Читать онлайн книгу «Вниз по лестнице» автора Роман Шмыков

Сегодня мама опять попросила меня купить много овсяной каши и гречневой крупы. Я так давно не ел мяса, что уже тошнит от одного только вида этой гречки, постоянно застревающей в зубах. Мама в последнее время готовит только её. Сразу огромную порцию, в кастрюле литров на пятнадцать, занимающей сразу четыре конфорки нашей маленькой газовой плиты. Вчера она сильно разозлилась, когда я спросил про котлеты. Она кинула в меня книжкой, которую читала, сидя в её любимом кресле. Я давно стал замечать, что это кресло становится мало маме, в буквальном смысле. Её бока свешиваются с подлокотников кресла как тесто, а руки она кладёт на свой живот как на опору, держа в руках маленькую книжку с мягким переплётом. Она всегда что-то читает, если не готовит, и всегда что-то готовит, если не читает.

Я пошёл в магазин со старой сумкой, в которой мама, когда была молодой, возила с ей мамой, моей уже умершей бабушкой, вещи на курорт. В детстве она там часто бывала, но со мной не ездила ни разу. Она говорила, что это просто море, много воды и не видно горизонта – не на что смотреть. Я мог только представлять, как очутился бы у бескрайних морских просторов. Продавщица сначала смеялась надо мной, когда я набивал доверху гречкой дорожную сумку. Она думала, что это такая шутка. Потом думала, что я запасаюсь перед трудным временем, о котором говорили, возможно, в новостях по телевизору, а она проморгала. Она перестала думать и об одном и о другом, когда узнала, чей я сын. Они были подругами, продавщица тётя Алина и моя мама, пока вторая не вышла замуж за моего папу. Я его не знал. Мама говорила, что он тот ещё у*бок.

Я вернулся домой с пятнадцатью пакетами самой дешёвой гречи, и точно знал, что мой вечер будет занят её перебиранием. На кончиках пальцев обеих моих рук уже твёрдые мозоли, которые перестали кровоточить только на прошлой неделе. Я перебирал гречу и во рту ощущал её уже приевшийся вкус. Словно ешь ничто, пережёвывая что-то безвкусное, камнем падающее в желудок. У меня часто изжога от гречи, но мама меня не слушает, и говорит, чтобы я запил водой. Но мне от этого только хуже, и особенно по ночам меня мучают особенно сильные приступы изжоги. У меня выделяется столько горькой слюны, что набирается почти полный рот, от чего мне приходится часто ходить в туалет. Мама сказала, чтобы я перестал так часто мастурбировать, и мне было неловко не только убеждать её в обратном, но и вообще вступать в этот разговор. Обычно я опускаю глаза и ухожу в свою комнату, где пахнет гречей не так сильно, как обычно.

Мама сидела в кресле и читала новый детективный роман. Она тратила на книги много денег. Относительно много от тех, что у нас вообще были. Я ещё не работал, так как мне всего четырнадцать, и даже в разносчики газет меня не взяли, сказав, что мне из-за моей худобы мне просто не хватит сил. А в других местах разворачивали почти на самом пороге, увидев, что моём лице буквально написано – несовершеннолетний. Меня это обижало, я готов был работать, но ничего поделать с этим не мог. Мы живём на мамино пособие по инвалидности. Мама никогда не говорила, что у неё за инвалидность, и мне оставалось только гадать об этом, покрываясь потом и боясь, что она прочитает мои мысли и наругает меня за то, что я вообще об этом думаю. Я накрываюсь одеялом и пытаюсь понять, почему мы живём именно так, как живём? В нашем старом деревянном доме за чертой города. Наши соседи все уже уехали, и на все улице остались дядя Вова с тётей Викой, и мы с мамой. Мы к ним не ходим, и они к нам тоже не ходят. Их сын закончил школу и уехал в большой город в институт. Мама запретила мне ходить в школу после пятого класса, сказав, что ей нужна моя забота. И я стал о ней заботиться. Кто, кроме меня? Тем более что в последнее время у мамы сильно болят ноги и ступни. Я делаю ей припарки, но это несильно помогает.

Весь вечер я перебирал гречу и решался попросить у мамы сменить хотя бы одну крупу на другую. Она стояла ко мне спиной и варила в огромной кастрюле коричневую кашу, от которой у меня уже появляются рвотные позывы. Она всегда по дому ходила в её жёлтой ночнушке, достающей ей до колен. А из-за того, что на улицу она не выходит уже полгода, эта ночнушка стала её единственной и постоянной одеждой. Мама стала сильно набирать вес. Её живот раздулся и… грудь… обвисла. Ночнушка становится мала, и понемногу стала закрывать меньше. Она поднимается над коленями, и я вижу… больше…

– Бл*ть, ну и кринж1! – Федя читал вслух дневник, который он нашёл в старом заброшенном доме. Мы пошли туда, чтобы увидеть приведение, о котором говорил Дима, думая, что сможет нас напугать. Дважды. Да, в первый раз мы повелись и вздрогнули от своих же отражений в зеркале, стоявшем в подвале на стройке. Но не в этот раз, придурок.

Дневник был пыльным, а страницы жёлтыми как внутренности яйца. Федя держал его кончиками пальцев, боясь полностью взять книзу за её липкую и грязную обложку. Коричневая, словно слепленная из глины, она была похожа на кожаную, но это бы было слишком для владельца дневника.

– Как думаешь, снова Дима? – спросила Вера, ожидая оба ответа одновременно.

– Хер его знает, – Максим смотрел куда-то вдаль, словно старался увидеть хоть кого-нибудь, кто знает наверняка, смеются над нами, либо нам наконец-то удалось найти что-то действительно интересное. – Я не верю в это. Дневник? Пффф. Страшилки для детей.

Федя закрыл дневник, издавший недовольный треск, и протянул его Максиму. Тот не сразу, но убрал его в свой портфель с таким лицом, словно помещал туда кусок собачьего говна в целлофановом пакете. Вроде не воняет, а всё равно бы не прикасался ни за что на свете.

– Уже темно, – Вера старалась скрыть свой подступивший внезапно страх. На всех нас накатила волна беспокойства при чтении этого отрывка. Это было абсолютно мерзко, но Веру, кажется, это задело сильнее всех. – Мама просила вернуться сегодня пораньше, и…

– Спокойной ночи малыши боишься пропустить? – Федя выдавил улыбку, но за ней всё равно прятался наш общий страх.

Мы стояли посреди пустого деревянного дома. Солнце уже пряталось за горизонт, покрывая оранжевым маревом стены пятиэтажек на окраине города. Потерявшие листву деревья колыхались на промозглом ветру. Было холодно. Я поднял воротник и опустил подбородок в свитер.

– Костя, а ты что думаешь? – Максим спрашивал, стараясь уложить дневник в свой портфель так, чтобы он не касался стенок. Глупо, но все понимали его желание.

– Я думаю, что стоит хотя бы дочитать до конца, – ответил я, кивком предложив выйти наружу. – Может, в конце что-то будет?

– Ага, отвечаю, там Дима фотку своего члена прилепил. – Выпалил Федя, расталкивая нас, чтобы выйти первым. А ведь так хорохорился, делая вид, что он отрицает подлинность этого дневника, говоря о нём как о предмете из магазина приколов.

Мы хором вздрогнули, когда сквозь разбитые окна этого дома мы услышали какой-то шум на участке по соседству, наверное, бродячие собаки, и вышли из дома. Разом оглянулись, встав в ряд. Четверо детей. Самому старшему из нас, Максиму, на прошлой неделе исполнилось пятнадцать. Вы сложились и подарили ему надувную куклу из магазина, что открылся в прошлом году. Он, узнав коробку по торчащему из чёрного пакета уголку, сразу замял его и кинул в угол своей комнаты, чтобы его мама не увидела, что мы с такими дебильными улыбками вручили её сыну сразу с порога, удерживая содержимое таинственного пакета сразу шестью руками.

Нам было скучно, и мы договорились, что даже в нашем маленьком городе мы будем искать что-то интересное. Наш одноклассник, хотя для Веры он лишь парень из параллельного класса, Дима, узнал про всё это и решил, что это повод для шутки. То отражение испуганных четверых лиц я ещё надолго запомню, и особенно Димин смех, когда он всё это снял на отвратительного качества камеру своего старого телефона Сименс.

– Я дома почитаю сам, – сказал Максим, снова состроив такую мину, что и нам стало неприятно, – может, нарою что-нибудь, что скажет нам, что делать дальше.

– В дом больше не вернёмся? – Вера озвучила вопрос, который каждый из нас хотел задать и услышать утвердительный ответ. Мы переглянулись и почти одновременно кивнули. Смотря на дом, мы все ощущали что-то… чуждое. Нам казалось, что мы не должны были приходить сюда вчера. Да, тут бродили собаки, давно забывшие, что они должны быть лучшими друзьями человека, но люди в городе говорят, что здесь есть вещи куда страшнее бродячих собак. Мы подумали, что это именно то, что мы искали, да и Дима подлил масла в наш огонь любопытства, заговорив о привидениях. Я даже пошутил как-то, что мы словно Корпорация «Тайна»2, а Федя сказал, что он согласен, ведь я та ещё псина.

Мы развернулись и пошли по домам, первым проводив Максима как хранителя нашей теперь общей тайны. Его дом стоял чуть дальше наших, но мы не договариваясь решили, что так будет правильно. Если это чья-то шутка, то ничего страшного, мы переживём, но если мы столкнулись с чем-то особенным, пусть даже немного пугающим, то нам стоит оставить это в тайне и сохранить только между нами.

– Не читай один, – сказал Федя, на короткий миг став по-настоящему серьёзным. Его глаза округлились, а торчащие из-под рыжих волос уши покраснели, – завтра после школы соберёмся у меня и почитаем ещё.

Максим кивнул и спустил портфель с плеч, взявшись за лямки обеими руками. Мы попрощались с ним и проследили, чтобы Максим зашёл в подъезд и закрыл за собой двери, после чего проводили Веру. Она жила в частном доме недалеко от супермаркета «Посейдон», который ещё до нашего рождения был самым большим рынком в радиусе двухсот километров. Мы остались с Федей вдвоём. Солнце совсем пропало с неба, забрав с собой весь свет. Луна, как надкусанное круглое печенье, светилась в чёрном небе. В свете фонаря мы увидели капли моросящего дождя. Мы ускорили шаг, чтобы быстрее добраться домой. Мы жили в одном дворе и познакомились ещё до школы. Он был моим лучшим другом и той ещё занозой в заднице. Хотя, грех жаловаться, как всегда говорила моя мама.

– До завтра. – Сказал Федя, махнув мне рукой и резко свернув к своему подъезду. Я кивнул ему и перебежал двор, укутавшись потеплее от ветра. Я чуть не запнулся об кусты у дороги. Чёрт бы побрал тех, кто уже которую сотню лет знает о таком изобретении, как уличный фонарь, но ему что-то очень серьёзно мешает установить хотя бы один в наш двор, хоть он и находится почти в центре нашего города.

Я на одном дыхании забежал на пятый этаж и открыл двери ключом, стараясь не издать ни единого скрипа. Как я и ожидал, дома уже все спали. Я слышал папин храп в родительской комнате и ощущал запах маминых духов, которая, судя по всему, не так давно вернулась со смены. Опять, наверное, не отпустили вовремя на станции скорой помощи.

Я тихо снял обувь и повесил куртку. Не попытавшись играть с благоволившей мне судьбой, я, миновав ванную и вечернее умывание, проскользнул по полностью погружённому во тьму коридору в свою комнату и включил светильник. Я всё время думал об этом дневнике. Максим всегда умел выразительно читать, поэтому от описанного им у меня мурашки бегали по спине, потому что я буквально видел, как она… нет, фу. Спать с такими мыслями я не собираюсь. Я включил свой телевизор, заранее убрав звук, и включил фильм, под который мне всегда легко спалось – Эйс Вентура3 – и улёгся на кровать. Утром я точно получу за то, что так поздно вернулся и не предупредил, хотя об этом я думал во вторую очередь. Мысли всё время возвращались к ней – к его маме…

23 декабря 1999 года

Сегодня маме стало хуже. Сегодня она в последний раз встала с постели, чтобы самолично сварить свою последнюю кастрюлю гречи. Откуда я это знаю? Она сама мне сказала, указав толстыми пальцами руки на толстые пальцы ног, ногти на которых были похожи на когти орла, а кожа стоп превратилась в слоновью шкуру, такую же серую и толстую.

Она говорила, что я должен массировать её ступни, чтобы они не отворфировались4, но я не мог даже смотреть на них, и мама сильно обиделась на меня за это. Она заставила меня снова перебирать гречку, которая со вчерашнего дня занимала весь подоконник и просто ждала, что ею кто-нибудь займётся. Я занимался этим до глубокой ночи, пока подушечки пальцев не стали гореть, и я ронял одну крупинку за другой, совершенно перестав справляться с заданием. Мама всё это время лежала на кровати и смотрела телевизор. Его я на старой металлической подставке с тремя оставшимися колёсиками из четырёх выволок из комнаты, где раньше жила бабушка. Она умерла очень давно, и я её почти не помню, но зато помню, как громко играл телевизор в её комнате, когда я был совсем маленьким. В тени своей комнаты, когда мама думала, что я давно сплю, я смотрел, как на стене коридора мелькают разноцветные блики из щели между стеной и дверью в бабушкину комнату. В основном они были синие.

