Мари-Бернадетт Дюпюи

Сирота с Манхэттена

В память об этих незабываемых моментах я с огромным удовольствием посвящаю тебе эту книгу.

К читателю

Однажды летним вечером, когда с Бруклинского моста я наблюдала, как загораются мириады огней огромного города, меня вдруг осенило: а почему бы не написать роман, основанный на реальной истории, с ее накалом страстей и запутанной интригой, тем более что некоторые события произошли здесь, в Нью-Йорке? Отправной точкой станет участь, зачастую трагическая, многочисленных сирот, оказавшихся в Новом Свете в беспощадную эпоху массовой эмиграции конца XIX – начала XX века.

Позднее, прогуливаясь по утрам в Сентрал-парке, я укрепилась в своем намерении. Я смотрела на скамейку – и представляла на ней маленькую спящую девочку. Потерянное дитя, на которое, кажется, обрушились все беды мира…

По возвращении во Францию я сразу же взялась за перо. Началась моя история в старинном, окруженном виноградниками замке в Шаранте, где и появилась на свет малышка Элизабет. За ее непростой судьбой, отмеченной событиями, еще долго напоминавшими о себе в необъяснимых кошмарах, от которых она, уже девушка, просыпалась в холодном поту, я и предлагаю вам проследить. Но забегать вперед не хочу: вы всё узнаете в свое время.

Надеюсь, роман вам понравится, как и наше совместное путешествие в прошлое, из Франции – в чарующий Нью-Йорк, который я так люблю и где мне так хорошо. Уникальная атмосфера Нью-Йорка и вдохновила меня на эту историю, где гремят сердечные и душевные грозы.

Желаю вам приятного чтения.

С наилучшими пожеланиями,

1

Разлад в семье

Замок Гервиль, пятница, 15 октября 1886 года

– Нет, нет и нет! Я категорически против того, чтобы вы уезжали. Это чистейшей воды сумасшествие! – вскричал Гуго Ларош, с такой силой ударяя кулаком по столу, что зазвенели хрустальные бокалы.

На это возмущенное заявление небеса ответили громовым раскатом.

Гроза началась полчаса назад и теперь бушевала вовсю. За оконными стеклами, содрогающимися от каждого громыхания, на фоне серого, свинцового оттенка неба то и дело мелькали длинные белесые зигзаги молний.

– Пусть твой муженек отправляется за три моря, если ему так хочется, но ты, Катрин, ты должна остаться во Франции, на родной земле! – продолжал хозяин дома.

– Папа, я пойду за Гийомом на край света, если потребуется, и криком ты ничего не добьешься. Решения мы не изменим.

Положив руку на свой округлившийся живот, молодая женщина улыбнулась отцу – спокойно, даже слегка иронично. Потом окинула тревожным взглядом столетние дубы. Порывистый ветер срывал с них порыжевшую листву, и она кружилась в безумном танце.

Дитя в ее чреве шевельнулось, словно эта апокалиптическая картинка нарушила и его покой.

– Не бойся, моя принцесса! Здесь с нами ничего плохого не случится, – сказала она своей шестилетней дочке, сидящей рядом.

Жером, дворецкий, положил девочке на стул подушку – чтобы ей было удобнее сидеть за общим столом. Она отвлеклась от десерта – пирога с заварным кремом и меренгой – и теперь широко открытыми от ужаса глазенками смотрела на мать.

Катрин взяла ее к себе на колени, обняла, приласкала, шепча на ушко слова утешения.

– Она уже большая! – одернула дочь Адела Ларош. – Если будешь так с ней сюсюкать, девочка вырастет мямлей.

– Элизабет боится, мам. Я знаю ее лучше, чем ты. Ей всегда страшно в грозу, да и папа повысил голос…

– У меня есть на то причины! – отрезал тот.

Гуго Ларош был невысок и худощав, с энергичным лицом. Будучи богатым землевладельцем, хозяином прекрасных виноградников, он гордился своим социальным статусом и привык распоряжаться всем и вся.

– И мне было отчего разозлиться! – воскликнул он. – Я так радовался, что вы с нами сегодня ужинаете, и вдруг услышать такое! Вы только и думаете, как бы всадить мне нож в спину!

Гуго наставил обвиняющий перст на зятя.

– Гийом, вы переходите все границы, – сказал он. – Ради счастья Катрин я на все закрыл глаза, хотя и считаю ваш брак мезальянсом, но теперь чаша моего терпения переполнена! Вы увлекаете мою единственную дочь в опасную и никому не нужную авантюру. Америка, Нью-Йорк! Думаете, им своих заурядных плотников мало?

Сидящая у матери на коленях Элизабет во все глаза смотрела на деда. Он сейчас был похож на сказочного людоеда, про которого ей читали родители, или даже на дьявола – она слышала от одной старухи в деревне, что он уносит непослушных детей.

У владельца замка не было ни рогов, ни раздвоенных копыт, но девочке казалось, что вокруг его головы сероватая дымка, как если бы он плевался дымом.

– Не бойся, дедушка просто сердится, – шепнула Катрин, еще крепче прижимая к себе дочурку.

Тут уже и Гийом Дюкен заметил, что дочь перепугана, и возмутился.

– Давайте отложим этот разговор, мсье, – тем не менее спокойным тоном сказал он. – Продолжим, когда Элизабет будет в кровати. Ей ни к чему слушать, как мы ссоримся.

Тридцати трех лет от роду, член Тайного союза подмастерьев Франции, он невозмутимо смотрел на тестя.

– Поймите, вы злитесь совершенно напрасно. Ничто не помешает нам уехать. Через четыре дня мы сядем на теплоход «Шампань» в Гавре. И было бы лучше, если бы мы расстались по-доброму.

– Я согласна с Гийомом, папа, – подхватила Катрин. – Пожалуйста, пусть у нас останутся хорошие воспоминания друг о друге!

Для молодых супругов сцена, развернувшаяся в просторной столовой, не стала неожиданностью. Гуго Ларош, поджав губы, окинул любящим взглядом свою единственную дочь. Какая же она красавица! Молочно-белая кожа красиво сочетается со светлыми волосами, черты лица тонкие и гармоничные. Катрин скоро исполнится двадцать девять, и ее прекрасные зеленые глаза светятся отвагой и решимостью…

С горечью отчаяния он в тысячный раз спросил себя, как и почему так вышло, что его дочь влюбилась в Гийома – смуглого, черноволосого и сероглазого.

«Третий сын мельника! – думал он. – Я всегда мечтал о зяте, который после меня сможет управлять поместьем, а получил неотесаного мужлана!»

У него уже была наготове новая гневная тирада, когда над головами снова загрохотало, да так протяжно и раскатисто, что все замерли. Дождь пошел с удвоенной силой. Адела Ларош перекрестилась, стараясь сохранить безмятежное выражение лица.

– Ну и вечер! – посетовала она. – Не удивительно, что мы все разнервничались. И все-таки отец прав: это полнейшее безумие. Подумай о дочке, Катрин, обо всех неприятностях долгого плаванья! Качка, морская болезнь, плохое питание, теснота, неизбежные приступы тошноты! Я полагаю, вы едете третьим классом?

– На борту мы пробудем дней десять, – уточнила Катрин. – Беременность не доставляет мне ни малейших хлопот, я уже на седьмом месяце. Мне очень жаль вас расстраивать… Поэтому и новость мы вам сообщили в последний момент – чтобы избежать многодневных споров и упреков. Мы уже продали всю мебель и принадлежавший мне участок земли – чтобы заплатить за билеты.

– В Нью-Йорке нас ждут, – сообщил Гийом. – Мой друг, тоже из Союза подмастерьев, пообещал мне работу на строительстве дома на 23-й улице. Умелые плотники им нужны.

– Глупость несусветная, мой бедный Дюкен! Да у них наверняка полно своих, местных! – не сдержался Гуго Ларош.

С этими словами он воздел руки к небу. И тут же – новый раскат грома, сопровождаемый угрожающими потрескиваниями! Маленькая Элизабет решила, что это дедушка его вызвал, когда взмахнул руками. У нее появилось острое предчувствие близкой беды, но откуда она придет, девочка сказать не могла.

– Мне очень страшно, мамочка! – с трудом пролепетала она.

– Не надо бояться, милая. Как я уже говорила, тут нам ничто не угрожает, – шепотом отозвалась Катрин, с безмерной нежностью целуя ребенка в лоб.

Гийом сидел с мрачным видом. «Мой бедный Дюкен» в устах тестя прозвучало как оскорбление. Если бы можно было, они с женой и дочкой уехали бы тут же! Но дьявольскому танцу молний за мокрыми окнами все не было конца.

– Посреди океана будет еще хуже, – не преминула заметить Адела Ларош, вытирая губы уголком белоснежной столовой салфетки.

В коридоре возник мужской силуэт. Это был дворецкий, внимательно следивший за ходом вечерней трапезы.

– Можете убирать со стола, Жером, – распорядилась хозяйка дома. – Катрин, я вот что предлагаю: оставьте нам Элизабет! Девочка получит хорошее образование здесь, под кровом своих предков. И украсит своим присутствием наше не слишком жизнерадостное жилище.

Взгляд голубых глаз Элизабет скользнул по профилю бабки. Она почти не знала эту даму с орлиным носом и светлыми, собранными в строгий пучок волосами. Ужаснувшись, что ее могут оставить с ней жить, девочка повисла на шее у матери.

Обстановка огромной столовой, на которую Элизабет до сих пор не обращала внимания, вдруг показалась ей мрачной, давящей; у нее было ощущение, что она оказалась в клетке, которая вот-вот захлопнется, сделав ее своей пленницей. Испуганный взгляд ее перебежал с тяжелых двойных штор из зеленого бархата на портреты, изображавшие нахмуренных мужчин и женщин.

Потом она подняла глаза на белый потолок, украшенный гипсовыми лепными розетками в виде гроздей винограда, листьев и причудливых цветов. Что ж до темных дубовых панелей, которыми были обшиты стены, Элизабет не сомневалась: за ними прячутся многочисленные потайные дверцы, ведущие в сырые подвалы.

– Милая, ты так крепко меня обнимаешь, что мне трудно дышать, – смеясь, упрекнула дочку Катрин. – Элизабет, не бойся, ты обязательно поедешь с нами в Америку!

– Мамочка, мне тут не нравится, – прошептала девочка. – У нас или у дедушки Туана намного лучше!

Элизабет выросла в уютном и красивом доме на берегу реки Шаранта, в одной из деревень коммуны Монтиньяк[1]. Ее дед по отцу, мельник Антуан Дюкен, проживал в километре от них, вверх по течению. Настоящий рай для ребенка, окруженного всеобщей любовью и свободного гулять с утра до вечера в небольшом саду у дома.

– Не тревожься, моя принцесса, – отвечала ей на ушко Катрин. – Без тебя мы не уедем, обещаю!

– Но почему? – вспыхнул Гуго Ларош. – Адела права, вы могли бы оставить нам Элизабет! Она ни в чем не будет нуждаться. Я сделаю ее своей наследницей!

Тут пришел черед Гийому стукнуть ладонью по столу. Тесть снова задел его за живое.

– Выбросьте это из головы! – воскликнул он. – Наша дочь вырастет на американской земле, вдали от сомнительных ценностей Старого Света. Я способен позаботиться о своей семье. Не будем больше об этом, прошу вас.

Элизабет совсем успокоилась под ласковыми поглаживаниями материнской руки. Катрин же нашла момент подходящим, чтобы высказаться. С волосами, рассыпавшимися по хрупким плечам, – кудрявыми, золотистыми, мягкими как шелк – она, казалось, освещала пространство вокруг себя.

Гийом, сам того не замечая, улыбнулся жене. Он любил Катрин всей душой. Привлеченный на первых порах ее яркой красотой и изяществом танагрской статуэтки[2], он не смог устоять перед очарованием ее душевных качеств, ума и жизненной силы.

– Мама, папа, этот спор меня утомляет! Мы обязательно вам напишем, обещаю! Гийом и я, мы мечтаем уехать, так почему вы противитесь?

У стола суетился дворецкий, позвякивая серебряными приборами и хрусталем. В дымоходах завывал ветер, и, хотя в каминах столовой и расположенной по соседству большой гостиной жарко пылал огонь, трудно было отделаться от ощущения, будто вокруг замка бродит стая волков.

Лужайки в парке скрылись за густой пеленой дождя, стекавшего по черепичным крышам, а уже оттуда, бурными потоками, – вниз, по цинковым сточным трубам.

– Господи, это уже не гроза, а настоящая буря! Вы должны заночевать здесь, – сказала Адела. – Уже почти ночь. Жером, передайте Мадлен, чтобы приготовила спальню. Пусть разведет огонь в камине, простыни согреет грелкой. А мадемуазель Элизабет пусть постелет в детской.

– Слушаюсь, мадам, – отвечал слуга.

– Мама, ты решаешь за нас, – резко заметила Катрин. – У экипажа, который мы одолжили у доктора, есть откидной верх из прорезиненной ткани, так что от дождя он нас защитит. И мы планировали вернуться на ночь к мсье Дюкену… Но я бы с удовольствием переночевала тут, ведь завтра нам предстоит прощание. И, быть может, настроение у всех будет получше.

Адела обрадовалась этой отсрочке. Несколько лишних часов могут изменить многое, даже если решение, казалось бы, уже принято…

Подали дижестивы[3] – вещь необходимую после жаркого из говядины, с поджаристой корочкой, с гарниром из белых грибов и картофеля, – и за столом на время воцарился мир. Потягивая черносмородиновый ликер, Гуго Ларош думал, как ему удержать дочь и внучку. Он отказывался представить их на борту корабля, и еще меньше – на улицах Нью-Йорка.

– Гийом, зять мой, – начал он, отставляя пустой бокал, – приношу вам мои извинения. Но поставьте себя на мое место! Мы только-только сели за стол, и вдруг вы объявляете, что через четыре дня отплываете в Америку из Гавра! Есть отчего расстроиться! Это серьезное предприятие, и я бы предпочел узнать о нем заранее, чтобы мы с вами и Катрин могли все обсудить. Но сделанного не вернешь. Я позволил себе резкие высказывания в ваш адрес, прошу меня простить.

– Я охотно прощаю вас, мсье Ларош.

– Поговорим начистоту. Когда вы только поженились, я злился и вел себя с вами соответственно. Но вы должны признать: я взял себя в руки, смирился с вашей любовью. Давайте вернемся к истокам всех проблем.

– Не понимаю, о чем вы.

– Что, если я предложу вам перспективу, возможность работать здесь, в поместье? Становитесь моим компаньоном, переезжайте в замок, благо комфортабельных комнат у нас множество. Наша дочь снова будет жить в привычной обстановке, родившийся ребенок получит все самое лучшее. Будем с вами работать вместе и делить прибыль.

Этого Катрин точно не ожидала. Отец, этот бескомпромиссный винодел, – и вдруг делает такое серьезное предложение зятю, которого презирает? Поверить невозможно!

«Гийом не сможет отказать, это было бы глупо! – внутреннее ликовала Адела, в чьих глазах снова зажглась надежда. – Они останутся, я уверена!»

– Это большая щедрость с вашей стороны, мсье, – вежливо отвечал плотник. – Но мне не по душе работа на виноградниках, и роскошная жизнь тоже. Я люблю свою работу, и Новый Свет зовет меня. Свою жизнь мы будем строить там – моя жена, дети и я, так, чтобы ни от кого не зависеть. Сожалею, но будет так.

Катрин с облегчением вздохнула. Молодой женщине показалось, будто она уже ощущает дуновение океанского ветра на своем лбу и щеках. Ее радость не укрылась от отца, однако он скрыл раздражение под вымученной улыбкой.

– Что ж, Гийом, в душе вы гордец, – проговорил Гуго, – и зачастую это залог успеха. А еще вы смелы, и глупо было бы вас в этом упрекать. Мы могли бы поладить… Но на этом закончим наш разговор!

Гийом кивнул, соглашаясь, потом подмигнул Катрин. Ничто не заставило бы их с женой, одинаково стремящихся к свободе и новым открытиям, передумать.

Элизабет пересела на свой стул и стала спокойно доедать десерт в уверенности, что родители ее любят и увезут с собой.

Вот уже две недели по вечерам она слушала их рассказы о том, как они будут долго плыть по морю. Катрин расписывала, как это будет чудесно, показывала океанские пейзажи – бескрайние сине-голубые просторы и волны с шапками белой пены. В небе, над океаном, парили чайки. Таких птиц в Шаранте Элизабет видеть не приходилось.

Гийом тоже раздобыл фотографию – парохода – и объяснил дочке, что они будут жить десять дней на таком вот огромном корабле, похожем на большой-пребольшой плавучий дом.

К сожалению, тревога вернулась, стоило Мадлен, горничной Ларошей, резким движением отодвинуть стульчик Элизабет от стола. Это была крепко сложенная крестьянка двадцати восьми лет от роду, с пронзительным взглядом и грубоватыми чертами лица. Ее каштановые волосы были собраны на затылке и покрыты маленьким белым чепцом.

– Мадемуазель, мне приказано уложить вас спать, – сказала она девочке.

Катрин сделала протестующий жест, поскольку привыкла укладывать дочь сама. Но тут вмешалась Адела:

– Мадлен отлично о ней позаботится, а нам нужно поговорить наедине. Ты ведь и сама так росла, Катрин, разве ты забыла? Такие маленькие дети, как Элизабет, должны ложиться рано и быть подальше от шума и суеты.

– Почему же, помню прекрасно, – отвечала Катрин. – Летом мне приходилось томиться в постели, в то время как ты принимала гостей в парке, украшенном фонариками. Я слушала музыку и горько сокрушалась, что не могу веселиться со всеми. Зимой бывало еще хуже: одной наверху мне было страшно, особенно когда в камине завывал ветер, вот как сегодня. Знаешь, я чувствовала себя не такой одинокой в пансионате.

– Разве я виновата, что не смогла подарить тебе братьев и сестер? – посетовала мать. – Ты слишком впечатлительна. Скажи Элизабет «спокойной ночи»!

Катрин против воли подчинилась. Ничего, как только рассветет, они с мужем и дочкой уедут! И никто больше не сможет им навязывать свои нелепые правила.

– Элизабет, милая, ступай с Мадлен! Будь послушной девочкой, прочитай молитвы – и в кровать. Я перед тем, как лечь, зайду к тебе.

С этими словами она приласкала дочь, несколько раз ее поцеловала, чтобы приободрить.

– Мам, ты придешь, правда? – испуганно переспросила Элизабет.

– А я уж думал, она немая, наша кукла, – усмехнулся Гуго Ларош. – Но нет, она умеет говорить.

– Элизабет не кукла, мсье! – возмутился Гийом. – Дома, с нами, она очень говорливая и любознательная. И уже читает простые слова – притом что ее никто не учил, и мы очень этим гордимся.

Ответить виноделу помешал оглушительный грохот. Впечатление было такое, будто частично обрушилась крыша или кто-то ломится в двери и окна.

– Боже, что это было? – испугалась Адела. – Я-то думала, гроза кончилась.

– Наверняка молния, – ответил ей супруг.

Прибежал дворецкий, бледный, с выпученными от ужаса глазами, и склонился в поклоне перед своим господином:

– Мсье, мадам, на одну из башенок рухнула большая ель! Так сказал Венсан, он только что прибежал из конюшни.

– Надо же! Этому дереву две сотни лет, – с сожалением заметил Гуго Ларош, быстро вставая из-за стола. – Простите мой пессимизм, но я вижу в этом дурное предзнаменование! Нужно пойти и посмотреть, что повреждено.

– Я с вами! – воскликнул Гийом.

Адела вставать не стала. Она придвинулась к дочке и взяла ее за руку. Неумолимая Мадлен повела маленькую Элизабет через зал XII века, откуда имелся доступ к подъемному мосту. Это было просторное помещение в романском стиле, которое владельцы использовали в качестве парадного вестибюля.

Супруги Ларош не упускали возможности похвастаться перед гостями богатым историческим прошлым древней крепости, которую жители деревни Гервиль уважительно именовали «замок».

Элизабет оглянулась, чтобы еще хотя бы раз посмотреть на мать. Она с куда большей охотой посидела бы у нее на коленях или же пошла бы с Катрин к ней в спальню. Столовая, где девочке весь вечер было так неуютно, вдруг показалась ей местом приятным и безопасным. Керосиновые лампы давали мягкий желтый свет, в котором красиво поблескивала полировкой мебель громадных размеров.

– Ну же, мадемуазель, пошевеливайтесь! – поторопила ее горничная.

Оказавшись в вестибюле, украшенном живыми растениями и зеркалами, девочка замедлила шаг. На стенах, обтянутых красным бархатом, висели охотничьи трофеи. По приезде Элизабет их просто не заметила. Зато теперь, в танцующем свете свечи, она увидела, как их много – голов с глазами из цветного стекла. В ее понимании этих зверей можно было только пожалеть, ведь они лишились части своего тела. Дикий кабан, олень, косули… Эти изящные козочки часто ходили мимо их дома к реке на водопой, и вид их расстроил Элизабет еще больше.

– Это ваш дедушка, мсье Ларош, подстрелил всю эту дичь, – уважительным тоном сообщила Мадлен. – Но на чучела пошли только самые красивые!

