот ты где, – обрадовалась Зоя. – Курите?

Слои серого шелка вокруг ее шеи были как скрученный старый хобот. Она поправила волосы.

– Танюш, я хотела попросить тебя об одолжении… Дело в том, что мы с Сережей уезжаем в отпуск на пару недель, а песика совсем некуда пристроить. Ты же знаешь, у Сашиной девочки аллергия…

Не дожидаясь окончания, Таня покорно сказала:

– Конечно, Зоя, я возьму его к себе.

– Вот и прекрасно, вот и замечательно! Саш, завезешь Феденьку к Танюше на днях?

У Зои была машина, которую она прекрасно водила. Но эта женщина предпочитала никогда и ничего не делать сама.

Глава 4

О великих бизнес-идеях

Днем, когда во дворе практически не было людей, Саша разорвал пачку с солью и щедро посыпал ею машину. Посыпав, стал осторожно возить мокрой тряпкой, чтобы не поцарапать краску. Голубой металлик. Красавица.

Неподалеку на лавке сидел старичок в кепке и сером костюме. Прямо, будто примерный ученик, с палочкой, зажатой между колен. Он удивленно моргал на Сашу глазами. Щурился, чтобы рассмотреть получше.

– Сынок, – старик закашлялся. – А чем трешь-то ее? Специальным составом? Чтобы блестела или как?

– Ага, чтобы блестела.

Саша начал смывать все водой. Он по-прежнему не верил в существование ведьм в целом, но свою личную косматую старуху планировал изничтожить. Пускай перелезает в другую машину. Хоть в шкоду жены, хоть к соседу в кашкай. Главное, подальше от этой красавицы.

Протерев ее мягкой фланелью, Саша отошел в сторону и залюбовался.

– Хорошо блестит! – одобрил старичок.

– Ага!

На слепящем солнце машина переливалась грудами бриллиантов. Саша промакнул лоб и почувствовал жажду.

– Постережешь, отец? Я до магазина схожу…

– Постерегу, постерегу. Иди, не бойся.

– Смотри! Если что, кричи: пожар!

Дедуля остался доволен ответственным поручением, а Саша отправился к продуктовому. Взял себе пива и старику – бутылку лимонада.

В магазине был отдел, где грузин торговал овощами и фруктами. Он сидел, прикрыв глаза; муха ползла по его лицу. А бабушка с болоньевой сумкой обращалась к нему просительно, тихо:

– Нет испорченных яблочек? Не отдашь бабушке?

Грузин приоткрыл один глаз и два золотых зуба:

– Дорогая, плохиэ по половинэ цена.

– А… вот два с плесенью. Кто ж их купит? Отдай бабушке…

– Пятдэсат рублэй кило.

Саша уже отошел, но вернулся и сунул ей сотню. И быстро удалился, чтобы не слушать благодарственных причитаний. Которых, впрочем, не последовало. Бабушка молча взяла купюру и, проигнорировав оживившегося кавказца, купила в другом отделе мороженое.

Дома он залез в душ и вымылся с солью, скрипевшей на нем, будто стеклянная крошка; вышел весь красный, горячий, с ощущением, будто с него содрали кожу.

Сел перед телевизором и стал катать шарики от плоскостопия. По комнате бесшумно передвигалась помощница по хозяйству. Для Саши она была мутным пятном, плывущим по периферии поля зрения. Блаженное утро перетекало в жаркий дремотный день; по комнате гулял сквозняк, шевелил шторы и гнал по коже мурашки. Саше стало так хорошо, что глаза его сами начали закрываться, рука дернулась и через пару секунд непременно выпустила бы пульт…

Но тут его мозг заработал в полную силу – потому что телевизор произнес слово «биде».

Саша сел прямо и захлопал глазами, чтобы прийти в себя.

Что такое биде? Предмет роскоши, но в то же время и гигиены. В Москве сотни тысяч квартир, планировка которых не подразумевает установки биде для человека скромных возможностей. Этот человек не будет вскрывать пол и прокладывать лишние трубы. Однако и он, может статься, был бы не против омыть интимные части свежей водой.

Дело в том, что двадцать минут назад, когда Саша использовал по назначению туалетную бумагу, его посетила гениальная идея. Однажды Хитоми пересказала ему забавный случай, произошедший с иностранным студентом в японском Макдональдсе; в рассказе фигурировал обычный японский унитаз с множеством функций. При нажатии определенной кнопки из-под сиденья выезжала трубка и орошала водой гениталии. Но в случае с иностранцем она полила одежду, очки и прическу, поскольку он был с умной техникой незнаком и заглядывал под себя, пытаясь отследить ее действия.

Когда Саша вспомнил историю про любопытного очкарика, у него захватило дух. Он был немного знаком с установкой сантехники, и додуматься, как превратить любой унитаз в биде, труда для него не составило. Вот оно, превращение: нанимается слесарь, который проводит под стульчак тонкую загнутую трубку, а ее, в свою очередь, подключает к трубе с водой. Нужна только разводка и лишний вентиль. Элементарно. Трубка, правда, ездить не сможет, а будет все время торчать. Но у нас и не Япония… В общем, делов – на час, а за такую работу можно брать пару сотен американской зелени. (Но возможна и гибкая система скидок.) Саша предвкушал, как тысячи москвичей, узнав о подобной услуге, бросятся занимать очередь перед его дверью. Он уже сочинял рекламные слоганы и собирался, насытив столицу, наладить дело и в Питере. А там, возможно, и в регионах… В конце концов, кому не хочется ощутить себя благородным доном хотя бы на пять минут. Пускай дядя-Петя-охранник-в-школе пьет горькую и едва помнит буквы, но и ему не чуждо здоровое тщеславие. А его жене, измордованной тете Даше, будет приятен подарок с тонким намеком на драгоценность женского здоровья[7].

Саша поддался мечтам и уже видел новую девушку, которую придется нанять ввиду шквала звонков, уже чувствовал ее упругую круглую задницу… Но тут в комнату вошла жена с высокомерным выражением на лице и сказала:

– Обед на столе. Мы поели.

И села в соседнее кресло.

– Ленка журнал привезла из Америки, – продолжила она. – Там написано, что американские мужики – не голубые, а совершенно нормальные, – удаляют волосы со всего тела. Ходят в салоны, им все эпилируют. Полностью! Даже мошонки у них лысые.

У Саши сразу испортилось настроение. Он насупился, потом встал и попытался сказать как можно более равнодушным тоном:

– Ты возбуждаешься от звука собственного голоса. Знаешь, Гитлер получал оргазм во время своих выступлений.

Недавно он смотрел передачу про фюрера по Discovery.

Жена пожала плечами:

– Я думала, тебе это будет интересно.

А потом, еле слышно:

– Инфантил.

Когда он размешивал в супе шлепок сметаны, в столовой появилась его падчерица Оксана. Обычная десятилетняя девочка, с жидкими русыми волосами и светлыми ресницами. Ушастая. В руках она держала чашку чая и печенье; чашка накренилась так, что содержимое ее вот-вот должно было пролиться. Однако все обошлось: шумно вдохнув, девочка звякнула чашкой об стол. И села напротив.

– Я не хотела, чтобы вам было скучно. Обедать одному, – пояснила она.

Она всегда называла Сашу на «вы», еще с тех пор, как выучилась говорить. Почему, он не знал. То ли жена подучила, то ли сама девочка чувствовала, что он ей чужой. Это «вы» равно шокировало их родственников и посторонних – и у всех вызывало вопрос, почему Саша до сих пор не заводит своих детей.

Он заглотил полбутерброда, а Оксана деликатно захрустела печеньем. Не слишком быстро и не слишком громко – ровно так, как надо. Странно. Раньше она на стремилась поддерживать компанию: наоборот, пряталась в своей комнате и старалась лишний раз не выходить.

– Ой, дядь Саш! Как вам идет эта футболка! – воскликнула она неожиданно, так что кубик картошки брякнулся с его ложки в суп.

Саша жевал и пытался осмыслить происходящее. Точно. В последнее время Оксана сама шла на контакт. Он припомнил еще парочку ситуаций, когда она затевала разговор или вызывалась помочь с какой-нибудь ерундой.

Девочка отвела прядь волос с лица и выработала, как электростанция, лучезарную улыбку.

– Как ваша машина, дядь Саш? Все нормально?

– Надеюсь, что на этот раз все нормально. Тьфу-тьфу…

– Тьфу-тьфу-тьфу, – поддержала Оксана.

И продолжала смотреть на него с напряженным интересом.

Саша затосковал. Он не знал, как и о чем говорить с ребенком.

– Эммм… Как дела в школе?

– Хорошо. Хотя… я не очень хорошо учусь.

– Да? Почему?

Она пожала плечами:

– Не знаю. Не получается.

Саше вдруг стало ее жалко – бесцветную, маленькую. Никакую.

– У тебя скоро день рожденья, что ли?

Оксана растерялась и стала смотреть вниз, на колени, теребить платье.

– Нет. Только через полгода будет.

– Может, тебе что-то нужно? Игрушку? Или там… платье?

– Нет, спасибо. У меня много платьев.

Она опять смотрела на него и улыбалась. Саша пробубнил:

– Ну круто. Что много.

Расправившись с супом, он начал жевать котлету. В ней чего-то не хватало, но он не сразу понял, чего. Падчерица наблюдала за ним:

– Несолено, да? Я сейчас.

Она вскочила и быстро вернулась с солонкой. Когда Саша тряс ею над котлетой, его осенило: Оксана вела себя в точности как женщина, желающая заполучить в свои сети мужчину. Она пыталась его обаять.

Эта предупредительность с ее стороны вряд ли равнялась симпатии. Вполне возможно, что Саша ей вовсе не нравился. С чего ей питать к нему добрые чувства? Он не обращал на падчерицу внимания, порой просто не замечал, даже когда она торчала перед глазами. Зато она, подрастая, начала понимать, от кого в этом доме зависит благополучие маленькой девочки. И теперь инстинктивно старалась расположить Сашу к себе. Тем более что облака ядовитого газа, наполнившие дом, токсичные отходы супружеской нелюбви, давно просочились и в детскую комнату.

Оксана начала собирать посуду.

– Наелись, дядь Саш?

– Ага. Спасибо.

А развалившаяся в кресле жена не удостоила Сашу и взглядом, когда он проходил мимо. «Хоть бы ты у своей дочери поучилась, дура…» – подумал он и неодобрительно покачал головой.

