Элис Робб

Зачем мы видим сны. Преобразующая сила осознанных сновидений

Но что, если лицо исчезло, а улыбка осталась? Сьюзен Зонтаг. Благодетель

Введение

Все лето 2011 г. я копала ямы и обсуждала свои сны. Через две недели я прочла все романы, которые привезла с собой в глухую деревушку Непена в Андах, где вместе с сокурсниками и профессором из Перу раскапывала остатки культуры Моче. Большую часть моего чемодана занимали объемные дождевики и запас баночек арахисового масла; я и представить себе не могла, сколько у меня появится свободного времени в условиях ограниченного доступа к интернету, который зависел от капризов эксцентричного владельца кафе. Когда мой друг Джеймс вручил мне потрепанную книгу в мягкой обложке с изображением человеческого мозга, в который проникали солнечные лучи и клубы облаков, я с трудом заставила себя отбросить скепсис.

Просматривая содержание, я невольно закатывала глаза при виде таких глав, как «Жизнь – это сон» и «Репетиция жизни». Я морщилась, читая список упражнений: эксцентричная «техника двух тел», забавная «техника сна лотоса и огня», подозрительная «техника отсутствия тела». Книга Стивена Лабержа «Практика осознанного сновидения» была похожа на типичное скучное руководство по самосовершенствованию в духе нью-эйдж, но, поскольку до ближайшего книжного магазина с литературой на английском языке нужно было ехать шесть часов на автобусе, выбора у меня не было.

«Известно, что жизнь коротка, – писал Лаберж. – На самом деле она еще короче, поскольку от четверти до половины жизни мы проводим во сне. Большинство из нас в основном не осознают своих снов. Наш сон не осмыслен, и это приводит к потере многочисленных возможностей сознательной полноценной жизни»[1]. В состоянии, которое Лаберж назвал «осознанным сновидением», спящий человек понимает, что он спит, и после некоторой тренировки может научиться управлять сюжетом сна. Я заинтересовалась.

Большинство людей хотя бы раз в жизни сталкивались с «осознанным сновидением», но только от 10 до 20 % переживали это состояние регулярно[2]. Некоторым представителям этого меньшинства осознанные сновидения доставляли такое удовольствие, что становились хобби или своего рода средством самопомощи. Осознанные сновидения могут быть даже более яркими, чем реальность; они способны приносить огромное удовольствие, в том числе сексуальное удовлетворение. (Одна женщина-психолог утверждала, что достигает оргазма примерно в одной трети своих осознанных сновидений, и измерение амплитуды пульсаций ее влагалища показало, что оргазмы во сне соответствовали реальным физиологическим изменениям[3].) Другие используют осознанные сновидения для избавления от кошмаров или для репетиции сложных жизненных ситуаций. Самым ярким из всех моих воспоминаний о том лете в Перу – как я пила писко в пустыне, как нашла мумифицированное тельце ребенка и разворачивала его в совсем не подходящих для научных исследований условиях – стало воспоминание о моем первом осознанном сновидении.

В девять часов я забралась на нижнюю койку и свернулась калачиком в спальном мешке, измотанная от физической нагрузки и монотонности раскопок. Поставив будильник на пять утра, я почти мгновенно уснула – мое тело слишком устало, чтобы позволить мыслям бродить по обычным, заполненным тревогой тропинкам. Потом картинка изменилась. Летний день – не лето в Андах с его прохладой и пасмурными ночами, а настоящее лето, такое жаркое, что ты прыгаешь в воду и потом высыхаешь на солнце. Я наслаждалась теплом, которого мне так не хватало, брела по воде какого-то идиллического пруда, совершенно мне не знакомого. В реальной жизни я не очень люблю плавать; меня не привлекают физические упражнения без отвлечений в виде подкастов или украшений Pandora. Но на этот раз все было иначе – чувственно и естественно. Я ощущала каждую клетку своего тела, прикосновение прохладной воды, пронизанный светом воздух, сюрреалистический лес, великолепная зелень которого окружала пруд со всех сторон. Проснулась я в эйфории.

Воспоминание об этом сне не было затянуто туманом, как обычно бывает со сновидениями; даже по прошествии нескольких лет подробности нисколько не потускнели. Но я испытывала не только радость, но и смутное беспокойство. Я провела ночь не в своем спальном мешке в пыльном общежитии в Перу – меня словно перенесли в другое, далекое место, и мне там понравилось. Прогулка к пруду перевернула мое представление о реальности, и я не могла объяснить свои ощущения – они походили бы на безумие. Но я точно знала, что хочу туда вернуться.

Остаток лета мы с Джеймсом тренировались по советам Лабержа. Соскребая грязь с древней керамики, мы рассказывали друг другу о снах, которые видели ночью. И постоянно, до отвращения, повторяли мантру Лабержа: «Сегодня у меня будет осознанное сновидение». А еще мы придумали свою мантру: «Сегодня я полечу к Луне». Мы научились распознавать признаки того, что мы спим, например полеты или встречи с умершими людьми. Каждые два часа мы проводили тест на реальность, как называл его Лаберж, спрашивая себя, бодрствуем мы или спим. Лаберж обещал, что когда этот трюк войдет в привычку, то он приведет в действие механизм сознательных сновидений.

Критерий интересного разговора значительно снижается, когда ты целый день ковыряешься лопаткой в песке, но даже после того, как я уехала из Перу и количество собеседников уже не ограничивалось четырьмя, а в моем распоряжении был высокоскоростной Wi-Fi и целые библиотеки книг, я все равно думала о снах. Они были гораздо богаче и загадочнее, чем я представляла раньше.

Я начала вести дневник сновидений, каждое утро тщательно записывая в кожаный блокнот на спирали все, что могла вспомнить о своих снах; я читала, что важно записывать сновидения каждый день, даже если они фрагментарные и скучные. Результат не заставил себя долго ждать. Через несколько недель записи в моем журнале изменились: от «Ничего не помню» или кратких, неуверенных фраз («Я видела Щелкунчика?», «Это был паук?») до двух или трех длинных и сложных историй почти каждую ночь. Моя новая ночная жизнь была ничуть не менее активной – и такой же увлекательной, – как и часы бодрствования. Это меня потрясло: я поняла, что видела подобные сны всю жизнь, но быстро их забывала, позволяя им исчезнуть, словно их никогда и не было. В какие приключения я пускалась, о которых потом не помнила? Какие возможности – что-то понять или просто отвлечься от действительности – я упустила?

Овладеть новым навыком – особенно таким, который может изменить восприятие мира – непросто. Для изучения нового языка требуется несколько лет упорного труда. Для медитации нужно терпение и регулярная практика, которая не всегда приносит удовлетворение. Прогресс медленный, зачастую почти незаметный. Но улучшить свою жизнь во сне довольно просто – достаточно увеличить время, посвященное мыслям о снах, от нуля до одной или двух минут в день, перед сном напомнить себе о намерении запомнить сновидения или утром потратить пару минут, чтобы записать их или надиктовать на смартфон. Результат достигается быстро и без особых усилий. Награда – перемены в жизни. Осознавать свои сны – все равно что получить доступ к источнику ранее недоступных фантазий и страхов, сигналов из подсознания и творческих решений задач и проектов.

В последние годы ученые выяснили, как лучше запоминать сны и методично использовать их силу. Но люди интересовались снами на протяжении тысячелетий. Некоторые исследователи убеждены, что первые произведения искусства – наскальные рисунки – наши предки создали под впечатлением образов, увиденных во сне. Дневники сновидений считаются одними из древнейших произведений литературы – их находили и на руинах Древней Греции[4], и среди артефактов средневековой Японии[5].

Мы живем в мире, построенном на снах. На протяжении всей истории, во всех уголках мира сны неизменно привлекали людей и служили руководством к действию. Мы относились к сновидениям как к предсказаниям будущего и весточкам из прошлого, как к посланиям от божественных сил или собственной психики. Сновидения позволяют нам воспринимать то, что мы потеряли, и то, чего никогда не имели. Во сне парализованные люди могут ходить[6], а слепые – видеть. Врачи используют сны для диагностики; художники – как источник вдохновения. Умирающие находят успокоение в ярких картинах прошлого, в сновидениях, которые размывают границы сознания и ставят под сомнение реальность. Политики и герои мифов обращаются к снам, чтобы принять решение, или сослаться на них для оправдания войн. Лидеры использовали сны во благо (когда Ганди в 1919 г. выступил против ограничения гражданских свобод индийцев, он сказал, что ему приснилась общенациональная забастовка[7]) или во зло (на видеороликах, выпущенных после атак 11 сентября, Усама бен Ладен и его последователи рассказывали о снах, в которых они видели пилотов, самолеты и рушащиеся здания[8]). Менее 3 % людей утверждают, что никогда не запоминают своих снов[9], но даже для них важно знать, что сны являются мощной и зачастую недооцененной силой, стоящей за созданием знаменитых произведений искусства, за обретением веры в Бога или за политическими событиями.

Наше сегодняшнее пренебрежение снами – это не только историческая аномалия, но и интересный парадокс современной культуры. Люди стремятся узнать результаты новейших исследований сна, хотя ученые даже не достигли согласия, зачем каждую ночь мы отключаем сознание. Мы хотим знать, как экраны компьютеров и ритм современной жизни влияют на сон. Мы прислушиваемся к выводам о необходимости как минимум восьмичасового сна для сохранения здоровья, красоты и хорошего настроения – или о том, что достаточно спать всего шесть часов, а некоторым людям хватает и трех-четырех.

Вместе с тем мы планируем и оптимизируем свое время, покупаем фитнес-трекеры и приложения для телефона, чтобы считать минуты, проведенные в спортзале, на работе и за любимыми занятиями; мы страдаем от «синдрома упущенной выгоды». Но, игнорируя свои сны, мы упускаем возможность пережить приключение и укрепить психическое здоровье в течение пяти или шести лет (от 20 до 25 % времени сна). Сон обычно рассматривают как средство достижения цели – инструмент для обеспечения продуктивной работы днем, улучшения памяти, регулировки обмена веществ, поддержания иммунной системы. Но вслед за Лабержем мы вправе спросить: «Обречены ли вы проспать треть своей жизни? По-видимому, да. Однако согласны ли вы проспать и собственные сновидения?»[10]

До недавнего времени науки о сновидениях не существовало. По причинам как практическим, так и философским тайна сна была отдана на откуп магии и религии. Сновидения трудно поддаются исследованию в лаборатории; их непросто зарегистрировать во всех подробностях, и хотя новый японский сканер способен «читать» определенные мотивы в сновидениях, проверить результат по-прежнему невозможно. Ученые, проявлявшие интерес к сновидениям, не всегда были безупречными посланниками истины, которые наилучшим образом послужили делу. Эта область привлекала огромное количество чудаков – странных, одержимых людей, готовых пожертвовать карьерой ради задачи, которую они вряд ли смогли бы разрешить. Герои этой истории иногда выходили за границы строгой науки – разрабатывали обреченные на неудачу эксперименты по проверке телепатической природы сновидений, утверждали, что сны могут предсказывать будущее, заменяли доказательства своей интуицией – при этом непредубежденность помогала им открывать неожиданные истины. Я поняла, насколько размытой бывает эта грань – серьезные ученые увлекаются неправдоподобными идеями, а хорошие идеи рождаются в самых неожиданных местах. Вопреки совету некоторых коллег, психолог из Гарварда Дейдра Баррет одобрила для публикации в журнале Dreaming, который она редактировала, статью об экстрасенсорном восприятии: «Я считаю, что научные исследования определяются подходом и дизайном. Настаивать на выводе – это антинаучно»[11].

Благодаря нескольким удачным открытиям в лабораториях и недавнему всплеску интереса к исследованиям сна сновидения наконец получили внимание, которого заслуживали, и более серьезное отношение со стороны науки. Количество лабораторий по изучению сна в Соединенных Штатах выросло как никогда; их число увеличилось с четырех сотен в 1998 г.[12] до более чем двух с половиной тысяч в настоящее время[13]. Мы признали важность сна для здоровья; во всем мире люди тратят больше пятидесяти миллиардов долларов на снотворное[14], и специалисты предсказывают, что индустрия борьбы с бессонницей будет развиваться и дальше. Несколько американских университетов открыли курсы и даже учебные программы, посвященные сну и психологии сна. Философы поставили сновидения в центр теоретических построений о связи разума и тела и о природе сознания[15].

Технический прогресс привел к революции в изучении сна, позволив ученым собирать данные о сновидениях быстрее, чем раньше, и охватывать разнообразные группы населения. В XX веке большинство исследований, посвященных сну, выполнялись с участием белых студентов колледжей. Но в последние несколько лет люди всех возрастов и со всего света начали загружать свои сны на такие сайты, как Dreamboard и DreamsCloud, и ученые смогли приступить к анализу этой сокровищницы данных.

Причина, по которой нам нужен сон, оказалась странной и одновременно серьезной – как все и ожидали. Сон играет важную роль в работе нескольких эмоциональных и когнитивных систем, помогая формировать память, решать задачи и поддерживать психическое здоровье.

Во время сна мы встраиваем новую информацию в уже существующую сеть знаний; мозг анализирует полученный опыт, отправляя самое важное в долговременную память. Сновидения о новых навыках помогают ими овладевать; тренировка задачи или изучение иностранного языка во сне могут быть не менее эффективными, чем в реальной жизни.

Сны послужили источником для появления историй, которые развлекали многие поколения читателей и вызвали к жизни научные открытия, изменившие мир. Мы должны благодарить сны за швейную машину и Периодическую систему элементов. Многие художники, писатели и композиторы – включая Бетховена, Сальвадора Дали, Шарлотту Бронте, Мэри Шелли и Уильяма Стайрона, – приписывают снам некоторые из самых знаменитых произведений.

Мы спим, чтобы избавиться от тревог и приготовиться к новому дню; мы репетируем поведение на испытательном сроке и экзаменах, чтобы реальная ситуация была нам знакома. Мы проигрываем худшие из сценариев в безопасной обстановке, превращая реальное событие в пустяк. Люди, которые видят лабиринты во сне, быстрее находят дорогу в реальных лабиринтах. Студенты, которые мучаются от ночных кошмаров перед экзаменами, показывают лучшие результаты, чем их крепко спящие товарищи. И наоборот, смены настроения, такие как депрессия, часто сопровождаются бессонницей; без быстрого сна – в этой фазе мы видим большую часть сновидений – психика начинает разрушаться. Суицидальные мысли исследователи связали с отсутствием сновидений или неспособностью их вспомнить.

Сновидения могут помочь нам понять себя; они выталкивают на поверхность глубоко запрятанные тревоги и желания, вынуждают взглянуть в лицо надеждам и страхам, которые мы даже не осознавали. Они позволяют увидеть наш внутренний мир; сон может стать ключом к распознанию эмоциональной проблемы.