Пока они поднимались по бесчисленным лестницам наверх, к спальням, Элизабет совсем выбилась из сил. По дороге ее разобрала зевота. Наконец горничная ввела ее в детскую, вернее, не ввела, а втолкнула, надавив рукой на плечо. Здесь, вдали от строгих хозяйских глаз, она моментально утратила и медоточивые манеры, и покорный вид.

– Быстро ложись! – прикрикнула она на девочку. – Сколько хлопот из-за тебя, и это за один только вечер!

Камин разожгли пять минут назад, так что прогреться комната не успела, и освещала ее всего лишь одна, порядком оплавленная свеча.

– Тебе понадобится нательная рубашка! – спохватилась горничная.

– У меня есть – под платьем.

– Наконец заговорила? Ладно, пусть будет эта рубашка. Теперь снимай остальное! Я постелила два одеяла, так что не замерзнешь.

– Вы сердитесь?

Вопрос, заданный спокойным голосом, озадачил Мадлен. Она посмотрела на девочку с подозрением.

– Сержусь я или нет, с тобой мне возиться некогда. Работаю с утра до вечера, не то что некоторые… Да и Венсан заждался, мы с ним играем в карты.

– Кто это – Венсан?

– Работает на конюшне, а еще таскает в господские комнаты дрова. Не надоело меня пытать, дотошная ты девчонка?

Почему Мадлен так с ней себя ведет, было непонятно, и Элизабет прикусила губу, чтоб не заплакать. Сердечко ее болезненно сжалось. Не обронив больше ни слова и ни слезинки, она позволила себя раздеть. Внезапно девочка вскрикнула, увидев в нескольких шагах от себя размытые силуэты женщины и ребенка, которые двигались, размахивали какими-то тряпками.

– Там! – прошептала она. – Там какие-то люди!

– Вот дуреха! – насмешливо отозвалась горничная. – Это же наши отражения. Ты что, зеркала никогда не видела? Подойди ближе!

Элизабет, конечно, знала, что такое зеркала, но то, каким пользовались родители, было круглое, размером с тарелку. Катрин звала ее посмотреть на свое отражение утром по воскресеньям, когда они собирались к мессе, и девочку это всегда забавляло.

Здесь все было по-другому: Элизабет видела себя всю, с ног до головы, в белой нательной сорочке на бретельках. Глаза казались больше, чем обычно, щеки и подбородок – более круглыми. Она посмотрела на каштановые кудряшки, убранные под розовую ленту, и наконец себя узнала.

– А ты испугалась! – фыркнула Мадлен. – Теперь быстро в кровать!

– Мне надо еще помолиться!

– Помолишься лежа! Говорю же, мне некогда.

Мадлен помогла девочке забраться под ледяные простыни, которые никто и не собирался согревать грелкой, наполненной горячими угольями, потом присела возле огня и стала энергично его раздувать при помощи каминных мехов. Взметнулось желтое, очень яркое пламя.

– Свечу я задую. Вместо ночника тебе будет огонь в камине, – заявила она. – Жаловаться не на что, немногим повезло так, как тебе. И запомни: расскажешь матери, как я с тобой говорила, – пеняй на себя! Я знаю особые наговоры для чересчур болтливых детей. Могу сделать так, что у тебя изо рта посыплются мушиные личинки, а из ушей – черви. Поняла?

– Да, – прошептала испуганная девочка, натягивая одеяло до носа.

Она ощущала неприязнь Мадлен по отношению к себе, но это почему-то перестало ее тревожить – как недавние раскаты грома и неистовство грозы. Раздраженный тон горничной, ее нервные жесты больше ее не удивляли.

В глубине своей маленькой растревоженной души Элизабет во всем винила этот мрачный замок. Разве может тут случиться что-то хорошее? Поэтому и дедушка кричит и ударяет кулаком по столу, а бабушка ни разу ее не поцеловала…

– Мамочка! – тихонько позвала она. – Мамочка, приди!

С порога детской Мадлен обернулась и сделала страшное лицо:

– Твоя мать занята, так что спи давай!

Дверь закрылась. Временами потрескивал и искрил огонь в камине, однако от этого комната не становилась уютнее. Элизабет со страхом уставилась на огромные белые занавеси на окнах. Скоро девочке стало казаться, что они тихонько шевелятся, и она отвела взгляд. Она стала рассматривать лепные гипсовые украшения на потолке, по углам, но тут же подумала, что среди завитушек орнамента могли затаиться пауки…

В поисках успокоения Элизабет посмотрела на высокий платяной шкаф с треугольным фронтоном. И вдруг его створки, поблескивающие в полумраке, начали медленно открываться!

Элизабет затаила дыхание, потом громко всхлипнула. – Мамочка! Папа! – только и смогла выговорить она. Никто не пришел ее спасать.

Катрин прошла в маленькую гостиную, именуемую «курительной», к мужу и отцу, не подозревая, с какими ужасами пришлось столкнуться ее ребенку. Стараясь не обращать внимания на неприятный запах табака, она прижалась к мужу, чье присутствие рядом было ей необходимо как воздух. У обоих мужчин волосы были мокрыми от дождя: они только-только вернулись в дом.

– Не могу поверить! – воскликнул Гуго Ларош. – Эта большая ель была своего рода символом поместья. Подумать только, она уже росла, когда наши края, наш замок посетил Людовик XIV, «король-солнце»!

– Чему тут удивляться: дереву больше двух сотен лет, – отозвался молодой плотник. – Но оно переломилось посредине и не умрет.

– А толку? Придется срубить его совсем, чтобы не уродовать парк, – вздохнул Ларош. – Посажу на этом месте другое, да только при моей жизни оно таким высоким не вырастет.

– Папа, милый, я тебе сочувствую! Не расстраивайся так, – воскликнула Катрин.

– Единственное, что могло бы меня утешить, – это если бы вы остались. Вы и ваши дети – оба! – со значением сказал он. – Если родится сын и если бы ты, Гийом, принял мое предложение, я бы ушел с миром, зная, что мое имущество, мои виноградники в хороших руках.

Молодая женщина едва заметно улыбнулась. Оставив мужа, она подошла и погладила отца по руке.

– Папа, тебе всего пятьдесят два, и ты еще долго будешь управлять своим великолепным поместьем!

– Кто знает, доченька, кто знает… Как говорится в Евангелии, мы не знаем ни дня, ни часа, когда Господь призовет нас к себе. Что ж, я больше не стану вас уговаривать. Жребий брошен, и я чувствую, что ничто вас на французской земле не удержит.

В это самое мгновение вошла Адела. Она махнула рукой перед лицом, давая понять, что сигарный дым не доставляет ей ни малейшего удовольствия. Гуго Ларош поспешил швырнуть «орудие преступления» в камин.

– Вернемся в столовую! – предложил он. – Жером принесет шампанского, и мы поднимем бокалы за вас, за удачное путешествие.

Катрин с Гийомом посмотрели друг на друга, испытывая облегчение: желаемого они все-таки добились.

– Надеюсь, Элизабет не сидит и не ждет меня, – с тревогой проговорила молодая мать. – Насколько я ее знаю, она предпочла бы переночевать с нами.

– Святые Небеса! Брать такую взрослую девочку к себе в спальню? – возмутилась Адела.

– Один-единственный раз нам бы она не помешала, – резко возразила Катрин. – Дома, в Монтиньяке, я обустроила для нее маленькую комнату, смежную с нашей спальней. К тому же последние пару дней она очень плохо спала.

– Ничего удивительного. Предстоящая поездка ее, конечно, пугает, – высказался Гийом.

На этом обсуждение и закончилось. Гуго Ларош обнял дочь за талию и увлек в сторонку. Он испытывал непреодолимое желание прикасаться к ней, смотреть на нее, ощущать тонкий аромат ее лавандовых духов.

– Если окажетесь в стесненных обстоятельствах, – зашептал он ей на ухо, – тебе стоит только написать, Катрин, и я обеспечу вас всем необходимым. И еще: возвращайтесь, как только вам этого захочется! Мое предложение останется в силе, пока я живу и дышу.

– Папа, ты на самом деле такой добрый! – так же тихо отвечала молодая женщина. – Спасибо! И не волнуйся так. Нам с Гийомом не терпится оказаться в Нью-Йорке! Вчера мы даже посмеялись – можно сказать, это будет наше свадебное путешествие.

Гийом и мадам Ларош прислушивались к разговору, и последняя фраза Катрин не осталась без комментария.

– Ваше свадебное путешествие! – с горечью воскликнула Адела. – Разве это наша вина, что вы отказались ехать в Италию? Это был бы подарок с нашей стороны, но нет! Вы предпочли провести неделю на берегу Шаранты, приводя в порядок жалкий домишко, в котором собирались потом жить!

Катрин решила не отвечать, так как по голосу матери было слышно, что она чуть не плачет с досады. Она поцеловала Аделу в щеку, в то время как дворецкий, повинуясь тихому распоряжению хозяина, бросился в буфетную за шампанским. В коридоре с ним повстречалась Мадлен. Она подмигнула ему и только потом вошла в столовую.

– Мадам, мадемуазель Элизабет прочитала свои молитвы и уже спит, – объявила она, глядя Катрин в глаза.

– Спасибо, что позаботились о нашей девочке, – мягко произнесла молодая женщина. – Я боялась, что наверху, в одиночестве, ей будет страшно.

– Что вы, мадам! Я сидела возле ее кроватки, пока она не уснула. Девочка так утомилась! – солгала горничная и, отвесив хозяйке пару преувеличенно почтительных поклонов, вышла.

На верхнем этаже замка, в тиши детской, Элизабет впервые в жизни испытывала такой ужас – безотчетный, инстинктивный. У нее на глазах створки платяного шкафа приотворились и снова сошлись, оставляя маленькую щель, а после еще раз и еще, через равные промежутки времени. Она забилась под одеяло, безостановочно повторяя: «Мама! Мамочка!», но уже очень скоро, как зачарованная, уставилась через деревянные лакированные перильца своей кроватки на шкаф, дверцы которого продолжали таинственно покачиваться вперед-назад.

Элизабет не могла ни закричать, ни позвать на помощь – из страха, что тут же появится чудище и набросится на нее. Она просто лежала и плакала, едва дыша и зажимая рот маленьким дрожащим кулачком.

И в довершение всех бед оранжеватое пламя в камине, угасая, стало понемногу опадать. Понимая, что комнату вот-вот поглотит мрак, девочка попыталась молиться. Конечно, ей бы встать и выскочить за дверь, но смелости покинуть свое убежище Элизабет не хватило.

Она едва не задохнулась в панике, когда дверца открылась уже по-настоящему. Развешанная на плечиках одежда заколыхалась, и из недр шкафа появилась рука с расставленными пальцами.

– Ты плачешь? – проговорил едва слышный голос. – Не надо!

На этот раз Элизабет трясущейся рукой перекрестила воздух перед собой. В памяти стали всплывать страшные истории, услышанные от дедушки Туана. Старый мельник из Монтиньяка долгими вечерами у очага любил рассказывать внучке о разных страшилищах. В числе любимых персонажей была и ведьма, которая железным крюком затягивала к себе в колодец любопытных детей, стоило тем наклониться над его темными глубинами… А еще, пропуская мимо ушей укоры сына, Гийома, он уверял девочку, что некоторые люди по ночам становятся оборотнями и пожирают любого, кто попадется им в лесу.

Странно только, что у чудовища такой ласковый голос и оно просит свою добычу не плакать. Элизабет привстала и присмотрелась к существу, как раз выбиравшемуся из шкафа наружу.

– Думаю, я тебя напугал, – прошептал мальчик, одетый в длинную белую рубаху.

– Очень сильно! – выдохнула она в ответ.

– Мне хотелось получше тебя рассмотреть, вот я и спрятался! Если тетка меня тут найдет, выпорет, поэтому не кричи.

– А кто твоя тетя? – дрожащим голоском спросила девочка.

– Да Мадлен же, горничная! Чш-ш-ш! Замри! А я пока займусь камином. Огонь гаснет!

Элизабет вздохнула с облегчением. Потерла глаза, смахнула со щек слезы. Сидя на кровати, она смотрела, как мальчик присаживается на корточки перед очагом и начинает орудовать каминными мехами, поправляет поленце. Скоро в очаге уже полыхал яркий огонь. Незваный гость быстро встал, вернулся к кровати и грустно посмотрел на Элизабет.

– Я тебя уже видел – раньше, когда вы с родителями только-только приехали в экипаже, но издали. Тетка сказала, что ты – страшная ломака, а мне показалось, ты хорошенькая. Скажи, почему ты плакала? И почему звала маму?

– Я просто очень сильно испугалась.

– Ясно. Да еще тетка сорвала на тебе зло! Она такая, по-другому не может… А правда, что тебя зовут Элизабет? Я – Жюстен, и мне восемь лет.

Дети молча смотрели друг на друга. Жюстену очень нравились и темные кудри девочки, и ее округлый подбородок, и розовые щечки, и большие светло-голубые глаза. Лицо его расплылось в широкой улыбке.

– Мне совсем не хотелось тебя напугать. Простишь меня?

– Я тебя прощаю! – серьезно ответила девочка.

– Ты долго пробудешь в замке? Мне с тобой играть не позволят, но завтра вечером я могу опять прийти поболтать.

Общение со сверстником было для Элизабет в новинку. Один из братьев Гийома тоже был женат, но ни кузена, ни кузины ей пока не подарил. Она привыкла жить среди взрослых… При мысли об отъезде сердце девочки сжалось от смутных предчувствий.

– Мы завтра утром уезжаем, – сказала она. – Сначала мы поедем на поезде, а потом по морю на большом корабле. Папа едет работать в Америку.

Ошарашенный Жюстен только покачал головой. Он еще не знал, где находится эта Америка, но название слышать доводилось.

– Кажется, это очень далеко, – с досадой проговорил он. – Если ты едешь за море, надо подарить тебе подарок. Здесь полно старых игрушек, и я прихожу сюда тайком поиграть.

Жюстен подошел к сплетенному из лозы дорожному сундуку с откинутой крышкой, стоявшему у стены, порылся в картонной коробке, что-то достал, а потом сунул это девочке в руку.

– Держи! Это оловянный солдатик, мой любимый. Он играет на барабане. Он будет защищать тебя в пути, а если опять испугаешься, скажи ему, чтобы позвал меня. Я приду и спасу тебя!

– У тебя не получится! – с улыбкой возразила Элизабет. – Но я его сохраню. И буду про тебя вспоминать.

Девочка сжала крошечную металлическую фигурку в ладошке, и ей передалось тепло руки мальчика.

– Спасибо, Жюстен. Он никогда не потеряется! Обещаю!

– Еще пообещай, что когда-нибудь вернешься, ладно?

Элизабет решилась не сразу. Родителям, несмотря на ее юный возраст, удалось ей втолковать, что клятва – это серьезно. Но Жюстен, белокурый и темноглазый, показался ей таким милым, что она прошептала:

– И это тоже обещаю.

– Хорошо! Но все равно жалко, что ты завтра уедешь. А мне пора уходить. Если тетка поднимется к себе, а меня нет – бедные мои косточки!

– А где ты спишь?

– На чердаке, в теткиной комнате. Я сплю на матраце, за ширмой. До свидания, Элизабет!

Несколько мгновений он смотрел на нее не отрываясь, потом набрал в грудь побольше воздуха, наклонился и поцеловал в щеку.

– До свидания, – сказала девочка, удивленная этим знаком нежности, который окончательно ее утешил. – А ты не хочешь побыть со мной еще чуть-чуть? Мама часто ждет, пока я усну. Можешь сделать как она?

– Ладно, пять минут у меня есть. Они наверняка играют в карты – внизу, в буфетной.

– А кто «они»?

– Моя тетка, Венсан и старый Леандр, наш садовник. Завтра, если получится, я буду смотреть, как ты уезжаешь, – из того окна в этой комнате, что справа. Ты мне помашешь на прощанье?

Девочка кивнула. Жюстен опустился на колени возле ее кроватки, просунул руку через решетчатую перегородку и сжал ее ручонку.

– Ты такой милый, – с трудом выговорила Элизабет, зевая. – А где твоя мама? И папа?

– Оба умерли, я их даже не помню.

– Наверное, это очень грустно, – дрожащим голосом заметила девочка. – Зато они теперь на небесах, с ангелами и маленьким Иисусом.

– Конечно на небесах! А теперь побыстрее засыпай, иначе меня накажут.

Элизабет закрыла глаза, так и не отняв у него руки. Дрема одолела ее очень быстро, и снилось девочке что-то хорошее – об этом говорила ее счастливая улыбка.

Такой и увидела ее Катрин спустя полчаса. Жюстен не оставил в детской ни малейшего следа своего присутствия. Молодая мать погладила дочку по выпуклому лобику, по нежным как шелк волосам, поправила одеяло. Как и положено бдительной родительнице, она поставила перед камином, отделанным розовым мрамором, специальную ширмочку для защиты от жара и только после этого на цыпочках вернулась в спальню, к мужу.

«Утром поблагодарю Мадлен, – подумала она. – Она прекрасно позаботилась о нашей маленькой принцессе!»

Гийом поджидал жену, сидя на краю огромной кровати с балдахином. Он с озадаченным видом рассматривал роскошную обстановку спальни.

– Я третий раз за пять лет ночую в замке, – обратился он к Катрин, стоило той войти. – И всякий раз мне становится не по себе, когда я думаю, что ты выросла здесь – среди всей это прекрасной мебели, бесценных гобеленов и изящных вещичек. В нашем скромном доме в Монтиньяке тебе, по твоим же словам, нравилось, но что будет в Нью-Йорке? Своего садика ты лишишься. А ведь Элизабет так любит играть на свежем воздухе! Надеюсь, Катрин, любимая, ты не пожалеешь, что последовала за мной. Твой отец заставил меня задуматься. Что, если жизнь, которую я смогу тебе предложить там, за океаном, окажется слишком трудной, слишком тягостной?

Молодая женщина с улыбкой пожала плечами, потом повернулась к мужу спиной.

– Чем говорить глупости, лучше помоги мне снять платье. И расшнуровать корсет, причем поскорее: он невыносимо меня сдавливает.

– Это не вредно для ребенка?

– Нет, но он сегодня сильно ворочался.

Скоро Катрин осталась в одной нательной рубашке из белого батиста. Удовлетворенно вздохнув, она помассировала живот. Гийом нашел губами ее губы, и на то время, пока длился страстный поцелуй, они растворились друг в друге.

– Пока я могу быть с тобой рядом, я счастлива, – проговорила она, все еще учащенно дыша. – Наши дети освоятся в Америке, станут настоящими маленькими ньюйоркцами, и мы добьемся благосостояния сами, своими силами и силой нашей любви.

Растроганный Гийом поцеловал жену еще раз. «Ты – свет моей жизни», – подумал он.

Меньше чем через час Катрин внезапно проснулась и потрясла супруга за плечо.

– Гийом, ты слышал? Это кричала Элизабет, я уверена! Пойду к ней!

– Что случилось? Что ты там говоришь? – сонным голосом переспросил он.

– Говорю, что нашей девочке опять приснился кошмар. Удивляться нечему: отец кричал за столом, а еще эта гроза…

Молодая женщина уже была на ногах. Она выскочила из спальни и бросилась в детскую, откуда все еще доносились пронзительные вопли. Дочку она застала в слезах, задыхающейся, с трудом переводящей дух.

– Я с тобой, милая! Что случилось?

– Плохой сон, мамочка. Я так перепугалась! И мою куклу мы не взяли.

– Поднимайся, я заберу тебя к нам. Не стоило вообще укладывать тебя в этой комнате.

В детскую вошел Гийом. Без колебаний он подхватил малышку на руки, и она тут же обняла его за шею своими маленькими ручками.

– Не плачь, папа тебя защитит! – проговорил он. – Сейчас, моя хорошая, отнесу тебя к нам на кровать, и будешь спать с нами. Расскажи маме с папой, что тебе приснилось, и сразу станет легче.

– Я уже не помню, – с трудом выговорила Элизабет. – Шел сильный дождь, и… темнота, ничего не видно.

Гийом и Катрин уже шли по коридору, освещенному настенной газовой лампой. Молодая мать не на шутку разволновалась.

– Зря я подчинилась матери! Нужно было самой уложить малышку, и в нашей комнате, а не в холодной детской, – тихонько проговорила она.

– Из-за отъезда в ее мире все перевернулось, Кати, и в ее возрасте это нормально. Элизабет не может радоваться этому как мы, – сказал Гийом. – Но все наладится, не тревожься.

В этот момент из своей спальни в коридор вышла Адела Ларош и смерила троицу неодобрительным взглядом.

– Что это вы удумали? Отнесите Элизабет обратно в детскую! Ее вообще нужно было наказать за то, что кричала так громко.

– Наказать? Мама, что ты такое говоришь! – возмутилась Катрин. – И ты хотела, чтобы мы оставили ее с вами? Она не виновата, что ей снятся кошмары.

– Избалованные дети еще не то придумывают, чтобы привлечь внимание родителей, – суровым, наставительным тоном проговорила Адела. – Что у нее в руке? Неужели оловянный солдатик моего двоюродного деда?

Тут и Гийом увидел, что пальчики его дочки сжимают крошечную фигурку, но только пожал плечами.

– Мне его Жюстен подарил, – нашла в себе смелость объяснить Элизабет, всхлипывая.

