Евангелие от IT. Как на самом деле создаются IT-стартапы
Лучшим друзьям навсегда
Полезные книги для успешного бизнеса
BIG DATA. Вся технология в одной книге
Как следует жить в мире полной информационной открытости? Какие риски и возможности несут для корпораций и обычных людей технологии монетизации больших данных? Потрясающие возможности, которые открыты и для корпораций, и для обычных людей". На эти и многие другие вопросы ответит в своей книге Андреас Вайгенд – один из ведущих мировых экспертов по будущему Big Data. Без своего мнения.
Сильнейшие. Бизнес по правилам Netflix
Netflix – одна из главных развлекательных компаний, поставщик и производитель фильмов и сериалов. Бывший директор по персоналу Патти Маккорд делится бесценным опытом создания команды мечты, нацеленной на общее дело. Она рассказывает, как воспользоваться уроками Netflix и применить разработанные принципы и практики в управлении компанией. Книга поможет вам построить высокоэффективную команду, которой не будет равных на рынке.
Без своего мнения. Как Google, Facebook, Amazon и Apple лишают вас индивидуальности
Информация – инструмент контроля, тот, кто владеет ею, обретает власть. Мы – люди информационного века. Мы привыкли делать покупки на Amazon, общаться через Facebook, задавать поисковые запросы Google и просто убивать время, пользуясь продукцией Apple. Франклин Фоер в своей книге приводит актуальный анализ причин, как идеалистические мечты о новых технологиях пионеров Кремниевой долины превратились в механизмы угнетения и отчуждения свободы и прав. И от того, насколько успешно мы будем отстаивать собственную автономность перед лицом этой угрозы, зависит наше настоящее и будущее.
Airbnb. Как три простых парня создали новую модель бизнеса
Компания Airbnb изменила способы путешествия, заставила весь мир переосмыслить свое отношение к окружающему пространству и незнакомым людям. Как трем обычным парням удалось вызвать "золотую лихорадку" в туристическом бизнесе и почему сфера их услуг вдруг превратилась в целое социальное явление? Загляните за кулисы Airbnb и посмотрите, как создавалась эта удивительная компания.
От автора
Последние десять лет я занимался тем, что пером сатирика изображал индустрию технологий. Сначала в блоге, потом в статьях, а недавно добрался и до ТВ-шоу. Но самые смелые из моих выдумок не могли сравниться с той нелепостью, с которой я столкнулся, устроившись на работу в компанию по производству программного обеспечения HubSpot. Эта книга – хроника моей работы в той компании, и она написана отнюдь не в жанре сатиры. Все события, описанные в этой книге, произошли на самом деле. Настоящие имена некоторых людей я сохранил, но в большинстве случаев выдумывал им псевдонимы и прозвища. Некоторые настоящие и бывшие хабспоттеры согласились дать интервью для этой книги на условиях соблюдения конфиденциальности. Кое-кто вообще побоялся со мной разговаривать. В то время я полагал, что это глупо. Но, как оказалось, у них были для этого все основания.
По поводу терминологии: когда я использую словосочетание «Кремниевая долина», то имею в виду не сам географический регион, полуостров длиной сто километров между Сан-Франциско и Сан-Хосе, где родились первые технологические компании. Кремниевая долина, как Голливуд или Уолл-стрит, стала нарицательным обозначением всей индустрии, ответвления которой существуют в Лос-Анджелесе, Сиэтле, Нью-Йорке, Бостоне и других бесчисленных местах, далеко за пределами области залива Сан-Франциско.
Термин «пузырь» в том смысле, в каком я его использую, обозначает не только экономический пузырь, в рамках которого оценка стоимости некоторых технологических стартапов достигла астрономических величин, но и образ мыслей людей, работающих в таких компаниях, свято верующих в то, чем они занимаются, пьющих «кулэйд», людей, живущих в том числе внутри своего тщательно отфильтрованного пузыря, людей, наполненных до краев самоуверенностью и заботой об узколичных интересах, невосприимчивых к критике, обладающих иммунитетом к реальности, не ведающих того, насколько смешно они выглядят в глазах внешнего мира.
HubSpot – организация, в которой я работал с апреля 2013-го по декабрь 2014-го, была частью этого пузыря. В ноябре 2014-го компания провела успешное IPO, и теперь ее рыночная цена составляет 2 миллиарда долларов. Но в этой книге речь пойдет не только о HubSpot. Это история о том, как можно взглянуть на себя с новой неожиданной стороны и начать делать карьеру в свои пятьдесят, причем в той сфере, которая в общем и целом жестока к сотрудникам старших возрастов. Это история о том, насколько изменилось само понятие «работа» и как другие компании, заявляющие, что «меняют мир к лучшему», на самом деле занимаются противоположным.
Мифы и мифотворчество – весьма распространенные явления в Кремниевой долине. Я написал эту книгу, потому что хотел дать обществу более реалистичное представление о жизни в компании-единороге и сделать так, чтобы миф о предпринимателях-героях дал трещину. Руководители HubSpot оказались не героями, а, скорее, кучкой продажных маркетинговых шарлатанов, которые сплели красивую историю о магической трансформационной технологии и разбогатели на продаже акций компании, которая никогда не приносила прибыли.
В основе книги лежит мой собственный, иногда доставляющий мне боль и унижение процесс самопознания, когда я пытался превратиться из журналиста в профессионального маркетолога технологического стартапа. Надеюсь, моя история поможет вам, хоть и с опозданием, взглянуть на закулисную жизнь в стартапе в период, когда вся индустрия технологий временно потеряла рассудок и когда я, плохо это или хорошо, последовал ее примеру.
Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины[1].
Данте Алигьери
Раньше я это понимал. Но потом «это» изменилось. То, что я понимаю, уже не «это», а нынешнее «это» кажется мне чудным и страшным.Дедушка Симпсон
Пролог
Добро пожаловать на фабрику контента
Если снимать фильм о потерявшем работу мрачном парне пятидесяти с лишним лет, которому выпал шанс начать свою карьеру заново, то первая сцена могла выглядеть так: понедельник, солнечное и прохладное апрельское утро, свежий ветер дует со стороны реки Чарльз в Кембридже, штат Массачусетс. Мужчина с седыми волосами, немодной стрижкой, в очках в роговой оправе и рубашке с воротником на пуговицах паркует свой Subaru Outback на крытой стоянке; слегка вспотевшими ладонями он хватает свой дорогой рюкзак с ноутбуком и направляется к главному входу великолепного, отреставрированного исторического здания из красного кирпича. На дворе 15 апреля 2013 года, и этот человек – я. Это мой первый день в HubSpot, моя первая работа вне стен редакции.