Пропуск простых шагов к запоминанию и пониманию снов можно сравнить с подарком, который нам преподнес мозг, но мы даже не удосужились его развернуть. Некоторые когнитивные функции снов (например, участие в формировании воспоминаний) будут сохраняться несмотря ни на что, при условии нормального сна ночью; замечаем ли мы или нет, но сны помогают нам узнавать новую информацию и переносить новый опыт в долговременную память.

Игнорируя сновидения, мы лишаем себя пользы, которую они могут принести. Внимательное отношение к снам откроет доступ к идеям, которые в противном случае растворились бы в ночи. Отслеживая свои сны, мы можем обрести уверенность в ситуациях с повышенной психологической нагрузкой.

Если мы сделаем следующий шаг и обсудим свои сны с врачом или психологом, то нас будет ждать еще одна награда: сновидения высветят психологические и физиологические проблемы, которые в противном случае ускользнули бы от нашего внимания. А если мы пройдем этот путь до конца и поделимся снами с друзьями, разделяющими нашу точку зрения, или с энтузиастами, увлекающимися сном, то сможем еще глубже проникнуть в смысл снов, скрытый в непонятных метафорах и символах. Мы в совершенстве овладеем языком сновидений.

На Западе традиция осознанных сновидений уходит в глубь веков, но современные ученые лишь недавно прониклись к ней уважением и стали ее изучать. Рассказы об осознанных сновидениях можно найти в трудах Аристотеля и Блаженного Августина, но только в 1970-х гг. ученые поняли, как исследовать это явление, и недавно методы наконец принесли плоды, продемонстрировав терапевтическую силу осознанных сновидений, а также способы их надежной генерации.

Собирая материал для этой книги, я экспериментировала с новейшими технологиями (такими как лечение ночных кошмаров с помощью виртуальной реальности), а также с простейшими приемами, которые не требуют ничего, кроме собственных размышлений, ручки и листа бумаги. Я освоила конкретные шаги, которые можно предпринять, чтобы лучше запоминать сны, бороться с ночными кошмарами и управлять содержанием сновидений. Я расскажу, какие методы были тщательно проверены и какие мне помогли, как я стала запоминать сны не от случая к случаю, а по желанию, и как сны, которые я запоминала, становились все более длинными, яркими и осознанными.

Эта книга о науке и истории. Это рассказ о том, как предыдущие культуры забыли о снах, и как мы, наконец, вновь открываем их. Когда вы узнаете о том, насколько богата ваша жизнь во сне, то захотите – я надеюсь – чаще запоминать свои сны или даже поэкспериментировать с осознанностью. Если мне удастся убедить вас в важности сновидений, возможно, вы начнете вспоминать их без дополнительных усилий; даже просто интереса к своей жизни во сне может быть достаточно, чтобы улучшить ее. Еще один простой путь лучше запоминать сны – потратить чуть больше времени на размышления о них в состоянии бодрствования; время, потраченное на чтение этой книги, тоже учитывается. (Люди часто говорили мне, что после обсуждения моей книги они видели необычно яркие сны.) Умение запоминать сны – это необходимое условие для осознанных сновидений; если вы прямо сейчас начнете вести дневник, то будете готовы воспринимать мои объяснения о том, как вызывать осознанные сновидения.

Начало нашего путешествия – волнующий момент. Вопросы стары как мир, а исследователи, заходившие на эту таинственную территорию, зачастую обнаруживали, что повторяют путь предшественников. Однако результаты новых научных исследований и психологических экспериментов – иногда совпадающие с древними мистическими поверьями – проливают долгожданный свет на значение и назначение сновидений.

1. Как мы забыли о снах

До XIX века сновидения относили скорее к сфере духовного, чем научного. В разных религиях они рассматривались как канал связи, через который обычный человек может проникнуть в другой мир, а пророки – передать волю богов. Библейский Иосиф получил должность при дворе фараона, истолковав сны правителя – семь тучных коров и семь тощих коров предвещают семь лет изобилия и семь лет голода. Считается, что азан – призыв к молитве у мусульман – был вдохновлен сном одного из спутников Мухаммеда. Сны самого Мухаммеда приносили ему утешение в моменты сомнений и подтверждали, что он на верном пути[16]. Индуистский текст учит, что в сновидениях содержатся надежные предсказания, несмотря на их кажущуюся парадоксальность; выпавший во сне зуб предвещает смерть, а ночной кошмар, в котором вам отрубают голову, сулит долгую жизнь[17]. По преданию, рождению Будды предшествовал сон: его мать, царица Майя, увидела слона с цветком лотоса, который обошел вокруг нее и забрался в утробу.

Сновидения часто рассматривали как окно в будущее. В древности врачи относились к ним как к волшебным рентгеновским лучам, искали в снах прогнозы для своих пациентов. «…начала болезней и других претерпеваний, которые может испытать тело, – писал Аристотель в IV веке до нашей эры, – во сне …оказываются более проявлены, чем во время бодрствования»[18]. Греческий врач Гиппократ верил в диагностическую силу снов и понимал их буквально. Например, он предполагал, что, если человеку снится река с сильным течением, значит, в его теле избыток крови[19]. Несколько столетий спустя Гален утверждал, что спас множество людей, доверившись сну для их исцеления[20]. Он расспрашивал пациентов об их снах точно так же, как и о симптомах, и серьезно относился к собственным снам; выбор жизненного пути он приписывал сновидению, в котором Асклепий – бог медицины и снов – приказал ему стать врачом.

У греческого бога сновидений появился настоящий культ. На протяжении тысяч лет – когда цивилизация, придумавшая его, давно исчезла – паломники и инвалиды со всего Средиземноморья приходили в его храм в городе Эпидавре, чтобы спать в его святилище под названием абатон и молиться о сновидении, которое поможет выявить или вылечить болезнь. Предметы из святилищ Асклепия – терракотовые конечности и головы, палец со злокачественным наростом – свидетельствуют о силе, которую приписывали этому богу. Одна из надписей повествует о человеке по имени Луций, который пришел в храм Асклепия в Риме из-за болей в груди. Во сне ему было приказано собрать пепел с алтаря, смешать его с вином и смазать эликсиром бок[21]. В другом тексте описывается слепой солдат, получивший во сне указание сделать бальзам из меда и крови белого петуха и втирать мазь в глаза.

Сновидения бывает сложно отличить от реальности, их источники остаются загадкой, а последствия могут быть настолько серьезными, что объяснить все вмешательством сверхъестественных сил кажется вполне логичным. Сны о разговорах с Богом или о посещении мертвых могут вызывать благоговейный трепет даже у самых стойких атеистов и убедить тех, кто склонен к духовным исканиям, что они переступили некий божественный порог. Сны способны даже изменить веру человека. Один методистский проповедник жаловался, что его паства «чаще начинает “серьезно” относиться к религии и к молитвам не после проповедей, а после “предостережения во сне”»[22].

Некоторые ученые даже утверждают, что истоки самой религии кроются в сновидениях и в наших попытках понять их. Психолог Келли Балкели и нейробиолог Патрик Макнамара убеждены, что люди изобрели религиозные концепции для придания смысла такому загадочному переживанию, как сновидение[23]. Даже обычные сны погружают нас в другие миры, вселенные с иными правилами или вовсе без правил, где люди могут превращаться в чудовищ, а сверхъестественные существа вмешиваются в личную жизнь – такие миры описаны в мифах. Видения как во сне, так и в реальной жизни побуждают нас искать ответы. Некоторые исследователи предполагают, что шизофреники – их болезнь сопровождается галлюцинациями – в большей степени склонны к религиозности, чем здоровые люди.

Сны – мощный механизм формирования представлений о божествах или сверхъестественных силах – разумных, не принадлежащих к человеческому роду существах, обладающих независимой волей. Когда психологи Ричард Швейкерт и Чжуанчжуан Си проанализировали рассказы о сновидениях, загруженные на сайт DreamBank, в одном сновидении обнаружилось в среднем девять «эпизодов теории разума», когда спящий человек приписывал независимую волю или внутренние чувства персонажу сна[24]. («Вампир испугался главного вампира»; оживший труп «хотел уйти»; «кто-то изумился», когда спящий заехал на инвалидном кресле на стол.) Во сне люди приписывают мотивы и эмоции персонажам, которых сами придумали, наподобие того, как они угадывают волю или настроение богов.

Балкели и Макнамара указывают на параллели между тем, как люди пытаются разгадать значения снов, и анализом религиозных текстов. «Каждый раз, когда мы решаем “прочесть” сон, мы одновременно ожидаем, что будем размышлять о приснившихся событиях и образах несколько раз в течение дня, – писал Макнамара в журнале Aeon. – Ведь понять сон с первого раза практически невозможно… Такое же парадоксальное отношение к интерпретации наблюдается при чтении священных писаний, прослушивании религиозных текстов или попытке объяснить собственный религиозный опыт (если мы “верующие”)»[25]. Очнуться от яркого сна – все равно что закрыть священную книгу; это начало процесса интерпретации, и в обоих случаях мы не принимаем свой непосредственный опыт так, как есть. Вместо этого мы упиваемся неограниченной властью памяти, зная, что мы к ней вернемся. Скоро мы перескажем текст или сон, разберем его смысл, запустив цикл «бесконечных экзегез, толкований и повторных толкований», который приведет к «новым смыслам» и даже «новым ритуальным процедурам».

Нейрохимические изменения, происходящие во время фазы быстрого сна, не только генерируют необычные видения, но и вызывают доверие к ним. Увеличивается концентрация дофамина – нейротрансмиттера, ассоциирующегося с удовольствием и вознаграждением, а также ацетилхолина, химического соединения, участвующего в формировании памяти. Усиливается активность в эмоциональных центрах мозга – амигдале и лимбической системе в целом. В то же время ослабевает активность дорсолатеральной префронтальной коры – главной области, отвечающей за рациональное мышление и принятие решений – и уменьшаются уровни серотонина и норэпинефрина, которые ассоциируются с самоконтролем. Результатом является идеальная химическая основа для ярких, психологически достоверных видений: возбуждаются отделы мозга, вырабатывающие эмоции, и тормозятся отделы, которые контролируют их. «Люди всегда удивлялись, почему сны с такой кажущейся легкостью генерируют религиозные идеи, – отмечал Макнамара. – Снам присущ природный когнитивный механизм для производства этой концепции сверхъестественного агента».

Даже в периоды господства относительного скептицизма снам, как правило, приписывали сверхъестественное происхождение. В эпоху Просвещения рациональные европейцы по-прежнему воспринимали сны как руководство и как окно в будущее. «В Америке толкователи снов были распространены не меньше, чем фальшивомонетчики, продавцы чудодейственных снадобий и другие мошенники, – писал историк Эндрю Бурштейн в книге «Линкольну приснилось, что он умер: ночные видения выдающихся американцев от колониальных времен до Фрейда»[26]. В те времена массовыми тиражами печатались нелепые сонники («Увидеть во сне белый, сиреневый, розовый или зеленый цвет – благоприятный знак; коричневый и черный сулят неприятности»). Газеты публиковали поучительные истории о глупцах, не прислушавшихся к своим снам. В еженедельнике Freeman’s Oracle, издаваемом в Нью-Гемпшире, рассказывалось о молодой жене моряка, которая во сне увидела мертвое тело мужа, качавшееся на волнах, и умоляла его не ужинать на палубе вместе с капитаном; он не послушался предупреждения и утонул.

В сны верили не только невежественные или суеверные люди. Эзра Стайлз, в XIX веке занимавший пост президента Йельского университета, в своем дневнике тщательно записывал рассказы знакомых о пророческих снах. Президент Джон Адамс и врач Бенджамин Раш обменивались письмами о своих снах, соревнуясь, у кого они ярче и богаче. Адамса особенно растрогал сон, в котором он объяснял животным в зоопарке – львам, слонам, волкам, – что они должны сформировать «суверенное правительство животных».

Быстрое развитие техники в XIX веке лишь подстегнуло интерес Запада к сверхъестественному. Обычные люди, впечатленные новыми возможностями путешествовать и поддерживать связи на прежде немыслимые расстояния, начали думать, что медиумы и духи не более фантастичны, чем железная дорога и телеграф. В 1880-х гг. несколько известных британских ученых и философов основали Общество психических исследований. Они собирали рассказы о передаче мыслей на расстояние и встрече с духами и составляли из них сборник доказательств существования паранормальных явлений объемом в тысячу страниц. Они рассылали анкеты более чем пяти тысячам респондентов, предлагая им сообщать о снах, предсказавших смерть, которая затем действительно наступила, и пришли к выводу, что подобные сны встречались слишком часто, чтобы их можно было объяснить простым совпадением.

Газеты печатали сновидения политиков, словно ожидали увидеть в них будущее страны. New York World Джозефа Пулитцера объявила общенациональный конкурс на «лучший сон», призвав сотни тысяч читателей газеты присылать рассказы о своих самых удивительных видениях. Победителем – чемпионом снов», как выразился сын Натаниэля Готорна Джулиан – стал бывший профессор из Мэриленда, подписавшийся Дж. И. Дж. Бакли. Однажды ночью, писал Бакли, ему приснилось, что он выстрелил в незнакомого человека и смотрел, как кровь хлестала из шеи жертвы. На следующий день по дороге на работу он увидел мужчину из своего ночного кошмара. И этот человек якобы узнал Бакли; повернувшись к нему, незнакомец умолял его не стрелять. Бакли не сомневался в том, что произошло: «Мы оба видели один и тот же сон».

В 1850-х гг. французский врач Луи Альфред Мори одним из первых попытался изучить сны экспериментальным путем[27]. Используя себя в качестве подопытного кролика, он менял окружающую обстановку, чтобы проверить, как это отражается на снах. Когда помощник щекотал его нос перышком, Мори снилось, что с его лица срывают маску, а когда на лоб капала вода, он видел во сне, что потеет и пьет вино. Мори пришел к радикальному выводу: сны посылаются не богами, а окружением.

Пройдет еще сто лет, прежде чем ученые признают роль сна в решении задач, но в 1892 г. биолог Чарльз Чайлд спросил двести студентов колледжа, не осознавали ли они во сне то, что помогало им решать проблемы в реальной жизни[28]. 40 % опрошенных ответили утвердительно; несколько человек сообщили, что за ночь решили задачи по алгебре. Один студент вспомнил случай, когда в старших классах школы сон помог ему сделать домашнее задание – ему приснился великолепно переведенный отрывок из Вергилия.

На рубеже XIX и XX веков Зигмунд Фрейд повысил статус сна, впервые сделав его предметом науки. Он поставил сны в центр новой дисциплины, психоанализа, назвав их «царской дорогой к познанию бессознательного в духовной жизни». Фрейд утверждал, что психоанализ возник на основе анализа сновидений.

Исследуя сновидения, писал он в работе «Толкование сновидений», пациенты – или их психоаналитики – могут понять тайные желания, получить доступ к бессознательному, что позволит избавиться от неврозов[29]. Поскольку сны есть порождение психики, то все их составляющие – незнакомцы, возлюбленные, неодушевленные предметы – символизируют те или иные аспекты личности.