Сейчас мама смотрела телевизор так громко, что его шум заглушал иной раз мои мысли, и я терял счёт времени, перебирая эту сраную… я закончил на сегодня около двенадцати ночи и пошёл в свою комнату, я хотел уже сесть за дневник, но мама попросила сесть к ней на кровать, что сильно прогнулась, и ответить ей честно на один вопрос, который я еле расслышал посреди взрывов по ту сторону экрана.

– Ты ведь меня не бросишь? Никогда не оставишь свою маму одну?

Мама улыбнулась, когда это услышала, и на секунду я подумал, что это была искренняя улыбка, но потом я увидел, как её губы изогнулись в абсолютно другую сторону.

– Вы все так говорите, а потом мне приходится самой убираться, самой готовить, самой воспитывать…

– У*бывай в свою комнату! Чтоб до завтра я тебя не видела!

У меня на глазах появились слёзы. Мне стало стыдно, и я поспешил уйти к себе, чтобы не показывать маме своих слёз. Я упал лицом в подушку и чуть не задохнулся от своего же всхлипа. Я ещё с детства, как бы это сказать, не умел плакать. Слёзы текли, но я начинал задыхаться и почти переставал дышать, а моё лицо становилось синим. Мама меня раньше успокаивала, и на это уходило от силы пара минут. Я скучаю по тому времени.

Я попытался уснуть, времени было уже много, а с утра уже была куча дел. Я мысленно прикидывал, что я буду делать и в какой последовательности, медленно засыпая под ужасный смех моей мамы, звучавший громче того, что шло по телевизору. Я был уверен, что она смеётся не потому, что её на самом деле смешно, а потому что на экране люди тоже смеются, и она не хочет даже допускать ту мысль, что она глупее какого-то дурачка с телевизора, и не понимает его глупых шуток.

Я это всё записал уже утром, когда только-только открыл глаза и попытался вспомнить, точнее, старался не забыть того, что случилось этой холодной ночью, когда батареи стали работать хуже. Где-то около пяти, когда солнце ещё и близко не собиралось подниматься, я проснулся от странного звука у двери в мою комнату. Я всегда закрываю дверь, но не запираю, тем более сейчас мама вряд ли решила бы проверить это. И я ошибся. Я не повернулся полностью в сторону выхода, но краем привыкших к темноте глаз я увидел мамин силуэт в дверном проёме. Она стала больше, казалось, всего за один день. Она громко дышала, ей было тяжело, словно у неё астма. Я делал вид, что сплю, и буквально молился о том, чтобы она ушла, но я слышал, как дыхание становилось только громче, я буквально ощущал, как по деревянному полу идёт очень тяжёлый человек. Я скинул одеяло и посмотрел, но там не было никого. Я укутался в одеяло и встал. Я прошёл в мамину комнату, где до сих пор горел телевизор, но звука не было, был только истошный мамин храп. Она положила руку на живот, но он был таким большим, что руку в локте она почти при этом не сгибала. Я хотел подойти и выключить телевизор полностью, но мама сильно всхрапнула и начала что-то шептать. Слов было не разобрать, но было страшно, потому что ей, наверное, снилось, что она кого-то сильно ругает, и я наделся, что не меня, пусть и во сне. Я, двигаясь спиной вперёд, вернулся в свою комнату и попытался уснуть, но не получалось ещё долго.

– Не думаю, что это Дима мог написать, – сказал Максим, закрывая дневник на очередной прочитанной главе.

– У него не хватило бы ума и на первые пару предложений, – Федя язвил, но был абсолютно прав. – Так что мы нашли, что искали.

– Пойдём туда? – Вера всегда виртуозно делала вид, что ей не ведом страх в принципе, но все мы знали, что она просто в очередной раз озвучила и наш общий план, и наш общий страх.

– Думаю, стоит повременить, – я хотел предложить план, но запнулся на полуслове, – нам ещё надо, это…

– Федя, – Максим быстро осёк нашего друга, – Костя прав. Мы даже не знаем, где именно искать.

– Как где? Где мы нашли дневник, там и искать!

– Мы там всё перерыли, осталось доски от пола отбить и туда залезть.

– И верно, Макс, – я отплатил другу той же монетой, – мы нашли карту, но кто сказал, что она лежала прямо на сундуке с сокровищами?

– Ты, бл*, писатель что ли? – Федя сидел на стуле, подогнув правую ногу так, что облокотился на неё рукой и откровенно скучал, постоянно надувая щёки и фыркая.

– Дочитаем до конца, – почти шёпотом ответила Вера и уставилась в окно, где снег уже почти что закрыл обзор, навалившись белой стеной на стекло. – Но сегодня уже поздно, я хочу домой. Папа как назло сегодня сделал гречу с котлетами, пока мама в больнице.

Мы, трое парней, прыснули смешками, но быстро поняли, что реакция была немного не та, какой следовала быть.

– Как она, кстати? – спросил Федя, ткнув Веру легонько пальцем в плечо, пока та не отрывалась от окна. Максим встал и отнёс дневник в свой тайник, который организовал в своей комнате сразу после переезда. Там он хранил в основном всякое барахло, но однажды мы спрятали там сигареты, надеясь, что его родители никогда не решатся залазить под доски старого шкафа в комнате сына.

– Что? А… вообще, если по правде, но она идёт на поправку, только очень медленно. – Вера говорила спокойно и голос не выдавал её ни коим образом, но в глаза она никому не смотрела, будто разглядывая интереснейший ковёр в комнате Максима. – Папа сегодня весь день просидел с ней, но мне запретил. Пару часов написал СМС. Говорит, маме лучше, и она уже разговаривает и правый глаз уже может видеть.

Федя громкой выдохнул через нос и потёр переносицу пальцами.

– Давайте пойдём домой, – начал он, – завтра дочитаем. Опять у Макса?

– Нет, у меня родители целый день дома будут, а вечером ещё и бабушка придёт. Пирогами, конечно, накормит, но вот почитать не даст.

– Давайте у меня? – предложила Вера, наконец-то взглянув на каждого так, словно мы не были стеклянными.

– Можно, завтра посмотрим. Тебя проводить? – спросил я Веру.

– Конечно проводить, тупица, или ты мечтал, как бы быстрее дома в душе передёрнуть?

Я с улыбкой, сильно сжав губы, пнул Федю по голени, от чего он опустил обе ноги и матюгнулся на всю комнату максима.

– Тише, мудила, – Максим шептал, указав пальцем вверх, – там живут старики, а стены тонкие просто жесть. Чуть что услышат, сразу жаловаться прибегут. Я однажды каэску5 запустил, так они от первой мелодии сразу сверху затопали, а через пару минут уже долбили к нам в дверь. Я такой втык получил, а потом папа ещё сетевой провод забрал на неделю.

Мы с Верой переглянулись и улыбнулись. Максима мы оставили уже через десять минут, и, одевшись, вышли на улицу. Было очень холодно, и Федины пушковые волосы тут же заиндевели. Мы почти бегом достигли Верин подъезд и проследили, чтобы её силуэт мелькнул в окнах лестничных пролётов до третьего этажа. После этого мы пошли домой.

Я видел, как Федина походка становилась всё сбивчивее. Он с остервенением кусал губы до крови, а потом делал вид, что вытирает влажность под носом, но я видел красные подтёки на костяшках пальцев, и когда мы дошли до его дома, он не протянул мне руку, и лишь сказал: «До завтра». Я ответил тем же и ускорил шаг. Времени было не так много, но ночь стала совсем какой-то тёмной. Фонарей вокруг почти нет, и лишь снег отражает что-то светящееся вдалеке. Это был ларёк с жёлтыми, еле горящими буквами «Продукты». Я прошёл мимо – мой дом уже за поворотом. Я добежал до подъезда, хрустя свежевыпавшим снегом под ногами. Одной ногой я провалился в глубокий сугроб и начерпал в ботинок так, что до дома уже прыгал на одной ноге, попутно высматривая свет в окнах своей квартиры. На кухне кто-то точно есть.

Я открыл старую деревянную дверь подъезда и зашёл на первый этаж. Опять свет горит только на втором. Я вызвал лифт, на ощупь найдя оплавленную кнопку и стал ждать, всё ещё держа промокающую ногу навесу.

Сзади что-то послышалось. У выхода есть лестницы, ведущие в подвал, но я никогда не видел, чтобы дверь туда была открыта. Хотя я часто слышал какие-то звуки, идущие оттуда. Мама говорила, что это гудят старые трубы. Но сейчас я совершенно не был в этом уверен. Я повернулся лицом к темноте и прижался спиной к дверям лифта. Звуки становились громче. Это было похоже на хриплое дыхание старого человека, который ноет от давно мучающей его сильной боли. Я слышу, как лифт спускается, но он будто дразнит меня и гудит где-то в двух этажах от меня, не доезжая каких-то несколько метров до меня.

Клянусь, я увидел два светящихся глаза и хрип стал громче, когда за моей спиной створки лифта раздвинулись, и я ввалился внутрь. Там горел свет, от чего тьма снаружи лифта стала только гуще. Я упал на липкий пол и рукой угодил в какую-то сомнительного происхождения лужу. Я тут же вскочил, совсем забыв о промокшем ботинке и стал истерично жать кнопку своего пятого этажа. Лифт закрывался медленно и со скрипом, перемежающийся с чем-то звучащим снаружи.

Двери закрылись, и теперь я боялся, что что-то ударит по ним с той стороны, но лифт двинулся и я поднялся на свой этаж, где свет уже ярко горел, освещая лестничные пролёты и вверх, и вниз.

Я открыл квартиру свои ключом с брелоком синей пластмассовой подковы. Дома была мама, она готовила суп. Я умылся и поел перед сном. Спал я хорошо.

28 февраля 2000

Я делаю эту запись и надеюсь, что когда-нибудь её найдут. Может, мы бы могли стать друзьями, если бы всё вышло немного по-другому?

Мама стала совсем злая. Как она и обещала, она с декабря ни разу не встала с дивана и целыми днями ела, просматривая телевизор, пока его не отключили за неуплату электричества. Мне пришлось работать половину января на складе строительных смесей, чтобы заработать хоть немного и оплатить счета, иначе мама с меня шкуру бы сняла, и для этого она точно не поленилась бы встать.

Гречу я перестал есть давно и сильно похудел. Я втихаря питался картошкой, которую мне старая мамина подруга продавала по более низкой цене, чем всем остальным. Я, оставив свет выключенным, по ночам варил картошку и тут же уносил её в свою комнату, чтобы мама не узнала, что я ем что-то, кроме её любимой гречи, которую я продолжал готовить в промышленных масштабах. Под пламенем синего огня нашей кухонной плиты я прислушивался, чтобы никаких лишних звуков из маминой комнаты не исходило, и особенно я прислушивался к её храпу. У меня чуть сердце не остановилось, когда храп прекратился. Даже не знаю, чего я испугался больше – мама проснулась и сейчас словит меня с поличным или она умерла во сне. Я тайно желал второго, но потом подумал, что и первый вариант неплох – она закончит мои страдания сразу как увидит, на что я променял гречу.

Я худел всё сильнее и сильнее, и сегодня, в конце февраля, я увидел в зеркале одни кости. У меня ввалились глаза, превратившись в два постоянных синяка, и я пишу сейчас трясущимися сухими руками. Кожа на кистях потрескалась от холодов в квартире, я прятался под одеялом с головой, чтобы хотя бы своим же дыханием согреться. Маме было всё нипочём. Она так растолстела, что вообще перестала ощущать холод, и лишь её кожа слегка побледнела, когда за окном неотапливаемого дома стукнуло почти минус 25 градусов мороза.

Я помню, как зашёл в её комнату, одевшись во всё, что нашёл в своём шкафу, и увидел, как она лежит на диване в одной ночнушке, которая задралась почти до середины её живота, свисающего чуть ли не до пола. Вокруг пупа, больше похожего на впадину, были рассыпаны белые точки прыщей, и я отвёл глаза. Я хотел спросить, я больше не мог терпеть.

– Что, например? – она рычала, словно я предложил её встать и приготовить всё самой.

– Я долго копил и откладывал деньги с зарплат, – она посмотрела на меня как на главного предателя в её жизни, и для этого ей пришлось оторвать лицо от экрана телевизора и изогнуть шею, утонувшую во множественных дряблых подбородках, – я могу принести немного мяса. Тётя…

Мама кинула в меня пультом, который я раньше не видел в её руках. Я даже не видел, чтобы она когда-нибудь им пользовалась. В этой темноте, где единственный источник света – полукруглый экран погибающего телевизора, я еле увернулся от пульта и сделал шаг назад. Дальше произошло то, что заставило меня буквально выбежать из её комнаты и закрыться у себя. Мама встала. Её тело было почти полностью голым, но я даже ног почти не увидел из-за живота, доходящего её до колен. Она медленными тяжёлыми шагами двинулась в мою сторону, и я зглушил её гартнный вопль, захлнув дверь. Зомка на ней небыло, и я побежал в свою комнату, где я мог бы запереться.