Офисы HubSpot занимают несколько этажей бывшей мебельной фабрики XIX века, которую превратили в квинт-эссенцию того, как должен выглядеть технологический стартап: деревянные балки, матовое стекло, большой атриум, образцы современного искусства, расположенные в холле. Поднимаясь в лифте на третий этаж, я в одно и то же время испытывал нервное напряжение и прилив адреналина. Какая-то часть меня все еще не верила, что я сделал это. Девять месяцев назад мне бесцеремонно дали пинка на месте моей прежней работы в журнале Newsweek, в Нью-Йорке. Тогда я был в ужасе при мысли о том, что никогда не смогу найти работу вновь. А сейчас я вот-вот стану парнем, занимающимся маркетингом в одной из самых успешных компаний Восточного побережья, недавно появившейся на рынке. Существовала только одна небольшая проблема: я ровным счетом ничего не знал о маркетинге. Но это не казалось мне существенным препятствием, когда я проходил собеседования, в ходе которых убалтывал людей взять меня на работу. Теперь я уже не был настолько уверен в себе.
Я успокаивал себя мыслью о том, что HubSpot вроде бы сам очень хотел, чтобы я у них работал. Череп, директор по маркетингу или CMO[2], написал статью на сайте HubSpot, в которой сообщал, что взял меня в команду. В техноблогах стали появляться истории о пятидесятидвухлетнем журналисте Newsweek, покинувшем медиабизнес ради работы в софтверной компании.
Но уже на ресепшен HubSpot меня ждала первая странность: никто меня не ждал. Девушка, сидящая за стойкой, по имени Пенни, выглядевшая, как старшеклассница, не имела понятия, кто я такой и что здесь делаю. Она нахмурилась и заглянула в компьютер: ничего. Неожиданно. Я не ждал духового оркестра и шариков, но по крайней мере предполагал, что кто-нибудь, вероятно, мой босс, встретит меня в мой первый рабочий день.
«Я буду работать на Черепа», – сообщил я Пенни.
Череп – это большой неуклюжий парень уже много за тридцать с наивным лицом, который когда-то был нападающим в школьной футбольной команде и все еще выглядит соответствующе. На своем официальном фото команды менеджеров HubSpot он одет в оксфордскую рубашку с отложным воротником и белую футболку, как бугай из студенческого братства. Формально это он взял меня на работу, но само решение принималось соучредителями HubSpot – Брайаном Халлиганом, генеральным директором, и Дхармешем Шахом, техническим директором. Халлиган и Шах не нанимали меня – это я нанял их. Я нашел вакансию в HubSpot в колонке объявлений о найме на работу на LinkedIn, прошел два собеседования и в итоге встретился с Халлиганом и Шахом, которые предложили мне должность «члена маркетингового научного сообщества». Название должности звучало необычно, но в то же время приятно, как-то по-академически, намекая на то, что я буду исполнять в компании роль своеобразного «серого кардинала». Список моих обязанностей выглядел неконкретным, но я полагал, что буду писать статьи на официальный сайт HubSpot, консультировать руководителей по стратегии работы с медиа, писать речи для генерального директора и принимать участие в конференциях в качестве некоего бренд-евангелиста.
Пенни сделала несколько звонков и наконец сообщила, что Черепа сегодня нет в офисе. Я сверился с календарем на своем телефоне и проверил почту, чтобы убедиться в том, что прибыл в назначенный день. По моему мнению, именно так дело и обстояло.
«Как насчет Уингмана?» – поинтересовался я. Уингман – приятель Черепа, тридцатиоднолетний директор чего-то там… Я уже встречался с Уингманом, и он показался мне довольно милым. Я на самом деле не знаю, чем он занимается, но, в общем и целом, он представляет собой мини-Черепа. Он и выглядит, как Череп, – круглое лицо, коротко остриженные волосы, и одевается так же: «повседневно-деловая» униформа, состоящая из джинсов, спортивной куртки, оксфордской рубашки с отложным воротником и белой футболки.
Пенни сделала несколько звонков. Уингман тоже отсутствовал. Нигде не могут найти.
«Может, вы присядете?» – спросила она.
Я сел на оранжевый диван и обратил взгляд на телевизор с плоским экраном, по которому без перерыва крутят TED. Оранжевый – официальный цвет HubSpot, и его можно увидеть здесь повсюду: оранжевые стены, оранжевая вентиляция, оранжевые столы. Сотрудники носят оранжевую обувь, оранжевые футболки и дурацкие оранжевые солнцезащитные очки. Они носят с собой оранжевые блокноты и пишут в них оранжевыми ручками. На свои ноутбуки они наклеивают оранжевые стикеры. Логотип HubSpot – это оранжевая звездочка с расходящимися от нее тремя маленькими лучами с выпуклостями на концах. Иногда этим символом заменяют букву «о» в слове HubSpot. Я не понимаю, какую идею призван нести этот знак, как, наверное, многие не понимают, что три палки с округлыми концами выглядят, как три оранжевых члена. Эти оранжевые шняги пестрят повсюду в здании, даже на толстовках, шляпах и других предметах одежды и стиля от HubSpot, которые выставлены тут напоказ и которые можно приобрести лично или через интернет-магазин компании HubShop.
Я все еще пребывал в ожидании, сидя на диване, а ведь был понедельник, девять часов утра, и все хабспоттеры хлынули в офис; на многих из них была одежда с логотипом фирмы, как если бы они были членами спортивной команды. Большинству из них лет двадцать с чем-нибудь. Парни здесь одеты, как любой бро, – шорты, шлепанцы, рубашка навыпуск и бейсболка задом наперед; женщины здесь выглядели, пользуясь выражением моего друга, «как студентка колледжа из Новой Англии, идущая на свидание», что означает наряд, состоящий из джинсов, пары ботинок и кофты.
Какая-то женщина подошла на ресепшен и стала что-то говорить секретарше. На ней был костюм – она, безусловно, пришла сюда на собеседование. Пенни предложила ей присесть. Женщина села рядом со мной, но затем, уже через минуту, поднялась, потому что ее позвали на встречу. А между тем я все еще сижу. А время идет. Пенни взглянула на меня. «Я еще проверяю информацию», – говорит девушка. Я улыбаюсь и говорю ей, что нет проблем. Пенни продолжает кому-то звонить, посматривая на меня, а затем закатывает глаза, пытаясь понять, что же делать с этим седовласым парнем, который заявился невесть откуда и заявляет, что он тут работает.
Наконец, спустя несколько телефонных звонков, подъехал парень по имени Зак. Он извинился за то, что Уингмана и Черепа сегодня нет на месте, и предложил устроить мне экскурсию по офисам. Заку было около двадцати лет с небольшим. Он являлся счастливым обладателем доброжелательной улыбки и уложенных гелем волос. Юноша напомнил мне практикантов в Newsweek, только что окончивших свои колледжи и проводивших предварительные исследования для писателей. Я решил, что он чей-нибудь ассистент.
В здании, где мы находились, также располагалась венчурная фирма и ряд других, более мелких компаний, в числе которых я заметил Sonos, производителя домашнего беспроводного стереооборудования. Но HubSpot продолжал расти, распространяться и колонизировать все больше территорий в здании. Инженеры работали на одном этаже, маркетологи – на другом, отдел продаж – на третьем. В штате HubSpot состояло пятьсот сотрудников, и набор новых членов шел сумасшедшими темпами. Говорили, что это самое лучшее место для работы в Бостоне, с такими бонусами, как нелимитированный отпуск и медицинское страхование в Blue Cross, полностью оплачиваемое компанией.