Ближе к вечеру Саша заехал на работу с инспекцией. Для вида: ему просто не хотелось оставаться дома. Там жена все отравляла своим присутствием, и он даже не мог думать спокойно.

Саша обошел цех, где узбечки и таджички управляли овощерезками, разводили водой уксусную кислоту и вымачивали сухой соевый продукт, называемый спаржей. Когда-то ему самому нравились все эти кислые грибы и баклажаны – теперь же от одного запаха становилось дурно.

Потом он снова оказался за рулем. И стал колесить по городу, обгоняя, глазея, газуя. Не двигаться или двигаться медленно, он не умел. Его подгоняло ощущение огромного количества возможностей, поджидавших буквально за каждым углом. От него требовалось только одно: не проворонить. Саше мнилось, будто он находится на пороге чего-то глобального.

Мелькали пыльные улицы, приземистые особняки, лупоглазые бизнес-центры. Заходящее жаркое солнце светило прямо в глаза. Саша поменял направление. И снова белый шум: автобусы, остановки, бабушки, дети, собаки, самосвалы, магазины, учреждения. Из этого потока должна была выкристаллизоваться Идея. И она-таки родилась и заняла полагающееся ей место рядом с превращением унитазов в биде.

Такие идеи Саша называл про себя остаповско-бендеровскими. Это значило, что даже ему самому они казались слегка идиотскими. Но он вспоминал биографии знаменитых антрепренеров и урок, который усвоил в процессе их чтения: великие бизнес-идеи многим поначалу казались дичью.

Сашина очередная придумка исходила из того, что миллионы людей мечтают остаться в истории, но не имеют возможности. Решить эту проблему проще простого. Нужно издать толстую книгу с отменной полиграфией (как вариант: с золотым тиснением) и разместить на каждой странице краткую информацию о том или ином человеке плюс его снимок. Мол, есть на свете такой-то Иван Иваныч, экспедитор, увлекается собиранием винных пробок, а у него жена, собака и дочь. И вот вам, пожалуйста, фото: пухлый жизнерадостный мужичок.

На соседней странице Елена Сергеевна, вдова, музработник; отменно готовит и любит индийские фильмы. Посмотрите, как ей идет нежно-розовый цвет.

И так далее. Все это – за определенную плату. Расставшись с небольшой суммой, ничем не примечательный человек получает место в коллективном фотоальбоме, среди своих современников. Книга распространяется по библиотекам, а также поступает в продажу; в будущем любопытный читатель возьмет ее в руки и станет рассматривать. Какие люди жили в начале двадцать первого века? Как они выглядели? Кого любили? О чем думали? Таким образом, память в веках Иван Иванычу и Елене Сергеевне обеспечена.

Все это следовало обдумать. Провести небольшой опрос и узнать, насколько интересной людям покажется такая затея. После чего опубликовать рекламу, хотя бы даже в газете «Из рук в руки», и нанять девушку, которая будет сидеть за компьютером, отвечать на звонки и вводить данные. А уж набрав достаточное количество кандидатов на вечность и взяв с них деньги вперед (скажем, по двести долларов с носа), заказать книгу в любой типографии. Простой, великолепный план!

Чрезвычайно обрадованный собственной неукротимой смекалкой, Саша заехал в пивной ресторан и отужинал шницелем с тушеной капустой, хотя было еще только шесть часов. Затем продолжил кататься по городу, размышляя о книге вечности. Если все сложится, можно будет наладить их регулярный выпуск. Мало, что ли, дураков на свете?

Саша уже видел себя во главе удивительной империи удивительных бизнес-проектов. Магнат, воплощающий самые небывалые ваши фантазии, берущий под крыло фриков и чудаков, покровитель мечтателей. Визионер, разбогатевший на маленьких и простительных человеческих слабостях. О нем будут писать в газетах, ставить его на обложки журналов. Он уже начал сочинять ответы на вопросы интервьюеров…

Однако в Сашины мечты то и дело вторгался посторонний образ – маленькой девочки с тревожным взглядом. Он возвращался к сцене с котлетой, как будто кто-то тащил его туда за шиворот.

Что за ерунду он нес? «У тебя скоро день рожденья?» Серьезно?! Мог бы и запомнить за десять лет. Все эти годы, что они прожили вместе, Саша почти не принимал участия в жизни Оксаны. Он, разумеется, не сказал ей ни одного грубого слова и выполнял все, что от него требовалось. На автомате, потому что так надо. Но не пытался с ней подружиться или хотя бы общаться, как с человеком.

Во-первых, он не был силен по этой части. Нельзя ожидать от обычного дуболомистого мужика, что он будет чуток по отношению к чужому ребенку, да еще и без всяких подсказок. Отсюда во-вторых: во всем была виновата жена. Даже в лучшие времена его просто брали прицепом в зоопарк, и он плелся сзади, отбывая повинность. А в последние несколько лет, когда отношения с женой окончательно испортились, он и вовсе избегал общения с домашними.

Сейчас Саше вдруг стало стыдно. Что он, изверг какой-нибудь? Рядом с ним живет человек, который для него – невидимка.

И который ни в чем не виноват.

Саша резко свернул – так, что засвистели шины: решил заглянуть в «Детский мир» на Лубянке и купить Оксане классный подарок. Доехал он быстро, поставил машину на подземную парковку. А потом два часа ходил по торговому центру, разинув рот.

Он что-то слышал про реновацию магазина, куда в детстве его водили в качестве бонуса за хорошее поведение. Но не представлял, что с ним стало. От обилия красоты у него закружилась голова. Когда часы в главном атриуме начали показывать компьютерную графику, он стал снимать шоу на телефон и чуть не прослезился.

Но когда по итогам двух часов у него стали отваливаться ноги и в глазах зарябило, Саша понял, что уйдет без подарка. Проблема была в том, что он ничего об Оксане не знал. Играет ли она в куклы? Любит ли наряжаться? Может, читает книги? Обожает головоломки? Мультики? Вышивает, наконец?[8]

Он применил испытанное средство: пристать к продавщице. Но та отвела его к полкам, где были выставлены игрушки для десятилеток, и через десять минут он отчаялся выбрать что-то из тонны мультяшных фигурок, странных зверей и предметов, назначения которых он не понимал вовсе.

Мелькнула мысль – отложить все это на недельку. Но Саша был не из тех, кто что-то куда-то откладывает.

Он начал искать решение. О том, чтобы спросить жену, речи не шло. Тем не менее, посоветоваться с женщиной было необходимо. И тут его осенило: Анастасия Викторовна! У нее целых две дочери. Пускай они давно уже выросли, но их мать должна была разбираться в том, что нравится девочкам.

Саша чихнул и нажал кнопку звонка. Анастасия Викторовна отперла дверь и увидела Сашу, который опять чихнул, громогласно.

– Ты что, Саша, простыл? – спросила она вместо приветствия.

– Здрасте. Пыли наглотался.

– Да, у нас тут сто лет не убирали. Заходи.

Анастасия Викторовна была в китайском халате с драконом. Она наклонилась, чтобы достать ему из калошницы тапочки. Через расширившуюся пройму халата Саша увидел одну отвисшую грудь и сказал:

– Я ненадолго.

Снял ботинки и попытался влезть в тапочки, но ничего не вышло.

– Давай я тебя чаем напою, – предложила Анастасия Викторовна. – Есть вкусный торт, медовик.

Она прошла на кухню и поставила чайник. После чего закурила, а Саша уселся за стол.

– Курить хочешь?

Саша взял сигарету из пачки на столе и тоже закурил. Они молча затягивались и рассматривали друг друга. У Анастасии Викторовны были глубокие носогубные складки и темные морщины на шее, как будто ее недавно душили леской. Но такие же прозрачно-голубые глаза, как в Сашином детстве. Она почти не моргала и не стеснялась пристального мужского взгляда.

Он только сейчас понял, зачем на самом деле приехал. Нет, порыв обрадовать падчерицу был искренним… Но вот Анастасия Викторовна пришла ему в голову неспроста.

Когда-то Саша боготворил эту женщину. До восемнадцати лет он жил в интернате; ему было тяжко и одиноко. У него не было друзей. Иногда ему хотелось умереть, он об этом размышлял подробно и долго. Единственным его конфидантом и другом была в то время Анастасия Викторовна.

Да, и еще богиней секса.

Только сама она об этом не знала.

Черт знает, почему Саша выбрал ее в качестве объекта одержимости. Не симпатичную учительницу по литературе, которой было всего-то лет двадцать пять, не девочку постарше или, наоборот, помладше, не кинозвезду. У него была целая параллельная жизнь – в собственном воображении, – где он был крутым, решал вопросы, ворочал деньгами. А она была рядом, восхищалась, поддерживала. Живая Анастасия Викторовна даже не подозревала об этой части своей биографии. И так странно было видеть ее, когда она приезжала вместе с Зоей его навестить.

Потом все прошло, разумеется. Он поступил в институт, влюбился, начал салатный бизнес, женился. От Анастасии Викторовны стал держаться подальше и старался забыть о своей мальчишеской дурости. Когда вспоминал, мучился жгучим стыдом.

А еще через несколько лет ему стало все равно. Подросток, помешанный на тетке, которая годилась ему в матери, и молодой мужик, презиравший себя за то, что мог в эту тетку втюриться – оба стали казаться ему одинаково смешными.

Вот что делает время.

Но бесследно все это не прошло, что-то осталось. Недавно за праздничным столом Саша подкладывал Анастасии Викторовне заливное, а ее шея покрывалась красными пятнами. Подливал ей вина, а она трепетала и комкала дрожащей рукой салфетку. Ему это нравилось. Он делал это специально.

Наверное, поэтому и приехал. Потому что мог.

Анастасия Викторовна затушила окурок и водрузила перед Сашей чашку с кипятком. Ей не пришло в голову поинтересоваться, зачем он пришел, а он отчего-то забыл сказать.

– Ой, – встрепенулась Анастасия Викторовна, – сейчас покажу тебе новые Лизкины фотографии! Вообще класс! Вот увидишь!

С необычайной прытью она выбежала из кухни и вернулась с альбомом в руках. Начала благоговейно листать его и показывать Саше снимки, на которых Лиза, приоткрыв рот, якобы думала о чем-то нездешнем.

– Красивая, правда? Невероятная девочка… Ну, что скажешь?

Саша невнятно хмыкал в ответ.