В крепких объятиях отца она чувствовала себя в безопасности. Настолько, что добавила:

– Жюстен – хороший, не такой, как другие…

– Что это я слышу? – недоверчиво переспросила бабка. – Ты лжешь, девочка, а это очень скверная привычка. В замке никакого Жюстена нет.

– Есть! Это маленький мальчик, племянник Мадлен. Он меня утешал!

– Святые Небеса! Элизабет, ты все это придумала! – возмутилась Адела. – Я прекрасно осведомлена о родственных связях своей прислуги. Ни братьев, ни сестер у Мадлен нет, значит, не может быть и племянника. К тому же в нашем доме вообще нет маленьких мальчиков. Ты сочиняешь, мое бедное дитя. Что ж, будем надеяться, у нас получится снова заснуть.

– Мама, тебе отдать этого оловянного солдатика? – спросила Катрин.

– Не нужно. Коллекция уже давно не полная, так что пусть твоя дочка его забирает.

Элизабет уткнулась лбом в отцовскую шею, и тот еще крепче прижал ее к себе, поцеловал в шелковистые волосы.

– Милая, врать нехорошо, – сказала Катрин. – Этот мальчик, Жюстен, тебе, наверное, приснился.

Отвечать девочке не захотелось. Она прекрасно понимала разницу между сном, кошмаром и реальным миром, когда ты бодрствуешь, а не спишь. Ну и пусть родители не верят! Лишь бы разрешили лечь с ними, и тогда уже ничего плохого не случится…

2

Отъезд

Через четыре дня в Гавре, на рассвете, вторник, 19 октября 1886 года

Гийом помог жене выйти из вагона, после чего ссадил Элизабет, обхватив ее за талию. По железной дороге они доехали до самой пристани. Из гаврского порта в то время отплывало множество кораблей – и в Нью-Йорк, и к другим далеким берегам.

– Смотрите, мои хорошие, – море! – воскликнул он, указывая на бескрайние синие, с вкраплениями серого просторы, протянувшиеся до самого горизонта. – И сколько чаек в небе! А там, посмотрите, четыре мачты «Шампани», это наше судно. Наверняка дожидается прилива.

– Господи, какая красота! – восхитилась Катрин.

Гийом в ходе своего странствования по Франции в рамках Компаньонажа[4] успел поработать в Бретани и окрестностях Ла-Рошели. Он часто описывал жене бескрайний океан, как волны с шапками белой пены с шумом разбиваются о прибрежные скалы или накатывают на песчаный пляж.

– Элизабет, тебе хоть немножко полегчало? – спросил он у дочки. – Можешь быть спокойна, ты еще очень нескоро окажешься в поезде.

– Да, немножко, папочка. Так жалко, что я вдруг почувствовала себя плохо!

Супруги обменялись обеспокоенными взглядами. Состояние девочки их тревожило. На вокзале Сен-Лазар перед посадкой на поезд она ни с того ни с сего разволновалась.

– Не хочу! – твердила Элизабет, побледнев как полотно, с расширенными от необъяснимого ужаса глазами.

И сколько они ее ни уговаривали, сколько ни спрашивали, почему она боится, девочка только дрожала, замкнувшись в себе. Отцу пришлось на руках внести ее в вагон. Эта грустная картина до сих пор стояла у Катрин перед глазами: ее обожаемое дитя сидит нахмурившись, с горестно сжатыми губками!

«Хорошо, что моя принцесса, стоило ей положить голову мне на колени, быстро успокоилась, – припомнила она. – Гийом прав, всему виной перемены в жизни, которые она по нашей вине переживает. Элизабет привязана к свекру, своему милому дедушке Туану, к дядям. Жан, самый младший, заплакал в момент прощания. Она это видела».

От размышлений Катрин отвлек нежный жест мужа: он погладил ее по щеке.

– Кати, здесь нам оставаться нельзя, мы мешаем другим пассажирам! – тихонько проговорил он.

Вокруг и вправду было очень людно. Все куда-то спешили, при этом каждый был занят своим делом – совсем как пчелы в улье. И вдобавок этот оглушительный шум: кто-то кого-то окликает, кто-то просто громко говорит, а кто-то во весь голос выкрикивает указания. Работники порта в серых спецовках толкали перед собой тележки с горами багажа, отмечали в блокнотах номера огромных деревянных ящиков.

– Дело почти сделано, – объявил Гийом. – Через час или два мы будем на палубе парохода. Ничего не бойся, Элизабет, нам предстоит прекрасное путешествие! Мы пока еще на берегу Ла-Манша, но скоро выйдем в океан, и ты увидишь огромные волны, а я, конечно же, покажу тебе кита или дельфинов.

Девочка слабо улыбнулась, соглашаясь. Отец добавил:

– Нужно подойти поближе к нашему трапу! Пассажиры третьего класса поднимаются на борт первыми, их отмечают в специальных журналах. А вот санитарный контроль нам, скорее всего, проходить не придется, благодаря справке, выданной нашим доктором.

– А как быть с чемоданами? – встревожилась Катрин.

– Посидите вон на той скамейке, где не дует, – предложил Гийом, провожая жену и дочь к постройке из досок. – А я пойду разузнаю, куда отнести багаж, так будет надежнее.

Как только они присели, Элизабет прильнула к матери. Пахло здесь очень неприятно – дегтем, ржавым металлом и мусором, сваленным в углу возле ангара. Над пристанью с пронзительными, похожими на насмешливый хохот криками летали чайки.

– Все будет хорошо, моя любимая девочка, – сказала Катрин дочке, почувствовав, что та дрожит от волнения. – Мы искатели приключений, верно ведь? А они всем интересуются, их все забавляет.

– Да, мамочка.

Мимо скамейки проходили незнакомые люди. Катрин тихо поздоровалась с предводителем группы иностранцев, по одежде и прическам угадав в них иудеев, которые также направлялись в Нью-Йорк. Следом прошла еще одна семья, целая гурьба – трое взрослых и шестеро детей.

Но вскоре Катрин отвлеклась и вернулась мыслями к моменту расставания с родителями.

«Мама поцеловала меня раз шесть, не меньше, – растроганно припомнила она. – И сунула в карман моего пальто конверт с банкнотами. В глазах у нее стояли слезы…»

Изящным движением головки она прогнала болезненные воспоминания. Ее тонкие ноздри затрепетали, вдыхая свежий, пьянящий воздух, приносимый ветром с моря. Этот запах возобладал над острой вонью пристани, назойливые крики птиц заглушили людской гомон.

Элизабет с нетерпением ждала, когда вернется отец. Она испытала странное чувство, глядя, как он удаляется в своем сером бархатном костюме.

– Почему папа оставил нас тут? – спросила она.

– Он очень скоро вернется, – ответила мать. – Я с тобой, так что ничего дурного не произойдет. Милая, ты боишься плыть через океан?

– Нет, я не боюсь, но очень хочу, чтобы папа вернулся.

– Он наверняка не задержится, – заверила ее Катрин.

Элизабет сунула ручонку в карман пальто, нащупала оловянного солдатика и крепко стиснула его в пальцах. Она подумала о Жюстене, которого, по словам бабушки, не существовало. Но ведь он подарил ей игрушку, и в тот раз это точно был не сон!

Тянулись минуты, и на пристани становилось все более шумно и людно. Катрин сверилась с серебряными часиками, которые носила в кармане юбки. Гийому давно пора бы вернуться.

Она встала со скамейки и прошлась взад-вперед. Взгляд ее зеленых глаз скоро нашел четыре мачты и две большие трубы парохода «Шампань», спущенного на воду Трансатлантической судоходной компанией в мае текущего года. По палубам сновали матросы. На борт массово поднимались пассажиры – непрерывная цепочка движущихся фигурок.

– Что Гийом себе думает? – сквозь зубы проговорила она, прижимая руку к груди, где сердце стучало все чаще.

Свою тревогу Катрин постаралась скрыть, чтобы не пугать дочь. Она бросила взгляд на большой кожаный саквояж с вещами первой необходимости, проверяя, на месте ли он.

К ним подошел и поздоровался мужчина в морской форме, без сомнения, сержант флота, приподняв указательным пальцем фуражку с надписью «Трансатлантическая судоходная компания» на околыше.

– Полагаю, мадам, вы пассажиры парохода «Шампань»? – вежливым тоном осведомился он.

– Да, мсье.

– Тогда вам с ребенком следовало бы уже быть возле трапа. Для вас, конечно же, зарезервирована каюта второго класса?

Элегантная одежда молодой женщины, то, как она держалась, ввели его в заблуждение. Катрин внесла в ситуацию ясность, сдержанно сказав:

– Нет, мсье, мы путешествуем третьим классом. Вы очень любезны, спасибо, но я все же дождусь мужа. Он ушел проверить, все ли в порядке с нашим багажом.

– Багаж, насколько мне известно, уже доставлен на борт.

И если вы, мадам, в третьем классе, то поторопитесь!

И моряк быстрым шагом направился к мощеному причалу, у которого был пришвартован пароход. Катрин посмотрела по сторонам, но Гийома нигде не было видно.

– Идем, Элизабет! Папа встретит нас возле трапа.

– Мамочка, нам нельзя уходить!

– Ты слышала, что сказал этот господин, дорогая: нам нужно приготовиться к посадке. Папа поймет, почему мы ушли, и нас догонит.

Катрин подхватила кожаный саквояж, поправила на плече полотняную дорожную сумку с провизией. Набирающий силу ветер подхватил прядку ее белокурых волос, выбившуюся из-под шляпки.

– Дай руку, Элизабет, и держись крепко за мою. Не хочу, чтобы тебя толкали!

Пробравшись сквозь толпу, они подошли к трапу, предназначенному для пассажиров третьего класса. Катрин продолжала искать глазами мужа, особенно не надеясь на успех: вокруг было слишком людно. Да и почти все мужчины были одеты похоже – в пиджаки и брюки коричневого или серого цвета.

Двое служащих компании проверяли имена последних пассажиров третьего класса по большому журналу, после чего им позволялось подняться на борт.

– Гийом, возвращайся, умоляю! – едва слышно пробормотала Катрин.

Элизабет услышала ее шепот. Она была слишком мала ростом, чтобы видеть лица окружающих, и все же упорно высматривала отца в толпе. Внезапно у девочки за спиной послышалось громкое сопение, а потом и рык. Непривычный запах заставил Элизабет обернуться.

– Мамочка, спаси меня! – закричала она.

Катрин резко повернулась и вскрикнула от испуга, увидев за спиной дочки живого медведя. Животное активно к чему-то принюхивалось. Через его блестящие ноздри было продето кольцо, от которого тянулась крепкая цепочка. Ее конец держал в руках мужчина.

– Дамы, господа, не надо бояться! Гарро и мухи не обидит! – звонко проговорил он. – К тому же зубы и когти у него подпилены.

Лицо у мужчины было смуглое, голос – хрипловатый. Еще у него были длинные усы, а на голове – черная шляпа. В другой руке он держал палку, на которую опирался.

Толпа в испуге расступалась, и скоро вокруг зверя и его владельца образовалось свободное пространство.

– Еду забавлять людей в Нью-Йорке! – громко сказал он, не обращаясь ни к кому в отдельности. – Не я первый, не я последний. Мой брат уехал три года назад, и дела у него идут, на жизнь зарабатывает. Вот и я решился!

– Откуда вы родом, мсье? – спросила Катрин, прижимая к себе дочку.

– Из долины Эрсе, что в Пиренеях[5].

Контролер «Шампани», подозрительно глядя на мужчину, наставил на него палец:

– Приказываю вам надеть на медведя намордник! Иначе, любезнейший, я не пущу вас на борт.

– Как прикажете, капитан! Все нужное у меня с собой. Не сердитесь, намордник я снял, когда дал ему яблоко – перекусить!

Элизабет уже видела медведей в детской книжке с картинками и все равно отшатнулась – таким огромным показался ей зверь.

– Не бойся, кроха! – усмехнулся дрессировщик. – Мой мишка умеет танцевать, тебе понравится.

Инцидент немного отвлек Катрин, и все же она с трудом сохраняла выдержку. Гийом все не появлялся, и это уже никуда не годилось. Дрессировщик медведя, который тоже ехал третьим классом, стал подниматься по трапу, ведя зверя за собой.

– Мадам, ваши проездные документы! – потребовал второй сотрудник компании, обязанностью которого был учет пассажиров.

Билеты Катрин достала из внутреннего кармана пальто. Пальцы ее дрожали.

– Мсье, я не могу взойти на борт без супруга, а он почему-то задерживается. Прошу, дайте мне еще немного времени!

– Трудная задача, мадам. Пора начинать посадку пассажиров второго класса. До прилива остается меньше двух часов.

– Ради всего святого! – взмолилась Катрин.

Мужчина, которому было лет тридцать, заметил, что дама в положении, и сочувственно покивал. Красота беременной женщины и испуганный взгляд ее маленькой дочки, не сводившей с него глаз, довершили дело.

– Пять минут, не больше! – твердо произнес он.

– Благодарю, мсье! Благодарю!

Элизабет стала всматриваться в движущуюся массу незнакомых людей, собравшихся на причале. Богачи выделялись элегантностью нарядов, но ее они не интересовали. Наконец из-за угла ангара вышел мужчина.

– Папа! Вон он! Мамочка, там папа!

– И правда! Слава тебе, Господи! – вскричала Катрин.

Однако радость ее была недолгой. Гийом шел покачиваясь, как пьяный. Рукав его пиджака был надорван, воротник рубашки тоже, лицо в крови. Элизабет вскрикнула от ужаса.

– У папочки кровь! Мама, ты видела? Кровь!

Катрин бегом бросилась к мужу. Инстинктивно она поддерживала живот рукой, словно защищая свое дитя.

– Гийом, что с тобой произошло?

Плотник дышал с трудом, спина его была болезненно сгорблена. Катрин заметила у него на надбровных дугах и на подбородке лиловые, ужасного вида кровоподтеки. Верхняя губа была разбита, из носа шла кровь.

– Господи, да ты подрался? – всполошилась она.

– Нет, Кати, меня избили. Подкрались со спины! Мой бумажник – вот что им было нужно. Они все отобрали – отцовские карманные часы, обручальное кольцо, золотой медальон «Святой Христофор», подаренный мне братом месяц назад! Пришлось отбиваться, но что я мог сделать один против троих?

– Гийом, любовь моя! – зашептала Катрин. – Мне очень жаль, что ты лишился всех вещей, которые родные подарили тебе на память, но время не ждет! Я позабочусь о тебе, как только мы поднимемся на борт. Я так и поняла, что случилось что-то плохое, но ты вернулся, и это главное!

– Времени ополоснуть лицо у меня не было. Надеюсь, я не очень напугаю Элизабет.

– Нет, конечно! Мы все ей объясним. Идем скорее! Счастье, что наши билеты у меня, иначе они бы и их, наверное, отняли.

Катрин сквозь слезы улыбалась мужу. Гийом поморщился. Грабители били его в живот и по ребрам. Однако он старался не подавать виду, радуясь уже тому, что в состоянии взойти на борт.

Через два часа, на палубе парохода «Шампань»

Протяжно выла сирена. Ей вторили возгласы, перекрикивания отплывающих и тех, кто пришел их проводить. Из труб парохода столбом валил дым. Пассажиры в большом количестве толпились на просторной палубе, возле бортовых ограждений, некоторые – чтобы запечатлеть в памяти лицо близкого человека – невесты, сестры или брата, плачущей бабки.

На пристани людей было меньше. Они махали белыми платочками, кричали «Прощай!» и «До свидания!», плакали, улыбались, выкрикивали чьи-то имена.

– А нас никто не провожает, – заметила маленькая Элизабет.

Она посмотрела на обнявшихся родителей, стоящих тут же. Отец и мать ласково ей улыбнулись.

– Это потому, что мы уезжаем втроем, всей семьей, – сказала Катрин.

– А почему дедушка Туан с дядей Жаном не приехали?

– Билеты на поезд до Гавра и обратно стоят слишком дорого, – пояснил Гийом.

Элизабет подавила вздох. Ей очень хотелось радоваться, но какое-то непонятное чувство мешало этому, тяготило душу. Она не смела поднять глаза на отца, так ее напугали синяки, обезобразившие его лицо.

Мимо них прошел молодой матрос, коснулся своего белого берета, задорно улыбнулся.

– Мадемуазель отправляется в Америку? – спросил он. – Я тоже. Это мое первое большое плаванье на «Повелителе морей», как его зовет наш капитан.

– «Повелитель морей» – это замечательно! – отозвалась Катрин, с нетерпением и радостью ожидавшая, когда судно наконец отчалит.

Моряк отсалютовал и ей, после чего удалился. Теперь к молодой семье подошел скромно одетый мужчина.

– Надо признать, судно знатное! – сказал он, протягивая руку Гийому. – Нарвались на неприятности?

– Увы! В порту, возле складов. Меня ограбили.

– Такое часто бывает, со всей этой сумятицей при погрузке, между железнодорожным вокзалом и пристанью. Лучше поостеречься… Ну хоть целы остались, – заключил его собеседник.

– Только потому, что подоспел какой-то железнодорожник и эти негодяи разбежались. Я еле смог подняться. Еще чуть-чуть, и мы бы никуда не поплыли, остались во Франции.

Катрин предпочла бы разделить исключительно с мужем и дочкой знаменательный момент, когда судно выходит из порта, направляясь к огромному океану. А вот их незваный спутник, похоже, был настроен поболтать.

– Компания даже не вернула бы вам стоимость билетов, – заявил он. – Вот была бы жалость, пропусти вы отплытие! Грузоподъемность нашего корабля 6726 тонн, а паровая машина – мощностью в 9000 лошадиных сил. Считается, что он может перевозить более тысячи пассажиров и две сотни членов экипажа. Я навел справки!

«Шампань» между тем поднимала якорь. Корпус тяжелого судна содрогнулся, и вдалеке, на линии горизонта, небо стало сливаться с сине-зеленой водной гладью.

В конце концов Катрин увела мужа и дочку к носу корабля.

– Какое счастье! – воскликнула она, смеясь. – Гийом, мы наконец уезжаем! Элизабет, милая, смотри – чайки! Она такие же вольные, как и мы!

Над пароходом кружила целая стая птиц, выписывая зигзаги между четырьмя его мачтами. Оглушительный гул двигателей вызвал радостный отклик на пристани, от которой громадное судно медленно удалялось.

– Через десять дней мы увидим Нью-Йорк и статую Свободы, освещающую мир! – восторженно подхватил супруг. – Элизабет, моя принцесса, скажи «До свидания!» стране, в которой ты родилась!

– Хорошо, папочка, но как? – отвечала девочка, зачарованная глухим плеском волн о гигантский борт парохода.

– Помаши провожающим ручкой!

Элизабет тут же послушалась, и ясный взгляд ее голубых глаз устремился в сторону удаляющегося причала. Рассмотреть на нем людей становилось все труднее. На всех парах «Шампань» ринулась в атаку на Атлантический океан.

Гийом заключил жену и дочь в объятия. Он чувствовал себя сильным и был полон надежд. Теперь у них начнется новая жизнь…

Пассажиры постепенно покидали палубу. В соответствии со своим социальным статусом они расходились по каютам: кто в первый класс, кто – во второй. Катрин сознательно оттягивала момент, когда им придется спуститься в самый нижний отсек, отведенный для беднейших вояжеров. Вокруг них и повсюду на судне экипаж занимался своим делом, и это выглядело как концерт, где каждый музыкант досконально знает свою партию.

– Пора и нам занять свои полки, – шепнул ей Гийом. – Заодно приведем себя в порядок. Мне это точно не помешает!

Катрин кивнула. Про себя она решила быть сильной и поддерживать мужа: Гийом не подавал виду, но молодая женщина догадывалась, что он очень расстроен. Сокрушаться вслух он не стал, но потеря часов и золотого медальона очень его огорчила.

– Ты – сама доброта, – прошептала она ему на ухо. – Это так несправедливо, что тебя ограбили!

– Кто знает, может, это было предупреждение – чтобы я отказался от переезда в чужую страну, – очень тихо отозвался супруг. – Моя Кати, ты родилась с серебряной ложкой во рту, как шутки ради говаривал мой отец. И по моей вине лишилась всех преимуществ своего социального статуса. Мы могли бы поехать вторым классом, но на это ушли бы все наши сбережения.

– Я запрещаю тебе в чем бы то ни было себя винить, Гийом! Все решения мы принимаем вместе. И твой путь будет моим, пока мы живы. Хватит об этом! Идем лучше вниз!

Элизабет все это время смотрела в сторону суши – на гаврский порт, колокольни далеких церквей.

– Мама, ты скоро дашь мне куклу? – спросила она, ощутив внезапную потребность в любимой игрушке.

– Потерпи немного, милая, – ласково попросила Катрин. – Сначала мы устроимся на наших местах. А чуть позже папа сходит за чемоданами.

Супруги удивились, а потом и испытали вполне объяснимое огорчение, увидев спальный отсек для пассажиров третьего класса, где находились их места. Чтобы туда попасть, пришлось спуститься по крутому трапу со скользкими ступеньками.

Внизу царила невероятная сумятица – ошеломительная, пугающая. Десятки пассажиров занимались своими делами, перекликались, не обращая внимания на табачный дым: многие мужчины уже сидели с сигаретой или трубкой в зубах. Женщины разворачивали одеяла, открывали чемоданы. Был слышен, невзирая на весь этот шум, плач детей, в том числе младенцев.