Я пишу очнь бстро и поэтму мгу псать неправельно. Паловину этой запси я сделал до тово, как пошл к ней. Теперь я заепрся в своей комноте и пишу чтобы мне помогли. Я дописываю эти строки пока мама ломится в маю двер, я выкину этот дневник в акно в дом по соседству там недалеко, долетт.

– Дом был совсем рядом. Мы не там искали. – Вера держала в руках старый дневник и словно пыталась наизусть выучить эти строки.

– Сейчас мы не пойдём. Уже слишком темно, – говорил Федя, вжавшись в кресло в комнате веры, на стенах которой повсюду висели плакаты с музыкальными группами. – У моего папы есть фонарь, сходим завтра после школы.

– У меня самой есть фонарь, – Вера рывком нырнула рукой под кровать, на которой сидела, и вынула из-под неё толстый длинный фонарь. Она включила его, и ослепляющий жёлтый луч угодил Максиму прямо в лицо.

– Не хочется признавать, но Федя прав – сходим завтра. – Я свой же голос слышал будто из-за стены.

– И вы сможете нормально спать, если хотя бы не побываете в том самом доме, где… да вы только подумайте, какой у мамашки, должно быть, огромный скелет! – Максим ликовал, встав с пола из позы лотоса.

– Причём тут скелет, отсталый, разве он тоже растёт вместе с жиром? – Федя уже не скрывал нарастающего в неё раздражения.

– Да не важно, вы только подумайте, как вы будете…

– Спать? – вставил я. – Великолепно. Не хочу на ночь смотреть на ужасы.

Федя указал в меня рукой в жест полного согласия с моими словами.

– Только не говори, что ты струсил! – Максим упёрся кулаками в свои бёдра и стал смотреть на меня, как на первоклашку.

Я мельком перевёл взгляд на Веру и в её глазах увидел тот же вопрос, что задал Максим, только немного в другой формулировке: «Неужели тебе страшнее, чем мне?»

– Давайте, только быстро. Потом, если что, второй раз сходим.

– Что? – Федя закрыл глаза и замотал головой. – Ты серьёзно?

– Ну, а почему нет? – Вера встала ногами на свою кровать и ликовала, чем приободряла раздурачившегося Максима и ещё сильнее пугала меня. – Это было сто лет назад, если они не ушли, то точно оба померли. Парень от рук мамки, а мамка от инфаркта. Просто посмотрим, Федь, и всего-то. Быстро, туда-сюда.

– Это Костя под одеялом рукой туда-сюда. – Федя хотел быстро сменить тему, попытавшись меня задеть, но это не подействовало ни на кого из нас. – Бл*дь… ну пошли, только быстро!

Максим и Вера чуть не завели хоровод, когда услышали согласие последнего из нас. Мы оделись и выбежали из квартиры Веры. Она долго закрывалась на ключ, точнее, на все ключи и все замки, что были на дверях. Она сказала, что папа ещё не скоро придёт, но мы так и не поняли, к чему это.

На улице было тепло и пахло надвигающейся весной, но тьма нагнетала. Страх, что был во мне и Феде, я хотел назвать благорассудством, но, глядя на Максима и Веру, я понимал, что я скорее всего просто трус. Федя шёл быстрыми маленькими шагами и смотрел всё время себе под ноги, хотя мы шли по прямой единственной освещённой в это время суток улице.

– Не бойтесь, до двенадцати даже успеем, – Максим в нетерпении ускорил шаг, и Вера старалась не отставать от него, в то время как мы с Федей плелись сзади и молчали как две стеснительные рыбы. – Федя, выше нос.

Федя выставил средний палец в сторону Максима, от чего тот только посмеялся и снова пошёл впереди, о чём-то переговариваясь с Верой.

– Жопа у них зудит, вот что, – Федя шептал, пока из его рта валили клубы пара, – Вера хочет отвлечься от мамы, а Макс просто устал трахать свой кулак.

Дома становились меньше. Фонари стояли реже и горели тусклее. Асфальт под ногами медленно превращался в грязную дорогу с глубокими колеями. Мы перешли через мост, перевалившийся старыми деревянными досками через реку, больше напоминающую ручей, замерзающий при первых холодах ноября. Вы вошли на территорию дачных участков и частных домов. Этот район все в городе называли Камыши за то, что недалеко от края этих Камышей раскинулось огромное болото, по весне своей вонью застилающее юг города. Где-то лаяли собаки, то ли на нас, то ли друг на друга, то ли просто так. В редких домах светились окна, завешенные старомодными шторами.

– Тут направо, не отставайте. – Максим взял Веру за руку, а та повернулась к нему и сначала немного отдёрнулась, но руку по итогу не отпустила, и вместе они пошли в сгущающуюся тьму.

Федя ладонью легонько шлёпнул меня по плечу и жестом показал ускориться. Разделяться было плохой идеей, и мы вчетвером шли парами, дыша в затылки друг другу, только мы с Федей не держались за руки, но оба не отрываясь смотрели на держащихся Максима и Веру. Что-то изменилось и больше никогда не будет прежним. Мы с Федей переглянулись и поняли, что оба так считаем.

Мы дошли. Вот дом. Мы стоим у того участка, который был всего в нескольких метрах от того дома, где мы нашли дневник. Карта лежала почти на сундуке. В Камышах много брошенных домов, но они будто все сконцентрировались здесь, на этой площади в несколько участков.

Мы медленно стали проходить вперёд. Миновав давно сгнившую деревянную калитку, мы зашли в заросший кустарниками двор, и лишь вытоптанная дорожка, сейчас покрытая снегом, показывала путь к покосившемуся дому. Окна были выбиты, и ветер со свистом гулял вокруг. Внутри что-то звякнуло металлическим лязгом, и мы вздрогнули, а Вера буквально прыгнула в объятия Максима, но это была лишь собака, выбежавшая из дома справа, видимо, из дыры у фундамента. Она заметила нас и, прижав хвост, рванула куда-то в заросли голых ветвей кустарников.

Максим и Вера разжались, даже отпустили руки друг друга и, чуть отвернув головы, пошли вперёд, и мы с Федей за ними. Мы встали у двери, висевшей на одной петле. Фонарь в нескольких участках от нас слабо светил, но его света хватило, чтобы разглядеть, насколько старым и заброшенным был этот дом. Видимо, после владельца дневника и его мамы здесь никто и никогда больше не был. Максим остановил Веру, находящуюся в каком-то трансе и собравшуюся сделать первый шаг, и сам ступил вперёд. Под его большими зимними сапогами скрипели деревянные лестницы. Вера последовала за ним, включив большой ручной фонарь и направив его в землю. Мы пошли в одну линию, я пошёл последним, ощущая, словно кто-то дышит мне затылок, приготовившись схватить за куртку на незащищённой никем спине.

Внутри было светло, если так можно сказать, когда зимняя ночь наступила несколько часов назад. Сильно пахло пылью, хотя почти везде был снег, налетевший, видимо, в разбитые окна после вчерашнего снегопада. Мебели почти не было, кроме дивана… рядом с телевизором, на который сейчас светила Вера трясущейся рукой. Мы все буквально вросли в те места, где остановились, прежде чем увидеть это. Мы думали, что на диване будет скелет в ночнушке, но всё оказалось ещё страшнее, а это ещё хуже, если верить дневнику.

Мы двинулись в сторону комнат, в одной из которых, как мы подумали, мы найдём как минимум одно тело, если его ещё не растаскали на лоскуты стаи бродячих собак, коих в Камышах было немало. Вот комната, которая была, казалось, той самой, скакнувшей со страниц. Максим, всё ещё возглавляя наш маленький отряд, толкнул дверь ладонью, и та немного открылась, ударившись обо что-то внутри. Максим вдохнул так, словно подавился, но потом указал нам пальцем вниз, и Вера посветила туда. Там был лёд, сковавший дверь, не дающий ей открыться полностью. Максим попытался сильнее толкнуть дверь, но ему ничего не удавалось, и мы просто скучковались в одном месте.

Вера светила вокруг, но ничего, кроме чёрных деревянных стен её фонарь не ловил. Максим толкнул дверь в очередной раз и дверь поддалась, открыв нам пустую комнату. Стол и кровать, и больше ничего.

Мы резко повернулись в сторону, и Верин луч осветил тощего мужчину в куртке поверх прохудившейся зелёной футболки. Его лицо было закрыто негустой длинной бородой, а волосы на голове превратились в чёрный ком.

– Эй, вали отсюда, бич! – крикнул Федя из-за спины Максима, всё ещё стоящего у входа в пустую комнату. Вера уронила фонарь, и теперь тот катился по прогнившему деревянному полу без единого ковра, освещая лишь ноги незнакомца. – Что ты встал?

– Федь, не зли его, – шепнул Максим, – Кость, возьми фонарь.

Я присел и рукой потянулся к фонарю. Мужчина, чей отвратительный запах стеной обдал нас четверых, приблизился на пару шагов. Я рывком прыгнул до фонаря и схватил его, наставив луч прямо на него. Он не закрыл глаза от яркого света, но уставился куда-то позади нас, и мы подумали, что он слеп.

– Вали отсюда, я сказал! – Федя рыкнул, достав из кармана перочинный нож, на который незнакомец не обратил ни единого внимания, а лишь заскрипел чёрными зубами, сводя челюсти под неестественным углом.

– Уходим, – начал Максим полушёпотом, – Вера, иди за мной, потом костя. Федя, дай нож Косте, пусть прикрывает нас.

Федя, внезапно признавший главенство Максима, свернул нож и сунул мне в грудь так, что я не мог его не взять. Я передал фонарь Максиму, освещавшим попеременно и незнакомца, и свой путь обратно. Я шёл спиной вперёд, вытянув руку с выдвинутым ножом в сторону этого жуткого мужчины, похожего на ходячий труп с его язвами на лице, но не успел я ощутить холод зимы снаружи, как ребята закричали и резко прекратили. Я услышал хруст и тяжёлые падения на пол.

Я застыл на месте и смотрел, как выроненный фонарь освещает что-то сбоку. Там, на дощатой стене, была чья-то огромная тень, не принадлежавшая ни мне, ни тому, на кого я наставил нож. Я услышал, как сзади что-то громко хрипело, и я открытой шеей ощущал зловонные дуновения.

Незнакомец улыбнулся, глядя за мою спину и сказал:

Ржавчина

Как и всегда я проснулся за минуту раньше будильника. С одним отрытым глазом, будто оберегая второй от яркого света экрана телефона, я отключил будильник на 4:50 утра и встал, пока она лежала, зажав одеяло между ног. Я видел, как утреннее весеннее солнце пробивается сквозь уже окрепшую листву деревьев и падает на её бёдра. Ей ещё спать почти два часа, и я по-доброму ей завидовал, вставая и на ходу разминая затёкшую правую стопу, которая болит уже который месяц. Сходить бы уже к доктору.

Я включил свет в туалете и с закрытыми глазами, которые свет резал как ножом, дошёл до раковины, ужарившись слегка об неё бедром. Сегодня был понедельник, а вчера – воскресенье, которое я полностью провёл в квартире её родителей, помогая им ремонтировать кухню. Я не жалуюсь, нет, но я не успел отдохнуть, прежде чем начать новую неделю. Я бы уволился, если б мог куда-то уйти. Она предлагала мне место в фирме, где работает и её отец, но я отказался. Если бы сам себе мог объяснить причины, то назвал бы их и ей.

На улице тепло, и сегодня я впервые пошёл без шапки, даже расстегнув куртку. Кроме меня на улице по дороге до метро почти никого нет, только один и тот же старик на автобусной остановке ждёт свой самый первый автобус, готовый отвезти его в сторону дач на окраине города. Последние несколько лет я с ним здороваюсь, хотя и не знаю его имени, и он, кстати, не знает моего. Мы киваем друг другу и снова продолжаем смотреть кто куда – он высматривает свой транспорт, а я, уставившись в землю, топаю к метро.

Сумка на плече сегодня кажется тяжелее, чем обычно. Наверное, мой обед она завернула не в пластиковый контейнер, а в стеклянную полулитровую банку. Наверное, стоило это проверить до того, как выйти из дома и закрыть квартиру на плохо работающий замок. Хотя, только мой ключ плохо справлялся с этим замком, её, слава Богу, никогда не подставлял хозяйку и не заставлял её ждать второго владельца до позднего вечера.

Полупустое метро. Оно только открывается, а внутри собралась маленькая кучка людей, ждущих, пока откроют двери к турникетам. Я вижу эти лица каждое утро пять через два, и иногда мне кажется, что сегодняшний понедельник завтра не превратится во вторник, а если и превратится, то вторник не превратится в среду и так далее.

Я думал, что забыл проездной, но я его просто убрал в другой карман, потому что надел другую куртку, полегче, а в ней внутренние карманы отсутствуют, и приходится кошелёк носить во внешних карманах, которые я постоянно, но незаметно для окружающих, проверяю.

Качка метро меня всегда убаюкивала, и по пути на работу я, так сказать, досыпал свои забранные долгой дорогой до работы часы, которых порой ощутимо не хватало. Я засыпал крепко и даже видел сны, но организм привык к одним и тем же станциям каждый день и автоматически просыпался на моей, на которой я вскакивал с места и, чтобы не упасть в останавливающемся вагоне, обеими руками хватался за поручни и выходил из метро.