Одно из самых радикальных утверждений Фрейда заключалось в том, что сны отражают желания; они позволяют удовлетворить и те из них, которые осознаются, и те, в которых человек боится признаться даже себе. Желание может быть глубоким, например, вернуться в детство и завоевать любовь не склонных к проявлению чувств родителей, или совсем простым, как ослабление ночного приступа голода. Однажды, когда дочери Фрейда, Анне, было девятнадцать месяцев, она съела слишком много клубники, и у нее началась рвота; остаток дня девочку держали на голодной диете. В ту ночь Фрейд слышал, как она кричала во сне: «Анна Фрейд, клубника, черника, яичница, каша!» Отец предположил, что во сне девочка утоляла голод.

Обычно желание не проявляется в таком явном виде. Фрейд был убежден, что косвенная природа снов представляет собой нечто вроде защиты, чтобы мы могли спать ночью, не переполняемые эмоциями из глубин сновидений; подобно тому, как темные очки защищают сетчатку глаза от солнечных лучей, сны защищают нас от того, что мы не в силах перенести. Фрейд различал «явное содержание» сна (сюжеты и образы, как они запомнились) и «скрытое содержание» (подавленные желания, которые вызвали сон). Он считал, что днем в нашем сознании действует механизм «цензуры», сдерживающий социально неприемлемые или опасные желания. Но во время сна внутренний цензор отключается, в результате чего неподобающие мысли появляются на территории сознания.

В некоторых снах скрытое содержание тщательно замаскировано; в других случаях, например у детей, добраться до него проще. Неопределенные, скрытые мысли преобразуются в более приемлемое явное содержание посредством «работы сновидения», как называл его Фрейд. Анализ составляющих работу сновидения процессов – сгущения, смещения, отношения к изобразительности, вторичной обработки – позволяет психоаналитику понять смысл сна и выявить проблему, лежащую в его основе.

С помощью сгущения разные элементы жизни человека, который видит сон, сплетаются вместе, нарушая законы времени и места. Персонаж во сне может иметь тело одного человека, а имя другого или находиться в неподходящей обстановке. Ребенок из начальной школы может появиться в офисе; нотацию, ожидаемую от родителей, может прочитать какой-нибудь известный человек. Эта особенность сна больше всего сбивает с толку. Как писал Милан Кундера в романе «Подлинность», сны «заставляют смириться с недопустимым равенством между собой различных отрезков одной и той же жизни, с нивелирующей одновременностью всего того, что человеку довелось прожить; они подрывают уважение к настоящему, отрицая за ним его привилегии»[30].

В другом процессе, связанном с работой сновидения, смещении, психика спящего объединяет важное с несущественным. Нечто тривиальное может казаться главным сюжетом, а суть сна – мелочью. Посредством отношения к изобразительности мысли преобразуются в образы и зрительные символы. Фрейд сравнивал этот процесс с сочинением стихов: подобно тому, как поэт создает строчки из чувств и идей, спящий создает образы из скрытых мечтаний или мыслей. Во время последнего процесса, вторичной обработки, наша психика следует естественной склонности наводить порядок, и «своими заплатами и лоскутами она штопает пробелы в конструкции сновидения», объединяя разрозненные элементы сна в более или менее связную историю.

Подавляющее большинство символов в сновидениях, считал Фрейд, относятся к сексу или анатомии. В перечень объектов, соответствующих «мужскому половому органу», входили «все продолговатые предметы», в том числе зонты («аналогия с эрекцией!»), ножи, кинжалы, пики, все длинные и острые орудия, а также женская шляпа, мужской галстук (поскольку он «свешивается») и «все сложные машины и аппараты». Половой сфере женщины соответствуют все полые предметы, такие как коробки, ящики, шкафы, корабли и сосуды, а также комнаты, поскольку у них есть вход, и столы, «вследствие контраста их ровной поверхности с рельефностью женского тела». Подъем или спуск по лестнице символизирует половой акт. Маленькие дети символизируют половые органы, поскольку у людей есть привычка ласково называть свои гениталии «маленьким мужчиной, маленькой женщиной, маленькой штучкой». Возня с маленьким ребенком обычно служит символом мастурбации. Фрейд убеждал одну свою пациентку, что розовый цвет, который она ассоциировала с телом, отражает ее «телесное» желание.

Одним из пациентов, для лечения которого Фрейд применил свою новую теорию сновидений, был русский аристократ по имени Сергей Панкеев; Фрейд называл его «Человек-волк». Фрейд решил, что депрессию Панкеева, которую тот много лет безуспешно лечил, можно проследить до забытой детской травмы. Панкеев помнил только ночной кошмар, вызванный этой травмой. Во сне, который Панкеев видел в четырехлетнем возрасте, он заметил нескольких белых волков, сидевших на ветвях дерева за окном, и со страхом смотрел на них со своей кровати. Фрейд отметил, что волки не двигались, и сделал вывод, что его пациент стремится к неподвижности, потому что стал свидетелем неистового или связанного с насилием действия. Он предположил, что Человек-волк случайно увидел, как родители занимаются сексом.

Книга «Толкование сновидений» вышла в 1900 г.; через шесть лет после публикации было продано всего лишь несколько сотен экземпляров. Но в последующие несколько лет популярность работы росла, а вместе с ней и репутация психоаналитического направления Фрейда, что привлекло к сновидениям еще больше внимания. Одним из первых почитателей Фрейда стал подающий надежды швейцарский психиатр Карл Юнг. Сам Юнг всегда верил своим снам и полагался на них в принятии важных решений. Окончив школу, он никак не мог определиться с дальнейшей учебой; его в равной степени влекли естественные науки, история и философия. Понять свои истинные желания ему помогли два сна. В одном сновидении он шел вдоль берега Рейна и наткнулся на могильный холм. Он начал копать и обнаружил останки доисторического животного. В другом сне он набрел в лесу на водоем, в котором плавало светящееся водяное существо. Юнг проснулся с сильным желанием «изучать мир». Эти сны подтвердили его интерес к миру природы, и он выбрал в качестве академической карьеры науку и медицину.

В 1906 г. Юнг отправил Фрейду восторженное письмо, и между ними завязалась оживленная переписка. В следующем году они встретились и проговорили почти тринадцать часов. Фрейд чувствовал, что нашел наконец достойного ученика. «Если я Моисей, то вы Иисус Навин и получите во владение обетованную землю психиатрии», – писал Фрейд Юнгу в 1909 г. Он называл Юнга своим «старшим сыном», «преемником и кронпринцем»[31].

Но вскоре в их отношениях образовалась трещина. Фрейд почувствовал угрозу со стороны молодого человека и не одобрял его увлечение сверхъестественным, а Юнгу не нравилась снисходительность Фрейда. Одной из причин их яростных споров – что привело к окончательному разрыву в 1913 г. – стала роль сексуальности в бессознательном. Юнг критиковал Фрейда за его отказ считать бессознательное чем-то большим, чем просто питательной средой для базовых желаний, и оспаривал навязчивую фокусировку Фрейда на сексе в толковании сновидений и в психоанализе в целом. Он соглашался, что в сновидениях проявляются подавленные желания, но утверждал, что эти желания охватывают не только сексуальные фантазии. «Сновидение дает истинную картину субъективного состояния, в то время как сознательное отрицает существование этого состояния или неохотно признает его, – писал Юнг в работе «Современный человек в поисках души». – Сновидения дают информацию о тайнах личной жизни и раскрывают спящему скрытые факторы его личности. Не обнаруженные, они расстраивают жизнь в период бодрствования и проявляются только в форме симптомов»[32].

Юнг был убежден, что личностное бессознательное «не обязано своим существованием… личному опыту и, следовательно, не является индивидуальным приобретением»[33]. Его «коллективное бессознательное» – это базовая психическая структура, общая для всего человечества и построенная на универсальном наборе символов и инстинктов, возникших еще в доисторические времена. Коллективное бессознательное состоит из архетипов, таких как Мудрый старик и Большая мать, которые существовали «во все времена у всех народов» и нашли отражение в мифах, искусстве, религиозных обрядах, психотических галлюцинациях и снах. Душа состоит из двух взаимодополняющих архетипов, которые называются анимус (мужская часть психики женщины) и анима (женская часть психики мужчины). Архетип Тень отражает темную, животную часть личности. Самый главный архетип, Самость, представляет собой объединение сознательного, бессознательного и разных составляющих личности. Подобно тому как тело регулирует свою работу, поддерживая нужную температуру, психика стремится к равновесию между сознательным и бессознательным. По мнению Юнга, мужчина должен принимать свою анима, чтобы общаться с женщинами, а женщина должна включать в себя и анимус, но не позволять ему доминировать (в противном случае она станет слишком независимой и интересующейся жизнью вне дома). Теневые аспекты нужно не уничтожать, а присоединять.

Юнг считал, что сновидения могут помочь выявить те области психики, которые глубоко скрыты или игнорируются людьми. Одному пациенту, молодому человеку, приснилось, что его отец выезжает из дома на машине, едет неосторожно, вкривь и вкось, и врезается в стену. Шокированный, сын кричит на отца, но тот лишь смеется в ответ, и юноша понимает, что отец пьян. В реальной жизни молодой человек боготворит отца, считает его ответственным и успешным, не способным на такие опасные действия. Почему же в сновидении отцу приписывается такая не подходящая ему роль? Беседуя с молодым человеком, Юнг понял, что тот слишком зависим от отца, слишком полагается на его мнение, и это мешает его развитию. Бессознательное пациента, приходит к выводу Юнг, компенсировало этот факт, принизив отца и возвысив сына. С таким толкованием согласился сам молодой человек, признав, что должен меньше полагаться на мнение отца[34].

В начале XX века существовала еще одна тенденция, которая помогла привлечь внимание западной публики к сновидениям: антропологи и этнологи серьезно заинтересовались культурой своих соседей по планете, туземных племен. В 1920-х гг. искусство и ремесла американских индейцев пользовались огромной популярностью, а в нью-йоркских салонах интеллектуалы экспериментировали с галлюциногенами[35]. И их удивляло уважение, с которым американские индейцы относились к снам.

Во многих культурах коренных народов сны рассматривались как мост между «нашим» миром и миром «других», священная область, где духи и предки общались с живыми. Сон о сильном животном мог толковаться как предвестник удачной охоты на это животное. «У ирокезов, вообще говоря, есть лишь одно божество – сновидение, – писал в 1669 г. миссионер-иезуит Жак Фремин. – Ему они подчиняются и следуют всем его указаниям с высочайшей точностью»[36]. (Возможно, миссионеры не понимали всех нюансов местных верований, но их рассказы восхищали европейцев.) Фремин вспоминал, как один ирокез отреагировал на сон о купании: «Проснувшись, он обежал несколько хижин и просил вылить на него котелок воды, несмотря на лютый холод». Другой индеец проделал путь длиной в восемьсот километров до Квебека – ему приснилось, что он покупает там собаку. Индейцы считали себя обязанными поступать так, как требует сон, даже если это был ночной кошмар. Один миссионер утверждал, что был свидетелем, как гурон отрезал себе палец, увидев во сне, что враги поймали его и проделали эту операцию[37].

Жан де Бребёф, который большую часть жизни потратил на попытки обратить гуронов в христианство, также писал о том, какое уважение индейцы питают к снам. «Их вера в сны превосходит любую другую веру»[38], – писал он. Судя по всему, объяснял Бребёф, они воспринимают сны как приказ, каким бы странным или нелогичным он ни казался. Когда одному из соседей миссионера приснился сон, что он готовится к празднику, он посреди ночи побежал к Бребёфу, разбудил его и попросил одолжить котелок. Если больному приснилось, что игра в лякросс может изгнать демона, вызвавшего болезнь, то «даже для самого незначительного человека на ровном поле две деревни бьются за победу в лякроссе».

Когда три столетия спустя в эти же места приехал антрополог Джексон Стюарт Линкольн, он обнаружил, что вера коренного населения в сны нисколько не ослабла[39]. Индеец навахо, с которым он познакомился, объяснял, что пожать во сне руку мертвому человеку равносильно смертному приговору. (Предотвратить катастрофу, предсказанную сном, могут сложные ритуалы и удача.) Кроу верили, что сны и видения определяют жизненный путь человека; успех приписывался благоприятным снам, а неудача – их отсутствию. Мужчины кроу совершали сложные ритуалы, чтобы привлечь эти важные сны; они могли уходить в горы, привязывая себя к спинам буйволов, или отрезать пальцы, принося их в жертву.

Во время популярного обряда инициации мальчиков-подростков, которых на определенное время лишали сна, отправляли в дикую местность, чтобы они там постились и молились. Каждый мальчик оставался в лесу – зачастую несколько ночей – до тех пор, пока ему не приснится яркий сон о каком-либо животном, что гарантировало ему тайное знание и сверхъестественные способности. «Этот обряд намеренно вводил ребенка в такое состояние, когда он испытывал сильную физическую боль и эмоциональное напряжение – изолированный от других людей, лишенный воды и пищи, беззащитный перед силами природы и нападением диких животных, – писал Келли Балкели в книге «Сон в мировых религиях» (Dreaming in the World’s Religions). – В современном американском обществе подобные практики считались бы жестоким обращением с ребенком»[40]. Но американские индейцы придерживались противоположной точки зрения; поиски видения были привилегией, возможностью для глубокого религиозного опыта. Ценность была не только духовной, но и социальной – пережив опасный обряд инициации, подросток повышал свой статус внутри племени.

«Сон является настоящим опытом, неотличимым от реальности бодрствования… но довольно сильно отличающимся от него», – объясняла отношение местных жителей к сновидениям антрополог Мишель Стивен, которая в 1970-х гг. жила с племенем мекео в Папуа – Новой Гвинее[41]. Для мекео сновидение представляло собой ночную жизнь души, которая во сне освобождается от тела. Сновидения «предоставляют людям доступ к знаниям и силам, которые обычно от них скрыты», они позволяют заглянуть в будущее и рассказывают о тайных желаниях и намерениях соплеменников. Если колдун хотел поговорить во сне с умершим родственником, он брал часть тела – «обычно фалангу пальца, ноготь или волосы, которые взяли у трупа перед погребением и хранили для этих целей», – и произносил над ней заклинания. Если кому-то приснилось, что он ранен в бою или атакован диким животным, ему несколько недель нельзя было появляться на людях. Один молодой человек преодолел сто тридцать километров, чтобы добраться до школы – он хотел стать учителем, но ему приснилось, будто он оказался в ужасной ловушке из пламени и злых духов. Он понял, что этот ночной кошмар – знак, боги накажут его, если он покинет семью в угоду своим амбициям, и поэтому он прервал обучение и вернулся домой. Иногда сновидения нарушают привычную иерархию в обществе: мужчины и женщины, молодежь и старики – все могут видеть пророческие сны, которые станут причиной коллективного действия. Если кто-то увидит во сне, что ловит рыбу на крючок, вся деревня должна мобилизоваться против злых духов, появившихся на горизонте. Как выразился один мужчина племени мекео: «Вся деревня управляется снами!»