В помещении, вобравшем в себя всю эту массу людей и расположенном ниже ватерлинии, стоял острый запах нечистых тел и пота.

– Наверное, здесь плохая вентиляция, – прошептала Катрин, которая ввиду своего тонкого обоняния страдала от этих сомнительных «ароматов».

Пол под ногами вибрировал: под ним работали паровые машины. Казалось, это огромные жуткие звери, рыча, сотрясают корабль. Элизабет спряталась в материнских юбках.

– Идем дальше! – распорядился Гийом.

Из мебели тут были только двухъярусные койки, железные и непривычно узкие, но места все равно было ужасающе мало. Элизабет схватила отца за руку.

– Не бойся, моя крошка, – уверенным тоном сказал Гийом. – При отплытии всегда шум и суета, но скоро все уляжется. И у нас есть собственный уголок, там нас никто не потревожит.

– Надеюсь, это так, – отвечала встревоженная Катрин. – Усталость уже дает о себе знать.

– Там ты сможешь отдохнуть, – ответил ей муж.

Им пришлось остановиться и встать вплотную друг к другу, иначе из-за шума они вообще не слышали бы друг друга.

Какая-то женщина окликнула их хрипловатым голосом, жестом прося отойти:

– Эй, голубки! Не стойте в проходе. Мне надо в туалет. Это ж надо: всего две уборные на сто человек в нашем отсеке! Надо успеть, пока не начали суп раздавать.

Катрин отшатнулась так резко, что ударилась спиной о массивную металлическую переборку. Гийом увидел, что она морщится.

– Кати, милая, очень больно? – спросил он, обнимая жену.

– Нет. Пожалуйста, давай найдем наши койки, я хочу прилечь. А потом ты сходишь за водой, иначе я не смогу обработать твои ушибы.

После долгих и утомительных поисков Гийом разыскал наконец их места. И тут же посадил Элизабет на койку верхнего яруса.

– Там тебя никто не толкнет, – заверил он дочь, поглаживая ее по волосам. – Не тревожься, скоро я схожу за твоей куклой.

– Лучше бы выйти на улицу, папочка! Тут плохо пахнет.

– Мы поднимемся на палубу, но позже. Наша мамочка устала. А пока веди себя хорошо!

Свернувшись калачиком на коричневом одеяле, Элизабет вынула из кармана оловянного солдатика, подаренного другом Жюстеном, и сжала его в правой руке. Поездка на поезде и полное переживаний утро утомили девочку. Вскоре ее сморил сон.

Катрин, в свою очередь, тоже притворилась спящей – чтобы избежать любопытствующих взглядов соседей. Гийом перед тем, как отправиться за питьевой водой, засунул объемный кожаный саквояж под нижнюю койку.

– Как это вы, милочка, решились плыть в такую даль, в вашем-то положении? – послышался рядом чей-то громкий голос.

Молодая женщина вздрогнула. Голос принадлежал краснолицей черноглазой женщине, смотревшей на нее в упор.

– Простите, мадам, я задремала, – сказала Катрин.

– Хорошо тем, кто может спать в этом галдеже! Да и качка пока не чувствуется. Когда выйдем в открытое море, качать будет как сливы на дереве. А вы откуда будете?

– Из Шаранты.

– Понятия не имею, где это. А мы из Валансьена: я, муж и двое наших обормотов. Шахту закрыли, вот мы и решили попытать удачи в Америке. Я – Колетт, но знакомые зовут меня Коко.

– Катрин Дюкен!

Колетт, рыжеволосая и пышнотелая, порылась в плетеном чемодане, извлекла из него черную блузу, потом сунула ее обратно и достала шерстяную вязаную кофту.

– Замерзла что-то… А вы – нет?

– Нет. Я не сняла пальто, поэтому мне не холодно.

– А ваш муж, я смотрю, попал в передрягу? Подрался?

– На него напали и ограбили. Незадолго до отплытия, в той части порта, где находятся склады, – пояснила Катрин, привставая.

– Вот не повезло бедняге! – сочувственно вздохнула соседка.

– А где ваши дети, мадам? – из вежливости поинтересовалась Катрин.

– Отправила их на палубу вместе с мужем – хоть пять минут посижу спокойно! – со смехом произнесла Колетт.

В проходе показался Гийом, в руке у него было ведро с водой. Катрин оживилась. Мужа она встретила широкой радостной улыбкой.

– Присядь, и я наконец-то за тобой поухаживаю! Достань саквояж, в нем есть все необходимое. И позволь тебе представить нашу соседку, Колетт. Мадам, это мой супруг Гийом.

Плотник любезно поприветствовал попутчицу. Как ни настраивал он себя на лучшее, неизбежное теснейшее соседство с множеством людей устрашало – пустые разговоры, необходимость исполнять свою долю общественных работ, не говоря уже о возможных ссорах и неподобающих гигиенических условиях.

Хмурясь, он молча сидел, пока жена обмывала ссадины и смазывала их бальзамом на основе травы окопника.

– Теперь займусь шитьем, – сказала Катрин. – Пожалуйста, сними пиджак.

– Это не срочно, – проговорил Гийом. – Ты бледна, лучше приляг!

Колетт ушла, и молодой плотник этим воспользовался, чтобы поцеловать жену в губы, после чего окинул ее страстным взглядом.

– Моя красавица Кати, – сказал он, – мне так неприятно видеть тебя посреди этой сумятицы!

– Почему? – спокойно спросила жена. – Неужели из-за того, что я родилась в замке? Гийом, я люблю тебя и доказала это, когда последовала за тобой в Монтиньяк, вышла за тебя замуж. И если я отказалась продавать наш дом, то только в память о том, как мы там были счастливы. Твои братья будут его сдавать, получая небольшой доход, а ты останешься его владельцем.

– Какая разница, владелец я или нет, мы ведь не собираемся возвращаться во Францию? Имей мы эти деньги, тебе бы не пришлось соседствовать со всеми этими людьми, терпеть их крики, эту вонь! Здесь уже невозможно нормально дышать.

– Десять дней, Гийом, плавание займет всего лишь десять дней по расчетам Трансатлантической компании, – отвечала Катрин. – Ты – со мной, и мы вместе позаботимся об Элизабет. Перестань терзаться и дай мне пиджак. Мне не нужен муж-оборванец!

Час спустя Катрин оказалась в той же ситуации, что и в порту: муж ушел за их двумя чемоданами и не возвращался. Она успела минут двадцать подремать, съесть ломоть хлеба из своих запасов и зашить прореху в мужнином пиджаке.

– А где хранится багаж? – спросила она у Колетт, которая как раз переодевала маленького сына: он испачкал свою кофту.

– Недалеко, моя красавица! В комнате, что соседствует со столовой. Мой благоверный уже принес мне чемодан.

И женщина кивнула на плетеный чемодан возле своей койки.

– Это хорошо, потому что пришло время переодеть этого постреленка. Это мой младшенький, Поль, ему три года. Старшему десять, это он его привел. Бедного Поля стошнило, видно, там, на палубе, качает сильнее!

– Волна ощущается и тут, – заметила Катрин. – Я и подумать не могла, что на таком огромном судне кто-то может страдать от морской болезни. Моя дочка ничего не чувствует, и слава богу. Она спокойно спит.

– Зато этой ночью она глаз не сомкнет! – с уверенностью предрекла Колетт. – Свожу-ка я своего мальчишку в туалет, а то все окажется в штанах.

Провожая ее глазами по лабиринту из спальных мест, Катрин встретилась взглядом с Гийомом, который шел навстречу. Вид у него был удрученный, и распухшее лицо не улучшало впечатления. Она ждала, не вставая с койки.

– Кати, у нас новая беда, – сознался муж, присаживаясь рядом. – Пришлось просить встречи с капитаном!

– Зачем?

– Чемоданы пропали! Мы так и не смогли их найти. Служащий компании искал вместе со мной, думал, это какая-то ошибка. Но нет, наш багаж потерялся между поездом и пароходом. В Нью-Йорк мы прибудем с пустыми руками! В твоем чемодане была ваша с Элизабет одежда, приданое для младенца, а в моем – мой плотницкий инструмент с именными гравировками и рабочая одежда. А еще – наши книги и кукла Элизабет.

Катрин потеряла дар речи – настолько катастрофа ее впечатлила. Муж взял ее за руку.

– Капитан в курсе. Он принес свои извинения и заверил меня, что такого рода инцидентов у них еще не случалось.

– Но нам-то что теперь делать? – возмутилась молодая женщина. – Компания обязана выплатить компенсацию! Мы единственные пострадавшие?

– Может, и нет. Это выяснится сегодня вечером.

– Хвала Господу, что у нас остался хотя бы кожаный саквояж! В нем некоторые вещи Элизабет, принадлежности для шитья и документы.

– Не понимаю, как такое могло случиться! – продолжал сокрушаться Гийом. – Я решил тебя предупредить, а теперь снова пойду туда и буду искать. Корабль огромный, и наши чемоданы могли отнести в одну из кают второго класса.

– Нет, пожалуйста, останься! Я и так слишком долго сижу одна. Здесь стало спокойнее, но без тебя мне все равно неуютно. И вид у некоторых пассажиров подозрительный, – продолжала она, понизив голос до шепота. – А тебе надо поесть, ты с утра голодный. Могу предложить хлеб с сыром и яблоко.

– Мне скорее хочется пить, чем есть, Кати. Приятель советовал не пить воду из здешних резервуаров. Он два года назад плыл на другом пароходе и чуть не умер от дизентерии. Никто не заботится о гигиене пассажиров третьего класса. И света вечером в этом отсеке, я думаю, будет мало.

Катрин промолчала. Она протянула мужу эмалированную кружку и вылила в нее остатки жидкости из бутылки.

– Сладкий чай, который я брала в дорогу, – прошептала она. – А потом придется пить здешнюю воду.

– Боже, если бы я знал, сколько здесь возникнет проблем! Только бы Элизабет не заболела! – не успокаивался Гийом.

– Никто из нас не заболеет, – заявила молодая женщина. – Сейчас подумаем и решим, как нам теперь быть. Потерю чемоданов мы переживем. Я умею шить, так что по прибытии в Америку справлю нам новый гардероб.

– А мои инструменты?

– Купим новые. Мать дала мне денег. И, благодарение Господу, я их взяла! Знаю, ты не хочешь принимать никакой помощи от моей семьи, но сейчас придется проглотить свою гордость, у нас нет другого выхода. Денег хватит, чтобы прожить на новом месте несколько недель. С приданым для малыша я тоже что-то решу. А если нам чего-то будет не хватать во время плавания, уверена: мир не без добрых людей.

Катрин ободряюще улыбнулась, однако Гийом уловил нотку глубокого огорчения в ее ласковом голосе. И еще больше восхитился мужеством жены.

– Ты – самая чудесная женщина на свете! – сказал он и обнял ее.

Элизабет слушала разговор родителей: она уже минут пятнадцать как проснулась. Она обрадовалась, узнав голос отца, и уже хотела потянуться к нему, когда Гийом упомянул о пропаже багажа.

«А как же моя кукла? – подумала девочка, ужасно расстроившись, чуть не плача от огорчения, как это часто бывает у детей. – Дедушке Туану не понравится, что я ее потеряла!»

Она тихонько всхлипнула. Катрин тут же навострила уши и знаком попросила мужа встать.

– Нужно поговорить с нашей дорогой малышкой, Гийом! Уже три недели она сама не своя. Нужно было положить ее куклу в саквояж.

С верхней полки свесились две маленькие ножки в шерстяных чулочках, с округлыми икрами.

– Мама! Папа! Я хочу вниз! – заявила девочка. – Папа, ты меня поймаешь?

– Конечно, моя принцесса!

Обняв отца за шею, Элизабет успокоилась. Гийом осыпал личико девочки легкими поцелуями.

– У нас для тебя плохая новость, милая, – сказал он ей на ушко. – Наши чемоданы потерялись.

– Папа, я знаю.

– Без куклы тебе будет очень грустно, но скоро у тебя появится новая. Мы купим ее в Америке.

– Или я сошью тебе куклу сама, прямо сейчас, – добавила Катрин. – Дедушка Туан смастерил твою из дерева и лоскутков материи. Думаю, у меня выйдет не хуже.

– Спасибо, мамочка! Я так тебя люблю!

– И мы тебя любим, дорогая! – хором ответили родители.

Все трое засмеялись. Зазвучала тихая музыка, словно эхо их веселья, – кто-то играл на скрипке. При первых нотах в отсеке стало тихо, потом гул голосов усилился. В него вплетались тоненькие голоса детей, плач младенцев.

Впечатление было такое, что людей в помещении несчетное множество. Они перемещались по проходам, забирались на верхние полки, сталкивались. Глухое гудение двигателей в глубине трюма не могло перекрыть несмолкаемый гомон сотен человек, многие из которых были встревожены или страдали от морской болезни.

– Интересно, где дрессировщик с медведем? – сказала Катрин.

– Точно не в этой части твиндека[6], – отвечал Гийом. – На судне более тысячи пассажиров, Кати, не считая экипажа. Только в третьем классе их больше пяти сотен.

– Надо же! В таком случае мы никогда со всеми не перезнакомимся.

– Мама, а когда ты сделаешь мне новую куклу? – спросила Элизабет.

– Действительно, почему бы не заняться этим прямо сейчас? Я могу делать это сидя, – отозвалась молодая женщина. – Только предупреждаю: она будет маленькая, очень маленькая.

Девочка кивком выразила свое согласие. Родители обменялись радостными взглядами. Похоже, настроение у девочки улучшилось и она была готова стойко переносить все связанные с путешествием невзгоды.

На следующее утро, на палубе парохода

Гийом обнимал жену за плечи. Они любовались бескрайним океаном, раскинувшимся перед ними до линии горизонта. И если на лице плотника все еще оставались фиолетовые синяки – следы давешних побоев, мрачный взгляд его светился гордостью. Невзирая на потерю багажа и нападение бандитов, Гийом был счастлив оттого, что он на корабле, и это делало его сильным.

– У нас получилось, Катрин, милая! – ласково проговорил он. – И, благодарение Богу, Элизабет этой ночью спала как ангел!

– Да, вопреки всем нашим опасениям, – согласилась жена. – Новая кукла пришлась очень кстати!

Они тихонько засмеялись, наблюдая за тем, как дочка играет с Полем, маленьким сыном Колетт. Соседка с вязанием устроилась на складном стуле. Дети играли надувным мячиком, перебрасывая его друг другу. Из предосторожности Гийом привязал его за нитку к перекладине палубного ограждения.

– Чтобы не упал в море, – пояснил он. – Если это случится, новый мы вам вряд ли найдем.

Погода стояла ясная, небо было голубым. Катрин наслаждалась, подставив солнцу свою белую, как у всех блондинок, кожу и вдыхая морской воздух.

– Если б только мы могли ночевать на палубе, поездка бы превратилась в удовольствие! – мечтательно произнесла она. – Я проснулась утром, сразу почувствовала этот ужасный запах рвоты, и меня тоже моментально затошнило. Так что, пока можно, побудем тут, на воздухе. Море спокойное, тепло – грех этим не воспользоваться!

Подошел мужчина, оперся на перила рядом с ними. Он был довольно молод, на голове – твидовая кепка.

– Надо радоваться, пока можно, – авторитетно заявил он, раскуривая трубку. – Завтра «Шампань» войдет в более холодные воды. Там часто бывают шквальные ветры.

– Шквальные ветры? – повторила Катрин удивленным тоном. – Что это означает?

– Это когда ветер резко усиливается, налетает порывами, с сильным дождем, – пояснил незнакомец. – Но, уверяю вас, мадам, судну с таким тоннажем ничего не грозит. Я слышал, о чем вы говорили. Зловоние там, в третьем классе… Хотя прогресс все-таки есть. Лет двадцать-тридцать назад корабли, перевозившие эмигрантов, называли «плавучие гробы»[7].

Мужчина приподнял фуражку, прощаясь, и продолжил прогулку. Элизабет перестала играть. Поль ждал, когда же она бросит ему мячик, но девочка все никак не выпускала его из рук. Внезапно она бросила мяч на палубу и подбежала к родителям, ища прибежища в материнских юбках.

– Моя принцесса, что случилось? – удивился Гийом. – Иди и поиграй еще со своим маленьким другом. Смотри, он тебя ждет.

– Не хочу больше играть! Папа, пойдем лучше погуляем.

– Хорошо, давай пройдемся, ты и я! – согласился отец.

Поль подобрал мячик и стал его подбрасывать под озадаченным взглядом матери.

– Не расстраивайся, моя радость! Девчонки… Им бы только капризничать, – довольно громко проговорила она.

Отпустив это замечание, Колетт вернулась к вязанию. Катрин, оставшись в одиночестве, сочла нужным вступиться за своего ребенка.

– Не сердитесь на нее, мадам. Элизабет очень тяжело переживает наш отъезд. И это объяснимо: мы увезли ее из дома, от тех, кого она знала с рождения, – дедушек, бабушек, дядьев. Нам даже кошку пришлось оставить соседям.

Женщина пожала могучими плечами, спрашивая себя, почему Катрин – красавица, изъясняющаяся как дама из высшего общества, – путешествует в третьем классе.

– Упаси бог, чтобы я на такое обижалась! Дети ссорятся и мирятся по пять раз на дню. Не знаешь, что им через минуту придет в голову. И я вам уже говорила, зовите меня Коко.

Катрин, улыбаясь, кивнула, про себя решив, что уменьшительное имя использовать не станет, так как считала это излишней фамильярностью. Она повернулась и стала смотреть на подвижную массу воды, взрезаемую форштевнем парохода.

Волны, высокие и мощные, казалось, галопом уносились к горизонту. К нему же на большой скорости стремилась и «Шампань».

«Нью-Йорк, Америка. – размышляла Катрин. – Мне не терпится туда попасть, хотя я знаю, что легко нам не будет…»

Она не испытывала страха перед грядущими трудностями. Языковой барьер (притом что она немного знала английский), проблема с жильем, которое не будет таким уютным, как их домик с садом в Монтиньяке.

«Я целыми днями буду одна, и когда родится малыш, придется заботиться о нем и о нашей маленькой принцессе в одиночку, не рассчитывая на помощь невестки!»

Она вспомнила ласковую Ивонну, жену Пьера, старшего брата Гийома. Ее поддержка была бесценной при появлении на свет Элизабет и в первые месяцы после родов.

– Не повезло вам, милочка, – заговорила Колетт, не спускавшая с молодой соседки глаз. – Чемоданы пропали, а с ними и приданое для младенца. Оно же было готово?

– Да, мы с невесткой занимались этим все лето, – отвечала Катрин, поворачиваясь к ней лицом. – А теперь придется начать с нуля.

– Я и говорю – незадача! Хотя все поправимо, пока есть здоровье и на черный день кое-что отложено. На новом месте все купите.

– Муж очень расстроен. Он лишился всех своих инструментов.

Чемоданы так и не нашли, несмотря на усилия экипажа. Гийом старательно делал вид, что смирился с потерей, но Катрин видела: он разочарован и удручен.

На море и огромный корабль опустилась ночь. В спальном отсеке, где разместилась чета Дюкенов с дочкой, царил относительный покой. Дети спали (их старались уложить пораньше) после скудной трапезы, какой обеспечивала пассажиров Трансатлантическая компания. Питались пассажиры третьего класса в просторном зале, являясь туда группами, по очереди.

Прошел слух, что в твиндеке находится порядка девяти сотен пассажиров, а никак не пятьсот, как уверял капитан, по морской традиции единовластный хозяин на борту судна.

Катрин никак не могла уснуть. Корабль издавал тысячу непрекращающихся звуков, от которых трудно было отвлечься. Урчание паровых машин под полом внушало смутное беспокойство. Многочисленные соседи по отсеку вздыхали, шептали, похрапывали во сне, кашляли. С верхних палуб доносились, едва слышные, звуки быстрых шагов, оклики и, уж совсем издалека, музыка. Молодая женщина представила себе пассажиров первого класса, после изысканного ужина танцевавших в огромном, богато обставленном зале. Зависти она не испытывала, только раздражение.

«Интересно, когда наконец будет по-другому? – спрашивала она себя. – То, как с нами обращаются, почти всегда определяется нашим финансовым положением. Беднякам приходится терзаться голодом, существовать в грязи, словно именно этого они и заслуживают. Богачам на это плевать. Они наслаждаются жизнью, получают все самое лучшее!»

Принципы и неприятие несправедливости подтолкнули Катрин к переезду в Америку, где они начали бы новую жизнь. Она радовалась и очень гордилась тем, что вышла замуж за того, кого выбрала сама, по любви, невзирая на ожесточенное противодействие родителей.

«Прощай, замок моего детства! Прощай, презрение моих родственников по отношению к Гийому! Прощай, Старый Свет!» – в который раз сказала она себе.

Ровное дыхание мужа, лежащего на койке через проход, действовало на нее успокаивающе. Ей хотелось протянуть руку, чтобы коснуться Гийома, увериться в том, что он рядом… Всполошиться ее заставил стон, за которым последовал пронзительный возглас, перешедший в громкие рыдания.

– Мама! Мамочка! – кричала Элизабет.

Девочка ерзала на постели, отчего металлическая сетка у Катрин над головой заскрипела. Молодая мать тут же вскочила на ноги.

– Милая, я тут! Все плохое прошло, – шепотом проговорила она. – Тише! Не надо так громко кричать.