Анастасия Викторовна нависла над ним и тревожно пыхтела над ухом.

– Ну, ты чего? – обидевшись, она ткнула его в плечо. – Разве не нравится?

– Ну да. Нравится. Очень.

В эту секунду произошло нечто из ряда вон: Саша протянул руку и взялся за голую грудь Анастасии Викторовны, завидневшуюся в глубине халата. Сделал он это на автомате, неожиданно для себя. И теперь ума не мог приложить, что ему предпринять дальше.

У Анастасии Викторовны округлились глаза; она тоже замерла, соображая, как быть. Саша руки не отдергивал, так как отдернуть ее означало бы поступить еще более глупо. Жаркая кровь прилила к его щекам, и щеки начали нестерпимо гореть. Тогда он вспомнил, как иной раз людей выручает беспримерная наглость, и резким движением раздвинул полы халата.

Анастасия Викторовна стояла теперь перед ним совершенно голая. Кожа на ее животе была дряблой, а лобок – неухоженным. Но в глазах ее показалось нечто вроде насмешки. Она смотрела на Сашу с вызовом, маскируя им смятение женщины, которую уже давно никто не хотел. Тогда Саша, теряя рассудок от запредельности происходящего, просунул руку ей между ног. После чего они сцепились и группой, напоминающей контуженого паука, засеменили в гостиную.

– Саша, закрой шторы, – пискнула Анастасия Викторовна.

Последним, что она запомнила из того странного вечера, был приближавшийся к ней огромный мужчина. Голый двухметровый Саша с руками, как суповые тарелки двигался подобно горе. Его невероятная масса содрогалась, и колыхалась. Когда Анастасия Викторовна перевела взгляд пониже, она увидела гигантского размера мошонку, из которой запросто могла бы получиться дамская сумка[9].

Глава 5

Немного о том, как трудно иметь двойника

Движимая писком будильника, Таня дернулась и села в кровати. Затем упала назад: поняла, что встать все равно не сможет. Будильник не унимался. Вечером он был специально поставлен в угол – с целью отнять у нее возможность хлопнуть его рукой и спать дальше, не приходя в сознание. Тогда Таня соскользнула с кровати и поползла на звук, нашаривая руками и не открывая глаз. Нашла и хлопнула. Затем полезла обратно под одеяло, умирая от злости.

Злилась она на Таню-в-прошлом. Таня-в-прошлом была удивительной особой: она полностью игнорировала Таню-в-будущем, хотя по опыту знала о ее существовании. Таня-в-прошлом, раздумывая ночью о том, идти ли ей уже спать, всегда выбирала еще часок почитать. Потом еще часок, и еще – потому что преуменьшала страдания Тани-в-будущем. Или считала, что Таня-в-будущем не имеет к ней отношения. А Таня-в-будущем, пытаясь утром проснуться, едва не плакала от обиды и давала себе зароки впредь быть умнее. Но к вечеру каким-то чудовищным образом опять превращалась в беспринципную и черствую Таню-в-прошлом.

Таня-в-будущем поняла, что вставать ей придется: интервью было назначено на через два часа. Получить эту работу Тане очень хотелось. Она с трудом разлепила глаза и поплелась в ванную.

Очнулась она только в метро, когда ввалилась вместе со всеми в вагон и, повинуясь общей инерции, заняла сидячее место. Пустых мест не осталось, и пассажиры начали погружаться в дрему. Сонную картину, однако, нарушила женщина неопределенного возраста и странной наружности. Она была одета не по погоде: в тонкий плащ, покрытый грязными пятнами, затертый кружевной шарф и раздолбанные детские босоножки. Волосы ее были нечесаны, а в руке она держала видавший виды пластиковый мешок, наполненный другими скомканными мешками. Женщина сначала двигалась по проходу в растерянности; затем встала перед молодым человеком, который, закрыв глаза, досыпал. Незнакомка вдруг хрипло и громко обратилась к нему, так что некоторые вокруг даже вздрогнули:

– Эй, уступи мне место. Слышь, уступи место. Давай, давай – видишь, больная женщина перед тобой стоит.

Говорила она угрожающе. Вагон затаил дыхание и начал следить за происходящим.

Парень открыл глаза, смерил говорившую взглядом и продолжил спать. Тогда она двинулась дальше – искать новую жертву. Атаковала мужчину постарше, тоже без результата. Потом девицу в плюшевом спортивном костюме: та лишь зыркнула презрительно.

Странная женщина неумолимо двигалась в сторону Тани. Таня знала, что противостоять ей не сможет, что будет опозорена у всех на глазах. Она начала задыхаться, сердце ее приготовилось выскочить из груди. А нападавшая продолжала, голос ее не умолкал. Тактика ее была верной: рано или поздно чьи-то нервы должны были сдать. И тут, деревенея от ужаса, Таня увидела, как женщина остановилась перед мирно читавшей книгу интеллигентной дамой и безо всякой прелюдии начала бить ее по лицу своими мешками. Та лишь закрывалась рукой и пробовала увернуться. Весь вагон замер в шоке. А нападавшая вдруг успокоилась и встала, взявшись за поручень.

Поезд начал приближаться к остановке. Человек, оказавшийся рядом с нарушительницей порядка, сделал знак другому – с ним, судя по всему, не знакомому. Оба они, как по команде, схватили ее и потащили к двери. Женщина завизжала и начала упираться, хватаясь за все, что ей попадалось. При этом она жалобно голосила:

– Ой, бабоньки, посмотрите, что делается, а? Бабочки, помогите!

Мужчины молча отрывали ее руки от поручней и, наконец, грохнули ее физиономией об стекло. Когда двери раскрылись, ее резко толкнули, и она растянулась на платформе плашмя.

– Сумки, сумки! – закричала она, и кто-то пнул ей ее мешки.

Танино сердце все еще пыталось выскочить через рот. Ее поразил этот вопль, подлая апелляция к женской солидарности. Только что одну из «бабонек» эта особа отхлестала мешком по лицу, не моргнув глазом. Страшное лицемерие. Ею самой, впрочем, не осознанное. Когда она пыталась подняться, на лице ее была написана растерянность.

Бабоньки, бабочки, бабцы. Но в конечном счете, естественно, бабы. Бабы рязанские. Телки. По-английски девушек называют цыпочками. А те считают это обидным и унизительным. Вот бы их к нам, да? Волос долог, баба не человек. Шляться по бабам. Бабки, баблос. Лавандос. Лаванда, горная лаванда. Китч, киркоров, блевотина.

Таня вошла в недавно отремонтированный старый особняк. Пахло невысохшей штукатуркой и шлифованным камнем. Поплутала по коридорам и обнаружила нужный офис: светлый, сумбурный, с любопытно глядящими лицами. Жующими бутерброды и говорящими в трубку с набитым ртом.

Модные девушки и парни. В классных свитшотах, с макбуками, аккуратными стрижками.

Не то что она.

– Доброе утро… Я… на собеседование к Наталье Загладиной.

– Это там… – махнули ей неопределенно. И почудилось, будто за спиной скорчили рожу.

«Пф! Ходят тут всякие…»

Таня стушевалась. Она уже не рассчитывала встретить здесь обычного человека и потому очень обрадовалась, увидев растрепанную полноватую девушку с глазами как у доброй собаки.

– Таня, да? А я Наташа. Вы не смотрите, что тут такой бардак… Это как бы моя другая работа… Садитесь. Хотите кофе?

– Нет-нет, спасибо. Вот резюме, возьмите.

Тане понравилось то, что Наташа была в ярко-красном свитере. Еще у нее были большие губы и нос, а в кабинете – творческий беспорядок.

Наташа просмотрела резюме, часто взглядывая на Таню и улыбаясь.

– Сначала я расскажу – а можно на ты?

Таня кивнула в ответ, обозначив согласие.

– …Расскажу тебе поподробней о нашем проекте.

Тут Наташа вскочила:

– Нет, я все-таки налью нам с тобой чаю… У меня пирожки есть, домашние… Налетай!

Она подвинула к Тане тарелку, наполненную рыжими блестящими пирожками. Разлила чай по кружкам, пошарила в ящике стола, вытащила пачку салфеток, затем откусила от пирожка и продемонстрировала начинку – рис с яйцом.

– Бери-бери! Вкусно…

Тане стало необычайно легко и комфортно. Она тоже отхлебнула из кружки и начала есть, а Наташа взялась рассказывать:

– Суть такова: мы ищем неизвестных талантливых авторов и даем им путь в большую литературу. Этого сейчас никто не делает: ни агенты, ни издательства больше не читают самотек. Молодым авторам некуда податься. Все литературные премии и конкурсы, которые сейчас существуют, – сплошные междусобойчики. Знаешь, рука руку моет. Одни и те же на манеже. Мы их всех задвинем, будь уверена. Пока мы существуем на деньги спонсоров, но очень скоро будем и зарабатывать. Планы у меня грандиозные…

Наташа еще раз взглянула в резюме и улыбнулась.

– Я руководитель проекта, а ты, если согласишься с нами работать, станешь моей правой рукой. Во-первых, будешь отвечать на звонки и почту. Во-вторых, размещать материалы на сайте. В-третьих, заниматься поиском авторов и работать с ними. Постепенно начнешь общаться со СМИ, привлекать спонсоров, проводить мероприятия… И прочее, и прочее. Мы так с тобой раскрутим проект, что потесним все существующие премии и порталы. У нас будет своя премия…

Таня, кусающая пирожок. Замирающая от счастья.

Наташа, необыкновенная девушка, мгновенно ставшая другом.

Вентилятор с гнутыми лопастями. Календарь на стене, с кактусами. Ручки, бумажки, папки. Множество книг.

Таня как будто оказалась в измененной реальности. Она готова была заплакать. Все вокруг стало особенным: ярким, значительным, нужным. Наташа излучала такую уверенность в успехе своего дела, в его важности, что Тане стало понятно: свершилось наконец то, чего она так долго ждала. Теперь она станет частью чего-то большого и необходимого человечеству.

И жизнь ее отныне пойдет так, как должна.

Дальше Наташа стала рассказывать о себе. Несколько лет назад она приехала из провинциального города, где была известной радиоведущей. В Москве защитила диссертацию по киноведению, работала в фонде Сороса, затем устроилась в крупную кинопрокатывающую компанию. После травмы месяц лежала в коме, лечилась в психбольнице, побывала замужем и в отчаянии. Ее биография вмещала в себя столько, что Таня в какой-то момент оставила попытки все запомнить и просто внимала и восхищалась.