Канадский антрополог Сильвия Пуарье, которая жила с австралийскими аборигенами в Западной пустыне в 1980-х и 1990-х гг., также восхищалась тем, как сновидения вплетаются в их повседневную жизнь: «Люди часто по доброй воле рассказывали о своих снах, по большей части у бивачного костра, когда друзья и родственники собирались на утреннее чаепитие»[42]. Один исследователь, в 1970-х и 1980-х гг. изучавший быт индейцев рарамури на северо-западе Мексики, сообщал, что среди мужчин племени самыми популярными были два утренних приветствия: «Что тебе снилось этой ночью?» и «Сколько раз у тебя был секс?»[43]. Обсуждение снов также не было ограничено утренними часами. Рарамури спали не восемь часов один раз в сутки, а урывками по несколько часов, что давало массу возможностей обсудить сновидения в течение ночи.

Психологи середины XX века, подобно антропологам и этнографам, любили каталогизировать и подсчитывать, разбивая мир на поддающиеся анализу части по демографическому признаку. Одним из первых после Фрейда ученых-практиков и сторонников идеи о том, что сновидения могут выявлять скрытые эмоции, был психолог Кэлвин Холл, и для доказательства этой идеи он опирался на контент-анализ – новый метод, который завоевывал популярность в науках об обществе.

В 1940-х гг. Холл и его коллега, Роберт ван де Касл, начали записывать сны своих студентов из Кейсовского университета в Западном резервном районе[44]. Получив достаточно большую выборку, исследователи приступили к поиску общих тем и закономерностей. Они читали каждый сон как рассказ, выделяя разные действия и архетипы, распределяя события сновидений на категории: неудача, успех, агрессия. Они подсчитали количество друзей, родственников, незнакомцев и животных, определили соотношение женских и мужских персонажей. Они выяснили, устанавливал ли спящий отношения с другими людьми или был лишь пассивной стороной. Они вычислили частоту таких занятий, как еда и секс.

Анализ Холла и ван де Касла выявил удивительные закономерности. Вопреки гипотезе Фрейда, что во сне реализуются скрытые желания, среди этих сновидений преобладали негативные. Агрессивных взаимодействий было в два раза больше, чем дружеских; половина сновидений у мужчин и треть сновидений у женщин содержали то или иное физическое нападение[45]. Более двух третей эмоций также оказались негативными – по большей части это были страх, беспомощность и тревога. Мужчины видели во сне секс в четыре раза чаще женщин[46]. В сновидениях мужчин преобладали другие мужчины – среди персонажей их было в два раза больше, чем женщин, – однако в женских сновидениях мужчин и женщин было примерно поровну.

Наблюдения Холла и ван де Касла противоречили одному из аспектов теории Фрейда, но подтверждали другой: сновидения отражали психологические драмы и внутренние конфликты. Проанализировав сны людей вместе с оценками их взглядов и личности, они обнаружили заслуживающую внимания закономерность. Те, кто был более агрессивен в период бодрствования, чаще вступали в противоборство во сне, а люди, ощущавшие свою беспомощность, чаще видели сны, в которых они выступали в роли преследуемых. В реальной жизни люди, в сновидениях которых было больше позитивных взаимодействий, демонстрировали большую уверенность и социальный контроль, тогда как сновидения с фрустрацией и тревогой были связаны с психопатологией и агрессией. Все это может показаться очевидным, но создание такой базы данных снов помогло выявить значимые исключения, которые в противном случае остались бы нераспознанными. Отклонение от нормы помогает проникнуть в психику человека – понять, о чем он думает, как относится к окружающим, как видит свое место в мире.

Например, сон, населенный незнакомыми людьми, указывает на социальную дезадаптацию; малое количество друзей может указывать на психическое заболевание. В одном исследовании было показано, что друзья появляются только в 18 % снов у шизофреников и в 22 % снов у людей, страдающих от депрессии[47]. «Если вы подумаете о социальной ситуации, в которой живут данные группы, это выглядит разумным», – отметил психиатр Милтон Крамер[48]. Шизофреникам снятся незнакомцы, и они «живут в мире, где их человеческие контакты ограничены. Если вы подсчитаете количество людей, с которыми разговаривает шизофреник в течение дня, это число будет меньше, чем у здоровых людей». Страдающим от депрессии, «неприятности которых бывают связаны с ситуацией в семье», могут непропорционально часто сниться семьи или родственники – не только их родственники, но и люди, играющие определенную роль в семье: сын, дочь, брат.

Благодаря количественной системе Холла и ван де Касла, психологи – независимо от их отношения к Фрейду – получили возможность сравнивать сны разных групп населения. Выяснилось, что при депрессии, алкоголизме или нарушении аппетита сны людей предсказуемо менялись. Поэтому анализ сновидений пациента способен помочь обнаружить опасные состояния.

Через несколько десятилетий после смерти Фрейда психиатры начали ставить под сомнение его теорию[49] и обнаружили, что его представления о снах не всегда согласовались с результатами новейших исследований. То же самое относилось к теориям его протеже, Карла Юнга. Идеи Юнга невозможно проверить на практике; существование коллективного бессознательного нельзя доказать или опровергнуть, но скорее всего общность наших снов и набора символов определяется универсальным человеческим опытом, таким как взросление, осознание собственного тела и обучение взаимодействию в социальной группе. Открытие Холла и ван де Касла, показавшее, что большинство снов неприятны, ставит под сомнение идею Фрейда об исполнении желаний. Сны маленьких детей – например Анны Фрейд и Человека-волка – занимали важное место в теории Фрейда, но последующие исследования показали, что детские сновидения, как правило, недостаточно сложны, чтобы отражать скрытые или явные желания.

В 1960-х гг. психолог Дэвид Фоулкс из Университета Вайоминга выдвинул теорию, согласно которой дети не запоминают свои сны приблизительно до девятилетнего возраста[50]. Даже если детей от трех до пяти лет будить в фазе быстрого сна, только четверть из них вспомнят свой сон, а сновидения, о которых они расскажут, будут состоять в основном из простых и неподвижных образов. Это открытие – подобно многим другим в нашем рассказе – стало результатом не тщательного эксперимента, а случая. Изначально Фоулкс хотел выяснить, можно ли манипулировать эмоциональными характеристиками детских снов; он приглашал детей провести ночь в его лаборатории, где он показывал им эпизоды, связанные с насилием или нейтральные, телевизионного шоу «Даниэль Бун» об американском первопроходце, жившем в XVIII веке. Результаты оказались не особенно интересными; сновидения детей не отличались, угрожал ли Бун «вспороть» своих тюремщиков «от самого скальпа» или выступал в роли сводника для богатого горнопромышленника. Но эксперимент натолкнул Фоулкса на плодотворную мысль.

«Постепенно до меня начало доходить, каким идиотом я был, пытаясь понять, как эти глупые фильмы могут влиять на сновидения, тогда как на самом деле мы даже не понимали основных характеристик детских снов – никто не проводил объективных исследований, чтобы описать, на что они похожи», – впоследствии объяснял Фоулкс журналисту[51]. Обнаружив этот пробел в литературе, он решил заполнить его. Фоулкс поместил в местной газете объявление и убедил родителей тридцати детей, чтобы они позволили своим чадам в возрасте от трех до десяти лет провести девять ночей в год в лаборатории по изучению сна.

Фоулкс будил детей три раза за ночь в ключевые моменты циклов быстрого сна и спрашивал, видели ли они сон, и если да, то что им снилось. Самые младшие из детей – трех- и четырехлетние – сообщали о сновидениях только в 15 % случаев, когда их будили в фазе быстрого сна, а те отрывочные картины, которые они вспоминали, не были похожи на сложные истории, описываемые взрослыми людьми[52]. Их сновидения напоминали разрозненные фрагменты или моментальные снимки – образы из повседневной жизни, связанные с такими основными видами активности, как сон и еда. Сновидения были краткими, лишенными эмоций и редко включали какое-либо социальное взаимодействие. Животные – птицы и телята, похожие на тех, которые населяют сказки и комиксы, встречались чаще, чем люди[53]. Но показательнее всего была роль, которая отводилась самим детям в их снах: они оставались пассивными наблюдателями, смотрели, как разворачивается сюжет, но не управляли действием и не участвовали в нем. Когда одному мальчику, участвовавшему в исследовании, Дину, было четыре года, ему снилось, как он спит в ванне или дремлет рядом с торговым автоматом[54].

У пяти- и шестилетних детей доля случаев, когда они помнили свой сон, возросла до 30 %, а рассказы о сновидениях стали длиннее и сложнее. Животных и еду, которые раньше были на главных ролях, у детей школьного возраста сменили люди из реальной жизни. В шесть лет Дину снилось, как он играет со своим другом Фредди в домике у озера, бегает наперегонки с одноклассником по имени Джонни на детской площадке или строит мост из LEGO у себя дома. И только к семи или восьми годам дети начинали играть более активную роль в своих сновидениях. Приблизительно в это же время в их рассказах стали появляться чувства, хотя и без тех эмоций, которые занимали главное место в сновидениях взрослых – страха и агрессии. В восемь лет Дин видел сон: он вместе с пятью друзьями посадил семечко, из которого выросло дерево; это дерево пережило пожар и вдохновило мальчиков посадить целый лес. В другом сне он нашел в парке связку воздушных шаров, ухватился за одну из веревочек и взлетел в небо.

По мере того как дети росли, эта тенденция – чаще запоминать сложные сны, из которых исчезли животные, – продолжилась. Когда сестре Дина, Эмили, было двенадцать лет, она помнила 86 % сновидений, если ее будили в фазе быстрого сна, и все ее сновидения были сложными. В одном из снов она оказалась на съемочной площадке телевизионного шоу «Околдованный» (Bewitched), в котором участвовали как вымышленные персонажи, так и члены ее семьи. В другом сне она демонстрировала отцу, что может проглотить прядь своих волос, а затем вытянуть ее обратно.

Сон Панкеева о волках постепенно лишался правдоподобия. (Новейшие исследования показывают, что дети могут помнить сложные сны, но полученные Фоулксом результаты не оспаривались на протяжении нескольких десятилетий.) В 1960-х гг. сотрудники Нью-йоркского института психоанализа потратили два года на проверку теорий Фрейда относительно сновидений и пришли к выводу, что анализ снов не является необходимым в их работе[55]. Поколение, пришедшее на смену Фрейду, разработало более сложные методики лечения; теперь они считали, что могут выявить неврозы пациентов, обсуждая повседневные дела и фантазии в состоянии бодрствования.

Вскоре после этого нейробиолог Алан Хобсон тоже бросил тень на наследие Фрейда[56]. Хобсон не был типичным противником Фрейда; на первых курсах колледжа он увлекался теорией психоанализа, жадно читал работы Фрейда и даже защитил диплом с отличием о Фрейде и Достоевском. Но после поступления в Гарвардскую медицинскую школу (он выбрал своей специальностью психиатрию и собирался после работать лечащим врачом) Хобсон утратил веру в прежние идеи. Теории Фрейда не соответствовали тому, что он узнавал о биологии мозга, а эмпирический, научный дух Гарварда заставлял все больше сомневаться в бессистемных методах Фрейда, который больше доверял своей интуиции, чем строгим данным. Хобсона также отталкивало «высокомерие» его учителей психоанализа, с их неприятной склонностью подвергать анализу всех, кто попадался им на пути, в том числе собственных студентов[57]. В то же время Хобсон все больше осознавал важность сна: измученный студент-медик, не имевший ни одной свободной минуты, он ловил себя на глупых ошибках, причиной которых считал хроническое недосыпание. Его сновидения стали ярче, как это часто бывает у людей, которые спят урывками, а не продолжительный промежуток времени.

В 1970-х гг. Хобсон и еще один психиатр, Роберт Маккарли, опубликовали новую теорию сновидений, согласно которой сны – это всего лишь реакция на автоматический нервный процесс[58]. Хобсон и Маккарли вживили электроды в ствол мозга кошек – область, которую в то время считали ответственной за быстрый сон, и регистрировали возбуждение нейронов в течение дня. Когда кошки бодрствовали, в их мозге вырабатывалось большое количество серотонина, который играет важную роль в принятии решений и обучении, а также норэпинефрина, помогающего сосредоточиться и удерживать внимание. В быстрой фазе сна мозг кошек переставал вырабатывать эти вещества, а вместо них выделял ацетилхолин, нейротрансмиттер, участвующий в формировании эмоций и зрительных образов. Смещение нейрохимического баланса вызывало шквал разнообразных сигналов, поступавших от варолиева моста в стволе мозга к переднему мозгу.

Сновидения, предположили Хобсон и Маккарли, являются побочным продуктом попыток мозга создать историю, соответствующую этой уникальной комбинации химических веществ. В их модели содержание сна определяется физиологическим состоянием мозга, а не подавленными воспоминаниями или скрытыми желаниями. Например, мозг способен заставить вас думать, что за вами гонится размахивающий ножом великан-людоед не из-за страха кастрации, а вследствие случайного возбуждения центров страха. «Передний мозг изо всех сил старается сформировать хотя бы частично связный сон из похожих на шум сигналов, поступающих из ствола мозга», – писали Хобсон и Маккарли. Согласно их теории активации-синтеза, мы забываем большинство снов вовсе не потому, что они являются табу для размышлений, – просто в мозге отсутствуют химические вещества, необходимые для формирования памяти.

Хобсон создавал себе образ противника Фрейда, давая многочисленные интервью и выступая с публичными лекциями. Он даже попытался в наглядном виде представить свою теорию на мультимедийной выставке Dreamstage в Бостоне – доброволец спал в стеклянной кабине, а аппаратура, используемая для изучения сна, преобразовывала его энцефалограмму и движения глаз в синий и зеленый цвета, в результате чего на стену проецировалось яркое и динамичное изображение. Добровольцы не должны были спать в течение долгого времени – это делалось для того, чтобы потом они смогли по команде заснуть. Иногда это приводило к неожиданным результатам; одна утомленная участница шоу решила, что Хобсон пытается «промыть» ей мозги с помощью прибора для снятия ЭЭГ[59]. Тем не менее Хобсон взял эту аппаратуру с собой в турне, и более тридцати тысяч человек узнали, что сны – всего лишь продукт биологии.