Девочка плакала, с трудом переводя дыхание. Дрожащими руками она обвила шею матери.

– Мамочка, я так испугалась! Так испугалась! – твердила она.

– Давай я помогу тебе спуститься, милая! Мы обнимемся, и ты ляжешь спать со мной.

– Проклятье! Скоро этот бардак кончится? – послышался хриплый сердитый голос мужа Колетт. – Отшлепать бы ее хорошенько – глядишь, и перестанет орать по ночам.

– Простите, мсье, – тихо заговорил Гийом, который тоже проснулся. – В последнее время нашу девочку мучают кошмары.

Мужчина пробормотал что-то оскорбительное, но уже себе под нос. Расстроенная Катрин погладила дочку по лобику.

– Что тебя так пугает, моя хорошая? – Она тихонько вздохнула. – Господи, если б я только знала!

3

Посреди океана

На борту парохода «Шампань», пятница, 22 октября 1886 года

В записной книжке Гийом сделал пометку: «Начинается наш четвертый день плавания». Погода все еще радовала, хотя волнение на море усилилось, поднялся холодный ветер. Матросы принесли еще ведер для пассажиров третьего класса: у многих обострилась морская болезнь. Вонь в спальном отсеке стояла невыносимая.

– Мы весь день будем на воздухе! – заявила Катрин мужу. – Не понимаю тех, кто безвылазно, с утра и до вечера, сидит внизу.

Едва проснувшись, молодая женщина принялась приводить себя в порядок. Расчесала волосы, пока Гийом ходил за водой.

«Благодарение Небесам, у меня теперь есть тазик! – думала она. – С ним гораздо удобнее умывать Элизабет и поддерживать чистоту самой!»

Этот подарок ей сделала престарелая еврейка. С момента отплытия несчастная не вставала с койки – так у нее болело в груди.

– Ваша соседка – та, что настаивает, чтобы ее звали Коко, – рассказала, что вы лишились своего багажа, – сказала пожилая женщина Катрин. – Я думала, тазик пригодится, но что-то я совсем обессилела. Невестка старательно за мной ухаживает.

Они смогли поговорить, когда Катрин пришла, чтобы поблагодарить любезную дарительницу, чья восковая бледность не предвещала ничего хорошего.

– Вы ждете малыша! – обрадовалась Ракель Бассан. – Это благословение Небес. Прошу, в следующий раз возьмите с собой свою маленькую дочку, говорят, она чудо какая хорошенькая!

Женщины еще долго разговаривали, не обращая внимания на громкий говор и ругань мужчин, ссорящихся за карточной игрой.

Так, мало-помалу, пассажиры знакомились, руководствуясь спонтанной симпатией, а иногда и по воле случая. Быстро выяснялось, кто друг друга терпеть не может. Такие индивидуумы старались лишний раз не общаться: ссоры не нужны никому.

– Отведу Элизабет на палубу, как только она будет готова, – решил Гийом, захлопывая записную книжку.

Этой ночью девочке снова приснился кошмар. Она проснулась заплаканная, вся в поту, глазенки – испуганные.

– Чему удивляться? – сказала Катрин. – Еды нам дают мало, и ее качество оставляет желать лучшего. Люди жалуются на плохое самочувствие, по нескольку раз за ночь встают. В таких условиях Элизабет не может спать нормально.

– Дорогая, она не единственный ребенок на борту! У сыновей Колетт сон крепкий, да и у остальных тоже, – возразил Гийом. – Признай, кошмары у нее начались еще в Монтиньяке, до того примечательного ужина в доме твоих родителей. Знать бы, в чем причина…

Супруги обменялись встревоженными взглядами. Деревенский доктор, с которым они консультировались за неделю до отъезда, их успокоил:

– Обычное дело в ее возрасте, – сказал он, улыбаясь. – Это пройдет. Поите девочку липовым или ромашковым чаем, и пусть хорошенько выбегается за день. Кошмары перестанут ей сниться.

Катрин снова прокрутила в голове эти успокоительные заверения. Она исполняла все рекомендации доктора, но, судя по всему, травяные настои не дали ожидаемого результата.

– Даже если вдвоем нам будет очень тесно, вечером я возьму ее к себе, – заявила она.

– Поступай как знаешь. Зато сейчас нашу принцессу ничто не беспокоит: она лучше спит по утрам, – с нежностью заметил Гийом. – Попробую раздобыть для тебя кружку горячего кофе!

– Спасибо, любовь моя, – шепнула ему на ухо Катрин, стыдливо касаясь губами его щеки.

До прибытия в Америку о большей близости между супругами и речи не могло быть. И лишним тому подтверждением стало появление Колетт. Она как раз прибежала из столовой, явно чем-то напуганная.

– Господи, надо же такому случиться! – запричитала она, складывая руки на своей пышной груди. – Бедная, бедная старушка! Какое горе!

– О ком речь, Колетт? – спросил заинтригованный Гийом.

– Да о той болезной старушке, Ракель! Она еще подарила вам этот красивый эмалированный тазик. Умерла она! На рассвете умерла, сказал Давид, ее старший сын.

– Боже мой! Такая добрая, милая женщина! – огорчилась Катрин. – А я еще собиралась сходить к ней с Элизабет ближе к полудню. Я советовала позвать судового врача…

– Сердце у ней не выдержало! – предположила Колетт. – Восемьдесят два года было старушке, но она все равно решила ехать с семьей в эмиграцию. Ладно, пойду-ка я к ним. Уже пообещалась обмыть покойницу.

Гийом тоже вскочил, он был взволнован. С Давидом Бассаном они не раз сталкивались на палубе, и он был ему симпатичен.

– А дальше что? – спросил он. – Мы прибудем в порт дней через шесть, не раньше.

– Сказали, капитан скоро спустится поговорить с родственниками. Но что, по-вашему, мсье Дюкен, тут можно сделать?

Катрин очень расстроилась. Из сумки она достала маленький флакон с одеколоном, смочила в нем платочек и, смежив веки, приложила его к носу.

– Мама?

Тоненький голос дочки помог молодой женщине совладать с эмоциями. Муж снял Элизабет с верхней полки и поставил на пол. На нее, в ночной рубашке, с растрепанными темно-каштановыми волосами, смотреть было одно удовольствие. Элизабет уставилась на мать ярко-голубыми глазенками.

– Мамочка, что это так хорошо пахнет?

– Милая, иди я тебя обниму! – произнесла Катрин. – А где кукла? Ты оставила ее одну?

– Она отдыхает, мам.

Кивнув Гийому, Колетт ушла. Тот быстрым шагом последовал за соседкой.

– А почему ушел папа?

– Он скоро вернется, моя принцесса. А я жду не дождусь, когда ты меня обнимешь и крепко поцелуешь!

Элизабет не заставила просить себя дважды. Обняла мать, поцеловала, потерлась щечкой о ее щеку. Обе упивались этими ласками, нежными поцелуями – совсем как дома, в Монтиньяке, где это было их утренним ритуалом. Касания пухленьких теплых детских рук привели Катрин в чувство. Лучше не думать о кончине этой милой старушки с ангельской улыбкой и о последствиях ее ухода.

– Элизабет, милая, сейчас я тебя причешу и одену, а потом мы прогуляемся по палубе. Полезно подышать морским воздухом, размять ноги и руки. Папочка занят, он придет к нам позже. Кажется, у меня осталось несколько печений с корицей. Я дам тебе одно и немножко воды запить.

– Мне больше хочется молока!

– Мы раздобудем тебе молока, обещаю. В столовой продается концентрированное, в банках. Там и купим.

Катрин наслаждалась каждым привычным жестом. Она расчесала шелковистые дочкины волосы, на концах естественным образом завивающиеся в крупные локоны, повязала их голубым платочком.

– На улице очень ветрено, и если пойти с распущенными волосами, они будут постоянно попадать в глаза, – смеясь, пояснила она Элизабет. – Обязательно надень шерстяное пальтишко и захвати с собой куклу. Ты спрятала ее под подушку, маленькая шалунья?

Элизабет крепко полюбила игрушку, с любовью сделанную материнскими искусными руками, – так же, как и оловянного солдатика, подарок Жюстена. Катрин пожертвовала тремя большими носовыми платками из льна, принадлежавшими мужу, которые нашлись у нее в саквояже, и сумела, благодаря искусному покрою, придать кукле необходимую форму. Мордашку она оформила посредством вышивки цветными нитками – и глаза, и рот. Для косичек срезала немного бахромы с собственной шали.

– Ты уже придумала имя своей кукле? – спросила молодая мать.

– Нет пока, – с мечтательным видом отвечала девочка. – Может, назвать ее Кати, в твою честь? Папа всегда так ласково говорит это слово – Кати…

– Почему бы и нет? – сказала Катрин.

Через пару минут они уже поднимались по бесконечному трапу, крутому и с очень скользкими ступеньками. Водяные брызги долетали до твиндека, где уже было очень мокро, и всем, кто шел по трапу вверх или вниз, приходилось крепко держаться за поручни.

Катрин вынуждена была ненадолго остановиться, прижав руку к животу. Малыш активно шевелился, и для нее это было облегчением: накануне он не напоминал о себе.

– Мамочка, тебе плохо? – спросила Элизабет.

– Нет, моя принцесса, нет. Я в порядке. Давай поторопимся!

По ярко-голубому небу плыли белоснежные облака. Волны, высокие и мощные, обтекали величественный черный корпус «Шампани». Катрин невольно залюбовалась бирюзовым цветом воды.

– Не устаю смотреть на море, – со вздохом произнесла она. – Разве бывает что-нибудь прекраснее?

Она подставила свое очаровательное лицо океанскому ветру, заправила за ухо танцующие у лица светлые прядки.

– Папа говорил, мы увидим китов, – сказала Элизабет. – Но пока они что-то не приплывают.

– Подождем еще немного, милая!

Молодая женщина повернулась на звук голосов. В десяти метрах от них собралось небольшое общество. На некотором отдалении от основной группы стоял, активно жестикулируя, матрос в форменной темно-синей блузе и фуражке. За спинами людей Катрин только теперь разглядела рыжевато-коричневую меховую громадину.

– Неужели нашего обитателя гор вывели на прогулку? – Она обернулась к дочке: – Может, подойдем поближе? Не испугаешься?

– Нет, я медведя совсем не боюсь. И того господина в большой черной шляпе тоже!

– Вот и славно! А я думала, не из-за медведя ли тебе этой ночью снились плохие сны.

Элизабет помотала головой. Она просто не могла ответить родителям, когда они расспрашивали о ночных кошмарах; чаще всего видения, заставлявшие ее ночью кричать от ужаса, после пробуждения становились смутными и запутанными. От них оставалась только чувство печали, но скоро забывалось и оно.

Послышался раскатистый голос дрессировщика медведей. Житель Пиренеев громко препирался с матросом.

– Как это – моему мишке нельзя потанцевать? Пусть люди посмотрят, порадуются! Даже те, кто едут первым классом, готовы похлопать Гарро!

Горец тростью, окованной железом, указал на тянущийся вдоль судна узкий коридор и террасу одного из салонов, откуда богатые пассажиры наблюдали за представлением. Дамы были в роскошных платьях и шляпах с пышными перьями, их драгоценности сверкали на солнце.

– Капитан – единственный хозяин на корабле, – не сдавался молодой матрос. – И он не хочет никаких развлечений на борту сегодня утром. У нас покойник и все связанные с этим хлопоты. Неужели непонятно?

Медведь в прочном наморднике, равнодушный к этим доводам, внезапно встал на задние лапы и принялся раскачиваться из стороны в сторону, потом по очереди поднимать лапы.

– Смотрите сами, Гарро хочет размяться! – заявил дрессировщик.

Засмеялась женщина, восторженно присвистнул подросток. В медведя полетели мелкие монетки, и он изобразил некое подобие реверанса. Катрин отступила: на эту униженную покорность было жалко смотреть.

– Кати! Принцесса моя! Вот вы где! Я вас искал.

Гийом обнял супругу за талию. Элизабет была увлечена представлением, и супруги отошли на два шага.

– Кати, я ходил к родным Ракель Бассан. Они молятся у ее смертного одра. Похороны состоятся сегодня вечером, – шепнул он ей на ухо. – Подумать только! Они собираются устроить похороны по морскому обычаю, то есть тело, завернутое в саван, сбросят в океан.

– Господи, какой ужас! – содрогнулась Катрин.

– Капитан говорит, другого выхода нет. Отчего умерла мадам Бассан, неясно, он опасается распространения инфекции. К тому же мы посреди океана.

Катрин перекрестилась, охваченная священным ужасом. Гийом привлек ее к себе, поцеловал.

– Я поприсутствую на церемонии вечером, – сказал он, – а вы с Элизабет оставайтесь в спальном отсеке. Она очень нервная, лучше ее от этого оградить.

Девочка подбежала к родителям. Она улыбалась, сжимая в руке куклу.

– Завтра вечером медведь Гарро дает представление! – воскликнула она. – Мамочка, мы же пойдем? Еще там будет музыка!

– Конечно пойдем, дорогая! А пока попросим папу раздобыть для тебя молока и свежего хлеба, – ласкающим голосом предложила Катрин.

Муж догадался, что она хочет отдать покойнице последний долг и ему лучше увести Элизабет. Молодая женщина торопливо спустилась в твиндек. В спальном отсеке царило привычное оживление. Но пока она шла к той его части, где расположилась еврейская семья, становилось все тише. Скоро она различила шепот молящихся, наводящий на мысль о заупокойной службе.

Сделав еще несколько шагов, Катрин увидела тело старушки, завернутое в простыню так, что виднелось одно лишь воскового оттенка лицо. Рядом стояли сыновья покойницы с женами и двое внуков.

«Я не их конфессии, – подумала молодая женщина. – И едва была знакома с бедняжкой. Мое присутствие могут счесть неуместным».

И все же она задержалась ненадолго – едва слышно прочла «Отче наш». С тяжелым сердцем, так и не решившись приблизиться к скорбящим, она смахнула слезу.

На борту парохода «Шампань», вечером того же дня

Гийом не мог отвести взгляд от черной воды, в которой только что исчез зловещий сверток продолговатой формы. Волны с плеском ударялись о корпус судна, в небе, как и в любой другой вечер, сияла луна, а тело, зашитое в саван с кусками чугуна для утяжеления, было предано океану.

Капитан все еще стоял навытяжку, приставив руку к своей обшитой золотым галуном фуражке. Часть экипажа присутствовала на совершаемой в желтом свете керосиновых ламп церемонии, стремительной и вызывающей бурю эмоций.

Давид Бассан уважительно поприветствовал капитана и теперь, как и молодой плотник, неотрывно смотрел на воду. Его мать упокоилась здесь, в безвестной точке Атлантики, не прожив и дня из той новой жизни, которая была уготована им на американской земле.

Рядом с Гийомом стояли, облокотившись о перила, Колетт с Жаком, своим супругом. Лица у них были печальные. Двоих сыновей они оставили под присмотром Катрин.

– Не хотелось бы мне вот так умереть, – пробормотала Колетт. – Только подумаю – и мороз по коже!

– Да уж, пойти на корм рыбам – небольшая честь, если спросите меня, – подхватил ее супруг. Он чуть растягивал слова, что выдавало в нем северянина. – Но другого выхода не было. Проклятье! Это морской закон. Я тут разговаривал с одним матросом – такого наслушался!

Бывший шахтер состроил гримасу, показав донельзя испорченные зубы, и продолжил:

– Я имел несчастье обмолвиться, что у себя, в Валансьене, разводил кроликов. Так вот, оказывается, слово «кролик» на борту говорить запрещено. И «заяц», и «веревка», и «шпагат»! А хуже всего, мсье Дюкен, – это причинить вред чайке! В этих птицах живут души утопленников.

– Ба! Вот чего можно не опасаться! – проворчала Колетт. – Пока мы в открытом море, чаек не видать!

Гийом кивнул, давая понять, что разговор показался ему интересным, и только потом распрощался. Ему не терпелось вернуться к Катрин, поцеловать дочку, даже если она уже спит.

«Благодарение Богу, корабль новый и пребывание на нем более комфортное, чем это было раньше. Не хотел бы я, чтобы две мои принцессы путешествовали на судне, похожем на те, что перевозили эмигрантов последние двадцать лет!»

В их отсеке было почти пусто: пассажиры ушли в столовую. Катрин, лежа на боку, рассказывала Полю сказку.

– Элизабет съела свой суп и сразу уснула, – пояснила молодая женщина. – Поль ведет себя хорошо, а вот его братец убежал неизвестно куда, хоть я ему и запрещала!

– Он наверняка вертится в районе камбуза, не волнуйся. Леонар – большой мальчик, ему уже десять, – рассеянно отвечал Гийом. – Их родители скоро придут. А ты поела, Кати, любимая?

– Немного супа, как и наша красавица. Твою порцию я захватила с собой и ломоть хлеба.

В серых глазах мужа Катрин прочла отражение сдерживаемых им эмоций. Она не стала его расспрашивать, зная, что позже он сам все расскажет. Она нежно взяла супруга за руку. Он присел рядом. Малыш Поль, сидящий на койке напротив, сунул палец в рот и стал его посасывать – так ему не терпелось узнать, чем закончилась сказка.

– Я дорасскажу завтра, – пообещала ему Катрин. – Мы дошли до середины, когда пришел Гийом. Иди на свою кроватку, ты наверняка очень устал.

Ласковый голос Катрин творил чудеса с маленькими детьми, равно как и ее красота. Поль тут же послушался.

– Чудесный ребенок! – сказала молодая женщина. – Надеюсь, на этот раз я рожу тебе сына. Черноволосого, как ты, и с твоими глазами.

– Нет, пускай у него будут твои волосы и глаза как у тебя, зеленые с золотом. Элизабет унаследовала лазурный взгляд моего отца, нам повезло.

– В тебе просыпается поэт, любовь моя! «Лазурный взгляд» – звучит очень мило, – шепнула она ему на ухо. – Одно я знаю точно: нашему будущему малышу нравится качка, он постоянно толкается.

– Может, у него морская болезнь, как у многих пассажиров? – пошутил Гийом. – В отличие от его восхитительной мамочки!

Катрин ощутила, что в нем проснулось желание, – по легкой дрожи, когда Гийом ее обнял. Потом она получила еще более недвусмысленный поцелуй.

– Мы не можем, не здесь! – прошептала она.

– Другие пары так не церемонятся, – ответил муж, лаская ее груди. – Дорогая, ну пожалуйста! Я соскучился. Целую неделю я не ублажал мою ненаглядную женушку!

Он признался, как нуждается в ней, – едва слышно, упиваясь родным запахом ее распущенных волос. Катрин смутилась, в растерянности посмотрела по сторонам.

– У меня есть идея! – воодушевился Гийом. – Идем скорее! Несколько минут – и мы вернемся.

– Но я пообещала присмотреть за Полем, и Элизабет может проснуться и позвать нас.

– Они оба спят, дорогая! Идем!

Колетт явилась как никогда кстати. Она застала молодых супругов уже на ногах, держащимися за руки.

– Вы вовремя, Колетт! – сказал Гийом. – Хочу проводить жену в уборную и подожду у двери: в это время дня по всему судну слоняются пьяницы.

Соседка сонно пробормотала:

– Конечно идите.

Молодые люди укрылись в отсеке для хранения багажа, куда вряд ли кто-нибудь заглянет до прибытия в Нью-Йорк. Посредине остался небольшой проход, а вдоль стен стояли большие чемоданы и сундуки. Там-то они и решили уединиться.

Эта неожиданная эскапада, интимный полумрак возобладали над страхами Катрин, и вскоре она возбудилась не меньше мужа. Они стали целоваться взахлеб, пытаясь добраться до теплой кожи партнера. Руки скользили под одеждой, пальцы дрожали, прикасаясь наконец к пятачку теплой плоти.

– Будь со мной помягче, осторожности ради, – попросила Катрин в момент, когда Гийом приподнял подол платья и нижнюю юбку. – Деревенская матрона[8] говорит, что после шести месяцев сношения лучше прекратить. Малыш может родиться раньше срока.

– Когда ты ждала Элизабет, – задыхаясь, проговорил он, – мы этого не знали, и ты, дорогая, с радостью меня принимала. Обопрись об этот сундук, больно тебе не будет!

Катрин отдалась ощущениям, чувственной волной прокатывающимся по телу, очарованная выражением лица мужа, пребывающего на вершине блаженства. Гийом стал ласкать ее между ног, поддразнивая самое чувствительное местечко женской вульвы. Прикрыв глаза, он наслаждался моментом.

Барышня из замка Гервиль и сын монтиньякского мельника поженились по любви, такой крепкой, что презрели социальные барьеры, упреки и опасения близких. До свадьбы Катрин с Гийомом шесть месяцев были любовниками.

Их тайные объятия с осени до весны соединили их таинственными узами – две родственные души, два тела, самой судьбой предназначенные, чтобы сливаться воедино и растворяться друг в друге на вершине чувственного блаженства.

Наверное, в тысячный раз молодая женщина не сдержала хриплый сладострастный вскрик, в то время как ее красавец супруг двигался вперед-назад в ее плодовитом лоне… Проникновение не было глубоким, потому что она стояла, прислонившись спиной к стенке из чемоданов, но Гийом довольствовался и этим.

Утолив желание, они еще какое-то время целовались, уже нежнее, радуясь этим считанным минутам близости.