До работы идти почти двадцать минут. Мимо железных путей, по которым поезда ездят достаточно часто. Каждое утро я вижу одну и ту же девушку, что проходит мимо меня и смотрит прямо мне в глаза. С ней я, почему-то, не здороваюсь, хотя увидел её ещё раньше, чем того старика с остановки. Просто каждое утро мы пересекаемся в одном и том же месте – на переходе через железнодорожные пути, и встречаемся глазами.

Я уже на подходе к заводу. Я вижу его через ограждения по ту сторону моста через небольшую реку, где раньше были утки, которые улетели после «облагораживания» берегов. Там понаставили деревянных пирсов и железных заборов. Красивее ли это, чем стая уток? Я думаю, что нет.

Я приложил пропуск и прошёл на территорию завода. Знакомых запах машинного масла встречает меня раньше охранника Артёма, старого мужчины, который каким-то образом всегда выглядит бодрым, хоть в пять утра, хоть в пять вечера.

– Привет, – ответил я хриплым голосом обогнавшему меня мужчине. – Сегодня есть новые формы? Витальевич говорил, сегодня должны были привести.

– Слушай, не знаю даже, – ответил Игорь, наш бригадир, – спроси лучше у начальника, он сегодня должен ещё с утра получить все распоряжения.

Мы разошлись. Я зашёл в цех, в котором тружусь уже десятый год. Мне все намекают, что к июню от меня ждут проставу6, так как там стукнет ровно десять лет, как я впервые вступил за черту ворот этого цеха, который я исходил вдоль и поперёк.

Со мной обычно здороваются хором все, кто приезжают раньше меня и уже переодетые сидят на лавке и ждут начала смены. Один я езжу на работу с совершенно другого конца города, затрачивая на это почти полтора часа от подъезда до цеха. Я пожал каждому руку и, пожимая руку нашему мастеру, спросил.

– «Восемнадцать тридцать шесть» сегодня будут?

– Нет, зато будут аэродромные. Пришёл огромный заказ. Витя уже готовит формы, будешь сегодня с ним. Вам выделили место у вибростолов.

Я кивнул и пошёл к лестницам, по пути пожав ещё несколько рук. Я переодевался словно в трансе, пока наш крановщик, весьма болтливый невысоких мужичок, что-то рассказывал всем находящимся в раздевалке, но его мало кто слушал, и я в особенности. Я до сих пор спал, доверив тело режиму автопилота. Надев каску и сложив перчатки в карманы штанов, уже грязных от машинного масла, я спустился в цех, где уже вынимали из пропарочных камер формы. Мне сегодня должен был достаться «кальмар» с его трубками под электронику и кучей закладных деталей, но я сегодня был в паре с Витей, и это, по правде сказать, даже было хорошо. С кальмаром этим я бы до обеда провозился, а аэродромные формы простые, только их много. Хотя, всё равно за час до конца смены все будут в комнате отдыха наблюдать, как Максим и Олег играют в шашки, соревнуясь за первенство по цеху.

Я взял обруч ещё не нарезанной проволоки и двинулся вдоль линии с формами, где парами работали мужики нашей бригады. Дядя Гена, самый старший в цеху, и даже старше нашего начальника, Валентина Витальевича, пытался молотком загнать пятнадцатую закладную в каркас кальмара, появившегося в производстве всего пару недель назад, и который сегодня должен был достаться мне. Дядя Гена справится, но судя по его вспотевшему лицу и набухших венах на жилистых руках, как бы его не хватил инфаркт в его шестьдесят девятый год жизни.

Я отнёс Егору, бригадиру соседней бригады, проволоку и вернулся обратно к Вите, уже подготовившему форму. Весь день мы чистили от ржавчины платформы, стоявшие около полугода на улице, клали каркасы и отдавали на заливку. День проходил быстро, и я был этому рад. На обеде мы внимательно следили за тем, чтобы Олег в партии с Максимом не мухлевал, как в прошлом году, когда его поймали на жульничестве на последнем этапе турнира завода по шашкам. Ближе к двум часам дня, когда до конца смены осталось чуть больше полутора часов, у меня под перчатками набухла мозоль от ломика. Эти аэродромные формы были просто невыносимо ржавыми, и их борта было трудно открыть без посторонней помощи, поэтому мы звали парней с вибростола, чтобы они помогли нам с последней, потому что у нас с Витей уже просто не было сил, и руки повисли вниз двумя макаронинами.

– Это последняя? – спросил я Витю с надеждой.

– Да, если вдруг не вписали ещё одну. Давай просто не будем торопиться, а то если Витальевич увидит, что мы уже всё, так точно накинет штуку другую, а я за эти копейки, что вчера пришли авансом, не собираюсь гнуть спину лишний раз, в п*зду оно мне не надо.

– И то правда. Ладно, ты посиди, я довяжу закладные и попрошу Надю забрать форму чуть позже.

Витя махнул рукой и присел на скамейку у склада, прижавшись спиной к железным шкафчикам. Я доделал форму, будучи весь в отчищенной от металла ржавчине, и сел рядом с ним, ощущая пятой точкой тряску от вибростола. Парни, только пришедшие с института и проходящие на нашем заводе практику, ещё не научились правильно регулировать силу, и бетон иной раз переливали, от чего потом убирались дольше остальных. После чего, дыша как собаки, входили в комнату отдыха. Я дал отмашку Наде, чтобы форму она забрала попозже, та кивнула и перевела кран в другую часть цеха, делая вид, что ждёт какую-нибудь другую форму на заливку.

– Говорят, что в другом цеху сокращают сильно.

– Да, я слышал, – еле говорил Витя, шепелявя чаще, чем остальные мои знакомые, – да там и планы сильно упали. Представляешь, монтаж встал, что-то напутали в дирекции, и теперь они, перевыполнив план в предыдущем месяце, теперь будут сидеть без работы. Кого не устраивает – могут увольняться, кого устраивает – идут домой на три недели за свой счёт. Это какой-то п*здец, как по мне.

– За свой счёт? Я думал, что хоть чего-то да накинут.

– Влад, ты серьёзно? Ты ж не первый день работаешь, сам знаешь – директору вообще насрать, чем ты там собрался кредиты свои оплачивать или ещё что. Это просто не его дело, план выполнен в прошлом месяце – молодцы, а если сейчас работы нет, так будет позже. А что делать между этим?

– Мда. Вова говорил, что хочет на пенсию уйти.

– Да какую пенсию? Он там со скуки помрёт быстрее, чем от своей язвы. Того гляди ещё и нас переживёт, до сих пор крутя ломиком, как и двадцать шесть лет назад.

Витя усмехнулся и достал из нагрудного кармана робы, заляпанной краской и каплями бетона, пачку смятых сигарет, протянул мне, и я взял одну, вытянув самую немятую. Витя вытянул наугад губами погнутую на середине и закурил, протянув мне зажигалку, которую я вернул ему спустя пару секунд. Прокашлявшись и сплюнув странного цвета жижу, он натянул каску повыше, чтобы потный лоб показался открытому воздуху, и уставился на мастеровую.

– У них там ближе к лету поставят кондиционер.

– Откуда знаешь? – я спросил, повернувшись в ту же сторону, что и Витя.

– Мастер сам сказал. Летом обещают аномальную жару, и поэтому, в целях безопасности, опять же со слов мастера, им установят кондиционер, а в самом цеху только окна откроют.

– Я-то знаю, а как это объяснить остальным, кто по цеху только в белой касочке ходит и боится замарать свой пиджачок?

Вокруг к концу смены пахло бетоном и смазкой для форм, которой некоторые пользуются как кремом для рук. Воняет страшно, зато любая другая грязь отлетает моментально, да ещё и кожа увлажняется. Дым от нагих сигарет поднимался вверх и смешивался с облаком мелкой белой пыли, которая появлялась спереди – там шлифовали лестничные марши, приводя их в надлежащий для отгрузки вид. Мы с Витей встали и натянули маски. Я махнул Наде, и та передвинула кран, забрав последнюю на сегодня аэродромную форму.

У меня сильно разболелась голова, и вместо того, чтобы пойти в игровую смотреть игру со всеми, а решил подняться наверх и немного поспать. Я взял ключи у мастера и еле преодолел два этажа лестничных пролётов. Я как можно быстрее улёгся на деревянную скамейку и сложил руки в замок на груди, чтобы те не свешивались вниз. У меня было ещё около часа до конца смены, и если вдруг никто из дирекции не решит проверить цех, то я спокойно проведу оставшееся время в одиночестве.

Дремал я беспокойно, постоянно поднимая голову, чтобы посмотреть время. Я уверен, что я ещё услышу всех из бригады, пока они будут подниматься, поэтому не завёл будильник, но что-то всё равно гудело во лбу, как дрель. Я провалился в сон, думаю, минут на пятнадцать, не больше, но стало только хуже, когда я проснулся. Я решил, что больше не буду пытаться уснуть, и встал. Я умывался, когда остальные уже заходили в раздевалку, пытаясь обогнать всех вокруг, чтобы успеть первым под душ.

Я в душ не пошёл. Голова болит всё сильнее и сильнее, и если зайду в помещение, где высокая влажность, где каждый моется почти под кипятком, то точно упаду в обморок. Я сбрызнул дезодорантом подмышки и оделся. Думаю, она всё равно не поймёт мою идею, когда на пороге попытается меня обнять и почувствует весь запах моих трудовых будней.

– Тебя звал начальник, зайди к нему. Вроде бы какие-то документы подписать. Не забудь.

– Хорошо, прямо сейчас и зайду. – Сказал я человеку, голышом, с полотенцем руках, пробегающему мимо меня.

Я вздохнул и спустился на первый этаж. Начальник действительно ждал меня с кучей документов на мою подпись. Половина из них были поправки в трудовой договор, которые я никогда, к своей глупости, не читал. Остальную половину начальник ещё распечатывал, и я сидел и ждал, глядя на часы. Хотел уйти чуть пораньше, но вышло как и всегда – по лестницам спускались все остальные. Я подписал последний документ и вышел, пожав Валентину Витальевичу руку. Я слился с толпой и все вместе мы стали выходить из цеха, выстроившись в колонну. Я достал телефон и проверил сообщения. Несколько было от неё – отправила список покупок. Видимо, сегодня меня ждёт вкусный ужин судя по ингредиентам, где есть слово мясо и специи. Я принялся листать ленту новостей, машинально идя со всеми и особо не глядя ни под ноги, ни вперёд, как передо мной, буквально в нескольких метрах от того места, где я остановился вместе со всеми, я услышал крик. Я поднял голову и увидел его.

В огромных воротах цеха, выходящих на улицу, заполоняя почти всё пространство, стояло чудовище. Оно было похоже на гориллу, но с собачьей мордой, пускающей через плотно сжатые острые зубы густые вязкие слюни. Его глаза были ярко-зелёного цвета, и оно рычало, глядя на нас всех, приросших к своим местам. И только Витя закричал, повернувшись назад и пробиваясь сквозь толпу.

Он пролетел мимо меня, задев плечом, и я выронил телефон. Чудовище открыло пасть, набрав перед этим воздуха в огромную грудь, и зарычало так, что в глазах у меня потемнело. Мы все, превратившись в одну человеческую массу, рванули назад, к раздевалкам, но тех, кто шёл первыми, кроме Вити, уже забегающего по лестницам вверх, чудовище уже схватило и рвало на части. Я видел, как рядом с нами летали кишки и оторванные конечности. Это звук я вряд ли когда-нибудь смогу забыть.

Я протолкнулся к лестницам, и буквально за моей спиной кого-то схватили. Он попытался взять меня за куртку, но я дёрнулся и ощутил, что меня больше не держат. Я ввалился лицом вперёд в дверной проём и упал на колени. Я быстро обернулся – чудовище, двигая челюстям то в одну сторону, то в другую, перекусывало пополам Егора, держа его за болтающиеся ноги. Его крик заставил нас всех смотреть, замерев, словно ледяные скульптуры.

Оно раскусило Егора пополам, и из разных сторон его пасти выпали две части человека, словно распиленные в районе пояса тупой пилой. На землю повалились дымящиеся внутренности с таким звуком, словно на бетон упал пакет с молоком.

Оно осмотрит на нас и рычит, и в особенности на меня, находящегося ближе к выходу. Чья-то рука схватила меня сзади и потащила вверх. Я успел вбежать достаточно высоко по лестницам, чтобы мохнатая лапа с длинными когтями, похожими на рыболовные крюки, не смогла меня ухватить. Мы забежали в раздевалки второго этажа и заперли за собой двери, когда я, будучи последним, пересёк порог. Валентин Витальевич закрыл железную дверь на засов и два замка на ключ.

– Посмотрите, что за окнами, – шепнул он, – и ни звука.

Я и ещё несколько человек подошли к окнам и, прикрыв лица руками от яркого солнца, не увидели ничего, что могло бы насторожить, кроме того факта, что людей на улице не было вообще. Машины, что стояли на дороге за территории завода, были пусты. Двери были распахнуты, у некоторых горели аварийные сигналы, но ни одного человека в радиусе обзора со второго этажа.