Офисы имели поразительное сходство с детским садом системы Монтессори, в который ходили мои дети: там было много ярких красок (полутона не приветствовались), множество игрушек и комната для тихого часа с гамаком; стены были расписаны умиротворяющими пальмами. Офисы в виде игровых площадок впервые появились в Google, но теперь они, подобно инфекции, распространились по всей индустрии технологий. Работа не должна быть просто работой; работа должна приносить радость. HubSpot поделен на «районы», каждый из которых назван в честь одной из частей города: Север, Юг, Чарльзтаун. В одном из районов есть набор музыкальных инструментов на тот случай, если людям захочется устроить спонтанный джем-сейшн, чего, по словам Зака, тут никогда не случалось; инструменты стоят там, как декорации. В каждом районе есть небольшая кухня с автоматическими эспрессо-машинами и зонами отдыха с диванами и досками, на которых люди мелом пишут что-то вроде «HubSpot = клево», а также мотивационными посланиями вроде: «Есть причина, по которой у нас два уха и только один рот. Это для того, чтобы мы слушали вдвое больше, чем говорим».
На первом этаже огромный конференц-зал удваивается в размерах благодаря игровой комнате с неизбежным настольным футболом, столом для пинг-понга, шаффлбордом и видеоиграми. В столовой по соседству стоят огромные холодильники, набитые ящиками с пивом, шкафчики с бейглами и хлопьями, а на одной стене висит множество стеклянных раздаточных машин с орехами и сладостями. Ее называют «стеной сладостей», сообщил мне Зак, подчерк-нув, что хабспоттеры особенно ею гордятся. Эта стена – одна из главных достопримечательностей, которую они показывают посетителям. Это что-то вроде символа культуры веселья. То, что делает HubSpot уникальной организацией. Здесь место молодых, брызжущих энергией. Команды сотрудников собираются вместе, чтобы поиграть на батуте в вышибалу, погоняться на картах или сыграть в лазертаг.
По коридорам HubSpot бродят собаки, потому что, как и украшения для детского сада, собаки стали частью этикета технологических стартапов. В полдень, рассказывал Зак, группа братанов встречается в холле на втором этаже, чтобы вместе поделать отжимания. Наверху – место, где можно сдать вещи в химчистку. Иногда сюда приглашают массажистов. На втором этаже есть душевые, которые предназначены для владельцев велосипедов и тех, кто осуществляет пробежку в обеденный перерыв; также они служили местом для занятия сексом, когда пятничная феерия счастья выходила из-под контроля. Позже я узнал (от Пенни с ресепшена, она фантастический источник сплетен), что в какой-то момент все настолько вышло из-под контроля, что менеджерам пришлось рассылать специальные памятки. «Это люди из отдела продаж, – докладывала мне Пенни. – Они отвратительны».
Позже мне довелось услышать историю об уборщиках, пришедших в одно субботнее утро и обнаруживших в мужских туалетах на первом этаже несколько наполовину пустых упаковок пива, большущую лужу блевотины и пару тонких прозрачных трусиков. Уборщики не были от этого в восторге. Им поплохело еще больше, когда однажды утром парень двадцати с чем-то лет из отдела маркетинга пришел на работу пьяным в стельку и, по непонятным причинам, поджег тележку уборщика.
Все работают в огромных комнатах без перегородок, толкаясь друг с другом, как швеи на фабриках рубашек в Бангладеше, только вместо швейных машин у них ноутбуки. Свирепствуют битвы с использованием разного вида игрушечного оружия. Бойцы перестреливаются, укрывшись за плоскими мониторами, пригибаясь и перекатываясь под столами. Столы для работы стоя лишь недавно вошли в обиход технологических компаний, но в HubSpot они были установлены повсюду. Руководители проводили совещания стоя и даже на ходу; это означало, что вся команда выходит на прогулку, во время которой и проходит совещание.
Ни у кого здесь нет собственного офиса, даже у гендиректора. По поводу этого существует особое правило. Каждые три месяца все меняются местами, как в игре со стульями и музыкой. В HubSpot это называется «ситин-хак»[3], а смысл этого действа в том, чтобы напомнить всем, что перемены неизменны. Если вы хотите уединения, вам нужно «забронировать» одно из помещений для совещаний, которые расположены по периметру рабочих пространств. Некоторые помещения для переговоров названы в честь игроков «Ред Сокс», некоторые в честь «известных маркетологов» – нужно немного времени, чтобы все это осело в голове. Кое-где стоят кресла-мешки вместо настоящей мебели; в таких комнатах люди разваливаются на них с ноутбуками на коленях.
Конечно, выглядит это придурковато, и вас не покидает ощущение чего-то искусственного, кажется, будто все работают слишком усердно, чтобы убедить себя, что они заняты крутой работой и им все здесь нравится. Но кому до этого есть дело? Сегодня мой первый день. Я в восторге от того, что нахожусь здесь. Вот умора! За последние несколько лет я посетил дюжину мест вроде этого, и мне всегда было интересно, каково это – работать в одном из них.
Во время обхода здания Зак рассказал мне немного о себе. Как и я, в HubSpot он новичок. Пришел месяц назад. В колледже изучал английский язык и хотел стать спортивным журналистом. Но после окончания колледжа решил, что работа журналиста слишком нестабильная, и вместо этого устроился на работу в Google. Я ответил ему, что он все сделал правильно. Публикации борются за место под солнцем, а репортеров сокращают пачками, вот поэтому люди вроде меня и появляются в местах типа этого, пытаясь вновь обрести себя, работая в PR или маркетинге. Такого рода работа, предположительно, требует тех же навыков, что нужны и для занятия журналистикой, то есть умения писать и соблюдать сроки. И если честно, по меркам корпоративной Америки, если ты ею занимаешься, ты дешевка.
Зак решил, что будет полезно рассказать мне, как работает отдел маркетинга. Мы прошли в комнату переговоров, и там Зак начал рисовать структуру организации на белой доске. Мой собеседник, как потом выяснится, любит писать на таких досках. Во главе отдела маркетинга он изображает Черепа, директора по маркетингу. Под ним – Уингмана и трех других людей. У каждого из этих руководителей есть команда или несколько команд, собранных под их началом. Зак продолжал изображать структуру в виде древа, которое становилось все больше и больше, пока не заняло все пространство доски. Существуют товарный маркетинг, интернет-маркетинг, маркетинг по электронной почте, маркетинг в социальных сетях, потребительский маркетинг, конверсионный маркетинг. Есть работники, формирующие спрос, есть те, которые занимаются защитой интересов клиента. Есть люди, которые осуществляют продажи и ведут клиентов. Есть нечто, называемое «командой воронки», другая группа называется «бренд и шумиха», она контролирует команду по связям с общественностью и проводит ежегодную конференцию пользователей.
Наконец, существует команда контент-маркетинга. Она состоит из людей, пишущих в блоги, и тех, кто создает электронные книги. Это и будет местом моей работы.
Я отметил для себя кое-что любопытное: на схеме имя Зака находилось над командой контент-маркетинга, прямо под Уингманом. Я не эксперт в корпоративной организации, но, основываясь на том, как эта схема была составлена, предположил или, скорее, испугался, что этот парень, который, предположительно, занимает должность какого-нибудь ассистента, может оказаться моим непосредственным руководителем.