Главной же Наташиной страстью (признание почти шепотом, будто в чем-то предосудительном) всегда была литература. Но свою писательскую карьеру она не хотела начинать, как все, с обивания порогов. Она решила создать новую литературную премию и таким образом стать значимой в литературных кругах фигурой. И тогда ее рукописи сами найдут дорогу к типографскому станку.

– Мы раскрутимся буквально за полгода, – делилась планами Наташа. – Я умею выбивать деньги из спонсоров и тебя научу… Сейчас у меня есть договоренность с одним крупным банком… Кроме того, у меня масса полезных знакомств: я близко дружу со Львом Рубинштейном, с Дмитрием Быковым… С кем только не дружу, если честно…

Она говорила неторопливо и мягко, как человек, познавший все тайные механизмы жизни. Каждая ударная «е» в ее речи была пронзительной и сладкой, будто манящая мечта. От этой буквы у Тани внутри что-то тихонько екало.

– А Татьяна Толстая – вообще моя крестная мать. В литературном смысле… Несколько лет назад она помогла мне опубликоваться в толстых журналах…

– Да?! А в каких? Я обязательно разыщу в библиотеке!

Кактус на подоконнике. Пушистый и с желтым цветком.

Наташа отмахивалась:

– Не помню уже… Потом поищу, у меня остались какие-то номера… Правда, мое творчество двигается сейчас в таком направлении… оно усложняется… Я когда была последний раз у Татьяны Никитичны, дала ей почитать пару вещей… Она задумалась и сказала: «Это литература третьего тысячелетия. Еще много лет пройдет, прежде чем это поймут».

Наташа скромно, но с достоинством подытожила:

– Все равно я знаю, что займу место в истории литературы. Это моя миссия.

Неподходящие Танины уши – для такого рода признаний. Она не считала возможным заглядывать в необозримо далекое будущее. Ей бы приблизиться хоть на шажок к орбите кумиров, разделить с ними воздух, пространство, мысль…

– А что, Татьяна Никитична пишет сейчас что-нибудь?

– Да. Она пишет роман. У нее дома висит доска, на которой мелом обозначена схема сюжета. Но я об этом ничего не могу говорить…

Загадочная улыбка.

– Вот, кстати, эта кофеварка – ее подарок. Она знает, как я люблю кофе.

Таня взглянула на кофеварку и поняла: она уже совсем не та Таня, которой была раньше. Другой мир оказался волшебно близким. На расстоянии кофеварки.

– А… Лев Семенович?

– А что он? Ходим с ним выпивать иногда… Он жутко это дело любит. Хоть и старенький уже.

Наташа пыталась сдержать улыбку, но та выскользнула, прищемила ей щеки. Вдруг что-то не очень приятное появилось в ее глазах:

– Ты думаешь, они все – небожители? Обычные люди. И Лев Семенович твой, когда выпьет, такую же чушь несет, как и все. Он мою подружку однажды в баре за коленку хватал.

Таня молчала, пристыженная.

На полке часы в виде желтого кролика.

Наташа, задумчиво:

– Не обижайся, но ты немножечко… Как бы тебе сказать. Не соотносишься с твоим возрастом, что ли. И с тем, что ты про себя написала. Ты немножечко странная…

Таня с готовностью согласилась:

– Да, мне вообще говорят, что я странная. Почти все[10].

Они посмеялись. На прощанье Наташа сунула ей еще пирожок.

– Ну, приходи завтра с утра. Начнем новую жизнь! Ура!

Упоенная перспективами новой жизни, Таня улетала на крыльях счастья. Но услышала на лету, как недовольный женский голос прокричал:

– Загладина, гони кофеварку! Виноградова вышла из отпуска и требует ее обратно. Кстати, ты фильтры купила?

На бульваре она села на скамейку. Там, под солнцем и шумной листвой, исчез магнетизм полноватой девушки с яркими глазами, и Тане вдруг стало ясно, что в сказанном ею не было и полслова правды. Значит, и новой жизни пока не будет. Таня с ужасом наблюдала, как в ее голове стали всплывать и по-новому поворачиваться детали, которые она, зачарованная, принимала за чистую монету. Текущий Наташин муж: живет в Америке, занят в производстве текстиля, прилетает к ней практически каждые выходные. («Перелет как минимум десять часов. За два часа быть в аэропорту, час-полтора получение багажа, час на такси, все умножить на два… Значит, приезжает к ней каждые выходные на час. Довольно плохо рассчитано, для вранья».) Между ними сейчас все сложно: хотели зачать ребенка, но не выходит. Она уже три года лечится от бесплодия. При этом не хочет ехать в Америку, а он не желает жить здесь. А у него, между прочим, в Москве умирает от рака мама, за которой Наташа ежедневно ухаживает! Хотя до этого она говорила, что все вечера и ночи проводит в интернете, рыщет по литературным ресурсам и спит из-за этого два часа в сутки. А чего стоит исписавшийся Пелевин, который предложил Наташе наваять за него пару рассказов в обмен на помощь в литературной карьере? Она, разумеется, отказалась…

У Тани было такое чувство, как будто она все утро общалась с палтусом. В красном пушистом свитере. И собиралась отдать ему в руки свою судьбу[11].

Глупая, глупая Таня. Рыжая дура. Мозгов бы тебе побольше.

В метро Таня спустилась, истерзав себя практически до тошноты. Идиотка. Таких людей она встречала не раз и не два. Рассказывающих небылицы. Пускающих пыль. Самоутверждающихся за счет дураков, которые верят им. И что? Все равно продолжала попадаться.

Рядом с ней села женщина в кожаной куртке, с конопатым и не очень умным лицом. В руках ее был детектив в мягкой обложке и бутылка пива, из которой она регулярно отхлебывала. Через несколько станций освободилось место с другой стороны от читающей, и к нему быстро подбежал взрослеющий мальчик. Сел, наклонился к женщине и стал возбужденно и с подвыванием говорить. Сначала Таня подумала, что сумасшедший подросток выбрал тетку в качестве жертвы и что-то у нее клянчит. Но та лишь осклабилась, по-прежнему глядя в книгу. Тогда мальчик занялся делом: достав из кармана бутылку спрайта, начал ее открывать. Движения его были резкими и неточными. Вдобавок он был чрезвычайно худ. Видимо, ощутив, что за ним наблюдают, он испуганно оглянулся на Таню. Затем трогательно склонил голову на теткино плечо и затих.

У Тани сразу же запершило в горле. Она перевела взгляд на штаны мальчишки – по-жалкому, по-китайски модные. И давно не стиранные. На его тонкую курточку. Тетка все так же не обращала на него внимания. В то время, как его сверстники старались изо всех сил быть крутыми и производить впечатление на девчонок, этот мальчик публично любил вот такую мамашу. Клал ей голову на плечо. Таня не вынесла этой сцены: встала и вышла на следующей остановке.

Она презирала себя и свою чувствительность. Ну почему она не может просто сесть и доехать до дома, как все нормальные люди? Доехать, наконец, и ото всех спрятаться.

Таня пропустила несколько поездов. Люди толкали ее или фыркали, проходя мимо. Подошел состав необычного цвета и показался ей более жизнерадостным, чем предыдущие. Она вошла в вагон и села на свободное место – только потому, что вошедших сразу принимаются разглядывать, и тем, кто стоит, достается больше. Сама она постаралась ни на кого не смотреть. Но почти против воли начала наблюдать за двумя пацанами лет двенадцати, которые толклись у дверей.

Один – пухлый, с ежиком на голове, хорошо одетый. Он улыбался и вел себя раскованно. Другой – худенький, в дурацкой шапке, в которой он утопал, и огромных старушечьих очках. Этот был робок, застенчив. Боже, о чем только думают родители? Неужели трудно купить ребенку нормальную оправу? Можно ведь навсегда, бесповоротно испортить жизнь маленькому человеку такой вот оправой. И шапки… Ох, уж эти шапки.

Ездить в метро становилось все труднее.

Напротив Тани сидел мужчина. У него было длинное лицо, круглые глаза, полукруглые морщины под ними, как разводы на воде, и оттопыренные круглые уши. Он таращился на Таню по-рыбьи. Тогда она стала смотреть мимо, в окно: там показывали серые полосы и отражение Тани, как в комнате смеха.

Потом рядом с ней плюхнулась женщина и начала деловито копаться в сумке. Вытаскивать и рассматривать сделанные покупки. Колготки в коробочке, упаковку хмели-сунели, швейные иглы. В заключение она выудила с самого дна консерву «Печень трески» и стала вертеть ее в руках, не замечая, что банка приоткрыта и масло капает прямо ей в сумку. Таня с содроганием представляла, чем все это закончится. Она никогда, как некоторые доброжелатели на ее месте, не сказала бы: «Женщина, у вас из банки течет!» Потому как не смогла бы признаться, что сидит и глазеет на посторонних, изучающих внутренности собственных авосек.

Женщина тем временем обнаружила течь. Достав носовой платок, она снова стала перебирать содержимое сумки и вытирать коробочки и пакетики. Вокруг тут же распространился характерный запах.

Вова нагрянул спонтанно. В прихожей он сгреб Таню в кучу, чмокнул несколько раз куда попало – в лоб, в волосы, – потом отпустил и выразительно округлил глаза:

– Блин, я сейчас пешком шел от метро: транспорт стоял. Застрелили какого-то хачика, шаурмена. Он там лежит в луже крови, а эта фигня с мясом, прикинь, вращается… Ментов куча и…

– А-а-а….

Таня зажала уши руками.

– Ты чего? – изумился Вова.

– Не рассказывай мне об этом. Пожалуйста.

Таня старалась не читать про страшные вещи, не смотреть на упавших и на страдающих – потому что страдала потом сама и не спала по ночам[12].

Вова пожал плечами и последовал за ней в комнату, пытаясь ухватить ее за какую-нибудь часть тела. Таня старательно делала вид, что этих попыток не замечает.

Потом они ели спагетти и смотрели кино про китайскую мафию. Тане необходимо было одно: знать, что он рядом, что его рубашка касается ее локтя. И она готова была смотреть что угодно, хоть целую жизнь. Хоть про окровавленных зомби или американские профсоюзы. Просто сидеть и слышать, как его вилка звякает о тарелку. Ощущать его дыхание рядом. Можно было откинуться на спинку дивана и исподтишка смотреть на него. На его профиль, красивее которого не бывает ничего на свете. На темные волосы, упавшие на лоб. На то, как он, приоткрыв рот и забыв о зависшей в воздухе вилке с едой, таращится на экран. И успеть отвести глаза до того, как он повернется, ощутив ее взгляд.