– Никого, Витальич, – говорил Витя, – слишком низко, поднимемся на крышу?

– Ты дурак? Эта тварь может быть на крыше, или она вообще не одна. Ты видел её руки? Да она наа второй этаж запрыгнет в два счёта!

– Вова, не наводи паники, – унимал самого старшего из находящихся здесь Валентин Витальевич, – про крышу подумаем.

– А что тут думать? Один с крыши отвлекает, другие сбегают вниз и к машинам. Делов-то! – говорил кто-то из толпы человек в пятнадцать-двадцать.

Вопрос повис в воздухе наравне со страхом. Уверен, никто из нас никогда в жизни не видел такого существа.

– У кого телефоны с собой? – я машинально полез рукой в карман, но тут же вспомнил, что выронил его, пока убегал, – посмотрите, может, в новостях что сказали?

Все хором принялись действовать по указке нашего начальника, до сих пор владеющего и собой и ситуацией. Все озадаченно смотрели в экраны и пытались заглянуть к другим в руки. Не прошло и несколько минут, как все почти одновременно сказали, что ни у кого нет связи.

– За*бись. – Ответил всем Валентин Витальевич. Он сел на скамейку между рядами железных шкафчиков у упал лицом в свои ладони, от чего под его пальцами торчала лишь лысая макушка посреди седых коротких волос.

– Я вылезу через окно на крышу, – заявил Илья, высокий молодой парень из бригады слесарей нашего цеха, – помогите мне.

Несколько человек столпились у окна в две кучки, освобождая Илье проход. Он стоял и глубоко дышал, словно сильно жалел о словах, будто бы вне его согласия сорвавшихся с его губ. Его лицо побледнело и покрылось мелкими капельками пота. Губы слегка посинели, и с каждым шагом в нём словно становилось всё меньше крови, и к окну он подошёл мёртвенно бледный. Трясущимися руками он открыл окно и, шатаясь, залез ногами на подоконник. Илья высунул голову наружу и посмотрел наверх, потом высунул почти половину тела, держась одной рукой за раму окна изнутри. Он чуть опустился и повернулся к нам, но не успел он произнести хоть слово, как за голову его схватила огромная когтистая лапа и проткнула её, как виноград. Илья повис в этой лапе как тряпичная кукла, и лапа утянула его наверх. Я увидел, как кому-то зажали рот, прежде чем он успел закричать. Витя быстрыми, но тихими шагами подошёл к окну и закрыл его, а потом сделал два шага назад. Он упал в обморок на третьем шаге, и я успел его подхватить, не дав шмякнуться об твёрдый пол. Мы все отползли как можно тише и спрятались между рядами шкафчиков, где Валентин Витальевич уже не прятал лица, а сидел в самом тёмном уголке раздевалки с округлившимися глазами. Под его пышными усами тряслись губы, и сам он прижал руки так, словно хотел обнять сам же себя.

Мне показалось, что никто из нас даже не дышал, и мы точно задержали дыхание, когда за окнами мелькнуло что-то огромное, на несколько секунд заслонив собой солнце, и ставило нас в полной темноте. Я смотрел в сторону окон, как из-за моей спины вышел начальник цеха и глядел на нас всех, стараясь снова взять себя в руки и обрести хоть чуточку больше самообладания, чем у каждого из нас.

Мы расползлись в линию и пересчитались. Я сидел посередине и оказался восьмым из семнадцати человек, находящихся здесь, за исключением Валентина Витальевича, который хмыкнул и сел у самого края последнего шкафчика, выглядывая в сторону окон. Он отодвинулся обратно и снова уставился в никуда. Витя, пришедший в себя рывком, сел на скамейку не без помощи ещё двух человек, осматривающих его как раненого.

– Я в порядке, – чуть трясущимся голосом говорил Витя, – что там, Валентин Витальевич?

Но начальник не ответил, он лишь повернулся и помотал головой. В его взгляде читался ужас, но его природу мы даже боялись представить. Он что-то увидел и решил не говорить об этом нам. Внутри у меня что-то засвербело, и я понял, что мне просто жизненно необходимо выяснить, что такого увидел Валентин Витальевич.

В полуприсяде я придвинулся к нему, он жестом остановил меня, но дав понять, что даст мне аккуратно посмотреть, если я к этому готов. Я кивнул, и он убрал руку. Я, двигаясь в пространстве буквально по миллиметру в секунду, высунул немного голову и увидел окна. Те, через которые Илья хотел вылезти на крышу, были густо запачканы кровью, от чего внутрь на шкафчики по другую сторону от нас падал алый свет, превращая солнце в источник чего-то зловещего. У меня к горлу подступило что-то изнутри, и я быстро нырнул обратно, упав на задницу у ног Валентина Витальевича, смотрящего на меня обезумевшими глазами. Я обернулся и увидел, что и другие смотрят на меня так же, хоть и не стали свидетелями того, что предстало перед нашими с начальником глазами.

– Проверьте ещё раз телефоны, – чуть не плача выдавил из себя Валентин Витальевич. Мне даже показалось, что он был более седой, чем час назад. – Хоть у кого-нибудь есть связь?

Все проверили и снова помотали головой. Человек, что пытался быть храбрее и сильнее нас, сейчас сидел рядом со мной, и всё его тело тряслось. Его зрачки бегали из стороны в сторону, но никак не могли на чём-то одном сосредоточиться, поэтому и мысли его, словно видимые для меня, шарахались из стороны в сторону, мешая думать.

Мы часа два просидели в полной тишине, гнетущей и давящей на виски. Кто-то достал остатки обеда, его примеру последовали и остальные, у кого что-то осталось. Всё разделили поровну. Только Валентин Витальевич и куска хлеба не взял. Он молча помотал головой, не отрываясь от той точки, которую пилит уже долгое время своим стеклянным взглядом. Мы съели всё, что было, будто собирались к следующему утру уже быть дома.

Я думал о том, что случилось с женской частью работников цеха? Они обычно уходят домой раньше, потому что не засиживаются в комнате отдыха. Они успели покинуть территорию, или по пути их настигло… это?

Мы вздрагивали от каждого шума снаружи. Иногда даже свист ветра в окнах заставлял съёживаться и думать о худшем. Валентин Витальевич изредка поворачивал голову к окнам. Выглядело это так, словно он старается проверить свою же память – помнит ли он, что пятно крови было и ему не показалось?

Я снова подошёл и выглянул из-за угла ящиков. Снаружи даже птиц не было. Обычно слышно машины, рядом проходя железнодорожные пути, а теперь – ничего, вообще полная пустота и тишина. Мы словно оказались одни на планете, последние восемнадцать человек.

Валентин Витальевич встал и как ни в чём не бывало пошёл к двери, выходящей на лестницы. Он достал связку ключей из своих карманов и стал открывать дверь, от чего мы рванули к нему одной кучей, сшибая друг друга и тут же поднимая.

– Я просто пойду и проверю, – отвечал начальник, капая слюной на свою рубаху, – оставайтесь здесь. Я позову.

– Что он несёт? – крикнул кто-то сзади, совсем забыв про правило шёпота.

Я схватил Валентина Витальевича за обе руки, так как я был ближе всех, но старый коренастый невысокий мужчина оказался куда сильнее, чем я думал. Он плечом оттолкнул меня, и я повалился всем телом на тех, кто стоял сзади меня, первых сшибив с ног. И пока мы вставали, он открыл двери и вышел, не закрыв за собой. Мы подбежали и, кто смог пролезть, посмотрели, как спина начальника пропадает за лестничным пролётом. Мы забрались внутрь и закрыли двери на один засов – для остального нужны были ключи, которые сейчас были только у Валентина Витальевича. Я ощутил себя ещё более беспомощным, чем раньше.

Мы, нервно оглядываясь в сторону окон, пригнувшись побежали обратно, за шкафчики. Сев на низкие скамейки и уставившись в сторону двери, мы ждали… чего-то. Но ничего не происходило. Мы подумали, что ему удалось сбежать, или чудовище уже ушло, но услышали крик. Даже с первого этажа он был слышен. Некоторые из нас закрыли уши, большая часть достала крестики из-под рубах и начала молиться с закрытыми глазами, быстро шевеля губами.

Я просто встретился взглядом с Витей. Я увидел в его глазах смирение и принятие. Он выглядел так, словно готов к смерти, и меня это напугало не меньше, чем чудовище.

Я так хочу поговорить с ней. Нежели утром был последний раз, когда я её видел? Но даже если бы я не выронил телефон, то не смог бы позвонить из-за отсутствующей по непонятным причинам связи.

– Что будем делать? – спросил Витя так, чтобы все услышали, но при этом смотрел на меня одного, и я подумал, почему я?

– Понятия не имею. Думаю, в городе введено военное положение, и…

– Что И? – спросили одновременно несколько человек?

За окном вечерело. На окнах появлялись капли конденсата, внутри было душно, но хоть окно мы и боялись открыть, мы сидели и общались так, словно событий этого дня и не было. Мы травили анекдоты и вели себя как обычно, словно собрались под вечер провести время вместе. Мы лишь вздрагивали, как единая трусливая масса, когда снаружи был слышен очень громкий лай, который собаками принадлежать не мог.

Я был голоден. Еда давно переварилась внутри меня, и в животе сильно урчало, аж живот ходил ходуном. Я думал о том, чтобы внезапно оказаться дома. Как по волшебству – закрыть глаза и открыть уже в своей квартире, где пахнет едой, где она встречает меня и помогает снять неудобную демисезонную куртку, которую я купил уже почти три года назад. Я уже скучаю по вечерам, когда я просто сидел с ней и смотрел телевизор. Я б хотел снова…

За окном что-то взорвалось. Я подошёл к краю ряда шкафчиков и выглянул. Гриб огня поднялся вверх и тут же растворился в воздухе. Послышался какой-то жуткий вой и возня. И это можно было различить даже за пластиковыми стёклами. Я приблизился к окнам и выглянул наружу. Внизу что-то полыхало так, что казалось, будто вся земля превратилось в адское пекло. Под языками огня из стороны в сторону что-то дёргалось, и я сильно надеялся, что это та тварь, ну или одна из них, если таких несколько.

Я заметил не сразу, как за моей спиной стояли все оставшиеся в раздевалке и пытались разглядеть всё, что происходило за окном. Огонь тонкими языками поднимался вверх, старался пощекотать небо.

Не успел я как-то среагировать или согласиться, как все без исключения рванули к двери и побежали вниз по лестницам, стуча ногами. Я побежал одним из последних, успев бросить взгляд на закоптившиеся окна. Становилось темно, хотя внизу было ещё темнее. Кто-то на бегу включил фонарик на телефоне. Мы спускались змейкой по лестничным пролётам, быстро преодолев два этажа. Первые выбежали в цех и столпились чуть подальше выхода. Я почти в этой темноте ударился в спину того, кто был передо мной, и в этой непонятной темноте с мерцающими слепящими фонариками я даже не знал, в кого уткнулся.

Это был Витя. Он растолкал всех вокруг и пробился через толпу. Он достал свой телефон и включил фонарь. Я машинально посмотрел вверх, но ничего не увидел кроме кранов и «паука»7. Мы все медленно двинулись вперёд, держась очень близко друг к другу. Я даже дыхание задержал. Мы шли пригнувшись, как один, хотя никто никому ничего не говорил. Витя освещал перед собой дорогу к цеху. Ворота были погнуты и открыты. Снаружи почему-то не было света, хотя фонарь там должен был включаться автоматически после девяти часов вечера вплоть до самого июня.

Я прислушивался не только к тому, что происходило вокруг меня, но и старался услышать что-то за стенами цеха, но опять ни единого звука, как в вакууме. Мы дошли до выхода, и Витя поднял руку. Мы остановились, и я наступил на пятку тому, кто шёл спереди.

Мы оба шептали, но потом оказалось, что все негодовали, только каждый по своему личному поводу.

– Я выгляну наружу и посмотрю, – Витя говорил, повернувшись к нам и опустив фонарик к полу, из-за чего я видел только его ноги, в то время как голова пряталась в необычно густой темноте, – стойте здесь и ждите команды.

Я сильно удивился Витиной храбрости. Не то чтобы я его считал трусом, просто далеко не каждый из здесь присутствующих смог бы хоть чуть-чуть приблизиться к его уровню самообладания, да ещё и людей вести за собой. В голове я уже прокручивал ситуацию, как бы мне его после всего этого отблагодарить, потому что нет на Земле того, что я мог бы ему преподнести за спасение моей шкуры.

Витя повернулся и, всё ещё направив фонарик вниз и чуть прикрыв его рукой, стал выходить наружу. Я с замёрзшим, как мне казалось, сердцем смотрел и ждал. Хоть чего-то, мысленно я был готов услышать крик, который означал бы, что мы все ошиблись, решив выбраться из раздевалок. Я вздрогнул, когда фонарик у ворот снова мелькнул, и внутрь гусиной походкой вошёл Витя.

– Вокруг ничего, только за первым формовочным дым идёт. Просто побежим к выходу. Андрей, у тебя машина у ворот?

– Да, но у меня только максимум шесть человек влезет вместе со мной.