– Это напоминает наши тайные встречи, когда все только начиналось, – лаская жену, проговорил Гийом. – На сеновале у моего отца, в погребе разрушенного дома, на берегу реки…

– И в охотничьем домике в замке. Помнишь, какой снег валил той ночью? – с улыбкой подхватила Катрин. – Мне пришлось подождать, пока родители уснут. Но какое же это было удовольствие – мы вдвоем, под толстым одеялом!

– Ты стащила из кладовой немного вина и печенье. Любимая моя Кати, ты настоящая авантюристка, прекрасная любительница приключений!

– Давай поскорее вернемся в наш отсек, – сказала она вместо ответа, но от последнего поцелуя отказываться не стала.

Колетт при виде супругов игриво им подмигнула, давая понять, что разгадала их хитрый план. Катрин прятала глаза, а Гийом сконфуженно улыбался.

– А мой благоверный играет в карты в столовой. Там и потанцевать нашлись желающие, – брюзгливо заговорила соседка. – Это и понятно: радуйся, пока можешь, в итоге всех закопают на шесть футов в землю или сбросят в этот проклятый океан! Жду не дождусь, когда мы уже приедем.

– Доброй ночи, Колетт! – тихо произнесла Катрин. – Спасибо, что присмотрели за нашей девочкой.

– Ба! Вы мне услужили, я – вам. Доброй ночи!

Ночники горели неровно. Заправлялись они маслом каждые два дня. Гийом улегся спать удовлетворенным. Он понял, что вызвало такой острый всплеск вожделения. «Мне хотелось забыть, как труп сбрасывают в море, все эти молитвы родственников, печаль. Это правда: нужно при каждой возможности наслаждаться жизнью, любовью».

С этой мыслью он и уснул – спокойно, сладко. Громадный пароход все так же следовал по маршруту, неся на себе свою долю человеческих существ, богатых и бедных, едущих в Нью-Йорк из любопытства или чтобы начать новую жизнь.

Под люстрами салона, предназначенного для пассажиров первого класса, кружились в вальсе пары: дамы – в шелковых платьях и бриллиантовых колье, мужчины – в черных фрачных костюмах с белыми манишками. В хрустальные бокалы рекой лилось шампанское, дабы гости могли как следует распробовать изысканный десерт.

Два мира, такие разные, вибрировали радостью и печалью, вообще не соприкасаясь – или очень редко. Эта мысль пришла в голову Катрин, которой не спалось. Ей не терпелось ступить на американскую землю, увидеть тысячи незнакомых лиц. Младенец в ее чреве толкался ножками, чему она только улыбалась. Молодая женщина помассировала живот, чтобы его утихомирить.

– Потерпи еще немножко, озорник! Побудь в тепле и безопасности. Мой хороший, если бы ты знал, как я уже тебя люблю…

На следующий день, в субботу, 23 октября 1886 года

Все пассажиры «Шампани», желая того или нет, узнали о кончине пожилой дамы, чьи останки покоились ныне в океанских глубинах. Представители высшего общества, присутствующие на борту, комментировали прискорбное событие, в частности короткую религиозную церемонию, организованную родственниками покойной.

Мысль об этой смерти одних огорчила, другие делали все, чтобы о ней забыть. Капитан, желая разрядить обстановку, позволил наконец дрессировщику устроить маленькое представление.

Пассажиры третьего класса окажутся в первых рядах, равно как и часть матросов, но единовластный хозяин судна прекрасно знал, что в развлечении поучаствуют множество более обеспеченных путешественников, наблюдая за происходящим с крытой террасы на верхней палубе.

Альфонс Сютра́, радуясь такой удаче, готовился удивлять и веселить толпу, которая собралась вокруг них с мишкой. Он извлек из кармана губную гармонику и поднял ее над головой. Серебристый металл засверкал в лучах заходящего солнца.

– Потренируемся, чтобы наверняка удивить ньюйоркцев! – звонко выкрикнул он, приглаживая усы. – Эй, Гарро, ты уж постарайся! Сегодня нам подыгрывает скрипка!

И он указал на светловолосого румяного юношу, плывущего в Америку в надежде заработать на жизнь своим единственным скарбом – скрипкой хорошей работы.

Катрин, Элизабет и Гийом присели на край какого-то люка. Колетт стояла рядом и улыбалась. Краем глаза она присматривала за сыновьями, но было ясно, что она готова пуститься в пляс, как только зазвучит музыка.

– Если бы мне сказали, что на корабле будет медведь, – ни за что не поверил бы! – заявил ее старший мальчишка, Леонар. – Вчера я отнес ему краюшку хлеба – в трюм, где ему приходится спать. Этот тип, дрессировщик, привязывает медведя цепью к опоре. Не сделай он этого, как пить дать удрал бы!

– Сколько раз можно повторять: говори правильно при мадам Катрин! – набросилась на него мать. – Не «этот тип», а «мсье»…

Элизабет не прислушивалась к крикливому голосу их соседки по спальному отсеку. Взгляд ее небесно-голубых глаз был прикован к мишке по имени Гарро. Медведь раскачивался, стоя на задних ногах и повернув косматую голову к скрипачу.

– Ты заметила, – шепнул Гийом, – что дрессировщик привязал к его передней лапе бубен?

– Да! И он наверняка научил животное на нем играть, – отвечала Катрин.

Мгновение – и полилась ритмичная, веселая музыка. Дрессировщик исполнял польку на гармонике, скрипач ему подыгрывал. Послышались одобрительные возгласы, дети захлопали в ладоши.

– Танцуй, Гарро! – приказал Альфонс Сютра, звучно раскатывая звук «р».

Медведь принялся кружиться на месте. Он качался, приоткрывая пасть, хотя кожаный намордник с него снять и не подумали, потом стал бить в бубен.

Гром аплодисментов, смех только усилились, когда колоритный горец в своей неизменной черной шляпе громко запел народную песню на патуа[9].

– А он мне нравится! – Колетт прыснула. – Может, и свидимся как-нибудь в Нью-Йорке.

И она заговорщицки подмигнула Катрин. Молодая женщина ответила легкой улыбкой. Она радовалась, что у Элизабет хорошее настроение. Малышка же настолько расхрабрилась, что вскочила и вошла в круг, образованный Леонаром, Полем и двумя девочками. Гийом тоже залюбовался оживленным личиком своей принцессы. Ее темносиняя саржевая юбка порхала вокруг ножек с круглыми коленками, черные прядки выбились из-под ситцевого чепца. Беззаботное выражение лица придавало девочке еще больше очарования.

Каждый раз, поворачиваясь к медведю лицом, Элизабет дружески ему улыбалась. Гарро продолжал танцевать, попадая в ритм. Зрители хлопали, и огромный зверь, услышав привычные для него громкие крики «Браво!», начал кланяться раньше, чем было запланировано.

– Благодарствую, дамы и господа! – воскликнул дрессировщик. – Вы аплодируете опасному пиренейскому хищнику, грозе пастухов и овец! Смотрите, какой он стал послушный. Мой лучший друг! Да-да, самый лучший!

И в качестве эффектной концовки горец приобнял медведя и похлопал его по плечу, а тот в ответ заключил его в свои объятия. Послышались крики ужаса, но уже в следующую минуту Гарро снова раскланивался.

– У тебя есть мелкие монетки? – спросила Катрин у мужа. – Этот человек их заслужил. А теперь идем вниз, я продрогла.

– Твоя правда, к вечеру похолодало. Корабль теперь плывет севернее, это самый короткий морской путь, – пояснил Гийом.

Из кармана он вынул три монетки. Альфонс Сютра уже обходил публику со шляпой. Прибежала Элизабет и бросилась обнимать Катрин. Девочка часто дышала, и вид у нее был совершенно счастливый.

– Так было весело, мамочка! – сбивчиво заговорила она. – Мсье со скрипкой – пусть бы еще играл! Это так красиво! И небо тоже красивое, все в звездах, посмотри!

Катрин подняла глаза к бескрайнему небосводу, почти черному, усеянному миллионами ярких точек. Полумесяц, казалось, висел на самой верхушке мачты. Море было очень спокойное, волны тихо-тихо плескались о корпус судна.

Вернулся Гийом вместе с Жаком, мужем Колетт. Бывший шахтер выпил лишнего. Супругу он застал за приятным разговором с дрессировщиком медведей, который как раз пересчитывал выручку. Гармонии моментально пришел конец.

– Коко! – завопил он. – Стоит отвернуться – и ты уже шашни крутишь! Нашла с кем связаться – голь подзаборная! Я ему сейчас расскажу, что об этом думаю! Тебе, потаскухе, удержу нет!

– Он хотя бы не напивается каждый божий день! – возразила Колетт.

Жак набросился на жену, но та ловко увернулась, несмотря на свою дородность. Их перепуганные сыновья подняли крик.

– Эй ты, иди сюда, я тебе рожу-то подправлю! – продолжал орать Жак.

Альфонс Сютра замахнулся своим посохом с железной оковкой, обороняясь. Медведь в панике заворчал, натянув цепь.

– Прекрати, Жак! Сейчас же! – надрывалась Колетт, красная от стыда.

Дрессировщик ударил забияку Жака по плечу, но тот выхватил посох и отшвырнул в сторону, потом нанес удар кулаком не целясь, наугад.

Подбежали матросы и принялись их разнимать. Невольные зрители этой стычки разделились: одни приняли сторону мужа, другие – дрессировщика. Толпа загудела, и стало ясно: назревает драка.

– Спускайся в твиндек, Кати, и забери с собой Элизабет. Не хочу, чтобы вас толкали, – посоветовал Гийом.

– Пожалуйста, не вмешивайся! – взмолилась Катрин. – Господи, ведь до сих пор было тихо и спокойно! Прошу тебя, Гийом, идем с нами!

– Да, папочка, идем! – подхватила девочка. – И возьмем с собой маленького Поля. Посмотри, его оставили одного, он плачет!

Сочувствие, проявленное Элизабет по отношению к ребенку, который был на три года младше ее, не могло не растрогать, и плотник подчинился. Он подхватил мальчика на руки. Катрин, крепко удерживая дочку за руку, только теперь услышала презрительный смех, доносящийся с верхней палубы.

– А для пассажиров первого класса это развлечение! – сказала она мужу. – Послушай, как насмехаются! Боже мой, и ведь наверняка думают, что они этим людям не чета. Свои измены они тщательно скрывают, но разве это делает их лучше дрессировщика медведя или бедняги Жака, который с двенадцати лет работал в шахте?

Возмущенная, она быстрым шагом направилась к трапу, ведущему в твиндек. За поручни хвататься не стала и… поскользнулась на второй же ступеньке.

– Кати!

На глазах у Гийома она взмахнула руками, словно ища невидимую опору, и опрокинулась на спину. Падение наконец прекратилось, когда Катрин левой ногой сумела упереться в стену. Она так и осталась лежать, запутавшись в тяжелых юбках. Он бросился к ней на помощь, опустив Поля на пол рядом с Элизабет.

– Мама! Мамочка! – закричала малышка. – Ты ушиблась?

– Нет, ничего страшного, – пробормотала Катрин, тяжело дыша.

Побледневший Гийом помог ей встать. Он был потрясен – настолько быстро все произошло.

– Господи, как ты меня напугала! Дорогая, где болит?

– Спиной я пересчитала все ступеньки, но, благодарение Богу, я не упала ничком! Успокойся, любовь моя. Я сама виновата – забыла про осторожность.

– А как твой живот?

– Наверное, малыша тряхнуло, бедолагу! Гийом, ты такой бледный! Прости меня! И, пожалуйста, помоги детям спуститься по трапу!

Катрин осторожно пошла по коридору, ведущему в спальный отсек. Она соврала: мышцы живота напряглись, поясница отозвалась острой болью. Но, дойдя до своей койки, она притворилась, что чувствует себя хорошо.

– Сейчас переодену Элизабет! – объявила она супругу. – Тебе бы лучше сразу прилечь. Вода у нас есть. Поля мы тоже уложим спать. Снимай ботиночки и куртку, мой мальчик, сегодня и этого хватит!

Малыш Поль уже привык спать одетым, поэтому сделал, как ему было сказано. Катрин этим воспользовалась.

– Гийом, переодень нашу принцессу в ночную рубашку, пока я схожу в уборную.

– Хорошо. Только ты кричи погромче, если вдруг кто-то начнет тебе надоедать, – попросил муж, все еще очень взволнованный.

Элизабет, зевая, потерла глазенки, потом протянула руки к отцу. Он нежно погладил ее по голове.

– Папа, а скажи, почему эти господа подрались? Они же не сделают больно Гарро?

– Гарро?

– Ну да, так зовут медведя.

– Конечно нет, моя Лисбет!

– Лисбет?

– Когда приедем в Нью-Йорк, я буду так тебя называть, это звучит более «по-американски». Это одна из форм твоего имени. Или вот еще – Бетти! Я навел справки.

– Только не Бетти, папочка! Лисбет мне нравится больше. А те, кто там живут, тоже так меня будут называть?

– Конечно, – рассеянно отвечал Гийом.

Перед глазами у него все еще стояла эта жуткая картина: Катрин лежит спиной на ступеньках. Он содрогнулся, но постарался скрыть волнение и занялся дочкой. Подоткнул ей одеяло, поцеловал.

– Ты оставила куклу под подушкой, – заметил он. – Хорошая мысль! Ей там очень тепло.

Гийом ощутил непривычную прохладу, как если бы холодный океанский ветер проник в самое нутро парохода. Взгляд его обежал спальные места соседей. Те, кто уже лег спать, натянули одеяла до подбородка.

– Папа, споешь мне колыбельную? Только потихоньку, – попросила Элизабет.

– Подожди немного, милая, я слышу странный шум…

К знакомым звукам – поскрипыванию кроватных сеток, храпу, кашлю, шепоту – примешался новый. Он доносился снаружи и наводил на мысль, что бортовая качка усилилась.

«Наверное, море штормит, – сказал он себе. – Но почему не возвращается Катрин?»

Молодая женщина прислушивалась к тому же странному шуму, что и ее супруг, запершись в смрадном нужнике. Судно сильно качало, и Катрин вдруг осознала, что ей очень холодно. Еще она слышала голоса и топот ног.

Но не от этого ее бросило в дрожь. Кровь на хлопковых, с кружевной отделкой панталонах! На это красное пятно она взирала с ужасом, как на серьезную угрозу, а когда одернула юбки, попыталась себя уверить, что ничего такого не видела.

4

Ночь на море

На борту парохода «Шампань», в ночь с субботы 23 октября на воскресенье 24 октября 1886 года

Катрин со своей койки наблюдала за шумным возвращением взбудораженных соседей. В слабом свете масляных ночников лицо шахтера выглядело усталым и одутловатым, полщеки занимал кровоподтек. Колетт все никак не успокаивалась, шепотом распекая своего муженька-балагура.

– Стыд бы поимел, старый пьянчужка! Выставил себя на посмешище перед всем пароходом! И запомни: или ты научишься пить, или я в Америке и без тебя обойдусь.

Мужчина едва стоял на ногах. Внезапно он повалился лицом вниз между койками жены и Катрин, и его моментально вырвало. Эти звуки разбудили Гийома.

– Проклятье! Только этого не хватало! – возмутился он. – Моей жене нужен покой, она упала на трапе. Займитесь мужем, Колетт, а я уберу с пола.

Плотник был уже на ногах – помог подняться Жаку, после чего, перепрыгнув через тошнотворную лужу, побежал к цистерне с водой, расположенной возле туалета.

– Да когда же это наконец кончится? – спросила Катрин, в то время как соседка вполголоса, безостановочно извинялась за доставленные неудобства.

– Дрессировщик – храни его бог! – отделался синяком под глазом! И злобы не затаил, они с Жаком даже руки друг другу потом пожали. А вы, моя красавица, говорят, упали на ступеньках и зашиблись?

– Ничего страшного. Упала на спину и съехала на пару ступенек вниз.

– Это еще что! Нас скоро всех будет швырять, как щепки! Один матрос сказал, что этой ночью будет буря, – хмурясь, проговорила Колетт. – И Жак не последний, кого вывернет на пол, вот помянете мое слово! Господи Иисусе, чувствуете, как качает? У меня голова кружится, что б его!..

Пароход, невзирая на мощность двигателей и огромную массу, уже час испытывал сильную качку. В твиндеке, расположенном ниже ватерлинии, были слышны глухие удары об обшивку – это волны с силой ударялись о корабль и, беснуясь, его раскачивали.

– Ваша правда, Колетт, на море неспокойно, – тихим встревоженным голосом согласилась Катрин. – Мне нездоровится, но, скорее всего, это морская болезнь. Хотя с момента отплытия я ничего такого не испытывала.

– Это у вас на погоду в животе крутит!

Молодая женщина закрыла глаза, пропустив грубоватое замечание соседки мимо ушей. Внизу живота ощущались нерегулярные спазмы, и она, прикрывшись одеялом, помассировала его ладошкой. Пытаясь себя успокоить, Катрин вспомнила слова доктора, с которым консультировалась две недели назад.

«По мнению врача, я рожу в середине января. В самый разгар зимы. У нас будет теплое жилище, Гийом мне обещал. Благодарение Богу, кровь больше не течет, – думала она. – И если завтра я целый день полежу, все придет в норму. Не нужно было так торопиться на трапе! А теперь еще эта ужасная вонь!»

Как раз вернулся Гийом с ведром воды в каждой руке. Жену он застал прикрывающей нос платочком.

– Моя вина, что тебе приходится все это терпеть, – прошептал он.

– Давайте-ка я вам помогу, мсье Дюкен, – предложила Колетт, которая уже успела лечь. – А что до вони, так это только начало. Прислушайтесь!

Она оказалась права. Кто-то из пассажиров стонал, а кого-то уже рвало. «Шампань» вибрировала, то взлетая на волнах, то словно проваливаясь в яму, и большинство пассажиров извергали из себя вечернюю трапезу. Рыдали испуганные дети.

– Вот бы подняться на палубу! – проговорил Гийом, старательно оттирая пол. – Волны, наверное, просто гигантские!

– Нет, не ходи! – запретила ему Катрин. – Не хватало еще, чтобы тебя смыло за борт. Что тогда будет со мной и нашей девочкой? Умоляю, не рискуй понапрасну!

– Обещаю, что никуда не пойду, дорогая. Хорошо еще, что наша Элизабет спит даже при всем этом гаме. Наверху, кажется, пошел дождь и свищет ветер. Экипажу сегодня придется попотеть!

Гийом напряженно вслушивался в шумы, доносящиеся снаружи. Катрин догадывалась, что ему хочется сразиться с разбушевавшейся стихией, помочь матросам, если нужно.

– Прошу, не ходи наверх! – повторила она.

– Не пойду. Но ведра нужно опорожнить, сегодня ночью они наверняка еще кому-нибудь понадобятся. Отдыхай, моя Кати, я позабочусь о тебе и Элизабет – о вас обеих, мои принцессы!

Он пошел по коридору, раскачиваясь, как пьяный: качка усиливалась ежеминутно. Навстречу ему выбежал мужчина.

– Надвигается шторм! – закричал он. – Никому не дозволено подниматься на палубу – приказ капитана! Хотя на это может пойти только безумец: волны перехлестывают через леера!

– Неужели все так плохо? – встревожился Гийом. – Откуда вы узнали про шторм?

– От помощника капитана. Он говорит, в этих широтах такое случается – кажется, из-за подводных течений, я толком не понял. Я пришел рассказать об этом сестре. Мы путешествуем вдвоем.

– Всего хорошего, и спасибо!

Переваривая услышанное, Гийом направился к уборным. Они пребывали в ужасном состоянии, и ему, превозмогая тошноту, пришлось шлепать по желтой вонючей жиже. Управившись с ведрами, он помыл руки и с облегчением повернул назад, но, оказавшись в коридоре, мощным толчком был отброшен к ближайшей стене и сильно ушибся.

– Вот же дьявольщина! – выругался он. – На ногах не устоишь!

Однако любопытство возобладало: невзирая на предупреждения незнакомца, Гийом прошел по коридору и поднялся по трапу. Не успел он ступить на палубу, как в лицо ударил ледяной дождь.

Последней ступеньки он так и не переступил – до того была страшна открывшаяся его глазам картина. Ванты со свистом трепал ветер, и это было похоже на пронзительные демонические вопли. «Повелитель морей» уподобился утлому челну, гонимому разбушевавшимся океаном, чьи громадные волны с рокотом разбивались о палубные ограждения.

По палубам сновали матросы в непромокаемых робах. Один из них заметил Гийома.

– Мсье, немедленно спускайтесь! Надвигается шторм! – распорядился он. – Нам приказано задраить все люки и закрыть твиндек.

– Он уже начался, ваш шторм, – возразил Гийом.

– Делайте, что вам велено!

Катрин ждала возвращения мужа. Заснуть не получалось: на ночной рубашке проступила тоненькая кровяная дорожка. Сменного белья у нее не было, равно как и сил сносить новые неприятности.

– Если б только не пропали наши чемоданы! Я захватила несколько отрезов ткани, специально для родов. А теперь у меня ничего нет, совсем ничего! – твердила она едва слышно, стискивая зубы.

Потревоженная соседка открыла глаза, а потом и приподнялась на локте.

– Что случилось, моя милая? Вам плохо?