Когда фильм закончился, Вова попрыгал по каналам и, не найдя ничего стоящего, отложил пульт. Внутри у Тани сразу похолодело. Вова придвинулся к ней и коснулся ее шеи губами.

– А! – вскрикнула Таня. – Вот она где! Я ее целый месяц искала, прикинь!

Она кинулась в угол комнаты и вытащила из-под комода книгу. Добавила драмы: прижала ее к груди, любовно погладила, затем приладила на полку к другим томам. Полюбовалась. Тут же сымпровизировала: взяла сигарету и закурила в окно, готовая, если понадобится, метнуться из комнаты вон.

– Может, я лучше на кухне покурю, а?

Вова, глядя на нее с подозрением, сказал:

– Нет, ничего… кури здесь.

– Ладно. Я быстро. И я в скором времени брошу. Давно уже собираюсь.

– Я молчу. Кури себе на здоровье.

Он смотрел на нее теперь очень задумчиво.

Таня еще потянула время и села обратно на край дивана. Вова решительно выдвинулся в ее сторону, но в этот момент Таня громко сказала:

– Нет, ну что ты несешь? Что ты несешь?! Это же невозможно слушать!

Она обращалась к телеведущей. Взяла пульт и начала щелкать кнопкой.

Тут Вова расхохотался. Потом вытянул ноги поудобнее и предложил:

– Слушай, а может, тебе выпить? Есть водка?

От изумления Таня приоткрыла рот.

– Сначала я думал, что все это… ну, на самом деле. А ты просто паришься. Надо расслабиться.

Узнав, что он знает, что она парится, Таня стала париться еще больше и начала подумывать о том, чтобы выпрыгнуть из окна. Перспектива оказаться распластанной на асфальте внезапно показалась ей привлекательной. Но Вова вдруг оказался рядом. Прижал ее к себе и зашептал в ухо:

– Заяц, не расстраивайся. Ты мне нравишься еще больше… такая. Мне нравится, что после ванны ты сразу заворачиваешься в полотенце.

Он, наверное, думал, что это такая девичья скромность.

– С тобой каждый раз, как первый… Как будто бы все сначала…

И он стал расстегивать на ней пуговицы, гладить живот, стягивать белье, класть ее руки туда, куда ему нужно. Как в первый раз. Как во второй. Как в третий. Как во все предыдущие разы.

Потом они просто лежали рядом. Телевизор работал без звука, и за окном была темнота без звезд. Подвывал ветер, скрипели вагоны на железной дороге и сонным голосом говорила в репродуктор дежурная по станции: «Абы! Абыбыбывабыбы!» Какие-то серые существа без глаз, словно бы войлочные, похожие на глупые банные шапки, заглядывали через окно.

– А Митя с кем? – спросила Таня тревожно.

– С бабушкой. Не волнуйся.

Успокоившись, Таня подложила руку под голову. Вова неотрывно смотрел на нее, а Таня разглядывала потолок, на котором не было ничего, кроме небольшой, самой обыкновенной трещины. Не зная, что может ей встретиться во взгляде мужчины, Таня избегала возможности узнать.

Собственные огромные чувства переполняли ее.

И поэтому она ехидно сказала:

– Ты вообще представляешь, как тебе повезло? Тебя полюбила такая девушка, как я.

Вова прыснул:

– Блин, вечно ты прикалываешься…

И стал ее щекотать. А Таня и не думала прикалываться – просто не умела по-другому выражать то, что было внутри.

– Слушай, а давай зайдем к твоим родителям? На днях как-нибудь? Интересно было бы познакомиться.

Это предложение застало Таню врасплох. Она простонала:

– О, нет…

Ни за что на свете. Можно себе представить, какой фурор произведет появление Тани с мужчиной. Тем более с таким мужчиной. Не говоря уже о том, что все они получат доступ к ее личной жизни. И… там будет Лиза.

Вова правильно оценил ситуацию. Посмотрел на нее внимательно и попросил:

– Тогда расскажи мне о них.

– О ком?!

– О твоей семье.

Таня не знала, как рассказывать о семье. С чего начать. Что опустить. Что подчеркнуть.

– Я… Нет, не так. Они… Тоже черт-те что. Я не… Хм.

Вова приподнял брови.

– В общем, мама у нас всегда была мадам «Нельзя», а папа был мистер «Можно». Хотя на самом деле разницы между ними особой не было. Они всегда были такими… эмоционально незрелыми. Как будто они не родители, а дополнительные брат и сестра. Обидчивые, легкомысленные, непредсказумые. Никаких педагогических задач, ну хотя бы минимальных. Понимаешь? Замечать, например, в ребенке нормальные человеческие реакции и поощрять их. Задавили кошку – ребенку должно быть жалко. Если ему самому не жалко, надо подсказать как-то… ну я не знаю.

Таня пожала плечами.

Да, так обязаны поступать родители. На прошлой неделе Макс схватил Лизу за горло, начал душить ее и одновременно бить головой об угол стены. Лиза умудрилась расцарапать ему лицо и так укусить за бицепс, что синяк был потом натурально черного цвета. А началось все с того, что когда-то давно Таню отправили жить к дедушке с бабушкой. Туда, где были белые мазаные дома, слепящее солнце, подсолнухи, желтая пыль, розово-белые яблоки. Вернувшись в Москву готовой поступать в первый класс, Таня встретила не только подросшую сестру, но и новоприбывшего человека Макса, который был тогда замотан в пеленки и все время орал. Лиза бесконечно играла с ним в дочки-матери, перематывала его и совала в рот соску, которую он брать не желал. Лиза сердилась и хлопала его по разным частям туловища, отчего он орал еще больше. Позже, уже учась в школе, Таня каждое лето покидала Москву, в то время как Лиза всегда оставалась с родителями. Считалось, что Таня с раннего детства привыкла к разлукам (другое мнение: она была равнодушной и ни в ком особенно не нуждалась). По возвращении она заставала новый виток отношений между сестрой и братом. К моменту, когда Макс достиг школьного возраста, Лиза уже лупила его нещадно[13].

Вообще-то его лупила не только она, так как он постоянно всех раздражал. Мама однажды разбила об его голову твердый каблук домашнего шлепанца. Папа отвесил ему щелбан, от которого у Макса возникла на черепе вогнутость. Однако за следующие несколько лет Макс догнал по размерам Лизу, и теперь ей приходилось несладко. Он выделил ее как объект всепоглощающей ненависти, как отравителя детства, и стал провоцировать ее на драки. А в последнее время он начал качаться и превратился в здоровенного мужика. Лиза обычно визжала, пытаясь отбиться:

– Почему ты решил, что только я тебя била? Тебя все били!!! Почему только я?

Говорить «все», конечно же, было некорректно. Таня его ни разу пальцем не тронула.

Таня посмотрела на Вовин сосок в окружении смуглой кожи и смутилась. Сделала вид, что этот взгляд был случайным. Ей очень хотелось взглянуть и на другие части его тела, но она не решалась.

Вова спросил:

– А кто из них считался главнее? Мама?

Таня вздохнула:

– Периодически. Главой семьи был всегда тот, кто больше всех зарабатывал. Какое-то время главной была мама. Папа – позже, но этот период довольно быстро закончился. Потом Лиза устроилась на работу в рекламное агенство. Подозреваю, что был еще некий приработок… Она гребла просто тонны денег и страшно всеми помыкала. А потом я от них съехала и теперь не в курсе нюансов.

Вова захохотал. Он долго смеялся и даже начал икать. Все это время Таня беспрепятственно им любовалась, пока он не вытер слезы.

– Я просто представил, – простонал Вова, – такую семейку… Надо обязательно с ними познакомиться. Узнать, как все обстоит на самом деле.

Вообще-то Таня надеялась достичь противоположного результата.

– Ты что, мне не веришь?

– Верю, верю… Просто… ну, я не знаю.

Он начал расспрашивать ее о Лизе подробно. Ему, как и всем остальным, казалось, что иметь близнеца потрясающе интересно. Таня отвечала по возможности вежливо, но неинформативно. Наконец, после глупейшего предположения Вовы, будто жить близнецам ровно в два раза легче (ведь можно делиться проблемами и одеждой!), Таня не выдержала:

– Ты не представляешь себе, как трудно иметь близнеца. Обычному человеку этого не понять. Вот… ну представь, что у тебя был бы двойник. Клон. Все ведь привыкли считать себя уникальными. А тут – еще один ты, точно такой же. Как думаешь, что происходит с самооценкой? Более того, этот двойник как бы все время напоминает тебе о том, чего ты мог бы добиться. Обычный человек всегда найдет оправдание: я не мог поступить иначе, обстоятельства были против меня… А тут – твой двойник, в точно таких обстоятельствах, но он во всех отношениях лучше. И у тебя нет оправданий.

Вова задумался, а Таня бросила взгляд на его голый пенис. Он был скрюченным, немножко лиловым, и лежал бездыханно у хозяина на бедре. Похожий на неразвившегося близнеца, какие торчат иногда у людей из спины или плавают в брюшной полости. «Да, – подумала Таня, – им-то везет. Какая-нибудь получасовая операция – и все. Может быть, даже под местной анестезией».

Переварив услышанное, Вова сказал:

– А может, ты просто эгоистка или завистливая? Не хочешь найти в этой ситуации положительную сторону?

У Тани больно забилось сердце.

– Ладно, я так… – он похлопал ее по ноге: плек-плек-плек. – Не дуйся.

Таня не умела смотреть так, как он. Прямо, открыто. Проникающим, колюще-режущим взглядом.

Потом они стали есть дыню в постели.

Вова принес ее мытую, завернутую в полотенце. Нарезал на блюде. Они ели большими кусками и целовались дынными ртами, едва успев прожевать. Вова стащил с Тани полотенце, и сок потек ей на грудь. Он медленно стирал его пальцем и слизывал. Ее нога была рядом с ним, и Вова рассматривал ее пальцы. Нажимал на них, как на кнопки. Таня рассказывала обо встрече с Наташей. Закончила она восклицанием:

– И такие люди еще говорят, что я странная!

Она, конечно, ожидала поддержки. Но Вова только пожал плечами:

– Ты действительно странная.