– Ладно, приготовь ключи сразу, – Андрей стал аккуратно копошиться в своей сумке, – у кого ещё машина рядом?

– У меня, я могу взять двоих, у меня на заднем всё заставлено.

– Так выкинь! – Витя чуть поднял голос, но не переходил за рамки шёпота.

– Ага, если ты сможешь быстро выковырять мини холодильник, то я тебе поклон отвешу. Я его полчаса запихивал.

– У меня чуть дальше, с другой стороны дороги, – Сказал я, зачем-то подняв руку. Витя ослепил меня фонариком, и я сильно зажмурился, от чего перед закрытыми глазами побежали разноцветные круги, – только она там три дня уже стоит. Всё не заберу. Если не заведётся?

– На улице не минус тридцать, куда она денется. – Голос где-то спереди попытался меня отчитать, но я и ухом не повёл. Я достал из сумки на ощупь связку ключей и положил в карман.

– Хорошо, примерно разделитесь по машинам. Я тоже возьму четверых, держитесь рядом со мной.

Витя развернулся и снова стал выходить наружу, дав знак следовать за собой. Мы одной массой двинулись за ним, пригнувшись сильнее, чем раньше. Я всё так же шёл позади всех, и вышел последним из цеха. Меня обдало прохладным ночным воздухом. Пахло гарью, но не так сильно, чтобы начать задыхаться. Я озирался вокруг, но не сказал бы, что я искал очертаний твари в темноте.

Нигде не было света. Вообще. Ни в одном окне ни одного дома.

Света вокруг не было вообще, и лишь жалкий кусочек луны тускло светился над нами. Мы шли почти на коленях, уставив фонарики к земле, и лишь Витя направил свой фонарик вперёд, одной рукой держа того, кто идёт прямо за ним. Я держал кого-то рукой за куртку. Я до сих пор не знал, кто это, но держался как за последнее, что может меня спасти.

Если мышечная память меня не обманывала, что мы должны были уже доползти до ворот, миновав арматурный цех. Я чуть поднялся и вгляделся в темноту, прорезаемую Витиным фонариком. Впереди мелькнули синие решётки забора вокруг завода с облупившейся краской, а затем показался и КПП, дверь которого с нашей стороны была густо измазана кровью.

Витя встал у самых дверей и повернулся к нам.

Мы шёпотом отчитались и взялись крепче друг за друга. Я вообще всеми силами вцепился в чью-то куртку. Слева и справа от меня встали два человека, которые поедут со мной. Я нащупал ключи от машины в кармане, и это придало мне какой-то уверенности, странной надежды, что скоро я буду дома, и то, что происходит вокруг, будет уже не таким страшным и опасным.

Витя быстро оглянул нас, снова осветив своим противным слепящим фонариком, и повернулся к двери, но не успел он взяться за ручку, как сверху его подтянула мохнатая лапа. Телефон упал, и в падении фонарик показал нам уже знакомое чудовище, уже успевшее засунуть половину Витиного тела в зубастую пасть. Мы рванули кто куда. Меня толкнули, и я упал на задницу. Я резко ощутил отсутствие кого-либо вокруг, будто все, кто только что были рядом, просто исчезли без следа. Я слышу, как что-то впереди меня громко чавкает и хрустит Витиными костями. Я судорожно стал крутить головой по сторонам, но видел лишь мерцающие фонарики разбежавшихся в разные стороны.

Я встал и побежал, как мне показалось, обратно. Глаза никак не могли привыкнуть к этой тьме, и я бежал, полностью доверившись ногам. Я бежал по дороге, которую проходил пять дней в неделю уже десятилетие. Я вытянул руку вперёд, но было ощущение, что я стою на месте, лишь асфальт внизу перемещался подо мной как беговая дорожка. Было трудно дышать. Сзади на меня кто-то закричал, но крик был практически сразу оборван. Там звучал тот самый лай, от которого сердце превращается в безжизненный кусок камня. Я бежал и бежал, делая повороты, которые должны меня привести к цеху…

И я не ошибся. Я видел лишь несколько метров вокруг себя, будто двигался со слабым фонарём над головой, но впереди уже погнутые ворота цеха. Я не мог дать себе отчёта, почему я побежал обратно и именно сюда. В этот цех, который снова превратился для меня в ловушку, в капкан, из которого без посторонней помощи не выбраться.

Я судорожно глотал воздух, миновал пропарочные камеры и очутился у лестничных пролётов. Я вбежал наверх, хватаясь за измазанные чем-то вязким деревянные перила, и буквально на лету закрыл на засов изнутри двери раздевалки. Упав животом на пол между шкафчиками, я пытался дышать более размеренно, но никак не получалось. Я боялся, что задохнусь, если задержу дыхание дольше, чем на три секунды.

Здесь было светлее из-за пожара снаружи, который не убавился с тех пор, как мы все вместе вышли отсюда. Меня поглощало чувство одиночества. Я снова здесь, но теперь я один, и я вообще не представлял, что будет дальше. Поднять голову не получалось, она стала чугунной, а мышцы ног буквально одеревенели, и я не мог согнуть их в коленях хоть чуть-чуть. Слабость окутывала меня, но о том, чтобы уснуть, и речи даже идти не могло.

Тут тихо и так знакомо. Иной раз я думал, что всё это мне снится, или это происходит не со мной. Это фильм, глупый фильм прошлой эпохи про чудовищ из Ада или с другой планеты. Нет, это не я тут, на холодном бетонном полу, лежу и смотрю в потолок, по которому бегают отсветы огня.

Я не хотел этого, никогда не хотел, чтобы так получилось. Ты же веришь мне? Я надеюсь, что скоро вернусь, но не хочу тебя обманывать. Я люблю тебя.

Голова гудела, горло саднило, а в лёгкие провалился уголёк, и внутри всё горело. Я сложил руки на груди и ощутил своё сердцебиение, похожее больше на стук молотка по рёбрам. Окна звук не пропускали, но вот через дверь я услышал крики внизу. Я даже голову не поднял, когда услышал опять рык и неистовый вопль того, кого скорее всего в эту самую секунду рвали на куски. Из глаз по сухой коже покатилась слеза, которую я не успел поймать. Я даже не ожидал, что она вообще появится. Всё это слишком не по плану, я так не привык.

Затылку становилось холодно, но я всё ещё лежу на полу. Спина затекает вместе с задницей, и тело начинает ломить, пока мозг проваливается в какую-то яму сознания.

Оно рычит внизу, и я подумал, что оно знает, что я где-то рядом. Оно ищет меня. Одного конкретного меня.

Я уснул и проснулся уже утром. Я даже позы во сне не поменял, и пальцы на груди всё ещё были сомкнуты в замок и вообще отнялись. Я их потряс, и они полностью налились колючей болью. Если я проснулся здесь, то события прошлой ночи были правдой. Я встал и шатаясь подошёл к окну. Солнце светило за крышами многоэтажек за территорией завода. Розовое марево на небе постепенно голубело, а пожар под окнами давно превратился в тонкую линию чёрного дыма.

Я бы тебе рассказал, что мне снилось, но телефон не работает. Да он, наверное, и сломан вовсе. Извини, что я давно стал таким. Я не терял надежды, никогда, нет, но теперь, похоже, я должен с этим смириться. Вечно бегать от этого и прятаться я не смогу, верно?

Я стал спускаться по лестницам. Оказалось, что перила были вымазаны кровью, и я даже прикинуть не мог, как она здесь оказалась, если чудовище еле протискивало сюда руку. На первом этаже у выхода в цех лежала оторванная рука в багровой луже, смешавшейся с цементной пылью. Я переступил её и пошёл дальше.

Я увидел его сразу. Оно стояло у выхода и не шевелилось, лишь волосатые чёрные плечи вздымались при каждом вдохе. Оно скалилось, своими маленькими налитыми кровью глазами уставившись на меня. Я сделал шаг, и эта тварь тоже сделала шаг навстречу. Наше движение было почти синхронно, лишь с той разницей, что у твари было четыре ноги, а у меня всего две. Мы встретились в самом центре цеха, и оно возвысилось надо мной, капая слюной мне на плечи.

Что за эту ночь изменилось? Кардинально – ничего. Я остался прежним. Но кто я теперь? И почему я стою здесь? Почему я вообще вышел вместо того, чтобы спрятаться? Или почему я не убегаю сейчас. Я будто знаю то, что просто не могу сейчас вспомнить. Оно держит меня на одном месте, и я стою, ожидая чего-то.

Чудовище оскалило зубы и повалило меня на землю. Я думал, что услышу хруст собственных костей, но оно сделало это словно с заботой. Я положил голову на пол и смотрел ровно вверх, на огромную голову, чьи челюсти густо набиты острыми зубами. Оно наклонилось ко мне поближе, и я среди этих зубов увидел обрывки чьей-то кожаной куртки. Пахло отвратительно, но я не отвернулся. Я даже не моргал, я смотрел и ждал.

Оно наклонилось и прижалось носом к моей груди. Я встретился с тварью взглядами, и увидел в них своё отражение. Я сам себе показался чужим. Чудовище открыло пасть…

За гранью

Как бы я ни относился к религии, но запах ладана в церкви я люблю ещё с самого детства. Мой прадедушка (я запомнил его как совсем седого и низкорослого мужчину с длинной бородой и согнувшегося почти пополам) водил меня совсем маленького в церковь, по дороге рассказывая о Боге. Как оказалось, его Боге, ведь моим он так и не стал.

Я давно переехал из своего родного города, но до сих пор посещаю тамошнюю церковь. Привычка ли? Возможно. Я просто не смог не ходить туда хотя бы раз месяц, преодолевая почти двести километров, чтобы снова попасть в этот храм. Его отреставрировали два года назад, и теперь он выглядит просто великолепно.

Внутри запах всё тот же, совпадение буквально на сто процентов. Снаружи многое изменилось, но внутри всё осталось по-прежнему. Даже многие лица – те же. Сверху, прямо перед твоим лицом, когда ты входишь, до сих пор огромное арочное витражное окно с ликом спасителя. Если ты утром приходишь, часам хотя бы к восьми в летнее время, но свет, пройдя сквозь это окно, будет светить прямо на тебя. В детстве я думал, что ощущаю любовь Господа, но это оказалось лишь тепло солнца.

Крестик я ношу до сих пор. Мне его тот же прадедушка тут и купил, сказав, чтобы я следил за ним так, как не слежу ни за чем другим. Я сдержал данное тогда обещание, и до сих пор на груди, крепясь к тонкой серебряной цепи, у меня висит небольшой крестик с распятым Иисусом. Я его не снимаю даже тогда, когда иду в душ или бассейн. В цепочке я уверен, и вряд ли она меня когда-нибудь подведёт, и я потеряю крестик.

Сейчас я снова здесь. За стенами церкви настоящая уральская зима. Температура утром, когда я выезжал из города, где живу сейчас, была около минус двадцати семи, может даже тридцати. Мои усы заиндевели, пока я шёл от машины до церкви, а это всего лишь метров двадцать, не более. Снег густо падал с неба и хрустел под сапогами. Кроме меня не было почти никого на улице – все были внутри. В детстве я думал, что тут собирался целый город по воскресеньям, но я немного ошибся. Ошибся на несколько десятков тысяч человек. И каждый раз я видел здесь одних и тех же людей. К слову, я вижу их и сейчас. Они совсем постарели, а молодые забыли уже, что такое церковь и религия. Думаю, они уже не видят связи между этими словами.

Я перекрестился у порога, глядя куда-то вниз, на запорошенные снегом сапоги, и зашёл внутрь. Мои очки сразу запотели от перепада температур, и я снял их, убрав в нагрудных карман зимней куртки. Видеть намного хуже я не стал, да и прямо сказать не к окулисту пришёл. Отряхнув ноги, я прошёл чуть дальше, мимо лавки со свечками и нескольких молящихся у кандила8. Под тем самым окном стоял старый иконостас. Я перекрестился ещё раз, закрыв глаза. Помню, как детстве я никак не мог запомнить порядок движений. Сначала лоб, потом – грудь, потом… «Православный, ты ПРАВОславный, так и плечо правое!» – говорил прадед. Потом правое плечо, и замыкает левое. И так три раза. Местный Бог, как говорят, любит троицу.

Что я испытываю при этом? В первую очередь, для меня это особая дань уважения прадеду. Он был бесконечно мудрым, но при этом, что меня сильно удивляло, абсолютно безграмотным. Время было трудное, и вместо школы он работал, каждый вечер не забывая благодарить Бога за то, что хотя бы это Он дал моему прадеду. Сам я получил образование, высшее, даже два, если считать те экономические курсы, но вера так и не нашла места в моей жизни. Скорее, она его потеряла, когда мне исполнилось пятнадцать. Что-то щёлкнуло во мне, какой-то рубильник, и я просто перестал ходить в церковь. Прадед к тому времени уже восемь лет как умер.

Я не был на его могиле уже три года, хотя кладбище всего в километре от этой церкви. Я просто не могу туда вернуться. Мне кажется, что я могу снова уверовать. Я даже этого боюсь. Почему? Потому что это просто не вяжется с тем, какой образ жизни я веду и кем я стал.