– Подожди минутку, – говорю. – Я запутался.
И смотрю на Зака.
– Зак, – говорю я, – чем ты здесь занимаешься? В чем состоит твоя работа?
– О! – восклицает он. – Я управляю командой контент-маркетинга.
– Так, если ты управляешь командой контент-маркетинга, – говорю я, запинаясь, – это означает, что ты мой босс? – Я сделал все, чтобы мой голос не звучал встревоженно. – Я работаю на тебя?
Зак ответил, что не знает, может ли он на самом деле назвать себя моим боссом. Строго говоря, по его разумению, официально моим руководителем будет Уингман. Но на регулярной основе я действительно буду работать в команде под управлением Зака.
«Блиииин…» – протянул я мысленно.
– Хорошо, здорово! – отреагировал я на словах.
Зак захотел отвести меня на мое рабочее место. Я поднялся, чувствуя, что голова у меня идет кругом, и проследовал за ним к выходу из комнаты для переговоров, по коридору, двигаясь мимо людей, которые внезапно стали казаться мне слишком молодыми, как школьники. Они были везде, сновали тут повсюду. Они бегали туда-сюда с ноутбуками, сидели в группах и небольших помещениях для совещаний со стенами из стекла, рисовали на досках, просматривали презентации PowerPoint на гигантских мониторах, пили кофе и что-то записывали. Думаю, я был близок к приступу паники. Все выглядело, как дурной сон. Часть меня рвалась назад, к входной двери.
«Черт-черт-черт!» – продолжал повторять внутренний голос в моей голове в то время, пока я шел за Заком и его уложенными гелем волосами по коридору, чувствуя, как пульсирует у меня в висках.
Девять месяцев назад я был редактором по технологиям Newsweek. Работая там, я в упор не замечал людей вроде Зака, Уингмана или даже Черепа. Они были из числа тех, на чьи пропущенные звонки я не отвечал, чьи электронные письма удалял, не прочитав их. Даже Халлиган и Шах были настолько мелкими сошками, что я, наверное, даже не выкроил бы время на то, чтобы встретиться с ними и попить кофе, и уж точно я бы не писал о них. А Зак? Вот тебе на! Он только пять лет назад закончил колледж, а весь его опыт состоит из двух стажировок в качестве журналиста и трех лет неквалифицированной работы в региональном офисе по продажам рекламы Google.
Зак привел меня в тесную каморку около пяти метров шириной и десяти метров длиной, где двадцать молодых девушек сидели в два ряда и смотрели на экраны своих ноутбуков. Это называлось фабрикой контента. Они и в самом деле так ее величали. Девочки, сидящие передо мной, были создателями контента. Прямо так они себя и называли. «Хотите больше контента? Кликните сюда!» – это было написано на маленьких окошках рядом с постами в блоге, в надежде, что слова «больше контента» смогут удержать читателей на сайте.
Я улыбаюсь и пожимаю руки, идя по проходу мимо неясных очертаний Эшли, Аманд, Бриттани и Кортни, осознавая в то же время, что я, без преувеличения, в два раза старше любой из них. «А где ты работала раньше?» – спрашивал я некоторых из них, на что ответом был странный взгляд и фраза «Эмм… училась в колледже». Я перестал задавать этот вопрос. Они все были женщины, все белые, все одеты в джинсы и у всех одинаковые прямые волосы спускались до плеч. Все они, по-видимому, были сбиты с толку моим присутствием. Что этот старикан тут делает? Я улыбаюсь и понимаю, что уже не могу вспомнить ни одного из их имен.
Затем Зак представил меня команде, ведущей блог, людям, с которыми я ближе всего буду сотрудничать: Марсии, Джен и Эшли. Я уже читал их работы. Они используют словечки вроде «точняк» и «офигительно», а также пишут статьи в блог с заголовками вроде «Пять способов сделать вашу целевую страницу отпадной» и «Семь советов, как улучшить качество ваших лидов». Они по-простецки заявляют: «О-ля-ля, блогерство – это трудно, да? Нам уж можете не говорить!!! Но вы знали, что есть лекарство от этой летней блогерской тоски? Ну что ж, а оно есть, и мы вам о нем расскажем, так что читайте дальше!»
Не знаю, как сложатся у меня отношения с этими женщинами. Не я их босс. А Зак. Зак показал на свободный стол. «Думаю, можешь расположиться там», – произнес он. Вместо кресла там лежал большой резиновый мяч – оранжевый конечно же – на подвижной подставке. Я не совсем был уверен в том, как мне следует поступить. Если попрошу кресло – буду выглядеть как странный ретроград, не знающий, как сидеть на пружинистом мяче, или как примадонна, требующая к себе особого отношения. Но если я усядусь на эту штуку, то почти наверняка сразу же свалюсь с нее. Я представил, как я, пятидесятидвухлетний мужчина, грохаюсь с оранжевого мяча на пол, а кучка молодых девиц в это время пытается сдержать смех. В результате, превозмогая неловкость, я спросил Зака, не найдется ли тут чего-нибудь более консервативного, например, настоящего стула. Мы нашли кресло, стоящее у стола в другом помещении. Первый кризис был предотвращен.
Зак ушел к своему столу и приступил к работе над чем-то там этаким, в то время как я расположился за моим рабочим местом, голым и пустым, если не считать нового Macbook Air. И все? Это моя работа? Я на самом деле буду приходить сюда каждый день и сидеть за этим дерьмовым маленьким столиком в этой дерьмовой маленькой комнате? Эти люди – мои новые коллеги? В чем именно заключается моя работа? Как только я разберусь со всеми бумагами, необходимыми для трудоустройства, как только меня сфотографируют и я получу пропуск на работу и пропуск на парковку, что я должен буду делать? Похоже, у Зака нет на этот счет ни малейшего понятия. Он сам еще настолько новичок, что не понимает, в чем состоит его собственная работа, не то что моя.
Весь день я провел, заполняя бумаги и пытаясь не сорваться. Несомненно, Халлиган и Шах не наняли бы меня для того, чтобы просто засунуть в какую-нибудь комнату и велеть «работать на Зака». Здесь, должно быть, какая-то ошибка. Когда Череп придет, он во всем разберется. Хотя, опять же, разве это не дурной знак, что Череп, который так пекся о том, чтобы меня приняли на работу в компанию, не встретил своего нового сотрудника в первый рабочий день?
«Сохраняй спокойствие, – говорю я себе. – Дыши глубоко». Но как бы я ни старался, у меня не получалось отгородиться от назойливого рефрена в голове (черт-черт-черт), который продолжал твердить, что я допустил очень большую ошибку. Вскоре я понял, что голосок этот не ошибался.