– Да, Колетт, плохо. У меня пошла кровь – после того как я упала, и кровотечение не останавливается. Ни подмыться, ни переменить одежду я не могу, вы понимаете…

– Милостивый Иисусе! С этим я вам, конечно, помогу. Но вдруг это начались роды?

– Нет, это точно не схватки. Наверное, я ушиблась.

– На борту этой проклятой жестянки есть доктор, и завтра вы к нему непременно сходите! Если, конечно, мы до утра доживем.

– Господи, Колетт! Не надо так говорить!

Молодая женщина перекрестилась. Она только что осознала, что за бортом беснуются волны, заглушая своим угрожающим ревом урчание паровых машин под полом.

– Гийом! – громко позвала она. – Мой муж все никак не возвращается! Коко, корабль накренился, смотрите! Он еще наклоняется!

В тот же миг проснулась Элизабет и изо всех сил закричала:

– Мамочка!

Другие дети тоже стали звать матерей – те, кто от страха не мог уснуть.

– Дорогая, успокойся! – воскликнула Катрин. – Я не могу встать. Сейчас подойдет папа.

Из сумерек возник Гийом, волосы у него были мокрые. Он склонился над койкой дочки. Малышка всхлипывала, прижимая к сердцу куклу.

– Не бойся, моя принцесса, просто море сердится. Но это скоро пройдет.

Элизабет смотрела на него невидящим взглядом. Он погладил дочку по щеке, улыбнулся, пытаясь скрыть тревогу.

– Лисбет, милая, поговори со мной! Тебе снова приснился кошмар?

Девочка коротко кивнула. Ее отец вздохнул от огорчения, а потом предложил:

– Хочешь лечь рядом с мамой?

– Нет, пусть побудет с тобой, Гийом! – возразила Катрин. – Меня тошнит, поэтому прошу, посиди с Элизабет. Ты заметил, как накренился корабль?

– Я все видел, Кати! – ответил мужчина. – Будем надеяться на лучшее. Капитан знает, что делает. Это не первый его трансатлантический переход.

Пассажиров постепенно охватывала паника ввиду столь сильного наклона парохода. Высказывались самые разные предположения, охали и стенали испуганные женщины, мужчины, встревожившись, вставали и одевались. Слово «шторм» передавалось из уст в уста, порождая страх и непонимание.

– Милостивый Иисусе! Я и сама еле жива, – призналась Колетт.

Ее сыновья плакали, сидя рядком на койке, которую делили между собой. Старший, Леонар, обнимал маленького Поля за плечи.

– А ваш отец храпит себе! – внезапно рассердилась их мать. – Будем тонуть, он и глаз не откроет, пьянчуга!

Катрин стала молиться. Она просто не могла лишиться своего еще не рожденного малыша! Если эта трагедия случится, она всю жизнь будет себя в этом винить!

– Мамочка! – снова позвала Элизабет. – Мама, поцелуй меня!

– С тобой рядом папа, моя хорошая, ляг и засыпай! Будь послушной девочкой. Мне будет очень больно, если я встану тебя поцеловать.

На ее отказ девочка ответила коротким всхлипом. Гийом принялся тихим шепотом уговаривать дочку. Еще через минуту Катрин услышала, как он напевает любимую песню Элизабет – о девушке Марианне, которая понесла зерно на мельницу.

Нахлынули умиротворяющие воспоминания: лето на берегу Шаранты, вызолоченные солнцем пшеничные поля, аромат мяты и тимьяна в их садике в Монтиньяке… Катрин смахнула слезы, порожденные ностальгией по родной стране, теперь такой далекой.

Уже больше часа «Шампань» отважно противостояла разыгравшейся стихии и ярости океана. Гийом напряженно прислушивался, Элизабет спала, устроив головку у него на плече. Контакт с теплым отцовским телом помог ей успокоиться. Не спалось не только Гийому. Между койками то и дело кто-то проходил – в уборную или просто навестить соседа.

Разговоры, как в полный голос, так и шепотом, составляли несмолкаемый фоновый шум, а к нему добавлялись мощные удары волн, которые никак не шли на убыль, и завывания ветра.

И тут разразился напророченный шторм. Атакуемый им пароход затрясся. Все, кто ожидал, что погода вот-вот улучшится, осознали свою ошибку.

– Господи, сжалься! Защити нас! – прошептала Катрин, которой было не до сна.

Молодая женщина съежилась на койке, сжимая пальцами свой крестильный медальон. Она была готова к любым испытаниям, потому что одно маленькое чудо уже случилось.

«Живот перестал болеть, и кровь больше не идет, – думала она. – Колетт говорит, с ней во время беременности такое случалось, и не раз».

Еще несколько минут – и воцарился хаос. Все обитатели просторного твиндека пришли в ужас, поскольку было ощущение, что огромный корабль опрокидывается на левый борт, а в следующую секунду встает на дыбы. Пол опасно накренился под ногами, по проходам покатились чьи-то вещи.

Брань, испуганные восклицания, стоны… От страха кричали дети. Мгновение – и «Шампань» словно рухнула в бездонную пропасть.

Если бы пассажиры третьего класса могли подняться на верхнюю палубу, они бы увидели высоту волн и их беспощадность. Тем не менее корабль шел вперед, подобный швыряемой из стороны в сторону соломинке.

Катрин все еще молилась, держась руками за металлические опоры койки. Она слышала, как Гийом пытается успокоить Элизабет, разбуженную толчками и воплями, как и большинство детей.

– Будь храброй, моя девочка, – сказала она. – Крепко обними папочку за шею! Это скоро кончится. Все опять будет хорошо.

– Да, мамочка, – отвечала Элизабет. – Только я тебя не вижу. Я так хочу на тебя посмотреть!

Многие ночники попадали, а уцелевшие давали очень мало света. В спальном отсеке повисла угнетающая темнота.

– Почему матросы не несут нам фонари? – сердито подал голос кто-то из мужчин. – Обращаются с нами как со скотом!

– Они слишком заняты тем, что спасают наши шкуры! – возразил ему сосед.

Со всех сторон посыпались комментарии. Только теперь Катрин осознала, что все они, возможно, обречены. От плача дочки, просящейся к ней снова и снова, разрывалось сердце.

«Я не беру мою девочку к себе, – подумала она. – А ведь Элизабет еще такая маленькая! Она хочет прижаться к маме. Хватит и того, что мы оставили ее одну вечером в детской, когда заезжали к родителям. Бедная моя крошка!»

– Гийом! – позвала она мужа. – Помоги Элизабет перебраться на мою койку. Я хочу быть с ней, если и правда… И с тобой, конечно!

– Ты права, любимая! – выдохнул он.

Муж сразу понял намек. Не помня себя от радости и облегчения – она наконец-то обнимет маму! – Элизабет вывернулась из отцовских объятий. С койки она спрыгнула как раз в тот момент, когда судно внезапно выпрямилось и стало клониться уже на правый бок.

Элизабет потеряла равновесие, споткнулась, попыталась выпрямиться, но тут же упала и заскользила вперед по сильно наклонившемуся полу. Колетт, прижимая к себе двух сыновей, хрипло воскликнула:

– Ваша девочка упала!

Катрин, забыв про всякую осторожность, вскочила и, обогнав мужа, поспешила на помощь дочке. Гийом выругался: он запутался ногой в одеяле. А когда высвободился, несколько мгновений тщетно всматривался в потемки, обеспокоенный глухим звуком падения и сдавленным стоном.

– Кати! Элизабет!

Он кричал, сам не свой от страха. Его хлопнул по плечу молодой мужчина, в котором он, присмотревшись, узнал давешнего скрипача:

– Мсье, посмотрите там, за нами! Кажется, они там…

И они оба ринулись в указанном направлении. Приходилось цепляться за опоры коек, расталкивать товарищей по несчастью, которые зачастую тоже помогали супруге или сестре подняться или же подобрать свои скромные пожитки, которые расшвыряло по полу.

– Господи, это настоящий ад! – в сердцах воскликнул Гийом. – Кати! Элизабет!

– Папочка! Папа!

Это был голос дочки. Он выхватил у какого-то подростка из руки лампу Пижона[10], дававшую немного света.

– Я скоро ее верну! – скороговоркой выпалил он.

– Там! Они там! – указал музыкант.

Элизабет забилась в закуток, зрачки ее голубых глаз расширились от ужаса. Катрин лежала на полу рядом и, судя по ее виду, не дышала.

– Папа, мамочка сильно ударилась, – пробормотала девочка. – Лбом…

– Кати, любимая! Кати!

Он упал на колени. Скрипач забрал у него лампу и посветил ему. Гийом приподнял жену за плечи, чтобы осмотреть голову. На белокурой макушке была кровь. И тут веки Катрин затрепетали.

– Я сожалею, – со вздохом прошептала она.

– Хвала Богу, с тобой не случилось непоправимого! Любовь моя, ну разве можно было тебе вставать?

– Но ведь Элизабет могла пораниться!

– Прости меня, мамочка, это я виновата! – сквозь рыдания произнесла девочка.

– Нет, моя принцесса, – возразил ее отец. – Единственный виновник – это океан, пославший нам ужасный шторм.

– Кажется, море понемногу успокаивается, – заметил молодой музыкант. – Я помогу вам добраться до ваших коек.

– Спасибо вам огромное! – сказал Гийом, не помня себя от счастья.

Он обнял обожаемую жену, осыпал ее лоб поцелуями, потом нежно погладил Элизабет по щеке.

– Вытри слезы, милая, – тихо проговорил он. – Этот господин прав: качка уменьшилась, и очень ощутимо. Наша мамочка отделалась ушибом. Вот увидишь, завтра выглянет солнышко и море снова станет спокойным. Так и будет, моя принцесса!

На следующий день, в воскресенье, 24 октября 1886 года

Катрин лежала на узкой койке корабельного лазарета. На рассвете, в ужасных муках, она родила мертвого малыша. Теперь, бледная как полотно, она улыбалась Гийому, который держал ее за руку. Судовой врач оставил их наедине.

– Пожалуйста, любимый, прости меня, – вздохнула она. – Совершив глупость, я разбила все наши мечты.

– Кати, дорогая, не говори так! – Гийом всхлипнул. – Ты ни в чем не виновата. Это я не сумел удержать Элизабет. Ты поступила так, как это сделала бы на твоем месте любая мать, – бросилась ее спасать.

– Если б я только не упала тогда на лестнице! – тихонько проговорила молодая женщина. – У меня уже было небольшое кровотечение, но я не хотела тебя пугать. А потом, когда я уже чуть ли не ухватила Элизабет, я ударилась о какой-то ящик, потом об опору, и вот… Это был мальчик… Господи! Маленький красивый мальчик. Твой сын, Гийом!

По щекам плотника катились горькие слезы, капали ему на рубашку. Катрин всмотрелась в его лицо. Следы кровоподтеков побледнели, но все еще напоминали о том нападении в порту, перед посадкой.

– Ты такой красивый, – сказала она. – Я так тебя люблю! Даже не подозревала, что можно так крепко любить.

– Ты всегда будешь меня любить, Кати, счастье мое! Ты мой свет, часть моего сердца. И это мне надлежит вымаливать у тебя прощение, это я увлек тебя в эту авантюру, не подозревая о том, как жесток океан. Господи, как же я сейчас об этом жалею!

Он поднял опухшие от слез глаза к иллюминатору, в котором виднелся кружок розово-золотого неба. Пароход шел своим курсом по успокоившемуся океану.

– Гийом, у меня есть просьба, а времени осталось так мало, – ласковым голосом сказала Катрин. – Силы у меня на исходе, любовь моя, я ухожу. Хочу в последний раз поцеловать Элизабет. Попроси, пусть ее приведут!

– Кати, что ты такое говоришь? Ты же не оставишь меня одного? – вскинулся Гийом. – Нет, с нами этого просто не может случиться! Ты поправишься – только тебе нужно больше отдыхать и лучше питаться. Теми деньгами, что дала тебе мать, я заплачу за каюту второго класса, с хорошим питанием.

У нее уже не было сил даже покачать головой, она с трудом говорила с ним. Гийом помог жене выпить немного подслащенной воды.

– Не сдавайся, любимая! – взмолился он. – Ты столько всего вытерпела за эту ночь, помнишь?

Катрин не сказала – выдохнула:

– Да.

Она прекрасно помнила то жуткое мгновение, когда рухнула рядом с визжащей в панике дочкой.

«И ударилась о металлический поручень… А потом меня швыряло по полу, из стороны в сторону. А очнувшись на руках у Гийома, я сразу почувствовала, что по ногам бежит кровь. И боль в животе была нестерпимая, жгучая…»

Муж отнес ее на койку, где и начались схватки – неумолимо ритмичные и безрезультатные.

Колетт скоренько натянула между койками простыню и одеяло, позаимствованные у одной из соседок, – чтобы скрыть Катрин от любопытных взглядов, зная о ее стыдливости.

– У мамы будет малыш? – спрашивала Элизабет. – Папа, ну скажи, скоро родится ребеночек?

Плотник места себе не находил. Он не сомневался, что у новорожденного не будет ни единого шанса выжить, и все же попытался успокоить дочь. Он охотно перепоручил бы ее одной из соседок по спальному отсеку, на чем настаивала Колетт, но малышка, рыдая, заупрямилась.

– Веди себя хорошо, Элизабет! Я должен помочь маме – разыскать судового врача, поэтому бери куклу и посиди на своей койке, помолись! – воскликнул он, теряя терпение.

Никогда еще он не говорил так резко с их обожаемой дочуркой, их принцессой. Когда Катрин услышала это, в груди у нее моментально похолодело: это конец!

– Гийом, любимый, – слабым голосом проговорила она, – на твои плечи ложится тяжкое бремя. Тебе предстоит самому воспитывать Элизабет, поэтому пообещай, что позаботишься о ней, что наша девочка не узнает ни холода, ни голода, ни тревог.

– Не говори так! Не надо! – взмолился муж.

– Вырасти ее хорошим человеком – честной, искренней, уважительной. И главное – не расставайтесь, пока она не станет взрослой девушкой. Если мои родители предложат забрать ее к себе, откажись, не уступай! В замке она будет несчастна, я это знаю. Хочу, чтобы она росла на американской земле, рядом с тобой. Пообещай, Гийом, чтобы я могла уйти со спокойной душой!

Муж склонился над ней. Катрин была очень бледна, губы ее посинели, вокруг прекрасных зеленых глаз образовались темные круги. И только теперь он осознал: ничто ее уже не спасет.

– Кати, это не может случиться с нами! Ты не можешь умереть!

Она кивнула с печальной и смиренной улыбкой. Жизнь вытекала из ее тела – медленно, неумолимо. Простыня была вся мокрая, теплая.

– Доктор так и не сумел остановить кровотечение, Гийом, – продолжала она. – Моя последняя воля, любовь моя, – пусть мое тело упокоится в океане, сегодня же, в день Господень[11], так будет лучше и для других пассажиров. Пусть у Элизабет останется хорошая память о маме. Вспомни, столько раз ты говорил, что мои глаза в летний погожий день становятся цвета моря – зелено-голубыми, между изумрудом и бирюзой. У меня будет лучшая на свете могила.

Гийом упал на колени возле кровати, прижался лбом к груди Катрин и стал целовать ее удивительной красоты руки. Она произнесла, с трудом шевеля губами:

– У тебя есть мамины деньги. Продай все мои драгоценности, но оставь Элизабет мой крестильный медальон.

– Катрин, любимая, без тебя я ни на что не годен…

– Я буду приглядывать за вами с неба, мой хороший. И прошу, сходи за Элизабет, пока я еще могу с ней попрощаться.

Гийому понадобилось нечеловеческое усилие, чтобы оторваться от нее. Коснувшись дрожащими губами губ жены, он вышел. Не чувствуя под собой ног, он брел по коридору, пока не столкнулся с доктором, которого только тогда и заметил.

– Простите, – срывающимся голосом проговорил он. – Доктор, это правда, что нет надежды?

– Я сожалею, мсье, – ответил тот. – Преждевременные роды – это всегда риск. Ваша супруга держалась молодцом. Я как раз к ней иду.

– Катрин просит привести к ней нашу дочку. Хочу поблагодарить вас за все старания. Это так любезно с вашей стороны – то, что Катрин перенесли в лазарет.

– Капитан и я сочли это необходимым – в интересах вашей девочки и остальных обитателей спального отсека. Я сделал все от меня зависящее, чтобы помочь вашей жене, но, увы, судьба распорядилась по-иному!

Гийом только растерянно кивнул. Доктор, сочувствуя ему всей душой, потрепал его по плечу.

Элизабет только что проснулась. Родители все не шли. Она долго звала их, рыдая и стеная, пока не выбилась из сил и не уснула. Добрые слова Колетт, растроганной ее горем, делу не помогли. Добросердечная женщина и заботливая мать, она нашла куклу девочки, и та с жалобным восклицанием ее схватила. Тряпичная игрушка пахла духами, которыми обычно пользовалась Катрин.

Вернувшись, Гийом увидел девочку лежащей на койке. Колетт догадалась, что происходит, по его пустому, блуждающему взгляду.

– Папа, ты пришел! – прошептала девочка, поднимая свою темнокудрую головку. – А мама? Почему ты ее не привел?

– Идем, милая, мамочка тебя ждет. Ты крепко-крепко ее поцелуешь, – с трудом выговорил плотник.

Он взял дочку на руки под сочувственными взглядами Колетт и ее мужа, который тоже проснулся. Элизабет так обрадовалась, что сейчас увидит маму, что даже тихонько засмеялась. В ночной рубашке, с растрепавшимися волосами, она была сама невинность и детская чистота.

Гийом донес ее до самого лазарета. Доктор поджидал его у двери. Кивком он дал понять, что Катрин умерла.

– Как, уже? – вскричал Гийом в ужасе. – Господи!

И пошатнулся, ведь в душе у него все еще жила надежда, пусть и безрассудная. По этому исполненному горя восклицанию, по виноватому виду доктора девочка все поняла. Элизабет не стала ни о чем спрашивать, потрясенная неотвратимостью трагедии. Радостное нетерпение исчезло с личика вместе с улыбкой, и ее голубые глаза затуманились.

– Идем поцелуем маму, – растерянно проговорил Гийом.

Доктор распахнул перед ними двери. Возле кровати, на которой покоилась двадцативосьмилетняя Катрин Дюкен, урожденная Ларош, появившаяся на свет под черепичной крышей замка Гервиль, суетился медбрат. Можно было подумать, что молодая женщина спит, сложив руки на груди, с наспех расчесанными и уложенными волосами.

Элизабет содрогнулась всем своим тельцем. Она молила маленького Иисуса, чья история была ей известна и которого она находила таким милым, чтобы мама пробудилась. И все будет как раньше, быть может, они с родителями даже вернутся во Францию, в свой дом у реки.

– Мамочка уже на небе, моя принцесса, – шепнул ей на ухо Гийом. – Оттуда она будет нас оберегать, она обещала.

– Но она же не пробудет там долго? – с надеждой спросила Элизабет.

Она не желала признавать очевидное, ведь оно… рвало сердце. Смерть нанесла удар, Элизабет это знала и этого страшилась. В лазарете отвратительно пахло. Она навсегда запомнит это смешение запахов крови и жидкого калийного мыла, с которым только что вымыли линолеум.

Гийом опустил девочку на пол, держа за дрожащую ручонку, подвел к кровати. Элизабет погладила еще теплый лоб матери, потом встала на цыпочки и поцеловала ее в щеку. Врач нервно кашлянул, настолько эта сцена была трагичной и жалостной.

– Мама в раю, милая, – угрюмо проговорил плотник. – И твой маленький братик тоже. Мы будем молиться за них до последнего вздоха.

– Да, папочка.

Элизабет тяжело вздохнула. В уголках ее глаз блестели слезы, дыхание стало прерывистым. Она подняла свое миловидное личико и посмотрела на окружающих ее мужчин. Медбрат, мужчина лет тридцати, не выдержал и наклонился к ней.

– Если папа разрешит, мы с тобой поднимемся на палубу, – предложил он. – Солнце встает, и я слышал, как матрос что-то кричал про дельфинов. Это морские животные, они выпрыгивают из воды высоко-высоко. В одной рубашке ты замерзнешь, поэтому мы закутаем тебя в плед!

– Спасибо вам большое, – со вздохом произнес Гийом, который все никак не мог собраться с мыслями. – Ей незачем тут оставаться. А я еще побуду с женой.

Его оставили одного. И только когда дверь закрылась, Гийом наконец заплакал.

Печальная новость быстро распространилась по судну, от роскошных кают первого класса до твиндека, где теснилось более пяти сотен бедняков. Весь трагизм ситуации уложился в одну фразу: «Пассажирка умерла при родах, и новорожденный тоже, из-за шторма».

Многие искренне сочувствовали вдовцу и его шестилетней дочке. Прошел шепоток, что тела несчастной и ее малыша отдадут волнам Атлантики, как это было позавчера с умершей старухой еврейкой.

Появление медбрата и Элизабет, закутанной в отрез шотландки, моментально вызвало интерес. Несмотря на ранний час, экипаж был при деле: нужно было ликвидировать последствия разбушевавшейся стихии.

Дрессировщик в своей неизменной черной шляпе прогуливал медведя вдоль перил. Капитан «Шампани» позволил ему два променада – утром и вечером, по четверти часа каждый. Медведь ловил носом водяные брызги, размеренной поступью следуя за хозяином. Однако он повернул обратно при виде ребенка с бледным и горестным личиком.