Таня опешила:

– Секундочку. Ты считаешь, это нормально – врать человеку, да еще так пошло и очевидно?! Все эти «а я ему говорю: ну что, брат Пушкин»… Это такое стародавнее клише… Ну какой смысл? Все равно я рано или поздно узнаю, что Толстая не дарила ей кофеварку!

– Люди таких профессий должны быть яркими. Уметь создать атмосферу, увлечь слушателя… Это и не рассчитано на долгосрочный эффект – так, минутное впечатление. Ты же повелась. Хоть на час…

– Да, но какой смысл? Если б это был последний час моей или ее жизни, то да… а так?

Уф-ф. Вова вздохнул, будто терпеливый учитель.

– Ну что, ты никогда не приукрашивала какие-нибудь свои подвиги? Хоть чуть-чуть? А такие, как она – вообще нарциссы. Им нужно восхищение… Поэтому они и выбирают такие профессии.

– Хорошо, я могу понять, когда чуть-чуть преувеличивают. Но зачем выдумывать все подряд и в таких масштабах, я не понимаю… Если бы кто-то восхищался моими несуществующими достоинствами, мне бы это не доставило ровно никакого удовольствия. Я хочу, чтобы ценили только то, что есть у меня на самом деле. Пусть немногое, но мое.

– А это гордыня, – сказал Вова и посмотрел на нее так, что Таня тут же решила: ей почудилось, что он так посмотрел. Такого просто не могло быть. Параноидальные фантазии, как обычно.

Потом он встал и начал расхаживать голым по комнате, брать в руки и рассматривать расставленных на полках птиц – стеклянных, металлических, вязаных. Невыносимо красивый Вовин пенис, теперь уже не похожий на лилового близнеца, болтался из стороны в сторону. Завороженная, Таня произнесла:

– Я думаю, почему она сказала про кофеварку? Она ведь могла сказать что угодно: вон ту книгу, вон тот кактус… Толстая не подарила бы кофеварку.

– Да? – Вова обернулся и снова был тем же Вовой, с которым они десять минут назад ели дыню. Он улыбался, и в его улыбке была вся их будущая совместная жизнь. – Ты, наверное, из тех, кому сложно делать подарки.

– Почему? Мне кажется, наоборот.

Вова посмотрел заинтересованно:

– Что ты любишь, чтобы тебе дарили?

Таня задумалась.

– Для меня значимый подарок… от тебя, например… был бы не вещью. А, скажем, если б ты решил одарить меня избеганием-смотреть-на-меня-по-утрам, когда мы просыпаемся вместе. Пока я не пойду в ванную и не приведу себя в порядок…

Вова замер. Затем он поставил обратно на полку железного петуха и сказал:

– Это намек на то, что мне лучше не ночевать у тебя?

– Ты что, – изумилась Таня. – Я вовсе не это имела в виду… я…

Но он уже начал собираться. Он ничего не понял.

Когда Вова ушел, Таня собрала простыню и наволочки, перепачканные дынным соком, и понесла их в ванную. У нее самой были липкие руки и ноги. Она залезла в ванну и стала отворачивать кран, но там не оказалось горячей воды, и Таню облило ледяной струей. Дрожа, она выскочила и кинулась в комнату. Села перед телевизором и завернулась в одеяло.

Она смотрела передачу об истории кетчупа, когда ее посетил приступ вселенского стыда. Такого, что если б она сейчас шла по улице, то бросилась бы бежать куда глаза глядят… А так она просто закрыла лицо руками. Ей было стыдно быть Таней.

Глава 6

Положите на все с прибором, или Сокровища флибустьеров

В день рождения жены Саша подарил ей денег. Или что-то из одежды – это как посмотреть. То есть он просто сказал: «Купи себе шмотку, от меня». И чмокнул ее в холодную щеку, даже не надеясь, что ядовитая супруга превратится в принцессу. Вечером им предстоял ритуальный поход в ресторан с ее родственниками, и Саша, вздохнув, отправился стричься.

Влада он застал в мрачном расположении духа. Тот молча кромсал вокруг Сашиных ушей и не поднимал глаз от его затылка. Наконец Саша не выдержал:

– У тебя все нормально?

Парикмахер насупился:

– Да задолбало все.

В эти два с половиной слова он уложил всю сложную проблематику человеческой жизни.

Его смена заканчивалась как раз после Саши. Они вместе вышли на улицу; было холодно и промозгло. Ветер набрасывался на людей, как собака, вцеплялся зубами в полы плащей и остервенело крутил их, пытаясь изорвать в клочья. Тучи над головой набухли темно-синим и загудели. Саша поднял воротник; Влад надел капюшон и стал похож на маленького грустного рэпера откуда-нибудь из Бронкса.

– Ты куда сейчас? – спросил Саша, больше из вежливости, чем из интереса. Внутри у него тоже было промозгло.

– Не знаю… Хотел по магазинам пройтись, да че-то настроения нет. Наверное, в забегаловку какую-нибудь заскочу, перекушу.

Саша обрадовался:

– Я тут кафешку знаю одну. Пошли вместе, выпьем по пиву.

Влад удивился. Но сказал:

– Пошли.

Саша и сам не ожидал от себя такого. Он не умел сближаться с людьми, да и не хотел. Он давно понял, что от людей одни проблемы.

С другой стороны, как было когда-то с Витей? Они оба получили пару по русскому и сели покурить вместе на лестнице. Слово за слово – и стали в итоге партнерами и королями салатов.

Кафешка была настоящей дырой, но там хорошо готовили. Их встретила новая официантка, Саша ее раньше не видел. Молодая, с огромным бюстом. Она склонилась над Владом, помогая ему выбрать второе, и ее грудь едва не вывалилась из декольте прямо на стол.

– Ох блин! Вау! Фффф, фффф… – выдавил из себя Влад, когда она ушла. – Ты прикинь!

– Не говори! Даже настроение поднялось.

– Лично у меня – нет. Мне она все равно не даст, так что лучше бы не дразнила.

Саша не согласился:

– Даст, если приложишь усилия.

– Хочешь сказать, я могу отвести ее в туалет и там отыметь? Сомневаюсь.

– Это, конечно, вряд ли. Но если начнешь заходить почаще, цветы дарить, комплименты делать, потом подстрижешь красиво – все, она твоя.

– Ну и на фиг мне столько времени на нее тратить? Кончается все одинаково. Колготки по всей квартире развесит и будет стонать, что я мало зарабатываю…

Саша сказал:

– Если так рассуждать, вообще без секса остаться можно.

Потом понял, что вообще-то согласен с Владом – от людей ведь одни проблемы, – и добавил примирительно:

– Ладно, забей.

А Влад вдруг сказал:

– Знаешь, о чем я мечтаю? Я в детстве увлекался археологией: ездил в Крым на раскопки, был следопытом. И однажды мой дядя – он умер уже, под машину попал, – привез мне карту. Такую, знаешь, от руки нарисованную. Он был моряком: лет двадцать плавал, где только не побывал… так вот, на этой карте показано, где зарыт клад. Местечко одно в Южной Америке. С тех пор я мечтаю туда поехать и откопать этот клад.

Влад вооружился хлебом и ложкой и принялся за гороховый суп. Саша последовал его примеру – медленно, с застывшим удивлением на лице. Он был поражен. Человек, который выбрал в качестве дела своей жизни стричь чужие нечистые волосы, может, оказывается, хранить в себе такие прекрасные, звеняще-сказочные мечты. Он тут же зауважал парикмахера и стал на него посматривать по-новому, свежим взглядом.

– Думаешь, настоящая карта? Откуда он ее взял? Может, этот клад откопали давным-давно?

Влад невозмутимо вытер тарелку хлебом:

– Дядька рассказывал, что выиграл ее в баре у старого аборигена. Сам он тогда молодой был и не поверил, что настоящая. Но сохранил на память. А потом, когда стал постарше, начал анализировать: как все было, что ему тот старик говорил… Ну и пришел к выводу, что она настоящая. Там типа пираты в восемнадцатом веке зарыли золото. Дядька все хотел туда съездить, но так и не сподобился. В общем, отдал мне карту – говорит, вдруг у тебя получится.

– Ну а ты чего?

– Ничего.

– В каком смысле?

– У меня бабла лишнего нет, я в съемной квартире живу. Один перелет знаешь сколько стоит? А это все не в аэропорту закопали. Может, там еще три дня по джунглям тащиться… Я пытался маршрут построить, но это сто лет назад было. Все заново надо просчитывать.

Саша вдруг стал подозревать нехорошее. Сидел и думал: с какой стати Влад ему все это рассказал? Может, увидел, что у него водятся деньги, и решил попросить материальной помощи? В голове у него начали постукивать клавиши калькулятора. А потом ни с того ни с сего поперли картинки: знойный берег, чистое море, сомбреро, фляги с водой, пистолеты, кактусы. И так захотелось скакать по саванне на мулах, размахивать мачете… Неожиданно для себя Саша выпалил:

– Давай договоримся пятьдесят на пятьдесят? И поедем. Твоя карта, мои билеты.

Влад уставился на него и замер. Видимо, ни о чем таком он даже не помышлял и денег клянчить не собирался.

– Ты серьезно?

Он стал похож теперь не на грустного рэпера, а на грустного маленького эль мариачи. «Ке ора сон ми корасон…»

– Серьезно, поехали! Это ж другое полушарие? У них там как раз весна начинается, классно…

– Надо подумать, – недоверчиво пробубнил Влад.

– Думай. На крайняк просто прокатимся, попутешествуем. Даже если ничего не найдем.

– Получится, что ты бабло просто так потратишь.

– Ну и фиг с ним. Еще заработаю.

Влад погрузился в раздумья, и даже официантка, нагнувшаяся за пустой тарелкой, не смогла его отвлечь. Затем он пожал плечами, сопровождая этим жестом неведомую Саше мысль, отхлебнул пива и сказал:

– Почему нет.

Жена была одета в атласное платье, украшенное кружевными цветами. Оно сидело тесно и подчеркивало недавно обновленную грудь. Ее день рождения совпадал с государственным праздником, и в ресторане все были разодеты в пух и прах и уже немного пьяны. У Саши и так было фиговое настроение, не хватало только теток в перьях и мужиков с багровыми физиономиями.