1. Белый мужчина на мели
Девять месяцев назад. Лето 2012 года, жизнь прекрасна и удивительна. Мне пятьдесят один год, я счастлив в браке и живу в пригороде Бостона, у меня двое детей и любимая работа. «Newsweek платит мне за то, что я встречаюсь с необыкновенными людьми и пишу о том, что мне интересно: о термоядерной энергии, реформе образования, суперкомпьютерах, искусственном интеллекте, робототехнике, увеличивающейся конкуренции со стороны Китая, глобальной угрозе кибервзлома, спонсируемого государствами. Для меня Newsweek значит больше, чем просто компания, – это непременный атрибут моей жизни. Я пишу для журнала, и лучше этой работы, кажется, в мире нет.
Затем в один день, без предупреждения, все это закончилось. Утро пятницы, июнь. Дети были в школе. Я сидел со своей женой Сашей за столом на кухне, пил кофе и строил планы на предстоящий отпуск – трехнедельное путешествие в Австрию. Для нас эта поездка представлялась легким транжирством, но если использовать бонусные мили постоянного клиента авиалиний и останавливаться в скромных отелях, то мы вполне сможем себе это позволить. Нашим детям – близнецам, мальчику и девочке – через несколько недель исполнится семь лет, и они будут достаточно взрослыми, чтобы выдержать подобное приключение. Саша недавно оставила работу учителя, потому что страдала от хронической мигрени и проводила слишком много времени в пунктах «Скорой помощи». Ей нужно было отдохнуть и позаботиться о себе. Несколько недель в Альпах казались неплохим началом реабилитации. Мы оставались без ее зарплаты и страховки, первоклассной, между прочим, но хорошую страховку я могу получить и от Newsweek, а вдобавок к своей зарплате я заработал немного денег на стороне, выступив несколько раз с речами.
Итак, у нас все шло хорошо. Саша могла уйти с работы, а мы тем не менее еще сможем позволить себе отпуск. Все шло превосходно. Мы повторяли это друг другу, заходя на сайт того места, где собирались остановиться, – нескольких коттеджей на холмах в отдаленной деревушке, окруженной горами. Местный гид предлагал туристам пойти в дневной поход, а детей научить скалолазанию. Расположенная неподалеку конюшня предлагала поездки на крепких маленьких хафлингерах[4] с кустистыми белыми гривами. Мы должны были ехать через три недели.
Вдруг запищал телефон. Это был мой редактор Эбби. Она спрашивала, могу ли я ей позвонить. Я поднялся наверх, в свой кабинет, и набрал номер ее офиса в Нью-Йорке. Я подумал, что Эбби хочет поделиться со мной новостями о техноблоге, который мы запускали. Но, к сожалению, причина была совсем в другом.
– У меня для тебя плохие новости, – сказала женщина. – Они проводят небольшое сокращение. Твою должность убирают.
Я не знал, как реагировать. С одной стороны, это не должно было стать для меня сюрпризом. На протяжении нескольких лет Newsweek терпел убытки. Два года назад журнал был продан новому владельцу, пообещавшему в корне все изменить. Вместо этого мы стали терять еще больше денег, чем два года назад. Подписчики и рекламщики начали уходить. Полагаю, что какая-то часть меня ждала такого звонка. И все-таки я не ожидал, что это произойдет именно сегодня.
Эбби сказала, что это было не ее решение – уволить меня. Я поинтересовался: «Чье?» Она ответила, что не знает. Якобы кто-то где-то принял решение, а Эбби просто доставила послание. Она ничего не может сделать, и нет никого, к кому бы я мог обратиться. Все это была явная чушь. Эбби была в курсе, кто принял это решение. Готов поспорить, что это она и была.
Эбби уже давно работала в Newsweek. Она ушла из журнала до того, как пришел я, но три месяца назад ее пригласили вернуться и сделали главным редактором. Я был очень рад, когда узнал, что буду отправлять статьи лично ей. Мы старые друзья, и знали друг друга вот уже двадцать лет. Как только Эбби приехала, мы начали говорить о запуске техноблога, который выходил бы под моим управлением. Я предположил, что понадобится год, может, больше, чтобы поднять его. Именно поэтому я надеялся, что работа мне была обеспечена, и поэтому теперь сидел здесь, пялясь в окно, с ощущением, что меня стукнули по голове.
– Думаю, они просто хотят нанять более молодых людей, – приоткрыла карты Эбби. – На твою зарплату они смогут нанять пятерых недавних выпускников колледжа.
– Конечно. – Я не злился. Я просто был ошеломлен. – Я понимаю.
Снаружи доносился рев газонокосилки. Я выглянул из окна и увидел, что на своем грузовике приехали ребята стричь газон. Мысленно я сделал пометку, что теперь нам придется обойтись без подобной роскоши, ведь безработный не может платить другим людям, чтобы те стригли его газон. Я не был еще даже до конца уволен, а уже искал способы сэкономить деньги. Нужно ли отказаться от кабельного ТВ? Перестанем ли мы ужинать вне дома? Сможем ли мы все же поехать в Австрию?
Эбби продолжала говорить, что я ей действительно нравлюсь, и для нее это тяжелый звонок, и ей не хочется этого делать, потому что мы знаем друг друга так давно, и никто никогда бы не хотел звонить своему другу с подобной новостью. В каком-то смысле я начал ее жалеть, даже учитывая, что это меня увольняют.
Я сказал ей, что все понимаю. В конце концов, я ведь репортер, пишущий на темы бизнеса. Меня самого коснулось то, о чем я писал: старые компании рушатся под напором новых технологий, гибнут, а сотрудники подлежат увольнению. Если бы я управлял журналом, который терял деньги, я бы тоже искал способы сократить издержки. Избавился от дорогих стариков и нанял кучу голодных молодых ребят. В этом был смысл.
Я пришел на это место, зная наверняка, что не успею здесь состариться. В 2008 году, когда я получил работу, ветеранам Newsweek предлагали продать контрольный пакет акций и досрочно выйти на пенсию. И это был не просто Newsweek. Газеты и журналы поголовно умирали, становясь жертвами интернета. Несмотря ни на что, Newsweek все еще был отличным местом для работы, и даже если бы журналу оставалось лишь несколько лет, я бы все равно хотел работать в нем.
Теперь, в это солнечное утро пятницы, все закончилось.
Мой последний день в журнале наступит через две недели, сказала Эбби. Я не получу выходное пособие, только две оплаченные недели и сколько у меня там оставалось дней отпуска. По прошествии двух недель я также потеряю свою медицинскую страховку, но люди из HR подскажут мне, как сделать так, чтобы COBRA продолжала заниматься моим страхованием.
Некоторые мои коллеги, ушедшие в 2010 году, когда журнал был продан, получили выплаты, равные годовой зарплате. Я ожидал, что, если (или когда) я попаду под сокращение, мне дадут достаточно средств, чтобы обеспечить подушку безопасности. Две недели показались мне откровенной жестокостью. Я попытался договориться. Спрашиваю Эбби, смогут ли они меня продержать шесть месяцев, пока я ищу новую работу. Это позволило бы мне сохранить лицо и облегчило поиски нового места. Прости, заявила она, но нет. Я предлагаю тебе взять урезанную зарплату. Твое предложение все равно не прокатит, говорила она. Что, если я возьмусь за другую работу, продолжал я. Вариант не блестящий, но я бы остался в штате со всеми бонусами, пока не подыщу что-нибудь.