Пока Хобсон вел решительное наступление на фрейдистские представления о сновидениях, появилась альтернативная форма терапии, меньше связанная с символами и бессознательным. Психоанализ – это долго и дорого, тогда как новая когнитивно-поведенческая терапия была ограничена по времени, нацелена на результат и основана на научных исследованиях. Психотерапевты, придерживавшиеся традиционных методов, могли годами лечить пациентов, возвращаясь к детским травмам и анализируя сны в потенциально бесконечном процессе извлечения бессознательного, тогда как сторонники когнитивно-поведенческой терапии фокусировали усилия на настоящем; их цель заключалась в том, чтобы просто помочь пациентам преодолеть депрессию или невроз, культивируя здоровые привычки и избавляясь от нездоровых, независимо от их происхождения. На рынке также появились сильнодействующие и недорогие антидепрессанты и антипсихотические средства, которые поставили под сомнение необходимость терапевтических бесед.

В 1980-х гг. стало модным обличать некогда боготворимые идеи Фрейда как лженауку[60]. Феминистки нападали на него за теории, центром которых был пенис, а также за дурное обращение с женщинами. Многие психологи, желавшие казаться настоящими учеными, не хотели, чтобы их профессия была запятнана полемикой. «Когда область психоанализа раскололась, сны были вытеснены на обочину», – отметила психолог Мег Джей. Дискуссии о Фрейде и бессознательном были исключены из библии психиатров «Диагностическое и статистическое руководство по психическим болезням» (Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders). Федеральные власти прекратили финансировать исследования сна[61].

Не помог и тот факт, что наконец начала завоевывать признание дисциплина, о которой в 1880-х гг. впервые заявило Общество психических исследований. Начиная с XIX века парапсихология постепенно развивалась, хотя и неравномерно, и время от времени те или иные научные организации начинали поддерживать исследования в этой области. В 1912 г. в лабораториях Стэнфорда начались исследования так называемой передачи мыслей на расстоянии[62]. Два десятилетия спустя в Университете Дьюка открылся центр парапсихологии, где бывший ботаник Джозеф Бэнкс Райн позаимствовал у экспериментальной психологии новые методы и применил их к исследованию паранормальных явлений[63]. Его коллеги нашли упоминания о людях, убежденных в том, что они могут общаться друг с другом во сне, например о двух друзьях, заявлявших, что они одновременно увидели сон о том, как повстречались в горящем лесу[64]. (Предполагаемое существование коллективных снов считалось доказательством присутствия астрального мира наряду с материальным.)

В 1960-х и 1970-х гг., когда психологи потеряли интерес к сновидениям, эта область пережила настоящий расцвет, чему способствовала атмосфера открытости и духовных экспериментов. Непредвзятые представители западной цивилизации изо всех сил старались отбросить ценности, среди которых они выросли, обращаясь к восточной философии, йоге, буддизму и медитации. Джон Кабат-Зинн, микробиолог из Нью-Йорка, в 1979 г. основал Клинику снижения стресса при Массачусетском университете, где обучал технике самосознания и медитации страдающих от боли пациентов[65]. Вдохновленные свидетельствами антропологов, американцы начали практиковать воссоздание обрядов аборигенов. Люди пытались очиститься в специальных парных – хижинах, которые нагревались до высокой температуры, приводя человека в измененное состояние сознания. Прочитав о поисках видений, они отправлялись в лес в надежде увидеть свое тотемное животное. Коренных жителей Америки прославляли за «упорное сопротивление власти белых, за сохранение традиционных, общинных ценностей»[66], – писал историк Филип Дженкинс в книге «Ловцы снов: как традиционная Америка открыла духовный мир индейцев» (Dream Catchers: How Mainstream America Discovered Native Spirituality). Неудивительно, что новая эра наивного поклонения обычаям и традициям индейцев пришлась на десятилетие после 1965 г., время Вьетнама и Уотергейта, убийств и городских бунтов, нехватки бензина и угрозы экологической катастрофы…[67] На протяжении всей истории Америки к образам индейцев обращались после периодов враждебности и кризиса»[68]. Туристы, посещавшие юго-запад страны, покупали безделушки и изделия индейских ремесленников. Дети мастерили ловушки для снов из перьев и ниток.

Не отставал и научный мир: лаборатории парапсихологии открывались в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, в Принстоне и Виргинском университете. ЦРУ финансировала секретные исследования по созданию оружия на основе паранормальных явлений. В 1962 г. Монтегю Ульман, заведующий отделением психиатрии в престижном Медицинском центре Маймонида в Бруклине, убедил своего работодателя открыть лабораторию для исследования сна. Ульман разработал сложную процедуру, стараясь сделать так, чтобы у скептиков не осталось повода для критики[69]. Он проверял способности добровольцев, предлагая им тест, вероятность угадывания в котором составляла 50 %. Каждый из участников должен был предварительно провести ночь в лаборатории, в течение которой ассистент смотрел на одно из двенадцати изображений и пытался мысленно передать его спящему. К участию в эксперименте допускались только те, кто называл транслируемое изображение в числе первых шести.

Того, кто успешно прошел это испытание, тем самым доказав свои паранормальные способности, укладывали спать в лаборатории, а исследователь оставался в соседнем помещении, сосредоточившись на произвольно выбранной репродукции картины, и пытался телепатически передать изображение. Когда приборы сообщали, что испытуемый переходил в стадию быстрого сна, помощник будил его и спрашивал, что тот видел во сне. Более чем в 60 % случаев сновидения совпадали с передаваемым изображением – согласно критерию Ульмана[70]. (Например, увиденное во сне мясо могло считаться соответствием картины «Тайная вечеря».) В одном из своих самых известных исследований Ульман и его коллеги, Стенли Крипнер и Чарльз Хонортон, предложили двум тысячам посетителей концерта группы Grateful Dead передать изображение (человек в позе лотоса с яркими чакрами вдоль позвоночника) спящему в их лаборатории Малькольму Бессенту, который называл себя медиумом[71]. Бессент описывал сон о мужчине, «подвешенном в воздухе» и упоминавшем «позвоночник». Ульман посчитал это успехом.

В другом исследовании психиатр Роберт ван де Касл провел восемь ночей в лаборатории Ульмана и Крипнера[72]. В одну из ночей – ею он особенно гордился – исследователь сосредоточился на репродукции картины Сальвадора Дали «Открытие Америки Христофором Колумбом» – юный Колумб выходит на берег и устанавливает флаг, на котором изображена Дева Мария со скрещенными руками. В ту ночь ван де Каслу снились «фигура довольно молодого человека», «женщина из Атлантик-Сити или с Атлантического побережья» и «люди в белых одеждах». Именно за такие достижения Ульман и Крипнер назвали ван де Касла «Принцем перципиентов».

«Оглядываясь назад, я удивляюсь, что нашу работу встречали с таким одобрением, – впоследствии признавался Крипнер. – Мы без труда представляли свои статьи на конференциях, посвященных сну, на собраниях психологов и так далее»[73]. В 1970-х гг. коллектив Медицинского центра Маймонида получил грант Национального института психического здоровья – это был знак признания[74]. «Паранормальный опыт на 65 % происходит во сне», – сообщил один из исследователей корреспонденту газеты New York Times, который не стал с ним спорить.

Тем временем в Европе психиатры пытались использовать сны для предсказания природных катастроф и событий всемирного масштаба. Первое «бюро предчувствий» было основано в Лондоне после трагедии в маленькой валлийской деревушке Аберфан, где жили шахтеры[75]. В пятницу утром в октябре 1966 г. гигантская масса отвальных пород, накопившихся на склоне соседнего холма, обрушилась на местную школу, похоронив под собой больше ста детей. Когда жители Британии узнали о трагедии, некоторые люди выступили с заявлениями, что предчувствовали катастрофу за несколько дней или даже месяцев.

Узнав о трагедии в шахтерской деревне, английский психиатр Джон Баркер – он уже много лет интересовался паранормальными явлениями – поехал в Аберфан, чтобы выяснить, действительно ли кто-то заранее предчувствовал несчастье. Он разместил в британских газетах объявления, на которые откликнулись семьдесят шесть человек, сообщивших о своих предчувствиях, около половины которых случились во сне[76]. Люди со всей страны писали Баркеру о ночных кошмарах, в которых дети задыхались в зданиях или гибли под обвалами. Одна женщина – мать десятилетней девочки, погибшей от оползня, утверждала, что за день до несчастья дочь рассказала о ночном кошмаре, от которого она проснулась: «Мне снилось, что я пошла в школу, но школы не было. Ее накрыло чем-то черным». Другая женщина говорила, что в ту ночь ей снилась какая-то черная масса, поглощавшая деревенскую школу. Баркер опубликовал результаты – многим они показались необъяснимыми – в журнале Journal of the Society for Psychical Research, сопроводив их призывом: чтобы предупредить следующую трагедию, необходим центр, который будет собирать сны и выявлять в них предупреждающие сигналы. Вместе с научным журналистом он основал Английское бюро предчувствий, а через год открылось аналогичное учреждение в Америке – Центральная палата предчувствий.

Безумию поддались даже некоторые из самых блестящих умов того времени. С середины октября 1964 г. до начала января 1965-го писатель Владимир Набоков тщательно записывал свои сны в надежде доказать, что они могут предсказывать будущее[77]. Набокова вдохновила книга «Эксперимент со временем», в которой ирландский авиаинженер Джон Уильям Данн утверждал, что время можно повернуть вспять и что во сне мы покидаем «спящее тело в одной вселенной» и «бродим по другой», перемещаясь между прошлым и будущим, посещая старые воспоминания и наблюдая мимолетные картины будущих событий. Как утверждалось в книге, сны состоят из «образов прошлого опыта и образов будущего опыта, смешанного примерно в равных пропорциях».

Не удивительно, что Набоков хотел бы попасть на эту необычную территорию; он никогда не принимал сон как нечто само собой разумеющееся. Всю жизнь он боролся с жесточайшей бессонницей, не поддающейся даже самому сильному снотворному. Однажды ночью, писал Набоков в своем дневнике, он девять раз «вставал в туалет». В другую ночь произошло очень важное событие: «впервые за долгие годы» ему удалось проспать шесть часов подряд.

У Набокова была давняя привычка записывать свои сны; его ночи были удивительно насыщенными, а описания отличались характерной выразительностью. «В тревожном полусне видел россыпь тусклых полос света между пластинами жалюзи»; «Были яркие и странные видения, вспоминал их между двумя бездонными сновидениями». Некоторые его сны развивались по классическим сценариям: он теряет багаж или опаздывает на поезд. Другие отражали его знаменитые увлечения бабочками, литературой и запретным сексом. В «высшей степени эротичном» сне он замечает, что его сестра «странно молодая и томная». Он пил чай с Толстым и гонялся за бабочками с гигантской ложкой. В повторяющемся ночном кошмаре Набоков обнаруживал себя «охотящимся за интересными бабочками», но у него не было сачка, и он ловил бабочек голыми руками.

Набокову не пришлось долго ждать того, что он посчитал положительным результатом. В ночь на 17 октября – через несколько дней после начала эксперимента – ему приснилось, что он встречался с директором провинциального музея. Они беседовали, стоя рядом с подносом, на котором были разложены образцы редкой, дорогой почвы, и вдруг, к своему ужасу, Набоков обнаруживает, что во время разговора начинает есть образцы почвы. Три дня спустя, утром 20 октября, он включил телевизор и увидел учебный фильм о почве – геологи анализировали образцы, разложенные на подносе «в маленьких аппетитных пакетиках». Фильм, решил он, был источником увиденного ранее сна. Для него это было «совершенно очевидно».

По мнению британского ученого Сью Луэллин, предположение о том, что сны обладают сверхъестественной предсказательной способностью – это полнейшее безумие. Когда мы спим, наш мозг напряженно работает, анализируя собранные нами фрагменты информации и используя их для прогнозирования будущего. «Если в событиях имеются ассоциативные паттерны, они могут быть использованы для предсказания того, что может произойти, – писала Луэллин в журнале Aeon. – Некоторые паттерны детерминированные и логичные. Например, день следует за ночью… Другие менее очевидны. Мы называем их “вероятностными”, потому что они основаны на событиях, которые имеют тенденцию только к совместному появлению, и мы не можем их уверенно предсказывать»[78]. Когда мы бодрствуем, объясняет Луэллин, «мы хорошо видим логичные, детерминированные паттерны», а в фазе быстрого сна нам лучше удается замечать менее очевидные, или “далекие” ассоциации, которые предсказывают вероятностные события».

Во сне мы сортируем огромные пласты информации, сознательно осмыслить которые невозможно. Это сфера интуиции – знаний, которыми мы обладаем, но которые не осознаем. Иногда подсказку дает тело: едва уловимая угроза на горизонте заставляет сердце учащенно биться, а по спине пробегают мурашки. Иногда интуиция проявляется в виде сновидений, и предчувствия превращаются в яркие истории, требующие нашего внимания.

Понимание того, когда следует верить снам, это скорее искусство, чем наука. Для тех, кто может определить разницу между значимым сном и случайным совпадением, сновидения могут стать системой раннего предупреждения, помогающей спасти жизнь. Теолог немецкого происхождения Пауль Тиллих – в 1933 г. он прозорливо покинул родину и уехал в Америку – однажды сказал, что ночные кошмары помогли ему осознать серьезность политического кризиса, назревавшего в Германии. «Несколько месяцев он мне снился, в буквальном смысле… и я просыпался с ощущением, что наша жизнь меняется, – рассказывал он. – Разум убеждал меня, что мы можем избежать худшего, но мое подсознание не питало подобных заблуждений»[79]. Многие простые немцы также впервые почувствовали все ужасы тоталитаризма именно во сне. В период с 1933 г., когда Гитлер стал рейхсканцлером Германии, до 1939-го, когда немецкая журналистка Шарлотта Берадт бежала в Америку, она успела опросить свыше трехсот сограждан, в том числе евреев, об их сновидениях[80]. Для того чтобы обезопасить свои исследования в условиях режима, который становился все более репрессивным, она придумала тайный шифр (Гитлер стал Дядей Гансом, Геринг – Дядей Густавом) и рассылала зашифрованные записи друзьям в разных странах. Прошло еще двадцать лет, прежде чем она опубликовала свое исследование в увлекательной, но теперь уже забытой книге «Третий рейх сновидений» (The Third Reich of Dreams).

В самом начале работы над проектом, когда люди еще не знали о геноциде, планируемом Гитлером, в их снах начала проявляться грядущая опасность. Психолог Бруно Беттельгейм отмечал, что многие подобные сновидения были зарегистрированы в 1933 г., когда Гитлер только пришел к власти: «Сновидец как будто предчувствовал события задолго до того, как они происходили»[81]. Сновидения выявляли скрытые страхи – утратить неприкосновенность личной жизни или разозлить загадочную бюрократию. Врачу средних лет снилось, что он прилег с книгой в руках, собираясь отдохнуть, а в это время стены его квартиры испарились. Новое ощущение ужаса вторгалось в повседневную жизнь, наполняя обычные сцены страхом. Домохозяйке снилось, что ее духовка превратилась в шпионское устройство, передававшее властям все ее слова. Продавец фруктов видел во сне, что на него написала донос диванная подушка. Мужчине приснилось, что его радио принялось беспрерывно вопить: «Во имя фюрера, во имя фюрера».