У стола, как всегда, разыграли пантомиму под названием «кто с кем сядет», с крайней серьезностью, как будто судьба торжества зависела от рассадки. Положение в пространстве было по-настоящему важным только для Саши – в идеале он хотел бы оказаться вообще на другой планете. Но обнаружил себя, как назло, рядом с женой.

Меню принесли не сразу, и все были вынуждены оглядеть интерьер – тяжелые портьеры, лепнину и позолоту. Теща, перезревшая дама с начесом, сделала одухотворенные брови домиком и приложила пухлый пальчик к губам. («Кинокомедия», – злобно подумал Саша.) Брат жены, молодой человек двадцати лет, покосился на свой мобильник и заерзал на стуле; он явно намеревался вскоре куда-то сорваться. Морщинистый тесть в сером костюме покашливал. Оксана изучала поверхность стола. Ей было неловко: она не знала, что делать, куда положить руки, и старалась вообще не дышать. Саше стало ее жалко. Он весело подмигнул ей. Девочка покраснела.

Заказали язык, заливное, салаты, осетрину, паштеты. Оксане достался суп-пюре с креветками и сухариками.

– Мам, а можно мне кока-колу? – спросила она так тихо, что ее голос можно было бы заглушить шорохом страниц.

В ответ жена брякнула:

– Разумеется, нет! Это вредно.

Оксана съежилась.

– Принесите девочке кока-колу, будьте добры, – сладко проговорил Саша в адрес проходящего мимо официанта.

Взгляд, который достался ему от жены, наверное, мог бы превратить его в кучку фекалий, но это подпортило бы вечер. И потому супруга расплылась в улыбке:

– Хорошо, в честь МОЕГО ДНЯ РОЖДЕНИЯ можно…

Семейство сидело, не шелохнувшись. Когда принесли и разлили водку, тесть вопросительно посмотрел на Сашу и сам взялся произносить тост.

– Дорогая Аллочка! – начал он. А Саша в это время задался важными вопросами.

1) Как вышло, что он сидит в этот момент с совершенно чужими ему людьми?

2) Почему эта неприятная женщина обитает в его квартире, роется в его вещах, позволяет себе смеяться над ним?

3) С какой стати она распоряжается не только его имуществом, но и его временем, настроением и даже фамилией?

Саша удивлялся, не находя ответов на эти вопросы. Так бывает во сне: ты попадаешь в предлагаемые обстоятельства и должен волей-неволей существовать в них, хотя вроде бы понимаешь, что все это бред. Вот и Саша залип в какой-то кошмарной жизни и был не в силах проснуться.

Он покосился на жену, на ее злые губы, на дрожащие гипюровые цветы и удивился еще больше. Он помнил, как женился на милой девушке с красивой улыбкой, и тогда его не смутил даже тот факт, что у нее была маленькая дочь – кстати, он так и не узнал от кого.

Сидящие за столом между тем начали чокаться; видимо, окончился тост. Саша протянул рюмку и чокнулся с братом жены Вованом. В глазах Вована читались тоска и смертная скука, и они с Сашей поняли друг друга без слов.

Праздник продолжался. Несмотря на водку, родственники по-прежнему сидели прямо, напряженно жевали и мило рыгали в кулак. «Рыба хорошая, да… Только вот соли маловато. А помнишь, мы у Нинки заливное ели? Она еще туда какую-то зелень такую положила…» Жена тоже что-то рассказывала. Она упорно творила иллюзию, для чего изредка обращалась к Саше с вопросом: «Да, Саша?» Он отвечал «угу», не прислушиваясь.

Когда музыканты во фраках заиграли Puttin’ On the Ritz, а маленькая армянка влажно запела, из-за соседнего столика выскочила плотная женщина в обтягивающих штанах. Она начала танцевать, и ее попа задвигалась, как огромная мармеладина, выписывающая в воздухе букву «о», затем «ф», а еще позже – тире. Но Сашу внезапно толкнули в бок, и он встретил взгляд жены, холодный и электрический.

Еще через полчаса он начал изнемогать. Вован тоже крутился на месте и тыкал вилкой в кусок осетрины, пытаясь сделать из него рыбную марлю. Оксана смотрела сквозь людей и предметы куда-то в космическое пространство, рот ее приоткрылся. Саша дождался, пока она ощутит его взгляд, и скорчил ей рожу. Она едва сдержала улыбку. Они стали веселиться вдвоем, пока остальные что-то бубнили о мягкой мебели, кем-то испорченной. Саша изображал сидящих за столом по очереди. Оксана прыскала в кулак, делая вид, что поперхнулась. Вован тоже начал смотреть на Сашу и улыбаться. Вдруг прозвенел голос жены:

– Немедленно прекрати! Иначе щас выйдешь из-за стола и будешь сидеть в гардеробе, пока мы тут не закончим!

Она обращалась к Оксане. От испуга девочка сделалась меньше в размере и вжалась в кресло. Саша дождался, пока возобновится разговор за столом, и продолжил кривляться. Тут же его больно ущипнули и зашипели в ухо:

– Если я еще раз тебя на этом поймаю, что мне сделать?!

«Обосраться», – подумал Саша. Вместа ответа он зажевал огурец и задумался. Накануне он дал себе слово стойко вынести пытку женой, но сейчас понял, что слово не сдержит. Внутри у него начал закипать какой-то первородный, дообезьяний даже бульон, не восприимчивый к увещеваниям разума. Горло его сдавило, на лбу появились капельки пота. Возможно, он даже затрясся. Тут жена повернулась к нему и сказала:

– Слушай, ты же не дома. Ты можешь хоть пару часов побыть человеком, а не свиньей?

Все за столом затаили дыхание. А Саша встал, отодвинул свой стул и сказал:

– Расплачивайся сама, без моего участия. Всем привет.

В конце он хотел прибавить ругательство, но передумал. Достаточно было того, что он знал: жена не взяла кошелек. В ее блестящую сумочку не влезло ничего, кроме пудреницы.

Саша направился к выходу. Он был чрезвычайно зол, но по мере удаления от жены и ее семейства ему становилось легче. На улице он окончательно пришел в себя. Свежий воздух, огни, запах кофе из открытой двери закусочной… Он прошелся вверх по бульвару, подышал, поулыбался красивым девушкам. Уселся на лавку недалеко от застывшего Есенина и достал телефон.

Впереди был почти целый вечер. Саша начал листать имена в записной книжке. Перелистал все, дошел до «Хитоми», задумался. Потом вернулся опять в начало, к «Анастасии Викторовне».

– Добрый вечер, – смущенно буркнул он в телефон.

– Привет. Ты как?

– Так себе. Отмечаешь?

– Уже нет. Я у подруги была, только вернулась.

– Понятно. С Петром ходили?

– Он… в командировке. Послезавтра вернется.

Возникла пауза. Саша пытался придумать, как бы ему напроситься в гости. Но так, чтобы не напрашиваться.

– Приедешь? – спросила Анастасия Викторовна.

– Ага. Через полчаса буду.

Он вызвал такси. Всю дорогу ему было радостно и спокойно. Но, приближаясь к цели, Саша отчего-то заволновался и попросил высадить его раньше, у магазина. Купил шампанское и торт. Расстроился, потому что пошлятина. Луше бы взял вино и сыр. Или хамон. Или и то, и другое. Но торт был уже куплен, выкинуть жалко.

С момента их разговора прошло больше, чем полчаса, но Саша все равно постоял под деревом у подъезда, ожидая, пока разойдется толпа местных бабушек. Зачем, он не знал. И только после этого стал подниматься по лестнице.

Примерно в это же время жена его обзванивала подруг, упрашивая их подъехать к ресторану и привезти денег. Подруги не хотели никуда ехать, у всех было праздничное застолье. Совокупных средств, имевшихся у родителей и младшего брата, хватало на оплату только выпивки и одного из салатов. К тому же брат своих денег отдавать не хотел и подло сбежал, утверждая, что у него деловая встреча. Было похоже, что он злорадствует. Наконец, одна из подруг приехала на такси, расплатилась, забрала пострадавшую и отвезла домой, всю дорогу ругаясь. Мол, у Ленки «муж покруче твоего будет, и то себе такого ни разу не позволял. Ты сама виновата. Разбаловала мужика, а теперь расхлебывай». И только оказавшись одна в своей спальне, Алла бросилась на кровать и стала рыдать, потеряв где-то, как Золушка, туфлю[14].

Ночью по квартире Анастасии Викторовны разгуливал карлик. Он переваливался как пингвин и бормотал себе под нос. Принюхивался и вертел мордочкой. Совал нос повсюду и вел себя по-хозяйски.

Нашел цепочку и положил в карман.

Маленький зонтик засунул в заплечную котомку.

В коридоре он приметил блестящий предмет, но споткнулся о чей-то тапок и кубарем покатился в угол.

Некоторое время он пролежал в углу, безобразно ругаясь. Потом выполз, не без труда встал на ноги и отправился на кухню. Там он повис на дверце холодильника, как кот, открыл его и начал рыться на полках. Открывал контейнеры и пакеты, все пробовал на вкус. Откусывал от котлет, от брикетов масла и сыра, от яблок и слив, засовывал пальцы в соус и суп, чтобы затем облизать. То, что ему понравилось, он вытащил и разложил на полу. Потом стал отъедаться, так и не закрыв холодильник.

Анастасия Викторовна металась в постели: ей снилось, что она спит, а кто-то бродит в ночи по квартире, шлепает по полу и стучит посудой. Ей было душно и гадко.

Саша лежал на кровати в позе звезды и едва слышно посвистывал носом. Анастасия Викторовна продолжала волноваться во сне, пыталась скинуть его огромную, как бревно, руку. В конце концов она проснулась от жажды. Села в кровати, медленно спустила ноги на пол. И встретилась взглядом со злобным маленьким существом. В ту же секунду Анастасия Викторовна закричала – так, что в соседней квартире алкоголики вышли из спячки. Там, за стеной, обрушилась и покатилась пустая тара.

Когда Саша вскочил и зажег свет, карлика уже не было и в помине.

– Что, что такое? – он тер глаза и зевал.

Анастасия Викторовна сбивчиво объясняла:

– Я видела… черта. Только не подумай, что я сошла с ума. Я его правда видела… Два таких глаза… Два страшных глаза…

Саша осмотрел комнату.

– Где ты его видела? Здесь, что ли?

– Да… Вот тут он сидел. Такой небольшой.

Саша усмехнулся:

– Так. Я сейчас выключу свет и кое-что тебе покажу.