– Отец Павел, благословите. – Сказал я, перейдя почти на шёпот.

Батюшка, крепкого телосложения мужчина с негустой бело бородой, легонько кивнул мне и приложил большой крест со своей груди к моей голове. Я ощутил приятное покалывание в голове и лёгкую слабость в ногах.

– Пройдём со мной, – велел он мне жестом руки проследовать в сторону скамеек. Сам он сел, поправив подол идеально чёрной рясы. – Садись.

Я сел рядом только после его разрешения. Этому меня тоже научил прадед. Я молчал, и батюшка видел, что я хочу сказать, и сказать многое, но либо не решаюсь, либо вновь жду разрешения.

У меня вспотели руки. Я помню, как впервые сознался на исповеди, что украл у мальчика в садике игрушечный мотоцикл с полицейским. На нём снизу была кнопка, включающая красивые красно-синие сигналы по бокам руля. Я не смог удержаться и просто утащил его домой, и даже мама не заметила ничего подозрительного, когда одевала и отводила домой. Всё понял прадед, тогда живущий с нами. Одного его взгляда хватило, чтобы я во всём признался сначала ему, а потом и батюшке на своей первой исповеди. Я плакал, боясь наказания. Я боялся, что мама меня накажет сильнее, чем Бог, и поэтому просил прадеда ничего ей не говорить. Он согласился, но только при одном условии – что я больше никогда не украду. Я не украл, но исповедь мне понадобилась ещё очень много раз после этого случая.

Раньше я всё записывал на листочек. Список был недлинным, но и коротким его было назвать нельзя. От приятелей в институте я скрывал свои походы в церковь, но именно в студенческое время мне как никогда нужны были исповеди, чтобы просто психологически очиститься. Я не верил, что мои грехи действительно как-то скажутся на моей жизни после смерти, но иначе я просто сходил с ума. Иногда я допускал мысль, особенно одинокими холодными ночами в общежитии, что это Он так меня наказывает, давая понять, что он знает и помнит, но утром всё проходило. Сейчас я помню всё, о чём хотел бы рассказать священнослужителю, сидевшему рядом со мной и ждущему, когда я наконец-то поведаю ему то, что не рассказал бы больше никому. Эти воспоминания были словно вытесаны в моём мозгу. Такое не забудешь.

Глаза батюшки округлились, но я знал, что он не побежит звонить в полицию. Да, он поверил мне, но и я не просто так выбрал именно его для исповеди. Думаю, он это знал тоже. Я видел это по его намокшим, потерявшим покоя глазам.

– За что же ты его убил, – чуть срывающимся голосом спрашивал он. Я ощущал его сильнейшие попытки держать себя в руках. И я знал, что он мне поверил, – и когда это случилось?

Он отвернулся от меня и судорожно выдохнул. Я смотрел всё время в пол, сложа руки в один кулак, но всё видел периферийным зрением.

– Расскажи мне, откуда у тебя такие мысли. – Его тон совершенно изменился, но его спокойствие обманывало его. Хотел бы я сказать ему больше, но мне уже слишком понравилось водить его за нос.

– Я знаю, что в этой церкви служит тот, кто не достоин носить крест.

– Кто же это? – вспотевший лоб выдавал его. Опять.

– Отец Сергей. Я видел, как он клал в карман деньги из коробки для пожертвований.

– Может, он их просто собирался отнести в фонд?

– И поэтому взял не всё, при этом постоянно озираясь по сторонам?

Я повернулся к нему и увидел по его выражению, что теперь он не верит мне после моей первой лжи.

– Всё, что я могу тебе сказать, так это то, что я поговорю с Отцом Сергеем, но я уверен, что он не…

– Вы мне не верите? – спросил я с нажимом, даже чуть наклонившись в его сторону, от чего с воротника моей куртки свалился ещё не растаявший снег.

– Сразу после того, как вы расскажете, откуда у вас наколки в виде звезды на ключицах.

Батюшка, сидевший только что от меня буквально в десятке сантиметров, резко вскочил и указал рукой на дверь. Я стал медленно озираться кругом и собирать взгляды тех, кто ещё находился в церкви. К нам подбежал ещё один священнослужитель. Он был явно старше, и его походка была затруднена болезненной хромотой, но он быстро приблизился к нам.

– Что случилось? – спросил он, закрыв нас от взора зевак вокруг.

– Тише, тише, молодой человек, прошу, покиньте эту церковь.

– Вы даже меня не послушаете? – спросил я, вызывающе вставая, – вы на слово поверили этому проходимцу?

Первый батюшка просто на моих глазах наливался кровью и еле сдерживался, сжимая кулаки. Из его глаз проступили скупые слёзы. Я еле сдержал улыбку, чтобы не выдать себя.

– Да, я ему поверю. Поэтому прошу вас ещё раз, и прошу настоятельно – покиньте церковь!

Он говорил, а его губы тряслись. Они выдали себя, оба, выдали с потрохами. Почему я перестал верить? Не из-за них. Я просто знал чуть больше, чем люди вокруг. Иногда я просто слышал голоса, которые говорили мне правду, ту правду, которую я никогда бы не услышал в таких местах, как это.

– У кого? – вперился в меня взглядом старший батюшка, пустив короткий взгляд на почти разрыдавшегося второго. Я же в свою очередь кивнул в сторону окна с изображением Иисуса, сквозь которого утреннее зимнее солнце проливало красный цвет внутрь церкви.

– Можете, только прошу вас, будьте честны, и после этого уходите, и больше не возвращайтесь. – Батюшка вздохнул, положил руку на плечо второго и повёл его в сторону.

Я поклонился обоим, снова стараясь не улыбнуться. Я стиснул, губы почти прикусив их зубами. Я отвернулся, увидев, как они ушли куда-то на плохо освещённые лестницы, и встал прямо посередине церкви по направлению к арочному окну.

Его лицо было красным, а глаза словно налились кровью. Он на меня зол? Да не, глупость, они мне врать не станут. Я усмехнулся, чуть громче, чем рассчитывал, и достал сзади из-за ремня штанов пистолет. Я приложил его к виску, услышав, как сзади закричала какая-то женщина. Послышался шум сбиваемой деревянной мебели и быстрые шаги в мою сторону.

Я просто всегда хотел знать, что меня ждёт за этой гранью…

По правде говоря

Данилу плохо уже третий день, и его отец попросил меня навещать его чуть чаще, пока они не разберутся с делами и сами не приедут. Он сказал, что это будет дня через четыре. Я согласился, вообще без проблем. Я просто физически не смог бы оставить Данила одного в такой ситуации, совесть бы просто не позволила.

Врачи сказали, что нужно только время. Не забывать о мазях и правильном распорядке дня. А, и ещё следить за питанием. Но это проще, ведь не мне же есть одни овощи, а купить их не составляет большого труда. Никак не могу забыть его лицо, когда его девушка, Света, приготовила овощное рагу. Оно было великолепным, по правде говоря, но Данил просто отрицает существование любых овощей, кроме разве что картошки да огурцов, отдавая предпочтение мясу.

Неделю назад он попал в аварию. Не сказал бы, что он виновник. Скорее, он не главный виновник. На проезжую часть, куда сунется только сумасшедший, из-за кустов, спустившись по заснеженной насыпи, выпрыгнул пьяный бездомный. Данил ехал с превышением скорости, но, по заключению ГАИ, даже с верно выбранным скоростным режимом вряд ли он сумел бы увернуться в условиях сильного снегопада.

В тот день дальше пяти метров ничего не было видно. А это была ночь, скользкая дорога, превышенный лимит скорости. Данил сбил мужчину, вроде бы сорока лет, бомжующего уже далеко не первый год. Данил попытался увернуться, когда в пробиваемом быстрыми снежинками свете фар появился силуэт, густо завёрнутый в старую одежду. Свежий снег не позволил свернуть в сторону, и машина моего лучшего друга сбила на полном ходу человека, при ударе влетевшего внутрь салона. Я бы не поверил в такое, зная хоть какие-то законы физики, но потом сам убедился, приехав на место аварии по вызову из полиции.

Данил получил открытый перелом левой бедренной кости, сильно прижавшись к двери водителя, от чего рана сейчас гноится, приводя к частому повышению температуры. Он был весь в крови, и я застал момент, когда его грузили в «Скорую помощь». Я подумал, что он не жилец, судя по его виду, но кровь оказалась не его – она принадлежала сбитому. Он с такой силой ударился в стекло, по итогу пробив его, что превратился в кашу, и в таком виде влетел в салон, покрыв Данила с ног до головы своей кровью. Анализы не выявили у него ВИЧ или какого-то из гепатитов, и мы все выдохнули с облегчением, когда его выписали. Я встретил их со Светой у выхода из больницы. Она с трудом катила его на старой инвалидной коляске, пока сам он уже держал новые, только что купленные костыли на колене здоровой ноги, пока вторая, в гипсе, была вытянута вперёд.

На второй день мы заметили, что что-то не так. Он постоянно просыпался по ночам и жаловался на кошмары, обильно потел. Температура была выше с каждым днём. Врачи после осмотра сказали о заражении раны. Говорили они так, словно его всего лишь пучит после таблеток, но Света добилась того, чтобы они назначили надлежащий комплекс процедур по удалению гноя и дальнейшей защите от инфекций. Данилу стало лучше, но ненамного. Скорее всего, мази и антибиотики помогали, но немного хуже, чем ожидалось. Света сидела с ним целыми сутками, а я приходил лишь раз в два дня и приносил продукты. Я играл с Данилом в приставку, пока Света готовила всем еду.

– Родители твои звонили, сказали, что скоро приедут.

– Я знаю, мама уже пятьдесят раз позвонила, – говорил Данил чуть осипшим от усталости голосом. Лоб его был мокрым, а взгляд пустующим, хотя это не мешало ему меня избивать в Mortal Kombat, – папа бомбит в ватсап.

– Что на учёбе, позволят перенести для тебя зачёты? На сессию ещё должен успеть. – Я говорил, не отрываясь от экрана.

– Да к чёрту, голова гудит так, что даже на буквы смотреть не могу без того, чтобы перед глазами темнеть не начинало. Потом разберусь как-нибудь.

– Ещё какой, Лёша, знал бы ты, как трудно вытирать задницу, когда одной ногой пошевелить боишься, а на вторую особо не обопрёшься. Да и Света помогает мыться, словно я её богатый папик.

– Не смеши. Я до сих пор не знаю, почему Света всё ещё с тобой, но точно не из-за денег. Ты её в заложниках, небось, держишь, или шантажируешь.

Данил слегка ударил меня в плечо, я отвлёкся и снова ему проиграл. Не успели мы запустить новый раунд, как Света позвала нас на кухню. Я буквально спрыгнул с дивана, словив недоумевающий взгляд Данила, и помог ему встать, вручив два костыля, стоявшие рядом.

Света сделала суп. Ни единого кусочка мяса. Я точно не помню, почему врачи настоятельно попросили по максимуму убрать мясо из рациона, но Данил теперь из-за Светы вообще мясо видит только по телевизору. Наверное, по ночам во сне он кусает её за ноги от голодухи.

Мы поужинали, и я стал собираться к себе в общежитие. Они оба стояли и смотрели, как я не могу завязать шнурки на ботинке – слишком короткие, что увеличивает время моего сбора на пару минут. Я пожал ему руку перед выходом, помахал Свете и вышел на улицу. Снегопад ослабел по сравнению со вчерашним вечером, когда за одну ночь выпало сантиметров десять белоснежного снега, похожего на перья. Я снова забыл шапку, и сейчас буквально ощущал, как снег падает на мою почти лысую голову, тая на ней как на батарее. В прошлом месяце я был уверен, что меня отчислят за долг ещё с первого курса – экзамен по сопромату9. Терпеть его не могу его. Я уже не только мысленно подготовился к вступлению в ряды армии, но и заранее побрил голову. Данил и несколько преподавателей смеялись вслух, когда узнали об этой истории. Сопромат я всё-таки сдал, протягивая зачётку преподавателю – старой женщине закалки прошлого века – смотрящей на мою лысую голову.

Общежитие было недалеко от квартиры Данила. Я зашёл внутрь и почувствовал вибрацию в кармане штанов. Я достал телефон и на потрескавшемся экране увидел сообщение от Светы.

«Температура снова поднялась. Приходи завтра»

С самого утра я не мог думать ни о чём другом, кроме как о сообщении Светы. Сегодня было три пары подряд, а конспекты остались почти нетронутыми, я просто сидел и смотрел в тетрадь, нервно перебирая ручку в ладони и измазав всё синими чернилами. Я постоянно думал, что я должен сделать, но ничего на ум не приходило. Все лекарства и мази уже куплены, покой предоставлен именно такой, какой нужен, что ещё я могу сделать? Вряд ли от одного моего присутствия ему станет легче.