Сновидения способны помочь нам почувствовать зарождающиеся опасности, когда их еще нет, однако сны, которые кажутся пророческими, обычно можно объяснить с помощью статистики. Мы видим очень много снов – в среднем около четырех за ночь – и поэтому нет ничего удивительного, что время от времени обнаруживается сходство между сновидением и реальной жизнью. Британский психолог Ричард Уайзман в своей книге «Паранормальное: почему мы видим то, чего нет» (Paranormality: Why We See What Isn’t There) отмечает, что с пятнадцати до семидесяти пяти лет человек видит приблизительно 87 600 снов за 21 900 ночей. Но даже те, кто хорошо запоминает свои сны, многое забывают, если в период бодрствования не увидят нечто такое, что активизирует их память. «Вы видите много снов и сталкиваетесь со множеством событий – и забываете о них. Но время от времени одно из сновидений соответствует тому или иному событию. Когда это происходит, вы с легкостью вспоминаете сон и убеждаете себя, что он магическим образом предсказал будущее. На самом деле это всего лишь работа законов теории вероятностей», – объясняет Уайзман[82].

Бюро предчувствий не смогло предсказать ничего существенного и через несколько лет закрылось. Несколько поколений психологов пытались повторить эксперименты Ульмана и Крипнера, но не добились успеха[83]. (Крипнер, энергичный восьмидесятипятилетний мужчина, разъезжающий по миру и рассказывающий о возможностях паранормальных явлений, объяснял неудачи тем, что в психические волны его последователей вторгались электрические бури.) «Выглядело это замечательно, но проблемы, характерные для исследований с открытыми вопросами, никуда не делись», – говорит Сьюзен Блэкмор, автор нескольких книг о сознании и парапсихологии. Пересказывая сны, люди обычно генерируют столько материала, что один или два образа почти наверняка будут напоминать задание. «Результаты сильно зависят от метода рандомизации. Если вы не провели тщательную рандомизацию, вы ни в чем не можете быть уверены».

Как бы то ни было, скудные средства, выделяющиеся на изучение снов, по-прежнему иногда направляются на проверку сомнительных теорий. В 1983 г. писатель из Европы, Артур Кестлер, завещал свое состояние на создание в Британии кафедры парапсихологии; с тех пор в Эдинбургском университете существует кафедра парапсихологии имени Кестлера[84]. Во время своего пребывания в должности нынешняя заведующая кафедрой, Кэролайн Уатт, сместила фокус с вопроса о том, существуют ли паранормальные явления, к более релевантной проблеме: почему такое количество людей упрямо верят в их существование. В одном из последних исследований Уатт обнаружила, что люди с большей вероятностью сообщают, что показанный им видеоролик похож на их сон, если они уже верят в предвидение; вера подкрепляет сама себя, подготавливая человека замечать сходство между сновидениями и последующими событиями реальной жизни[85]. В другом исследовании Уатт показала, что избирательная память – склонность человека игнорировать то, что противоречит его ожиданиям, помогает сохранять веру в паранормальные сны; люди, читавшие дневник сновидений и обычный дневник одного и того же человека, чаще вспоминали сны, соответствовавшие событиям реальной жизни, чем тем, кто не читал этих дневников[86].

Исследования паранормальных свойств сновидений пользовались большой популярностью, но не были подкреплены доказательствами. Связь между лженаукой, снами и устаревшими психоаналитическими теориями будоражила воображение, что еще больше затрудняло работу тех немногих мятежных ученых, продолжавших заниматься непопулярной наукой о сновидениях.

2. Авангард

Некоторые самые важные открытия, касающиеся сновидений, были сделаны любителями, учеными, которые сражались не только с безразличием или даже откровенным презрением коллег, но и с ограничениями, связанными с работой на периферии науки.

Юджину Асерински потребовался почти час, чтобы прикрепить к голове восьмилетнего сына громоздкий комплект электродов, который он раздобыл в подвале кафедры физиологии Чикагского университета[87]. Сначала нужно было найти в пышной шевелюре сына подходящее место для тонкого металлического диска. Выбрав место, Асерински срезал волосы бритвой, стараясь не удалить больше волос, чем нужно. Затем Армонду пришлось задержать дыхание – отец смазывал выбритые участки неприятно пахнущей жидкой пастой, проводящим материалом под названием «коллодий». (Даже сегодня, по прошествии шестидесяти лет, Армонд помнит, как чесалась голова после высыхания пасты.) И последнее – Юджин должен был поместить электрод в каплю коллодия и закрепить на месте пластырем. «Об удобстве тогда никто не думал, – рассказывал Армонд. – Нужно было как следует потрудиться, чтобы удерживать эти чертовы штуковины на месте. Как в фильме “Франкенштейн”»[88].

В то время Юджину, студенту магистратуры, шел тридцать один год, у него была довольно пестрая биография, и все свои профессиональные устремления он связывал с этим экспериментом. Способный ученик, он с подросткового возраста постоянно менял свои увлечения. В шестнадцать лет Асерински собирался поступить в Бруклинский колледж, но никак не мог определиться со специализацией; он выбрал испанский язык, социологию и даже записался на подготовительные курсы по медицине, но так ничего и не довел до конца. Вместо этого он отправился в Мэриленд и поступил на стоматолога. Теоретические предметы ему нравились, но вскоре он обнаружил, что ненавидит зубы, а плохое зрение не позволяло выполнять тонкую работу – сверлить и пломбировать.

Он снова бросил учебу, его призвали в армию, где он служил подносчиком снарядов[89]. После окончания Второй мировой войны Юджин решил воспользоваться льготами для фронтовиков и вернуться к учебе. Вспомнив, как ему нравились занятия по биологии и физиологии, он поступил на отделение физиологии Чикагского университета – это учебное заведение славилось благожелательным отношением к талантливым студентам с необычной биографией. «Его приняли со словами: “Ваше образование похоже на швейцарский сыр, но голова у вас явно хорошая. Приходите, и посмотрим, на что вы способны”», – вспоминает Армонд, вышедший на пенсию клинический психолог, теперь живущий во Флориде.

Семье приходилось экономить, но Юджин и его жена были твердо уверены, что в конечном счете он добьется успеха. Он уволился с должности социального работника, и семья переехала в общежитие для студентов в Чикаго. Зимы на Среднем Западе суровые, а единственным источником тепла в их квартире была крошечная керосиновая плита в гостиной. «Нам все время не хватало денег, – вспоминал Армонд. – Ночами мне приходилось спать, укрывшись зимними пальто. У нас не хватало одеял, чтобы меня согреть».

Асерински хотел изучать физиологию органов, но его направили к Натаниэлу Клейтману, заведовавшему маленькой, не пользовавшейся популярностью лабораторией сна. Первая встреча была «не радостной», как впоследствии писал Асерински. Он был разочарован необходимостью начинать учебу в области, «где доминировали такие представители гуманитарных наук, как психологи»[90]. Кроме того, Клейтман имел репутацию неприятного человека, а ведущим специалистом по сну он стал исключительно благодаря своей силе воли. В 1938 г. он вместе с коллегой провел целый месяц в подземной пещере в Кентукки, пытаясь выяснить, может ли отсутствие привычных колебаний света и температуры нарушить двадцатичетырехчасовой цикл сна[91]. (Они пробовали переключиться на цикл продолжительностью двадцать восемь часов, но ничего не вышло.) Позже Клейтман ставил на себе эксперименты по депривации сна, заставляя себя не спать на протяжении ста восьми часов.

К первому полученному заданию Асерински отнесся без энтузиазма: Клейтман поручил новому ассистенту наблюдать за движениями век младенцев во сне. Он надеялся опровергнуть выводы статьи из журнала Nature – ее автор, физик, утверждал, что может предсказать, когда заснут пассажиры поезда, по частоте, с которой они моргают. Клейтман хотел понять, перестают ли двигаться глаза ребенка в тот момент, когда он засыпает, или он постепенно перестает моргать. «Клейтман заранее предупредил меня, чтобы я тщательно проштудировал литературу о моргании, превратившись в главного специалиста в этой узкой области»[92], – сухо вспоминал Асерински. Несколько недель он наблюдал за спящими детьми, а затем набрался смелости, пришел в кабинет к Клейтману и признался, что не может отличить движения глазных яблок младенцев от дрожания их век. Но у него есть идея: что, если отказаться от попыток отличить настоящее моргание от дрожания век и следить за всеми движениями глаз ребенка во сне?

Даже самого Асерински это предложение волновало «не больше, чем теплое молоко». Но ему позволили продолжить наблюдения, и через несколько месяцев он обратил внимание на двадцатиминутные периоды, в течение которых веки детей вообще переставали двигаться. Клейтман заинтересовался и посоветовал своему студенту расширить эксперимент, включив в него и взрослых. «Что нас ждало, можно было только гадать – поскольку еще никто тщательно не исследовал глаза взрослых во время полноценного ночного сна, у меня были шансы что-нибудь найти», – писал Асерински. Он надеялся, что даже сможет использовать этот материал для своей докторской диссертации, перескочив через бакалавра и магистра, и наконец догонит сверстников. – Конечно, выигрыш определялся важностью того, что мне удастся обнаружить».

Асерински попросил сына выступить в роли подопытного кролика, и Армонд с радостью согласился помочь; он не возражал против утомительной подготовки – лишь бы проводить больше времени с отцом. Юджин закреплял электроды на голове сына и включал полиграф – аппарат, который преобразовывал энцефалограмму и движения глаз в чернильные зубцы на движущейся бумажной ленте.

Когда Армонд заснул, регистрируемые на бумаге сигналы напоминали медленные, неменяющиеся волны; глаза были неподвижными, мозг и тело дремали. Но через какое-то время линии начали быстро колебаться, подпрыгивая то вверх, то вниз. Это было больше похоже на сигналы, исходящие от бодрствующего человека. Асерински не знал, как объяснить этот результат. Возможно, старый аппарат просто был неисправен. Может, это случайный сбой или просто особенность семьи Асерински. Но затем он уговорил нескольких добровольцев спать в лаборатории, и у них обнаружилась точно такая же закономерность: каждую ночь четыре или пять раз через равные интервалы времени мозг испытуемых просыпался и был активен, словно они думали, разговаривали, ходили. Эти всплески когнитивной активности совпадали с движениями глаз: в те моменты, когда полиграф регистрировал активность мозга участников эксперимента, их глазные яблоки быстро двигались.

Пытаясь найти объяснение увиденному, Асерински предположил, что испытуемые на самом деле бодрствовали, хотя их глаза оставались закрытыми. Даже такие ученые, как Клейтман, который всю жизнь занимался исследованием сна, всегда исходили из предположения, что во сне мозг попросту отключается. Асерински подождал, пока заснет очередной доброволец, вошел в лабораторию, когда глаза спящего начали двигаться, и заговорил с ним. Мужчина не реагировал. «Не было никаких сомнений, что испытуемый спал, хотя ЭЭГ показывала, что он бодрствует».

Исключив самое очевидное объяснение, Асерински позволил себе высказать другое, более интересное. Возможно, эти «старинные рассказы», связывающие движения глаз со сновидениями, на самом деле правдивы. Он вспомнил знаменитое описание ворона, сделанное Эдгаром Аланом По: «…глаза его смотрят так, будто глаза мечтающего дьявола».

В одну из ночей Юджин разбудил Армонда в тот момент, когда его глаза быстро двигались, и спросил, о чем тот думал. «Я сказал ему, что видел сон, когда он меня разбудил, – вспоминает Армонд. – Он попросил рассказать содержание сна. Это был отрывок, связанный с цыплятами. Он считал, что это очень интересно. Он был очень доволен. Говорил о великих открытиях и скромных предпосылках к ним».

Асерински начал будить испытуемых в разные моменты ночного сна и спрашивал, могут ли они вспомнить, что им снилось. Если он будил добровольца, когда полиграф не регистрировал активности, а глаза оставались неподвижными, человек обычно не мог вспомнить свой сон. Но если человек просыпался в период, как называл его Асерински, сна «с быстрыми движениями глаз», то обычно вспоминал один или два сновидения – подробные и связные истории. (Асерински хотел назвать эту фазу сном «с дергающимися глазами», но опасался насмешек, «связанных с популярным сленговым значением слова jerk – чудак, псих. «Будь я посмелее, – писал он, – сегодня мы называли бы этот сон JEM».) Однажды глаза одного из спящих начали сильно дергаться, он бормотал что-то нечленораздельное, а полиграф словно сошел с ума. Проснувшись, испытуемый сказал, что находился во власти ужасного ночного кошмара.

Асерински опубликовал результаты своих исследований в 1953 г. в журнале Science, и открытие «быстрого» сна стало предвестником новой эры в исследовании сна и сновидений[93]. «Я всегда чувствовал, что это прорыв, – однажды сказал исследователь сна Уильям Демент. – Этим движениям глаз, похожим на движения глаз во время бодрствования, было не место во сне… Это открытие изменило науку о сне, превратив ее из медленной пешей прогулки в увлекательное путешествие, за которое решительно взялись лаборатории и клиники по всему миру».

Но прогресс был недостаточно быстрым, чтобы принести какую-либо пользу первооткрывателю; когда Асерински заканчивал свою диссертацию, области знаний, дорогу к которой он открыл, еще не существовало. Его младший коллега, Демент, основал Центр исследований сна в Стэнфордском университете и стал знаменитостью – на его счету сотни публикаций и даже эпизодическая роль в комедии «Лунатики» (Sleepwalk with Me)[94]. Тем временем Асерински, испытывавший материальные трудности, устроился, как вспоминал Армонд, на «первую попавшуюся работу» – в Бюро рыболовства в Сиэтле, где изучал влияние электрического тока на косяки рыб, а затем до конца карьеры работал во второразрядных университетах. «Он всегда был недоволен тем положением, которое занимал в области исследования сна».

Когда в 1968 г. в Стэнфорд приехал Стивен Лаберж, ученые только приблизились к признанию того факта, что сон – не просто когнитивная черная дыра. Но осознанные сновидения – это было слишком радикально, и сама возможность их существования вызывала сомнения. Исследователи, никогда не сталкивавшиеся с осознанными сновидениями, считали, что все это больше похоже на сюжет фантастического триллера, чем на поддающееся проверке явление. Разве человек может одновременно бодрствовать и спать? Философы и теологи на протяжении нескольких тысяч лет время от времени упоминали об осознанных сновидениях, но вполне возможно, что люди, сообщавшие о таком состоянии, просто бодрствовали; возможен и другой вариант – они лгали. Но Лаберж знал, что осознанные сновидения существуют.