Эбби не вдохновилась ничем из мною перечисленного.
– Эбби, у меня есть дети. – Мой голос дрожал. Я набрал воздуха. Я не хотел, чтобы он звучал так, словно я в панике. – У меня близнецы. Им по шесть лет.
Она вздохнула, мол, очень жаль, она все понимает, но сделать ничего не может.
Я рассказал ей, что моя жена на днях ушла с учительской работы. Я недавно закончил отсылку документов на переход со страховки Саши на ту, что предлагал Newsweek. Отдел HR должен был быть в курсе этого. Это было «квалификационное жизненное событие»[5], которое позволило нам присоединиться к плану страхования на случай болезни, который предлагал Newsweek вне рамок ежегодного периода свободного приема[6].
– Послушай, – просил я, – если ты сможешь отодвинуть дату моего увольнения и продержать меня в рядах сотрудников несколько месяцев, я, по крайней мере, смогу оставить свою медицинскую страховку и обещаю, что найду за это время другую работу и свалю отсюда.
Но Эбби, мой старый друг, женщина, с которой я был знаком с тех пор, когда нам обоим было по двадцать и мы только начинали свои журналистские пути, сказала «нет», она не может это сделать. Мой срок – две недели. И все.
Я повесил трубку, спустился вниз и рассказал Саше о произошедшем. Она была поражена. Не я ли только что говорил, что она спокойно может увольняться со своей работы, потому что моей карьере в Newsweek ничто не угрожает?
– Я думала, Эбби – твой друг, – сказала Саша.
– Я тоже так думал.
У Саши на столе все еще лежала папка с брошюрами, билетами и подтверждениями о бронировании номера в оте- ле и аренды автомобиля.
– Может, нам стоит отменить поездку? – предложила она.
Я возразил ей, что нет смысла этого делать. Сколько-то денег все равно уже потрачено на депозиты, которые мы не сможем вернуть.
– Лучше съездим, – решил я. – Съездим и используем это время для того, чтобы подумать о том, что делать дальше. Мы же можем заняться чем угодно. Начать все заново. Можем переехать на новое место. Воспринимай это как новый старт.
Я вспомнил о Вермонте. Мы всегда говорили о том, как было бы здорово там жить. Наши друзья так и сделали: в один прекрасный день они все продали и переехали в Вермонт. Они обожают это место! А есть еще Боулдер или Бозмен. Мы могли бы жить в Скалистых горах! Нам стоило составить список мест, где мы хотели бы жить, арендовать дом на колесах и посетить каждое из этих мест, а затем определиться. Мы могли бы провести все лето, путешествуя по стране! Могли бы увидеть Большой каньон, Зайон, Йеллоустоун и Йосемити. В каком-то смысле такой расклад – даже подарок. Потому что теперь у нас есть куча свободного времени. Когда нам еще выдастся такой шанс?
Саша понимала, что я несу полную ахинею, а еще она так же хорошо понимала, что я в панике, потому что это именно то, что я делаю, когда паникую, – я говорю, говорю и говорю. Но даже когда я полностью погрузился в мечты о фантастических горных городках, где я могу носить клетчатые рубашки, ездить на пикапе и отрастить бороду, Саша вернула меня на землю, объяснив свое видение произошедшего с нами. Она предложила мне перейти на менее эмоциональный тон для большего контроля над ситуацией.
– Давай спокойно обсудим, что происходит здесь и сейчас, – произнесла жена. Она сделала колоссальное усилие над собой, чтобы сохранить спокойствие. – Реальность такова: я только что уволилась и не могу получить эту работу назад. Они уже кого-то наняли на мое место. А теперь уволили тебя.
– Освободили от работы, – ввернул я. – Так лучше звучит.
– Правда в том, что мы оба безработные, и у нас шестилетние близнецы, и нет медицинской страховки и дохода. И мы вот-вот отправимся в очень дорогой отпуск.
– Что ж, – протянул я, – если рассуждать так…
– А как еще?
Я вновь начал свою болтовню о переезде в горы, но она оборвала меня. Ничего из этого не выйдет, и мы оба это знаем. Мы не станем проводить лето, разъезжая по США в трейлере, как какие-нибудь Гризвольды[7] во время какого-то дурацкого путешествия.
– Послушай. – Я начинал терять терпение. – Я найду другую работу. Сегодня же начну обзвон. Прямо сейчас. Напишу на электронку каждому, кого знаю. У меня забронировано несколько речей, они помогут нам продержаться до осени. И я могу взять что-нибудь на фриланс.
Я пытался говорить уверенно. Но правда состояла в том, что мне пятьдесят один год и до этого момента мне никогда не приходилось искать работу. У меня она всегда была, я просто периодически менял ее на лучшую. Мне никогда не приходилось звонить друзьям и просить их иметь меня в виду, если что-нибудь всплывет. Я всегда был тем, кто находится по ту сторону провода, и всегда сочувствовал друзьям, которые звонили мне. Разумеется, я им говорил, что замолвлю за них словечко. Буду держать ухо востро. Обнадеживал, что найду что-нибудь для них.
Но всем нам известно, что бывает в реальной жизни в таких ситуациях. Год от года работы в сфере журналистики становится все меньше. Музыкальные стулья, в которые играет кучка стариков, бегающих по кругу и борющихся за несколько оставшихся мест, – вот что такое журналистика сегодня!
Все становится еще хуже, когда тебе перевалит за пятьдесят. Злая ирония заключается в том, что об этом я узнал от своего же журнала. В 2011 году одна из главных статей Newsweek бросилась мне в глаза из-за своей обложки; статья называлась «Белый мужчина на мели». На обложке был изображен белый парень средних лет в костюме, насквозь промокший, лежащий ничком на пляже у воды, – он, возможно, не был мертв, но точно никому не был нужен.
В статье говорилось про целое поколение людей, некогда успешных, которых уволили во время рецессии, которую журнал обозвал «Мужцессией», и которые теперь слонялись повсюду в своих банных халатах, пораженные, обессиленные, психологически подавленные, униженные перед своими детьми и женами, плетущиеся по жизни, как кастрированные зомби. Согласно новой экономике, пятидесятилетний возраст равнялся шестидесяти пяти. Стукнет пятьдесят, и у твоей компании найдется повод, чтобы уволить тебя; и удачи тебе в поиске новой работы. А насчет того, чтобы подать иск о возрастной дискриминации: забудьте об этом. Ничего не выйдет. Даже если вы и выиграете дело, вам все равно не удастся устроиться вновь на работу.
Я прочитал эту статью, как только она вышла, но не сильно обеспокоился темой. Я думал, что каким-то образом обладаю иммунитетом ко всему этому. У Newsweek дела шли не очень, но пока журнал оставался на плаву, ему ведь будет нужен технологический репортер?
По-видимому, нет. Потому что внезапно, в этот солнечный июньский день, сидя на кухне и ожидая своих детей из школы, я думал, стоит ли им рассказать о том, что произошло, и если стоит, то как мне лучше преподнести эти новости, что я больше не технологический редактор Newsweek. Я парень с обложки: лежащий лицом вниз на пляже, весь вымокший, возможно, мертвый. Я белый парень на мели.