Звонок возвещал о последней закончившейся перемене, и я уже грыз колпачок от ручки. Я словно мысленно хотел заставить время идти чуть быстрее, но оно только наоборот текло с жутко низкой скоростью. Соседка по парте, вполне себе симпатичная девушка, но та ещё зазнайка-отличница, попросила меня перестать дёргать ногой – из-за этого вибрирует стол под моими и её руками, а она старалась всё записать, прежде чем преподаватель, не особо заинтересованный своей же лекцией, переключит слайд. Меня всегда нервировало, как она с потом на лбу старалась успеть огромными цветными маркерами выделить… неважно. Ещё полчаса и я побегу отсюда к Данилу. Так, триста пятнадцатый автобус, потом переход по улице и направо. Там ларёк и налево. Я знаю этот путь уже несколько лет, но всё равно проверял сам себя, готовясь к марш-броску. Теперь я одновременно и грыз ручку и дёргал ногой.

– Может, перестанешь? – спросила она язвительным тоном.

– Может, нах*й пойдёшь? – почти в голос вопросом на вопрос ответил я, и половина аудитории обернулась в нашу сторону, а я решил тут же отвлечь внимание не успевшего среагировать преподавателя. – Можно пораньше уйти? Мне нужно успеть в больницу.

– А почему вы не… – я не стал ждать положительного ответа и уже скидывал небрежно тетрадь, не заполнившуюся ни на строчку, и ручку в одну кучу, – и что это я…

Но я уже встал, глядя в глаза человека за учительским столом, продвигался между рядов к выходу.

– Можете идти, но параграф восемнадцать стоит…

– Ага… – машинально ответил я и вышел, быстро, но аккуратно закрыв за собой дверь.

Этажи были пустыми, не как обычно, когда сотни студентов вываливаются кто на перемену, кто домой, и очередь у гардероба может тянуться до соседней улицы. Мне пришлось разбудить женщину, чтобы она приняла мой номерок и отдала куртку. Она это делала медленно, но уверен, что это сейчас мне лишь кажется, но усмирить дёргающуюся правую ногу я всё ещё не могу. Я выхватил куртку немного небрежно, извинился, и на ходу накинул её. Я выронил шапку и тихо ругнулся, открывая огромные двери института.

На улице холодно. Я даже не успел надеть шапку, как на волосы уже налетел сухой колючий снег. В щёки бились словно маленькие льдинки, и я прикрыл половину лица. Дыша носом и смотря только вниз, я по памяти шёл к автобусной остановке, благо – она была всего метрах в пятидесяти от института. Я еле успел заскочить в уже отходившую вонючую маршрутку. Мне повезло, и водитель остановился, увидев, как я на бегу машу рукой, открыв лицо для отвратительного снегопада.

Я отряхнулся и сунул руку в карман за мелочью. Я устоял на месте, пока маршрутка поворачивала налево, но чуть не упал, когда она резко затормозила, чуть не врезавшись в непонятно откуда взявшуюся легковушку. Водитель помахал кулаком куда-то за стекло, сверху густо покрытого льдом, и что-то грозно сказал на языке, что мне незнаком. Я протянул водителю во время этой заминки деньги за проезд и поблагодарил. Он кивнул и снова повернулся к строну дороги, ссыпав монеты в пластиковую тарелку рядом со своей правой ногой.

Маршрутка была почти пустая, и я сел спереди – поближе к выходу, держа одну ногу на низком старте, хотя ехать ещё было минут пятнадцать. Сзади от меня, рядах в двух-трёх, кто-то без конца чихал и кашлял, а маршрутка всё время оттормаживалась, и мне приходилось правой рукой упереться в поручень перед моей головой. Внутри у меня закипала какая-то злоба, но скорее она была вызвана тем, что я понятия не имею зачем еду.

За окном начался настоящий буран, и с первым сильным дуновением, от которого шатнулась моя маршрутка, стоящая на самом долгом светофоре на этом пути, пришло СМС от Светы: «Можешь не приезжать. Погода просто ужас. Не хватало, чтобы и ты заболел. Мы вызвали доктора, скоро они должны приехать»

Я ничего не ответил. Мне оставалось ещё несколько минут перед своей остановкой, а там рукой подать до дома Данила, хотя в такую погоду это займёт чуть больше времени, чем обычно. Я чуть не пропустил место, где должен был выйти, из-за того, что окна внутри покрылись толстым слоем инея, и мне пришлось вглядываться в тонкую полоску между снегом снаружи и нижней рамой окна. Я выскочил и чуть не поскользнулся. Остановка была пуста, да и на улицах почти никого не было, лишь по другую сторону дороги шёл какой-то мужчина, укутавшийся в шарф по самые глаза, закрытые солнцезащитными очками. Забавно.

Снег бил мне теперь в спину вместе с ветром, от чего мне казалось, что я бегу быстрее, чем обычно. Вот я уже у дома Данила, и у подъезда стоит машина скорой помощи. В ней лишь водитель, и я надеюсь, что моего друга не придётся госпитализировать.

Я уже хотел позвонить в домофон, как наружу вышла женщина, испугавшись меня, стоящего в чёрном пальто и чёрной шапке на фоне абсолютно белого всего, покрытого снегом. Я кивнул ей и забежал внутрь.

Двери в его квартиру на третьем этаже были открыты, и я ещё на лестничных пролётах услышал голоса, звучавшие на повышенных тонах.

На этой фразе я приблизился к двери, и в мою сторону обернулись женщина-врач в толстом пуховике с красным крестом на спине и два мужчины в таких же пуховиках, только с синими крестами.

– Лёш, ну ты слышал? – крикнул Данил, глядя между сотрудниками скорой помощи в мою сторону. – Они говорят, надо ехать с ними. За каким чёртом? Мази есть? Есть – со мной всё в порядке. Света, ну что ты стоишь? Скажи им!

Я протиснулся между двумя мужчинами в прихожую, немного занеся грязного снега за пределы коврика для обуви. Я встал рядом с Данилом и плачущей в ладонь Светой. Она смотрела куда-то в потолок и выглядела какой-то потерянной, отстранённой. Снимая шарф, я увидел, как в одном глазу Данила лопнули все капилляры, какие только могли, и глаз его был похож на спелое яблоко. Я обернулся к врачам.

– Поймите, мы не заставляем, – начала нежным голосом женщина, сжимавшая до побелевших костяшек рук какие-то бумажки, – но настоятельно рекомендуем лечь на карантин. В вашем положении…

– Каком? Я что, беременный? Уходите, ко мне гости пришли.

Я почувствовал себя не на своём месте, и настолько сильно, что отошёл чуть в сторону, половиной тела закрывшись за шкафом с вещами. Женщина выдохнула, её нижняя губа тряслась. Она легонько похлопала обоим мужчинам по плечам, и они вместе вышли. Данил одним прыжком на здоровой ноге допрыгнул до двери и закрыл за ними, бурча себе под нос что-то нечленораздельное. Пока он это делал, я обратил внимание на его ногу, изрядно опухшую и покрасневшую, и ощутил гнилостный запах, мельком прошедший у меня рядом с ноздрями, этот сладковатый запах болеющей человеческой плоти.

Данил опять же одним прыжком вернулся на прежнее место, миновав грязь, которую принёс я, и схватил свои костыли. Они ему, как я на секунду подумал, особо и не нужны. Он пошёл на кухню, стуча резиновыми набойками костылей по красивому паркетному полу. Света на кухне плакала почти навзрыд. Я отряхнул остатки снега с коленей на пол и пошёл за Данилом.

– Почему ты промолчала? М? – Света молчала и выглядела ужасно, я уже хотел отдёрнуть Данила от неё, даже если бы он упал, но она сам отвернулся от неё и, боднув меня плечом, ушёл в главную комнату, сильно хлопнув за собой дверью.

– Что случилось? – спросил я, садясь на стул рядом с плачущей Светой.

– Ночью он почти не спал. Ворочался с открытыми глазами и постоянно что-то шептал – что-то непонятное. Я думала, что по-английски, ты же помнишь, – Света всхлипнула, – он лучше меня его знает, но это что-то совсем не на английском, а утром проснулся и ничего не помнит, только кричит всё время и глаз его…

– Да. – Светино лицо было таким же красным, как и заплывший кровью глаз Данила, всё ещё ругавшегося в той комнате, и так громко, что даже за закрытой дверью мы его прекрасно слышали. Теперь он матерился на чистом русском.

– Иди домой, я посижу с ним, только покажи мне…

– Да, смотри. Вот эти таблетки перед едой – ужин через четыре часа, вот эти, – она указала на ярко-голубые пилюли, достаточно большие, чтобы моё горло само по себе нервно сглотнуло, – через пятнадцать минут после. И вот эта мазь…

Свету тряхнуло, всё её тело содрогнулось в единовременном спазме, и я успел её подхватить и усадить на стул, прежде чем она начала падать.

– Я не знаю. Эта мазь, вроде бы из Таиланда, жутко вонючая. Не особо помогает. Видел его ногу? Похожа на перетянутую нитками колбасу.

Я позволил себе смешок, и Света тоже улыбнулась, всё ещё глядя в пол.

– Я пойду умоюсь, – говорила она осипшим голосом, – и буду собираться домой. Не говори ему прежде, чем я уйду. На тебя он не станет злиться, это я уже успела понять давно.

Света снова пустила едва слышимый смешок и пошла в ванную, закрывшись изнутри. Я стал ждать её на кухне. В комнате, где всё ещё бушевал Данил, но только уже чуть тише, что-то с треском разбилось. Я вскочил и побежал к нему. Я застал его согнувшимся почти пополам и собиравшего осколки вазы с белого ковра. На нём были маленькие капли крови, а по его левой ладони текли тонкие алые струйки.

Я рванул за метлой и совком, прежде уложив разгорячённого Данила на диван перед телевизором и включил первое, что попалось на глаза – какой-то боевик с Джеки Чаном. Я стал убираться и наблюдал, как Данил как-то по странному пялился в экран телевизора, словно видел такое впервые. Его глаза просто отражали всё, что сейчас шло, но сам Данил ничего не понимал. Я собрал все большие и маленькие осколки и выбросил всё в кухонное мусорное ведро. К этому времени Света уже успокоилась и вышла из ванной. Я закрыл дверь в комнату с Данилом и проводил Свету. Она оделась почти моментально, и я видел, как она судорожно пыталась натянуть сапог на ногу, прислушиваясь, не встал ли Данил посмотреть, куда это уходит его девушка, обещавшая быть с ним в это непростое время.

– Я поеду на такси, меня встретит мама. Потом передай ему. Давай, пока.

Я закрыл за ней дверь, и только выключив свет в прихожей, подумал: «Почему она сказала «пока», а не «до завтра»?

III

Я сидел с Данилом в одной комнате с выключенным светом. За окнами совсем темно, и экран телевизора бьёт по глазам своей яркостью. Мы поужинали часа два назад, и я дал Данилу таблетки, о которых говорила Света. Он уже спал, как-то странно храпя, будто задыхается, а я смотрел новостной канал. Сначала я даже не обратил внимания, но потом мой мозг буквально случайно зацепился за фразу вирус. Я очнулся от дрёмы, побеждающей меня в этом мягком широком кресле, в котором я планировал спать всю ночь, и прислушался к телевизору. Я не решился добавить громкости, боясь разбудить со свистом сопящего Данила, который сейчас лежит спиной ко мне, сильно поджав ноги, и почти лицом прижался к экрану.

«Вирус распространяется очень быстро. Основная группа риска – люди в возрасте от пятнадцати до тридцати лет. Власти вводят временный карантин ввиду широкого распространения вируса за последние сутки…»

Данил зашипел на этом моменте, и я машинально схватил пульт с кресла и выключил телевизор, оставшись в полной темноте. Даже во дворе не горели фонари, а мои не привыкшие к темноте глаза словно окунули в гудрон. Я рукой нащупал за своей спиной кресло и сел, подняв ноги с пола. Я всматривался в сторону, где лежит Данил, но ничего не могу увидеть, и лишь слышу, как он раздражённо ворочается. Я помню, Света говорила, что спит он в последнее время беспокойно, но я думал, что всё ограничится недовольным бормотанием, но Данил в данный момент рычал как пёс, защищающий свою собственность. Мне казалось, что его рык становится ближе, и когда я ощутил тёплое дуновение в лицо, от меня понеслись звуки шагов. Дверь в комнату распахнулась и закрылась обратно, обдав меня неприятным ветром с запахом мочи.

Примечания

1

Аналог испанского стыда, стыда за другого человека, только в данном случае это неприятное или даже мерзкое ощущение от увиденного или услышанного

2

Команда мультипликационных героев из сериала «Скуби Ду», где главный герой – большой пёс

3

Фильм с Джимом Керри

4

Атрофировались

5

Компьютерная игра Counter-Strike (CS)

6

Угощение в честь чего-либо

7

Специальный крюк для захвата больших платформ с бетонными плитами

8

Большой подсвечник в церкви

9

Сопротивление материалов. Дисциплина в технических вузах

«Вниз по лестнице» » Роман Шмыков » Современная русская литература

Вниз по лестнице

Роман Шмыков

Его мама

17 октября 1998

1

23 декабря 1999 года

2

28 февраля 2000

3

Ржавчина

За гранью

По правде говоря

I

II

III

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

«Вниз по лестнице» » Роман Шмыков » Современная русская литература

Вниз по лестнице Роман Шмыков

Его мама

17 октября 1998

1

23 декабря 1999 года

2

28 февраля 2000

3

Ржавчина

За гранью

По правде говоря

I

II

III

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Вниз по лестнице

Роман Шмыков