Лаберж родился в 1947 г. в семье офицера ВВС, служившего во Флориде; ребенком он был очень стеснительным и находил убежище в своем богатом воображении[95]. «Я был совершеннейшим интровертом, и у меня полностью отсутствовали социальные навыки», – однажды признался он[96]. Не помогало и то, что семье приходилось каждые несколько лет сниматься с места и переезжать – отца переводили на новое место службы; ко времени окончания школы Лаберж побывал в Алабаме, Флориде, Вирджинии, Германии и Японии. Он научился находить занятия, не требующие компании, развлекал себя фильмами или наборами для химических опытов. Одним из его любимых мест был ближайший кинотеатр, и каждую неделю он с нетерпением ждал демонстрации очередной серии боевика. Однажды, в пять лет, Лаберж проснулся утром после захватывающего сна, он плыл в море, наподобие амфибии, «подводного пирата». Сновидение было таким приятным, что он решил вернуться в него следующей ночью – а потом еще и еще раз, как будто собирался смотреть новые эпизоды одного из своих любимых сериалов. Во время одного из таких снов он вдруг понял, что уже некоторое время не дышит. «У меня было ощущение, что я вижу поверхность океана высоко над собой, и я подумал, что не могу так долго задерживать дыхание! – вспоминал он. – Потом я подумал, что в этих снах могу дышать водой»[97]. Сам того не понимая, Лаберж сделал первые шаги в той области, которая станет делом всей его жизни. Он научился не отключать сознание во сне, управлять содержанием своих сновидений. Но прошло почти двадцать лет, прежде чем он понял, что не все видят во сне связные истории, сюжет которых можно выбирать.

Между тем Лаберж решил, что станет ученым. Он экспериментировал с химическими веществами и мастерил ракеты. «В Германии по какой-то причине не запрещали продавать взрывчатые вещества юным американцам, – рассказывал он. – Я изготавливал все виды взрывчатки»[98]. Он поступил в Университет Аризоны на отделение математики и прошел курс всего за два года. «Я очень спешил, когда учился на бакалавра. Тут нечего учить, думал я. Быстрее, быстрее, быстрее. Зачем?» – позже спрашивал он, посмеиваясь над нетерпением молодости. Лаберж был полон решимости «поскорее стать ученым» и достичь своей цели, поставленной еще в детстве. Ему было всего девятнадцать, когда он получил стипендию Фонда Вудро Вильсона, чтобы работать над докторской диссертацией по химической физике в Стэнфорде.

Лаберж переехал в окрестности Сан-Франциско в середине шестидесятых, и здесь его научная карьера забуксовала. Калифорния была «центром движения хиппи», – рассказывал он, – и я заинтересовался химией человеческой психики». Он увлекся проблемой сознания – загадкой, как крошечное количество химических веществ способно полностью изменить восприятие и породить в сознании новые миры. Лаберж хотел применить свои способности ученого к исследованию психоделических веществ: «Но в то время никто не хотел связываться с этой темой, – с грустью вспоминал он. – Я подходил ко всем профессорам на химическом факультете и говорил: “Я бы хотел изучать химию психоделиков”. Никто не желал даже думать об этом. Это считалось противозаконным. Трагедия»[99].

Поэтому он ушел из Стэнфорда и отдал дань «увлечениям той эпохи»: Юнг, йога, наркотики, трансперсональная психология, «разные течения буддизма», медитация. Он боготворил Боба Дилана и потратил несколько лет, чтобы научиться играть на гитаре. «Я не слишком увлекался группами, но считал себя хиппи», – признавался Лаберж. После всех духовных исканий он пришел к выводу: «Это мои люди».

Лаберж оставил научную работу и устроился химиком в частную компанию; он все дальше и дальше уходил от проторенной дороги. В 1972 г. он приехал на семинар в знаменитом Институте Эсален, который пропагандировал идеи нью-эйдж. Тартанг Тулку, буддист из Тибета, который вел семинар, не знал английского, но языковый барьер не помешал ему передать суть своей философии. Он стоял перед аудиторией и повторял снова и снова: «Это. Сон». Лаберж понял: и сновидения, и реальность могут быть порождением психики. Оба состояния одинаково важны. Этот урок стал для него поворотным моментом, помог понять, как сны могут стать частью его интеллектуального путешествия.

«Возвращаясь автостопом в Сан-Франциско, я чувствовал необычный душевный подъем», – вспоминал Лаберж. Несколько дней спустя его посетило осознанное сновидение – первый раз во взрослой жизни. Он поднимался на гигантскую гору в Гималаях, прокладывая путь через опасные глубокие сугробы, когда вдруг заметил, что на нем рубашка с коротким рукавом. «И тут я понял – все объясняется тем, что я сплю, – писал он. – Я был так восхищен, что спрыгнул с горы и полетел прочь, однако сон исчез, и я проснулся»[100]. Это краткое осознанное сновидение не могло сравниться с удивительными приключениями, которые в конечном счете Лаберж научился вызывать во сне, но его оказалось достаточно, чтобы снова, как в детстве, пробудить интерес к снам и дать представление о возможностях, которые они дают. Он начал изучать буддизм и тибетскую йогу сновидений.

В XI веке индийский мудрец Наропа описал для своих последователей шесть практик йоги, которыми они должны овладеть на пути к просветлению. Йога сновидений была третьей по счету, после йоги внутреннего тепла и йоги ясного света; познав весь комплекс, ученики получали доступ к состоянию бардо, промежуточному между жизнью и смертью. В космологии тибетского буддизма состояние бодрствования считается низшей ступенью сознания; сон и сновидения дают больше возможностей для духовного развития. Цель йоги сновидений – тренировать просветленную отстраненность, понимание того, что земные ощущения, в том числе сны, представляют собой генерируемые сознанием иллюзии[101]. Овладевший йогой сновидений способен медитировать и вызывать во сне разных богов.

Через несколько лет после откровения, которое посетило его в Эсалене, Лаберж работал в публичной библиотеке в Пало-Алто и наткнулся на тоненькую книжку «Осознанное сновидение», написанную английским ученым Цилией Грин. Это была строгая научная работа – никакого сравнения с мистическими источниками, на которые он надеялся. Грин проанализировала данные, собранные в период работы в Институте психологических исследований в Оксфорде, и составила основные типологии: действия, возможные в осознанных сновидениях, триггеры, запускающие осознанность, – «эмоциональный стресс внутри сновидения»[102], а также «распознавание несоответствия» в мире сновидения. Лаконичным научным языком она описала некоторые особенности осознанных сновидений: «Распространенной характеристикой осознанных сновидений являются полеты»[103], «Люди, появляющиеся в осознанных сновидениях, четко обрисованы и сохраняют свою идентичность на протяжении всего сновидения»[104].

Систематическое изучение осознанных сновидений было новым делом – в отличие от самой идеи. В IV веке до н. э. Аристотель описывал проблески сознания во время сна. «…часто спящий говорит в душе, – писал он в трактате “О сновидениях”, – что являющееся ему есть лишь сновидение…»[105]. В V веке н. э. блаженный Аврелий Августин Иппонийский в письме своему другу Еводию использовал осознанные сновидения для доказательства того, что сознание может существовать отдельно от тела и, следовательно, не исчезает после физической смерти. Он рассказывал о сновидениях врача по имени Геннадий, который однажды высказал сомнение в существовании загробной жизни. В одну из ночей Геннадию приснился прекрасный юноша, который повел его в город, где звучала торжественная музыка. Видение было необыкновенно ярким, как в реальной жизни, но утром Геннадий быстро забыл его – ведь это был всего лишь сон. Следующей ночью юноша вернулся и спросил, узнаёт ли его Геннадий. Тот узнал. «Как же ты видел меня и город и как слышал пение: во сне или наяву?» – спросил юноша. «Во сне», – ответил Геннадий.

Тогда юноша сказал: «Ты все правильно помнишь, ты видел это во сне, но я хочу, чтобы ты знал, что даже теперь ты видишь меня во сне… А где теперь твое тело?» [Геннадий] ответил: «В моей комнате». «И ты сознаешь, что в настоящее время глаза твои закрыты в теле и ничего не видят?» И он ответил: «Сознаю». Тогда ангелоподобный юноша провел параллель между этим сном – с содержащимся в нем несоответствием между субъективным восприятием Геннадия (спор с загадочным сверхъестественным существом) и внешней реальностью (лежит в постели с отключенным сознанием) – и загробной жизнью. «Глаза эти телесные ныне в праздности и видеть не могут; сии же, которыми на меня смотришь, иные суть. И по смерти, и без телесных очей, ты будешь видеть, и без тела будешь жить и бодрость всякую иметь, – сказал он. – Верь этому и не сомневайся о жизни души по смерти тела»[106]. Геннадий признал свою неправоту.

Великие умы XIX и XX веков также писали об осознанных сновидениях. В «Рождении трагедии» Ницше описывал спящего человека, который восклицал про себя: «Ведь это сон; что ж, буду грезить дальше»[107]. Фрейд в первом издании «Толкования сновидений» не уделил внимания осознанным сновидениям, но в более поздней версии признал, что «есть люди, которые несомненно сознают, что они спят и что им снится, и что им, следовательно, присуща сознательная способность направлять свои сновидения»[108]. Наконец, свое название осознанные сновидения получили в 1913 г., после того как голландский психиатр Фредерик ван Эден, сам видевший осознанные сновидения, перечитал свои подробные дневники сновидений и пришел к выводу, что это «особая разновидность снов». Эти сны, вызывавшие у него «живейший интерес»[109], заслуживают того, чтобы выделить их в отдельную категорию. Термин «осознанное сновидение» он впервые использовал в докладе, представленном на заседании Общества психиатрических исследований, и этот термин прижился. «Тот, кто проводит третью часть своей жизни в глубокой бессознательности, – писал ван Эден в книге «Невеста ночи», – больше заслуживает называться соней и ленивцем, чем тот, для кого темные ночи заливаются сиянием сновидений и наполняются пульсацией жизни»[110].

Лаберж был впечатлен. Вот доказательства, что ему не придется начинать с чистого листа. «В среде профессиональных исследователей сна и сновидений ортодоксальная точка зрения принималась как нечто философски объективное, в противовес крайней субъективности осознанных сновидений»[111], – впоследствии писал он. Но книга Грин, являвшая пример научного исследования осознанных сновидений, придала ему смелости выступить против общепринятых взглядов. «Я воодушевился, обнаружив, что ван Эден был не единственным человеком в западной истории, видевшим осознанные сновидения». Теперь Лаберж представлял, как применить свои научные знания к области, которая его так увлекала. «Существует особая группа ученых, изучающих сознание, – понял он. – Исследователи сновидений»[112]. Он решил еще раз попробовать заняться наукой и в 1977 г. подал документы в Стэнфорд с намерением защитить докторскую диссертацию по психофизиологии, новой дисциплине, соединявшей психологию и физиологию. Предложение его было радикальным: он будет исследовать осознанные сновидения.

Вернувшись в Стэнфорд, Лаберж оказался в одной лаборатории с человеком, который со временем станет ведущим специалистом по лечению расстройств сна, Уильямом Дементом. Демент помогал Асерински в его первых исследованиях, а затем сам совершил открытие. Движения глаз во время «быстрого» сна не только указывали, что человек видел сон, но и соответствовали перемещению взгляда в мире грез.

Демент регистрировал движения глаз спящих людей с помощью электроокулограммы (ЭОГ), а когда они просыпались, просил рассказать, что им снилось; затем он сравнивал описания сновидений с показаниями приборов[113]. Вскоре его предположения подтвердились: тело было словно парализовано, но глаза, имевшие возможность двигаться, становились мостиком к внешнему миру. Активные сновидения оставляли больше отметок на ЭОГ, чем неактивные. Иногда Дементу даже удавалось выявить связь между определенными движениями глаз и действиями во сне. У одного из испытуемых глаза ритмично двигались – слева направо, затем справа налево – двадцать шесть раз. Когда Демент его разбудил, сонный доброволец сообщил, что ему снилась игра в настольный теннис; перед тем как проснуться, он смотрел, как мяч скачет туда-сюда по столу[114]. В другом исследовании женщина видела сон, что она поднимается по лестничному пролету из пяти ступенек, высоко подняв голову. На самом верху она вошла в круг танцующих людей. Полиграф зарегистрировал пять вертикальных движений глаз, соответствующих подъему по ступеням, а затем несколько горизонтальных движений, когда она приближалась к танцорам[115].

Гипотеза сканирования вызывала споры, но Лаберж знал о диссертации Демента, а также знал, что в собственных осознанных сновидениях он может заставить себя смотреть куда угодно. Если во время сна ему удастся использовать движения глаз для общения с исследователем, рассуждал он, то реальность осознанных сновидений будет невозможно отрицать. Но сначала требовалось понять, как вызывать осознанное сновидение по желанию. Нужно найти способ поддерживать осознанность достаточно долго, чтобы подать сигнал другому исследователю. Необходимо не только навязать свою волю содержанию снов, но и распространить контроль на тело. К этому времени осознанные сновидения сделались у него регулярными, но зачастую он просыпался, как только понимал, что спит.

Следующие месяцы были временем проб и ошибок. Работа над докторской диссертацией – нелегкий труд, но рабочий день Лабержа только начинался, когда он покидал лабораторию; все самое главное происходило после того, как он укладывался спать. «Моя докторская диссертация зависела от этого, – вспоминал он. – Я должен был видеть осознанные сновидения в лаборатории. Сильный мотив, только одного мотива недостаточно. Требовался метод»[116]. Но метода пока не было. Лаберж опирался на многолетнее изучение тибетского буддизма, а также на работы Цилии Грин и Фредерика ван Эдена. В течение дня он думал о своей цели: сохранять сознание во время сновидения. Когда ему это удавалось, он пробовал разные методы продления сновидений, нащупывая границы своих возможностей, чтобы управлять содержанием сновидений и двигать частями тела – глазами и даже руками.

Когда Лаберж начал спать в лаборатории, он почти не помнил своих снов. (Единственное, неосознанное, сновидение, которое ему запомнилось, было о том, что он спит в лаборатории.) Разочарованный, он тем не менее решил предпринять новую попытку. Ждать пришлось не один месяц – до января, все произошло в ночь на пятницу, 13-е.

Когда наступила зловещая дата, Лаберж попросил коллегу, Линн Найджел, подключить его к полиграфу, и улегся в кровать. Даже по прошествии нескольких десятков лет он помнил все подробности эксперимента: «Это была комната без окон с кроватью у стены, от низкого изголовья отходили провода электродов, а полиграф стоял дальше по коридору, через несколько комнат. Было темно, полная темнота». Через семь с половиной часов, в разгар неопределенного, неосознанного сна он вдруг осознал, что ничего не видит и не слышит, что показалось ему странным. «Я обрадовался, вспомнив, что сплю в лаборатории», – впоследствии писал Лаберж. Затем он заметил какую-то брошюру, летящую в пустоте. «Рядом со мной проплыло что-то похожее на инструкцию к пылесосу или другому бытовому прибору. Я принял эту картину за какой-то обрывок в потоке сознания, но, когда сосредоточился и попытался прочесть текст, изображение постепенно стабилизировалось, и у меня создалось ощущение, что я открываю глаза (во сне). Затем появились руки и остальное тело… Поскольку теперь я знал, что во сне у меня есть тело, я решил попробовать двигать глазами, что было нашим условным сигналом». Рукой (во сне) он прочертил вертикальную линию, следя за ней глазами. На полиграфе появилась соответствующая метка. Получилось!