Он щелкнул выключателем. В темноте стали видны два красных огонька: один на DVD-плеере, другой на телевизоре. Две красных точки действительно выглядели зловеще.

– Ну, поняла? – сказал Саша и зевнул. – Я завтра плеер переставлю повыше, чтоб тебе глаза сатаны не мерещились. Спи давай.

Он увлек ее обратно на постель и тут же захрапел. Но Анастасии Викторовне еще долго не удавалось заснуть.

Наконец она задремала и оказалась на детской площадке. На голове у нее была желтая неприятная шапка, колючая и мокрая от снега. Злые дети вокруг почему-то дразнили ее. Тогда она сняла дурацкую шапку и бросила ее в сугроб, подальше. Потом у нее ужасно болела голова, раскалывалась, была полна немыслимого жара… И вдруг Анастасия Викторовна умерла. Она одиноко лежала под простыней в морге детской больницы, в холодном гулком помещении, где иногда раздавалось металлическое бряцанье и странные вздохи. Холод охватывал ее со всех сторон…

А за стеной алкоголики уже начали выяснять отношения: оттуда доносились грозные слова «мудак» и «сучара».[15]

Глава 7

Жизнь сгущается, как сметанный соус

Таня вела Митю в школу: тянула прочь от самых глубоких луж и следила, чтобы он не запачкал штаны. Митя послушно топал рядом и, против обыкновения, не задавал вопросов о курах. Ребенок как будто чувствовал, что ей не хочется разговаривать. А Таня страдала. Вчера она пятнадцать минут курила под крышей, с которой опасно свисала какая-то балка, надеясь, что на этом окончится ее земной путь. Балка, правда, осталась на месте, Таня замерзла и ретировалась ни с чем. Дома она продолжила мучиться.

А дело было вот в чем. После того злополучного вечера, когда она предложила Вове подарить ей несмотрение-на-нее-по-утрам, Вова будто бы раздвоился. То он приглашал ее выпить кофе, гладил по голове, а потом все оканчивалось грандиозной постельной сценой[16], то словно бы забывал, что их связывают какие-то отношения, вел себя холодно и жестоко над ней подшучивал. Время от времени он посылал ей загадочные смс, в которых сообщал, что она – холодная женщина-изверг. Очевидно, он ее с кем-то путал. Влюбленная Таня ничего не могла понять. При этом, вне зависимости от фазы, Вова просил ее то отвести Митю к врачу, то сходить на родительское собрание, то купить детских носков. Таня исполняла все в точности и даже начала полагать, будто участвовать в воспитании ребенка – ее прямая обязанность. Митя такому положению дел был только рад.

Решив, что Таня и его сын похожи, Вова периодически с ней консультировался:

– Слушай-ка, объясни мне, почему Митя моет тарелку только за собой, а за мной не хочет? Он что, обнаглел? То есть когда я его прошу – «помой мою тарелку» – он моет. А если не попрошу – никогда. Так и оставляет грязную в раковине, блин.

Таня на секунду задумывалась и отвечала:

– Просто он очень четко разделяет себя и других людей. Он выстраивает границы между собой и миром. Иначе этот мир так… надвинется, что с ним невозможно будет справляться!

– Понятно, – скептически хмыкал Вова.

Тем не менее, в Тане Митя видел всего лишь Таню и даже не помышлял о том, чтобы превратить ее в маму или хотя бы в мачеху (оба этих слова равно ее пугали). Он просто дружил с ней, держал ее за руку и в целом очень ее одобрял. Позавчера Таня пришла, чтобы покормить Митю ужином и уложить его спать. Пока она варила на кухне гречку, Митя соорудил из конструктора космический лайнер и прилепил ему на борт бумажку, на которой было написано: «МАМА, ПАПА, МИТЯ». Видимо, эти трое должны были улететь вместе в космос, прочь от глупой несчастной Земли.

Провожая Митю до школы, Таня думала о том, что и ей хотелось бы улететь на другую планету, бродить по дивным флюоресцентным джунглям и смотреть на струящиеся перламутровые цветы. И еще там были бы смешные ушастые птицы с зеркальными перьями, и птицы-ежи, и птицы с мягкими клювами, и фиолетовые вафельные баобабы, и деревья, похожие на грибы…

В школьной раздевалке наглый богатый мальчик ткнул Митю в бок и самодовольно сказал:

– Сегодня даже не думай просить у меня айфон поиграть. Не дам.

Его мама с крашеной шевелюрой в виде метлы мило осклабилась. Митя стал смотреть в сторону и молча снимать ботинки, а Таня едва не задохнулась от возмущения и обиды. На прошлой неделе Митя рассказывал, что этот мальчик назвал учительницу по рисованию сукой.

Выходя из школы и дрожа всем телом, Таня у себя в голове выговаривала мамаше с метлой:

– Если у вас есть средства покупать ребенку дорогие гаджеты, это не значит, что он может безнаказанно унижать тех, у кого таких гаджетов нет… Ваш сын полагает, что назвать учителя сукой – в порядке вещей. Видимо, его родители так общаются дома… Вы, наверное, хотите, чтобы ваш сын добился успеха в жизни? Айфон ему в этом не поможет. С таким уровнем культуры можно подъехать на джипе к супермаркету, но на что-то большее его не хватит!

Неистовая, пылкая Таня. Она очень жалела о том, что не могла сказать всего этого вслух. Только внутри головы она могла говорить с кем угодно о чем угодно.

От обиды за Митю на глазах у нее выступили слезы, а в горле стало сухо – как будто вся нужная влага решила в этот момент вытечь наружу. Стараясь убедить себя в том, что от мерзавцев ребенка не убережешь и пускай наращивает толстую кожу или даже панцирь, она стала переходить дорогу. И тут перед светофором случилась авария: черный пассат поцеловался с зеленой альфа ромео. Посыпался пластик разбитой фары; прохожие начали замедлять шаг и смотреть, что будет. Почти против собственной воли Таня тоже затормозила.

Из пассата вышел здоровенный пузатый мужик в синем свитере и черных брюках. Его круглый череп был пострижен коротким ежиком, а бесцветные глаза смотрели недобро. Мужик сунул руки в карманы и стал покачиваться с пятки на носок, дожидаясь, пока из альфа ромео вылезет водитель. Однако тот почему-то медлил и выходить не торопился. Тогда пузатый не вытерпел и крикнул:

– Ну выползай, выползай!

Вскоре дверь альфа ромео открылась и оттуда вынырнул небольшой человек. Он был неопределенной наружности, черноглаз и черноволос. Если он и трусил, то, во всяком случае, старался не подавать виду. Человек поозирался по сторонам с нагленьким выражением лица и плюнул прямо под ноги водителю пассата, как бы говоря: «Я крутой, а ты чмо». Более того, он вдруг начал разговаривать по телефону через висящий на ухе блютус. Из-за этого устройства он походил на тощего кота, которому мальчишки для смеха прилепили на голову железяку:

– Севик, привет. Я задержусь, ага… Да тут на дороге поцеловался с одним, бл… Ага. Да не-е… Не гони, не гони, Севик, все нормально. Не надо разбираться, тут делов-то… Скоро буду, ага.

Все это время водитель пассата играл желваками. Увидев, что разговор окончен, он произнес, по-прежнему держа руки в карманах:

– Ну че, поговорил? Молодец.

Мелкий обернулся, смерил оппонента взглядом и, совершенно не смутившись, заявил:

– Ну.

От подобной дерзости здоровый даже немного оторопел:

– Слышь, ты не нукай. Ты в курсе, что у меня главная дорога?

– В курсе. Я всех пропустил, кто был близко. А ты в курсе, что тут допустимая скорость сорок кэмэ? А ты сколько шел? Восемьдесят?

Мелкий слегка подпрыгнул и заулыбался ехидно.

Пузатый помедлил и выговорил, словно бы удивляясь:

– Ну ты бо-орзый… Тебе че, бль… удостоверение показать?

– Удостоверение? Да я те сам могу показать.

Некоторое время водители пострадавших автомобилей еще угрожали друг другу удостоверениями. Скорее всего, мифическими, так как ни тот, ни другой их в итоге не достали. Кончилось все тем, что оба разошлись по машинам, чтобы дождаться приезда ГИБДД, но продолжали перебранку. И кричали уже из-за полуприкрытых дверей:

– Че?! Че ты сказал?!

У обоих на ветровых стеклах имелись иконки. Видимо, они были не очень уверены в собственных силах и договаривались с небесными покровителями при помощи оберегов. Портреты святых были тоже своего рода удостоверениями: они удостоверяли, что сидящий в автомобиле контролируется некоей вышестоящей инстанцией. Эти люди не были приучены отвечать за себя. Таня пошла домой, и только самые стойкие из зевак остались смотреть спектакль до конца, все еще надеясь на драку.

Авария дочь мента. Авария дочь минтая. Минтай дитя солнца и моря. Amore, ну ладно – sorry. Происшествие сын барабули. Барабуля судьба бабули. Марк Судак – продюсер Мэрайи Кэри. Закрывайте скорее двери. Пора перестать покупать таблоиды. Москву переполнили гуманоиды.

Время, эта трудноосязаемая субстанция, имеет свойство меняться самым причудливым образом. Поскольку, согласно открытому Эйнштейном закону, оно относительно. Но Тане не требовалось перевозить будильник на Марс со скоростью, равной скорости света, чтобы открыть свой собственный очень похожий закон. Время, проведенное ею отдельно от Вовы, не течет и не тянется – оно просто стоит на месте. Или даже откатывается назад, если это вообще возможно. Время между полученной эсэмэской от Вовы и встречей с ним двигается со скоростью, равной недвусмысленности его сообщения. А время во время встречи течет так стремительно, как будто бы проливается в невидимые прорехи в пространстве.

Сейчас, когда свидание с Вовой даже не предвиделось, время застывало на месте, превращалось в желе, и Таня двигалась в нем медленно-медленно, как залипшая муха.

Она ела кабачковую икру, рассматривая разводы краски на оконной раме. Это окно было многократно ошкурено и перекрашено Таней, но так и не приобрело желаемого облика. Оно все равно оставалось жалким. Таня пыталась себя успокоить: мол, это особая эстетика. Некоторые специально не шпаклюют стены, а красят бетонные плиты, сохраняя все неровности и дефекты – таким образом создается интересная поверхность… Но это объяснение ее не утешало. Может быть, разгадка заключалась в слове «специально», означающем сознательный выбор?

Примечания