В 1983 году я начал работать в газетах, еще учась в колледже. После его окончания я не знал, чем еще можно заниматься, поэтому продолжил работать в той же сфере. Я задумывался о юридической школе, бизнес-школе, но ни на что из этого не отважился. Изначально я двигался в сторону медицины, но сбился с пути, и было уже поздно начинать по новой. Работа в газетах не казалась достойной карьерой. Это больше напоминало побочное занятие при поиске своего карьерного пути, или, как сказал мне один из моих друзей-репортеров, британец, в прошлом связанный с Флит-стрит[8]: «Это лучше, чем вкалывать за копейки». В какой-то момент я осознал, что работал репортером уже достаточно долго, а журналистика как раз и стала моей карьерой. Я почувствовал это совершенно случайно.
В 1987 году мой друг уговорил меня присоединиться к нему в газету, ориентированную на компьютерную индустрию, под названием PC Week, расположенную в Бостоне. В те дни в Бостоне все еще было много хайтек-компаний. Я ничего не знал о компьютерах, как, впрочем, и все остальные. Персональный компьютер все еще казался экзотикой. Мы приобрели его на первом этаже в том месте, где впоследствии вырос большой новый маркет.
В 1980-х годах технологические компании Кремниевой долины начали активно пробивать себе дорогу, их инженеры работали в офис-парках, писали программное обеспечение или изготавливали полупроводники, микросхемы и сетевые маршрутизаторы. Знаменитостей среди них не было, кроме Стива Джобса из Apple, и даже он тогда еще не приобрел нынешнюю значимость. В начале 1990-х наступила эра интернета, и Кремниевая долина изменилась. Новые компании были непрочными, они сплошь состояли из шумихи, необузданного красноречия и обещаний за одну ночь сколотить состояние. Бум интернет-компаний предшествовал их краху, и наступило время, когда Кремниевая долина стала походить на город-призрак. По прошествии некоторого времени стало появляться новое поколение компаний, связанных с интернетом; и хотя вторая волна и не была точной копией первой, между ними существовали некоторые тревожные сходства, главным из которых было то, что ни одна из этих новых компаний также не сгенерировала никакой прибыли. Все они теряли деньги, причем некоторые теряли невероятно много, порой – миллиарды долларов, и, похоже, это никого не смущало.
В первый раз о буме интернет-компаний я написал, будучи репортером Forbes. Оглядываясь назад, могу сказать, что те годы были своего рода золотым веком не только для Forbes, но и для журналов в целом. Писатели, сотрудничавшие с ними, не становились богачами, но могли позволить себе жить на широкую ногу, а бонусы были великолепными. Мы путешествовали по миру, останавливались в первоклассных отелях и веселились на «Горце», шикарной яхте Малкольма Форбса, на которую приглашались рок-звезды и главы государств. Во время своей работы в Forbes я встретил Сашу, а в 2005 году у нас родились близнецы, мальчик и девочка. После того как свои двадцать и тридцать лет я встретил, как скитающийся туда-сюда кочевник, в сорок я смог наконец остепениться, имея хорошую работу и новую семью.
В 2006 году я создал блог под названием «Секретный дневник Стива Джобса», в котором писал от лица человека по имени Фейковый Стив Джобс. Там в ироничной форме я освещал не только деятельность самого Стива Джобса, но и всей Кремниевой долины. Свое авторство я скрывал, и подобная интрига пошла на пользу моему блогу. Довольно скоро он имел 1,5 миллиона просмотров в месяц.
В блоге Джобс был изображен несносным, опасным человеком, страдающим манией величия, основателем странного культа, где его адепты поклоняются электронике. Джобс орал и оскорблял людей вокруг себя; он пьяным ездил на машине с Боно и вреза́лся в других водителей; он плеснул горячим чаем в своего многострадального ассистента; он ввязался в склоку с Государственной комиссией по ценным бумагам и биржам, а также лгал журналистам; он посетил фабрику в Китае, где дети делали iPhone, и вышел оттуда с чувством, что это он был жертвой. Они со Стингом отправились в путешествие в джунгли Перу, где активно употребляли местные галлюциногены, а закончилось все тем, что они обнимались и ревели на глиняном полу. Со своим лучшим другом, генеральным директором Ларри Эллисоном, они поехали в район Тендерлойн в Сан-Франциско, где стреляли из водометов по проституткам-трансвеститам. Они устраивали телефонные розыгрыши, набирая номера тайских ресторанов по соседству и заказывая в них «пенисный соус», или звонили в строительный магазин в районе Кастро, Сан-Франциско, чтобы узнать, есть ли в наличии черное долото.
В конце концов меня разоблачили. Один репортер из New York Times узнал, кто ведет блог Фейкового Стива Джобса, и обратился ко мне, призывая раскрыть карты. Обо мне начали писать везде. От New York Times до Der Spiegel в Германии и El Mundo в Испании. Меня начали приглашать выступить с речью на конференциях. Затем меня взяли на работу в Newsweek, где я добился еще большего успеха, регулярно появляясь на ТВ и предоставляя свои комментарии для Fox Business, CNBC или Al Jazeera. Я выпустил роман «Фейковый Стив» и продал права на него одной из голливудских продюсерских компаний, в результате чего оказался в Лос-Анджелесе, занимаясь постановкой комедийного шоу для кабельного ТВ, при этом продолжая работать в Newsweek.
Затем все стало разъезжаться по швам. Мое шоу на кабельном отменили еще до его выхода в эфир. Washington Post, владевшая Newsweek c 1961 года, продала журнал новому владельцу, который произвел слияние Newsweek с веб-сайтом под названием Daily Beast, чей великолепный, но сумасшедший редактор Тина Браун стала редактором в Newsweek. Большинство моих коллег ушли либо получили пинка. Я держался, но кругом царил хаос. Люди приходили и уходили. На протяжении следующих двух лет у меня сменилось полдюжины редакторов. Иногда редактора не было вовсе, и я находился в свободном полете, прилагая все силы для того, чтобы мои статьи попали в журнал. Это не было счастливым временем, но я продолжал надеяться на изменения к лучшему.
И, казалось, в марте 2012 года это «лучшее» произошло. Мою старую приятельницу Эбби взяли обратно и дали ей должность главного редактора, так что теперь я был ее подопечным. Моя работа, которая вызывала сомнения у нового руководства, казалось, становится гарантированной. Наконец-то у меня появился союзник и друг в Нью-Йорке, на которого я смог бы положиться. Как же я был глуп!
2. Когда утки крякают
Потеря работы ввела меня в штопор. С виду со мной все было в порядке, или, по крайней мере, я очень сильно пытался так выглядеть. Внутри же чувствовал, что едва сохраняю контроль над собой, несмотря на ежедневный прием лоразепама. «Ты выкрутишься», – твердили окружающие, и мне хотелось им верить, но с течением времени я все больше и больше в этом сомневался. На тот момент в пассиве у меня было провальное собеседование с вице-президентом одной крупной PR-компании в Нью-Йорке, который пригласил меня, а затем, заставив прождать его целый час, признался мне, что ему не нравится брать на работу журналистов. В Forbes один редактор, который менее года назад пытался переманить меня из Newsweek, теперь предлагал мне работу по контракту с зарплатой 32 тысячи долларов в год, но без медицинской страховки. Ночью я без сна лежал в кровати, тайно мучаясь при мысли, что никогда больше не смогу найти работу.