«Трудно описать эти странные и прекрасные ощущения, – рассказывал мне Лаберж, – когда ты просыпаешься с сознанием того, что преодолел барьер амнезии, что ты общался с кем-то в другом измерении, – он умолк, и его взгляд стал мечтательным. – Невероятно».

В течение следующих недель и месяцев Лаберж безуспешно пытался повторить достижение 13 января, проведя в лаборатории не одну ночь. Отчаявшись, он установил полиграф у себя дома, и здесь – в комфорте собственной постели – ему удалось повторить этот трюк еще десяток раз. Он научил еще трех сновидцев, видевших осознанные сновидения, танцора, врача-стажера и специалиста по вычислительным системам, движением глаз посылать сигналы из своих сновидений. В другом исследовании он прикрепил электроды к своим предплечьям и регистрировал сокращения мышц[117]. Во время осознанного сновидения он сжимал кулаки в последовательности, соответствующей азбуке Морзе. Сжатие пальцев левой руки обозначало точку, правой руки – тире. С настойчивостью, которую трудно объяснить совпадением, он передавал последовательность символов – левая, левая, левая, левая, правая, левая, левая, – которая соответствовала его инициалам: СЛ.

«Это был огромный прорыв, – отмечала психолог Патрисия Гарфилд. – Он зарегистрировал физиологические показатели во время сновидений»[118]. Нейробиолог Эрин Уомсли: «До Лабержа считалось, что осознанное сновидение – это всего лишь фантазии. Осознанные сновидения – реальность, и Лаберж был первым, кто это по-настоящему продемонстрировал»[119].

Лаберж, уверенный в своих открытиях, написал статью и предложил ее ведущим научным журналам. «Это было нечто новое в исследовании сновидений, по-настоящему новое, в корне меняющее ситуацию, – говорил он. – Стали возможными методичные исследования»[120]. В статье явно чувствовалось раздражение автора, ожидавшего критики. «Субъективные свидетельства полностью согласуются с физиологическими измерениями, – писал он, – и было бы крайне неразумно предполагать, что субъекты, считавшие, что они спят, в то время как их физиологические параметры соответствовали сну, на самом деле бодрствовали»[121].

Как бы то ни было, статья не получила признания, на которое рассчитывал Лаберж. Редактор журнала Science посчитал, что его открытия слишком хороши, чтобы быть правдой. Как писал один из рецензентов, «трудно представить, что испытуемые видят сны и одновременно подают сигналы окружающим». Другие просто проигнорировали Лабержа. Журнал Nature вернул статью с абсурдным объяснением, что тема «не представляет интереса для широкой публики». После шести месяцев настойчивых попыток – рассмотрение, редактура, повторное рассмотрение – статья Лабержа была напечатана в журнале Perceptual and Motor Skills. За пять лет после выхода в свет на нее ссылались меньше десяти раз.

Тем временем Лаберж продолжал свои исследования. Обучение осознанным сновидениям требовало времени, но даже самые опытные сновидцы не всегда могли получить результат в требуемый момент. Несколько лет он работал в лаборатории Демента, но это была, по воспоминаниям жены Лабержа, Линн, всего лишь «крохотная комнатка в подвале». Все время ощущалась нехватка средств. «При отсутствии надежного государственного финансирования мне приходилось постоянно искать деньги из разных источников. Я обращался с просьбами… к отдельным пожертвователям, а часть вкладывал сам». Лаберж не мог полностью посвятить себя исследованиям и был вынужден разбрасываться: «Мне пришлось научиться таким вещам, как чтение лекций и преподавание. Как интроверту мне все это было очень трудно»[122]. Для всех остальных сновидения не были приоритетом. Весь проект считался маргинальным, а снотворные препараты – в будущем они станут источником финансирования для изучения осознанных сновидений – еще не получили широкого распространения.

Тем не менее Лабержу удалось выполнить несколько интересных исследований. Он хотел подтвердить первоначальные результаты; доказательства накапливались, но многих коллег по-прежнему не удавалось убедить. Некоторые скептики говорили: «Во время быстрого сна глаза все время двигаются. Может, это просто случайность». Лаберж считал подобную критику несерьезной – хотя через несколько десятилетий все еще помнил о ней, но ему хотелось получить неоспоримые доказательства. Поэтому, вспоминал он, «мы попробовали другие каналы связи, чтобы обойти это возражение»[123]. Была разработана еще более сложная система сигналов: он научил трех испытуемых использовать дыхание для связи с миром бодрствующих; они учащенно дышали или задерживали дыхание заранее условленным образом, чтобы продемонстрировать осознанность своего сна.

Лаберж также обнаружил, что система окулярных сигналов помогает найти ответ на старые, как мир, вопросы. В одном из исследований он с помощью осознанных сновидений сравнивал течение времени во сне и наяву. Он стремился понять, как можно за несколько минут во сне пережить целое приключение – перемещаться во времени, путешествовать в другие страны и даже на другие планеты. И почему после таких невероятных событий люди просыпаются отдохнувшими, а не растерянными и уставшими? Одно из вероятных объяснений состояло в том, что во сне время воспринимается иначе; возможно, каждая секунда в реальной жизни в мире грез длится минуту или даже час.

Эта точка зрения считалась общепринятой еще с XIX века. В 1853 г. французский врач Луи Альфред Мори пришел к выводу, что все сновидения генерируются в момент пробуждения; даже сцены, якобы длящиеся не один час, утверждал он, соответствуют нескольким секундам реального времени[124]. Мори пришел к такому заключению после того, как однажды ночью изголовье кровати упало ему на шею, вырвав из объятий ночного кошмара о временах Французской революции. Во сне Мори наблюдал несколько казней, а затем узнал, что наступила его очередь умереть, и поднялся на эшафот. Он положил голову на гильотину, а когда лезвие опустилось, проснулся, обнаружив, что на шею обрушилось изголовье кровати, а вовсе не нож гильотины. Мори предположил, что его мозг сочинил всю историю – которая показалась ему очень длинной – в качестве почти мгновенной реакции на поломку кровати.

Теперь в распоряжении Лабержа оказался новый метод. Он попросил испытуемых подать сигнал в самом начале осознанного сновидения, а затем второй – когда, по их мнению, прошло десять секунд. В среднем второй сигнал поступал через тринадцать секунд после первого. Вопреки предположению Мори, восприятие времени спящим человеком оказалось на удивление точным.

В другом эксперименте Лаберж пытался выяснить, сохраняется ли во сне специализация мозга, наблюдаемая в состоянии бодрствования – левое полушарие в большей степени отвечает за логику, а правое занимается зрительным и пространственным восприятием[125]. Он записывал сигналы своего мозга во время осознанных сновидений, выполняя два разных действия. Когда человек бодрствует, пение активизирует в основном правое полушарие мозга, а счет – левое.

В ночь эксперимента Лаберж подал глазами сигнал, что пребывает в состоянии осознанного сновидения, и начал петь «Плыви, плыви на лодке». После окончания песни – очень подходящей строкой «Жизнь всего лишь сон» – он подал второй сигнал и сосчитал до десяти. Как и предполагалось, приборы зафиксировали большую активность правого полушария, когда он пел, и левого, когда он считал. «Пение и счет во время осознанного сновидения вызывают заметные сдвиги, подобные тем, которые наблюдаются наяву», – писал он. А простая визуализация этих действий к таким изменениям не приводит. – Это указывает, что осознанные сновидения (а следовательно, и сон в целом) больше похожи на реальные действия, чем просто на воображение».

Для еще одного эксперимента Лаберж убедил двух добровольцев – мужчину и женщину – вызвать у себя эротические сновидения в лаборатории. (Его друг, психолог Патрисия Гарфилд, с восторгом описывала «единство тела и духа, сотрясаемое взрывами чувств»[126], которым она наслаждалась в своих эротических снах, и Лаберж хотел выяснить, может ли секс в осознанном сновидении вызывать такие же физические реакции, как наяву.) Первой была женщина, которой дали псевдоним Миранда[127]. Вагинальный датчик измерял амплитуду пульсаций ее влагалища, а с помощью движений глаз она должна была посылать сигналы. Первый сигнал должен был быть подан в тот момент, когда она поймет, что спит; второй – в момент начала сексуальной активности; третий – в момент оргазма.

В ночь эксперимента Миранда начала осознавать, что спит, через несколько минут после начала пятого периода быстрого сна. Она послала первый сигнал, вылетела через закрытое окно и парила над арками и украшенными каменной резьбой зданиями кампуса колледжа. Вскоре после того, как она вспомнила о своей эротической миссии, внизу появилась группа мужчин и женщин. Миранда опустилась на землю, выбрала одного из мужчин и послала второй сигнал. Приблизительно через пятьдесят секунд она снова сместила взгляд, сигнализировав об оргазме. Это кажется невероятным, но физиологические показатели согласовывались с рассказом Миранды. Между вторым и третьим сигналами – период секса во сне – усилился приток крови к влагалищу, увеличилась частота дыхания, а также активность мышц тазового дна.

Лаберж повторил эксперимент с мужчиной-добровольцем под псевдонимом Рэнди. (Вместо вагинального датчика в данном случае использовался эректометр, измерявший увеличение пениса.) Осознав, что спит, Рэнди тоже решил полетать; он вылетел через крышу и взмыл в небо, «как Супермен». Приземлившись на чьем-то заднем дворе, Рэнди «захотел женщину». Его желание было тут же удовлетворено: появилась привлекательная юная девушка и стала целовать [его] «невероятно возбуждающим образом». И снова записи полиграфа полностью согласовывались с описанием осознанного сновидения. Во время тридцатисекундного промежутка сексуальной активности наблюдалось увеличение частоты дыхания, достигнув наивысшего показателя за ночь, а эрекция доходила до максимального уровня. «Интересно заметить, – писал Лаберж, – что медленное уменьшение пениса началось сразу после оргазма». (У Рэнди, в отличие от Миранды, оргазм в сновидении не сопровождался реальным.)

Несмотря на свои открытия, Лаберж не сумел привлечь внимание научного истеблишмента. Осознанные сновидения вряд ли могли использоваться для лечения рака; их считали странным и несущественным явлением – если вообще удостаивали внимания. К концу десятилетия финансовое положение стало отчаянным; к 1988 г. Лаберж задолжал Стэнфорду двадцать тысяч долларов. «Если бы я смог найти деньги, то остался бы просто исследователем, что в наибольшей степени соответствует моему характеру»[128], – однажды признался он репортеру.

Ни один человек не сделал так много для популяризации осознанных сновидений, как Стивен Лаберж. Его роль была такой же, как роль Пастера для пастеризации или Томаса Эдисона для электричества. Но вместо того чтобы посвятить себя исследованиям, он был вынужден искать способ заработать денег. Лаберж основал частную компанию Lucidity Institute и начал писать учебники по осознанным сновидениям для начинающих – вроде того, который мне попался в Перу.

3. Сны проникают в лабораторию

Если Стивен Лаберж был одновременно ученым и апологетом, которого вдохновляла страсть к сновидениям, то Мэтт Уилсон, вне всякого сомнения, находился по одну сторону этой границы. Он не стремился сделать себе имя, изучая сон. Во время учебы в аспирантуре его занимали вопросы формирования и хранения памяти в мозге, а также влияния памяти на личность; сновидения он не считал достойными серьезного исследования. Но в один судьбоносный день 1991 г. его планы нарушила крыса.

«Для естественного поведения крысы характерен контроль», – размышлял он в своем кабинете в Массачусетском технологическом институте (МТИ), поглядывая через панорамное окно на залитую солнцем Кембридж-стрит. Его кабинет в Институте обучения и памяти Пикауэра был больше похож на кабинет руководителя корпорации, чем на кабинет ученого; та лабораторная крыса дала толчок блестящей карьере. «Вы пытаетесь поставить задачу, но крысы стремятся делать то, что им хочется. После пробежки они устают. Я не планировал эксперимент, чтобы заставить их спать»[129].

Уилсон – в то время тридцатилетний научный сотрудник Университета Аризоны – вживил микроэлектроды в гиппокамп крыс и выпустил их в лабиринт, в котором было разбросано угощение со вкусом шоколада. Он рассчитывал зарегистрировать последовательность возбуждения нейронов места в мозге крыс, пока животные ищут лакомство. Нейроны места – нервные клетки, возбуждающиеся в тот момент, когда животное находится в определенном месте, играют важную роль в ориентировании, в том числе у человека, на местности[130]. Если, к примеру, человек собирает грибы в незнакомой части леса, разные нейроны места в его мозге активизируются каждый раз, когда он попадает на новый участок, или поле места, и таким образом формируется карта окружающей среды. При возвращении на тот же участок леса мозг обращается к когнитивной карте, которая была создана во время первой экспедиции. Такой же процесс наблюдается в том случае, когда крыса первый раз исследует лабиринт: на каждом новом месте активизируются новые нейроны. В следующий раз эти нейроны возбуждаются снова, и крыса – теперь ее мозг знает, какие нервные клетки использовать, – проходит путь быстрее и увереннее. Интересно, что размер поля места зависит от размера окружения; чем длиннее лабиринт или обширнее территория, тем больше поля места. «При первом знакомстве с окружающей средой поля места нестабильны, – объясняет Ханна Уиртшафтер, исследователь из лаборатории Уилсона. – Они постоянно смещаются. Вы не знаете, что вас ждет. По мере того как вы осваиваетесь в новом окружении, поля места стабилизируются»[131].

С помощью электродов Уилсон рассчитывал записать сигналы мозга крыс, но для подстраховки также подключил грызунов к аудиомонитору. «Слушая мозг, можно многое узнать о том, что в нем происходит. Это проверка процесса записи. Вы слышите, как возбуждаются отдельные клетки. Вы слышите разные состояния мозга. Активно ли животное? Бегает? Отдыхает? У каждого состояния свой ритм. Если животное активно и бегает, вы регистрируете тета-ритм с частотой десять герц».

В тот день в 1991 г. Уилсон выполнил очередной этап эксперимента, извлек крысу из лабиринта и вернул в клетку. Усталое животное, которому больше нечего было искать, быстро уснуло. Но работа исследователя на этом не закончилась – ему требовалось обработать собранные данные. Забыв выключить аудиомонитор, он с головой погрузился в работу, но вдруг заметил нечто странное. «Я услышал звуки, словно крыса бежит. Сначала тета-ритм – ч-ч-ч. Затем возбудились клетки места – бип-бип-бип». Уилсон удивился. Вряд ли крыса бегала – он только что видел ее спящей. Откуда же взялся этот тета-ритм, характерный для бега?

Примечания