Та история в Newsweek о «белых мужчинах на мели», как оказалось, не была плодом воображения. Я знаю людей моего возраста, чьим карьерам пришел конец. Им недавно исполнилось пятьдесят лет, и хотя они занимали ведущие должности, их сократили, давая понять, что они никому не нужны. Эти люди оказались там, где я сейчас; в свое время, оставшись без работы, они не теряли надежду, ходили на собеседования. Но проходит шесть месяцев, а затем год – и в какой-то момент на твои звонки перестают отвечать. Я еще не на этой стадии. Я взял небольшой фриланс, все еще зарабатываю выступлениями, а мой агент пообещал мне, что постарается сделать так, чтобы я не остался без этой работы, но, с другой стороны, предупредил, что без приставки Newsweek перед моим именем эти выступления, скорее всего, загнутся. Что будет потом? Естественно, у нас были кое-какие сбережения. Но они не безграничны. И мы делали все возможное, чтобы сэкономить деньги.
Дети знали, что происходит. Мы не обсуждали при них свалившиеся на нас проблемы, но что-то мне пришлось им объяснить. Не знаю, помогали ли разговоры или делали только хуже. У меня было такое чувство, что дети немного ошарашены, особенно мой сын. Он чувствительный ребенок. Однажды, укладывая его ночью спать, я заметил в его глазах то, чего никогда не видел прежде, – не испуг, а понимание того, через что я прохожу, и еще – сожаление. Это почти невозможно было выдержать. «Иди сюда, дружище!» – восклицаю я, обнимая его и пытаясь сделать так, чтобы он рассмеялся, и у меня это получается, я смеюсь вместе с ним, но в то же время пытаюсь не заплакать. Я понимаю, что то, каким он видит меня теперь, отличается от того, каким он видел меня до этого. До конца своих дней я буду помнить ту искру сожаления в его глазах. Этот взгляд будет преследовать меня. Мне нужна работа. Любая работа.
Достаточно скоро я ее получил. Это произошло в сентябре 2012 года. Работа эта не была отменной. Даже не была хорошей. Новая работа почти сплошь состояла из недостатков, главным из которых было то, что находилась она далеко от дома, но я ни секунды не колебался. Схватился за первую подвернувшуюся возможность. Таким образом я стал главным редактором испытывающего трудности сайта, посвященного новостям технологий, под названием ReadWrite, небольшого блога с тремя сотрудниками на полной ставке и полдюжиной крайне низкооплачиваемых фрилансеров. ReadWrite располагался в Сан-Франциско, что означало для меня вылет туда в понедельник и ночной вылет обратно в Бостон в четверг или пятницу. Те недели, что я не был занят в Сан-Франциско, я проводил или в Нью-Йорке, где расположена компания-учредитель ReadWrite, или в каком-нибудь другом городе, занимаясь телефонными звонками, в надежде продать информационно-технологическим компаниям рекламное время. Это не доставляло много радости, но я зарабатывал деньги и приглядывал себе что-нибудь получше.
Офисы ReadWrite находятся на Таунсенд-стрит и в районе Саут-оф-Маркет, где расположено множество стартапов в области информационных технологий – Twitter, Uber, Dropbox, Airbnb. В то время как страна все еще зализывала раны от худшей за последние сто лет рецессии, здесь кипела работа. Стартапы были повсюду, и все они получали финансирование.
На протяжении нескольких лет после биржевого краха 2008 года многие компании не могли осуществить первичное публичное размещение своих бумаг на бирже. Без этого фирмы с предпринимательским капиталом, вложенным в стартапы, не могли получать прибыль от капитало-вложений, так что венчурное финансирование обвалилось. Но теперь все налаживалось. В мае 2011 года LinkedIn, социальная сеть, стала открытым акционерным обществом и с удовольствием наблюдала, как ее акции в первый же день торгов увеличились в цене более чем вдвое. Позже, в том же году, у Groupon и Zynga были самые большие первичные публичные размещения на бирже со времен Google в 2004 году. В мае 2012 года на биржу вышел Facebook с наивысшими показателями за всю историю ИТ-индустрии, оценив в 100 миллиардов долларов социальную сеть, которую Марк Цукерберг начал создавать в своей комнате в общежитии Гарварда за восемь лет до этого.
Теперь все пытались разглядеть следующий Facebook, а новая технолихорадка обретала свою форму. На восточном побережье, где я проводил свои выходные, вас посещает неоднозначное чувство, что вне района Залива жизнь лишена истинного драйва. Здесь, в Сан-Франциско, сомнения в этом отпадают. Здесь повсюду деньги. Любой вылетевший из колледжа обладатель толстовки с капюшоном и сырой идеи может рассчитывать здесь на венчурное финансирование. Аренда скутеров, горячие сэндвичи с сыром, компания, которая каждый месяц рассылает своим подписчикам коробки с необычными аксессуарами для любителей собак, – все они получают прибыль. Blue Bottle Coffee, компания, популярная среди продвинутых ребят Сан-Франциско, заработала 20 миллионов долларов (а за следующие два года еще 100 миллионов долларов), варя кофе на японском оборудовании, одна установка которого стоит 20 тысяч долларов. Чашка кофе стоит семь баксов. И к ним всегда выстраивается очередь.
Благодаря такому бизнес-климату Сан-Франциско кишит всевозможными маленькими радостями вроде элегантных маленьких магазинчиков, торгующих мороженым из жидкого азота, и модных пекарен, готовящих выпечку ручной работы. Каждое утро по дороге на работу я пересекаю реку хипстеров в зауженных джинсах и массивных очках, на скейтбордах – взрослых людей! на скейтбордах! – со стаканами кофе за пять долларов, направляющихся на работу в компании, названия которых похожи на имена персонажей из детского ТВ-шоу: Kaggle и Clinkle, Vungle и Gangaroo.
Здесь все напоминает конец 1990-х, может быть, даже слишком, время первого бума интернет-компаний. У меня было жуткое чувство, что вскоре нам придется пережить этот кошмар по новой. В то время я был репортером, специализирующимся на технологиях, и работал в Forbes. Многие годы я писал о бизнесе и изучал традиционные методы оценки стоимости компаний. Во время бума я чувствовал себя вменяемым человеком, которого поместили в психбольницу. Экономика таких компаний не имела смысла. Оценка их стоимости была напрочь нелогичной. Не я один бил кулаком по столу. Но все же рынок продолжал расти. Жулики богатели, а я нет. Тяжелая это штука – быть технологическим журналистом во время технологического бума. Ты дни напролет разговариваешь с людьми, которые, кажется, ничуть не умнее тебя самого – а ты совсем не блещешь умом, – и все же они мультимиллионеры, в то время как ты – низкооплачиваемая сошка, с трудом платящая по счетам. Я не знал, возмущаться ли их поведением или завидовать. В итоге я ощущал и то и другое.