Элизабет этого даже не заметила. Ее плечи то и дело вздрагивали от рыданий, которые очень огорчали ее спутника.

– Ну, где прячутся дельфины? – наигранно веселым тоном спросил он.

Онемев от горя, девочка с отсутствующим видом смотрела на горизонт. На нее свалилось ужасное горе, и, невзирая на то, что была еще мала, Элизабет понимала, как велика ее потеря.

– Маме хотелось посмотреть на китов, – вдруг слабым голоском проговорила она.

– На китов? Мы их часто встречаем в плаваньях, но севернее, – ответил медбрат. – Говорят, киты умеют петь, и очень красиво. Первые мореходы думали даже, что это пение сирен. Ты знаешь, кто такие сирены?

– Да, мсье, папа показывал на картинке.

Океанский бриз окончательно растрепал волосы Элизабет. Стиснув маленькими пальчиками металлические перила, она смотрела на бескрайний океан. Волны с пенными шапками вздымались высоко, с сухим шелестом ударялись о корпус, и каждый раз в воздух, навстречу золотым лучам зари, взлетал серебристый фонтан брызг.

И вдруг, довольно далеко от корабля, над водой мелькнуло серое пятнышко, а следом – еще и еще. Дельфины устроили целое акробатическое представление – с ошеломительными прыжками, сопровождаемыми пронзительными криками.

С террасы верхней палубы, где немногочисленные пассажиры распивали кофе и чай, послышались восторженные возгласы.

– Ты видела, малышка, ты их видела? – спрашивал медбрат. – Здорово, правда?

Элизабет кивнула, но только из вежливости. Ей не было дела до дельфинов, потому что ее любимая мамочка уже не могла ими полюбоваться. Душу девочки потихоньку захватывала тень, все было черно и мучительно.

– Пожалуйста, мсье, я хочу к папе, – пробормотала она.

Гийом со страхом ожидал сумерек. Ему пришлось на время оставить тело жены, чтобы позаботиться об Элизабет, как это ни было для него тяжело.

– Я обещал Катрин, что все сделаю для нашей обожаемой девочки, – объяснил он Колетт, которая сама предложила присмотреть за Элизабет. – Моя Кати огорчится, если я нарушу клятву. Она так и сказала: «Наша принцесса не должна страдать ни от голода, ни от холода». Никогда!

Он обдумывал эту дилемму, пока они с дочкой лежали вместе на койке. Элизабет прижалась к отцу и заснула, только выплакав все слезы и едва слышно высказав жалобы.

«Я обязан быть сильным, – говорил он себе. – Пройдя это испытание, я докажу свою любовь к Катрин. Но больше всего сейчас мне хочется тоже умереть и быть с ней. С моей Кати, моей красавицей, самой нежной и ласковой!»

Это был удар в самое сердце, но страдал он и как мужчина, страстно любящий свою жену. О, как бы он хотел проснуться и снова увидеть лицо Катрин, ее зеленые, с голубоватым оттенком глаза, ее губы, похожие на розовый бутон!

– Эй, мсье Дюкен! – тихонько окликнула его соседка, которая только что вернулась из столовой.

– Что?

– Думаю, вечером девочку-то лучше от всего этого уберечь. Она и так вся извелась, бедняжка, и если поведете ее наверх, будет еще хуже, – сказала встревоженная Колетт.

– Может, и так, сам не знаю, – отвечал Гийом. – Что может быть хуже для шестилетней девочки, чем лишиться матери? Но я подумаю.

– Я все понимаю… Если какая помощь понадобится, только скажите! – добавила соседка и стала приводить в порядок своего младшего, Поля.

Гийом долго взвешивал все за и против. Говорил себе, что жизнь Элизабет не будет ни легкой, ни приятной.

«И чем скорее я приму жестокую действительность, тем лучше. На работу придется выйти сразу же по приезде в Нью-Йорк. Но как быть с Элизабет? Чем ее занять с утра до вечера? Я отдам ее в школу, хотя она и не говорит по-английски!»

Едва решение было принято, как перед его мысленным взором возникло бледное лицо Катрин, умоляющей позаботиться о дочке, уберечь от всех бед.

«Нет, моя принцесса не увидит, как тело ее мамы отдадут океану. Нет, нет и нет! Элизабет такая чувствительная, нервная. Я сделаю все, что в моих силах, Кати, клянусь! В Нью-Йорке найду кого-то, кому можно доверять, кто будет присматривать за нашей девочкой».

Близилось время церемонии погребения. Он бесшумно встал, стараясь не разбудить Элизабет. Колетт, которая, похоже, не сводила с него глаз, моментально сунула ему в руки деревянные плечики с надетыми на них белой рубашкой и слегка примятым черным костюмом.

– Зато будете одеты как подобает, мсье Дюкен. Это вещи моего Жака. Он решил вам их одолжить, ведь багаж-то вы потеряли.

– Благодарю вас, Колетт, вы очень добры. Это правда, я лишился и чемоданов, и рабочих инструментов, и компаньонской трости. Она особая – с выгравированными на набалдашнике циркулем, угломером и линейкой. Я лишился подаренных отцом золотых часов. И расстраивался из-за этого – ну вы видели такого болвана? И вот сегодня я потерял Катрин, мою любимую жену. Я бы жизнь отдал, лишь бы еще раз увидеть ее улыбку – хотя бы на долю секунды!

– Держитесь, Гийом! У вас осталась дочка, – сказал бывший шахтер, который только что пришел.

Будучи трезвым, Жак, супруг Колетт, охотно заботился о близких: сердце у него было доброе. Поэтому он, не раздумывая, предложил молодому вдовцу следующее:

– Мы с Коко поселимся в Бронксе. У меня есть адрес кузена, который живет там уже два года. Если у вас что-то не заладится, попытайтесь найти жилье по соседству с нами, и Коко будет смотреть за вашей девочкой до вечера, как и за нашими сорванцами.

– Почему бы нет, Жак… Помощь мне точно не помешает.

Пробормотав эти слова, Гийом стал переодеваться в узком проходе между койками. На душе скребли кошки, он никак не мог поверить, что Катрин больше нет. Жизнь перестала его интересовать.

«Из Нью-Йорка я сразу напишу тестю. Узнав о нашей трагедии, он сможет приехать и забрать Элизабет. Во Франции она ни в чем не будет нуждаться, получит хорошее воспитание и будет жить в замке, а я – я покончу с собой, ведь в том, что произошло, только моя вина!»

Ему стало чуть легче, ведь спасение от ужасной боли, пожиравшей его изнутри, было наконец найдено. И такое простое решение! Несколько дней мучений – не больше месяца! – и он тоже уйдет, исчезнет с лица земли, как и его обожаемая Кати.

– Давайте завяжу вам галстук, – вполголоса предложила Колетт. – И не переживайте, если дочка проснется, скажу, чтобы непременно вас дожидалась.

– Не знаю, как вас и благодарить, – отвечал Гийом. – Корабельный священник меня, наверное, уже ждет.

– Держитесь, дружище! – Жак пожал ему руку. – Церемония надолго не затянется.

Гийом с убитым видом кивнул. И, все еще пребывая в сомнении, пошел к трапу.

Элизабет слушала разговор, не подавая виду, что не спит, с закрытыми глазами. Что происходит, она не понимала и, обмирая от страха и горя, прижимала к сердцу свою куклу. Из всего сказанного она осознала лишь одно: отец уходит. Он, единственный близкий человек, который остался у нее на свете, ее бросает!

– Не под счастливой звездой родился этот парень, – рассудил бывший шахтер. – А знаешь, Коко… Почему бы и мне не сходить наверх, не составить ему компанию? Потом погуляю немного по палубе.

– Конечно ступай. Ему надо попрощаться с женой, которая была такая красавица, а рядом никого и нет, чтобы поддержать в горе! Леонара и Поля я уложила, теперь займусь вязанием.

Жак удалился, сильно кашляя. Легкие у него пострадали от угольной пыли, но он все же решился попытать счастья в Америке, по примеру тысяч других эмигрантов.

– Вот горюшко! – Колетт со вздохом склонилась над содержимым плетеного чемодана, который только что выдвинула из-под нижней койки.

Элизабет с замиранием сердца вдруг осознала, что ее так и не переодели в ночную рубашку. Ей почему-то хорошо запомнился момент, когда отец помог ей надеть платьице из серой саржи, с розовыми фестонами по краю воротничка и манжет, а потом, по-мужски неловко, чулочки из черной шерсти и туфли.

– Да и нам, живым, несладко приходится, – продолжала стенать соседка, уже сидя перебирая мотки пряжи.

Девочка резко откинула одеяло, спрыгнула с полки, упала, вскочила на ноги и побежала. Кто-то из женщин окликнул Колетт:

– Девочка убегает!

– Какая девочка? Где?

У Колетт, при ее весе, встать быстро не получилось. Напрасно звала она Элизабет, та и не думала возвращаться.

А у беглянки была единственная цель – найти отца и никогда с ним больше не разлучаться. Она часто поднималась на палубу с родителями и знала дорогу. Никто и не подумал остановить Элизабет, когда она стала подниматься по узкому трапу, освещенному дежурными масляными лампами. Прижимая куклу к сильно бьющемуся сердцу, она сама удивилась, что так быстро оказалась на месте.

Первое, что увидела Элизабет, – это звездное небо, темно-синее, с желтоватыми разводами у горизонта. Потом – зажженные факелы с танцующими на ветру язычками пламени. Несколько человек окружили какой-то продолговатый предмет, завернутый в светлое полотно.

– Папа… – прошептала она. – Папа, где ты?

В ушах гудело, подступившие слезы обжигали глаза. Девочка, вся дрожа, ступила на палубу, но тут же застыла, словно пораженная молнией. Она уже видела этих людей в черном и мужчину в сутане, читающего молитву. Она едва сдержала вопль ужаса, потому что наяву переживала жуткий кошмар, от которого пробуждалась чуть ли не каждую ночь, задыхаясь во власти мучительного отчаяния. Там, в десяти метрах от нее, матросы как раз подняли удлиненный сверток и по наклонной доске, установленной в том месте, где начинался наружный трап, столкнули его в воду.

У Элизабет застучали зубы, когда она услышала плеск: океан поглотил сверток, утащил в свои глубины. Ответом ему стали хриплый стон Гийома и его рыдания. Она не усомнилась ни на мгновение: тело ее мамы сбросили в море. Перед глазами замелькали картинки из той счастливой, спокойной жизни, что была у них в Монтиньяке.

Вот ее красивая мамочка в цветастом платье. Она то и дело смеется, любит рвать цветы в саду и покрывает свои длинные золотистые волосы соломенной шляпкой. Свет внезапно погас, ночь обрушилась на корабль, мачты, дымовые трубы, безмолвную палубу и на маленькую девочку, только что лишившуюся той, кого нежно любила и кто крепко любил ее.

Глаза Элизабет широко распахнулись, и она смогла наконец закричать. Этот отчаянный зов заледенил кровь у всех присутствующих при погребении.

– Мамочка! Нет! Мамочка!

Гийом кинулся к дочке. Поймал за талию, подхватил, но на руках у него оказалась кукла – недвижимая, с безвольно повисшими головой и руками. Он упал на колени, обнимая свою ношу.

– Кати, прости меня! – сказал он. – И ты прости, моя принцесса! Я с тобой и больше никогда тебя не оставлю, обещаю!

Молодой вдовец осыпал свое дитя поцелуями. На протяжении нескольких секунд он осмеливался представить, как тело жены медленно опускается в морские глубины, потом отогнал видение. Отныне Элизабет – его единственная забота, единственное сокровище.

– Приди в себя, мое золото, – шепнул он, целуя девочку в щеку, в каштановые кудряшки. – Мы вместе откроем для себя Америку, а мамочка с неба будет смотреть на нас и радоваться.

Малышка всхлипнула, по ее телу прошла дрожь. Гийом обнял ее еще крепче, с чувством бесконечного облегчения. Он ощутил в себе новую силу и вместе с тем странную уверенность, что это Катрин ее в него вселила.

– Спасибо, любимая! – проговорил он. – Покойся с миром, моя Кати!

5

Новый Свет

На борту парохода «Шампань», суббота, 30 октября 1886 года

Услышав радостные возгласы, к которым примешивались крики чаек, Гийом проверил, полностью ли одета дочь.

Он уже упаковал их скромный багаж – большой кожаный саквояж, куда Катрин вынуждена была сложить вещи первой необходимости.

– Сейчас и мы, моя хорошая, поднимемся на палубу. Пароход прибывает в Нью-Йорк. Наше путешествие подходит к концу.

Элизабет кивнула вместо ответа, во взгляде ее голубых глаз читалась тревога. После смерти матери она двое суток не вставала с койки и отказывалась от пищи. Зато спала лучше, чем обычно, спрятавшись в отцовских объятиях. Мало-помалу она стала пить бульон, а потом и играть с куклой. Но девочка почти не разговаривала: едва слышные «да» или «нет» – вот и все, что от нее можно было услышать.

– Принцесса моя, пойми, с понедельника я выхожу на работу. Друг пообещал мне место на стройке. Будь хорошей девочкой, потерпи! Я буду вынужден оставлять тебя у Колетт. Она добрая, и ты ведь любишь Поля, ее младшего сыночка?

– Да, папочка, я буду вести себя хорошо.

Растроганный отец притянул ее к себе, приласкал. Элизабет произнесла фразу из нескольких слов – чем не повод для радости?

– Знаю, ты сильно горюешь, потому что мама больше не с нами. Она стала ангелом небесным, и чтобы ее порадовать, мы должны справляться с трудностями, я и ты.

– А мама точно там, в раю? – с тревогой спросила девочка. – Те люди в черном, они ведь сбросили ее в море.

– Не нужно было тебе это видеть, – вздохнул Гийом. – Я сожалею об этом всей душой. Но наша мама хотела быть похороненной в океане, и уже оттуда она вознеслась на небеса, чтобы навсегда остаться такой же красивой и оберегать тебя.

В задумчивости Элизабет покусывала кончик прядки волос, шелковистыми локонами спадавших ей на плечи. После недолгого раздумья она сказала:

– Папочка, у меня есть секрет. Я уже видела людей в черном и что они делали на этом пароходе. Видела в моих страшных снах.

Она поежилась, всхлипнула, а потом и расплакалась. Отец чуть отодвинулся, чтобы внимательно на нее посмотреть.

– Так эта сцена являлась тебе в кошмарах? – вскричал он. – Элизабет, ты же говорила, что ничего не помнишь!

– Так и было, пап. Я вспомнила, только когда они бросили тело мамы в воду.

Охваченная паникой, Элизабет рыдала в голос. Гийом, окончательно растерявшись, обнял ее и стал баюкать.

«Боже мой! Так вот что так ее пугало! – думал он. – Бедная моя девочка!»

Тут в памяти всплыли признания его собственной матери, сделанные много лет назад. Однажды вечером в кругу семьи Амбруази Дюкен, сидя возле камина, завела удивительное повествование о своих снах, которые впоследствии исполнились до мельчайших деталей.

«Жертвой того же феномена стала и Элизабет, – сказал он себе. – Что бы это могло значить? Что все предначертано свыше и моей Кати было суждено умереть в пути?»

Гомон на палубе усиливался. Гийом не стал расспрашивать дочь, взял ее за руку, а другой рукой подхватил саквояж.

– Сочувствую тебе, милая, и надеюсь, что теперь ничего страшного тебе сниться не будет, – сказал он, слишком взволнованный для того, чтобы дать Элизабет какое-нибудь разумное объяснение.

Она послушно последовала за отцом, как маленький пугливый зверек.

У перил собралась шумная и взбудораженная толпа. Пассажиры с восторгом смотрели на величественную и гигантскую «Свободу, озаряющую мир», расположенную на острове Бедлоу[12], в устье реки Гудзон, к юго-западу от острова Манхэттен. Был полдень, в ясном голубом небе ярко сияло солнце. Мимо проплывали другие суда, и клубы дыма из их труб наводили на мысль о флагах, развевающихся на ветру.

– Вы видели статую? Клянусь всем святым, она гигантская! – вскричал какой-то мужчина в берете.

– Шедевр! – подхватил очень элегантный господин с моноклем в глазу и свернутой газетой под мышкой. – Мы можем гордиться тем, что это Франция презентовала ее Соединенным Штатам по случаю столетней годовщины американской независимости. Открытие состоялось два дня назад, 28 октября, в присутствии президента США мистера Гровера Кливленда. Все это я узнал от капитана.

С замирающим сердцем Гийом стал бередить свою незаживающую рану. Он представил Катрин стоящей рядом и с любопытством взирающей на знаменитую статую.

– Посмотри, Лисбет! Посмотри, сколько людей на пристани и в лодках! Такое впечатление, что они нас встречают. Господи, мы в Америке!

– Папа, почему ты называешь меня Лисбет? – с едва различимой ноткой неудовольствия спросила девочка.

– Ты прекрасно знаешь почему. В Нью-Йорке это будет звучать естественнее. Моя принцесса, нас ждут и другие перемены. Мы на пороге новой жизни, в Новом Свете!

Комок подкатил к горлу, и Гийом умолк. Он только притворялся воодушевленным, надеясь увидеть на худеньком расстроенном личике дочки улыбку. Он не мог на нее наглядеться: белый ситцевый чепчик поверх темных кудрей, черты лица нежные, тонкие, на подбородке ямочка…

– Милая, мы обязательно будем счастливы, – сказал он так, словно хотел сам себя в этом убедить.

Кто-то толкнул его в бок. Гийом обернулся и увидел рядом румяное лицо Колетт. Она была в отличном настроении и тепло одета, на голове – бесформенная шляпка.

– Ну, мсье Дюкен, разве это не чудесно? Мой Жак остался с детьми, а я решила постоять тут с вами. Говорят, нас паромом переправят в Касл-Клинтон, там пункт приема эмигрантов.

Колетт коверкала незнакомые специфические слова, и с ее акцентом севера Франции это звучало забавно. При других обстоятельствах Гийом бы улыбнулся, теперь же просто кивнул.

– Я в курсе, Колетт. Судовой врач рассказал, чего ждать после высадки. Снова досмотр и медицинское обследование.

– Что ж, не буду вам надоедать, раз все сами знаете. Я-то хотела помочь… – сказала женщина.

– Прошу прощения, – спохватился Гийом, – за свою черствость. Не знаю, что бы я делал без вас, Колетт, я безмерно вам благодарен за вашу помощь. Все так непросто. Я ежесекундно думаю о жене. С каким восторгом она бы разделила всеобщий энтузиазм! Ее кончина зафиксирована в бортовом журнале, капитан указал обстоятельства смерти и дату. Моя обязанность – сообщить ее родителям, живущим во Франции. Они возненавидят меня еще больше. Они были против нашего отъезда. Господи, и оказались правы.

Слова освобождали его от невыносимого стеснения в груди. Колетт слушала, изобразив скорбную гримасу. Элизабет не упускала ни слова из их разговора. С серьезным выражением личика, прижимая к груди куклу, она наблюдала за полетом чаек. Свободной рукой она вынула из кармана своего жакета игрушечного оловянного солдатика.

И сразу ей вспомнился замок, гроза и потоки дождя за окном, детская, где к ней явился Жюстен, добрый мальчик с очень светлыми волосами. Как было бы хорошо увидеть его тут, на палубе! Будь он рядом, она бы грустила чуть меньше.

Высадка пассажиров «Шампани» растянулась на много часов. Наконец Гийом с дочкой ступили на причал на южной оконечности острова Манхэттен, в районе Саут-стрит, вместе с массой других иностранцев, переговаривавшихся между собой на разных языках.

Здесь были ирландцы, итальянцы, поляки, восточноевропейские евреи и, разумеется, французы. Шум стоял оглушительный, и кое-где дошло до драки – из-за украденного багажа или недопонятого слова.

Элизабет очень устала и шарахалась от каждого незнакомца. Гийому пришлось отодвинуть на задний план свою утрату и связанные с ней тяжелые чувства, чтобы заняться насущными потребностями. Молодой мужчина беспрестанно напоминал себе: он должен на всем экономить, уберечь свое дитя от толкотни и как можно скорее связаться с Батистом, тоже плотником и членом братства, поджидавшим его в Бронксе.

– Не бойся, милая, мы снимем на ночь комнату, – сказал он, сам себе не особенно веря.

С Колетт и Жаком они попали на разные паромы, а ведь ему гораздо спокойнее было бы, окажись они рядом. Десять дней назад они даже не были знакомы, теперь же Гийом считал их своими друзьями. Нью-Йорк его впечатлил. Все казалось чрезмерным – высота зданий, длина улиц, энергичность его обитателей.

– Если б только мама была с нами! – после продолжительных и бесплодных попыток найти дорогу вздохнул он.

Когда речь зашла об эмиграции, Катрин весело заявила, что все контакты с ньюйоркцами берет на себя, потому что хорошо говорит по-английски – в отличие от Гийома. Наконец ему повезло: спросив, как проехать в Бронкс, он добился понимания, и ему ответили на языке активной жестикуляции.

Смеркалось, когда он смог наконец уложить Элизабет на кровать в скромном гостиничном номере, предварительно обменяв деньги у бакалейщика, оказавшегося соотечественником, нормандцем, с которым познакомился случайно. Тот же торговец указал недорогой пансион на углу квартала, недалеко от своей лавки.

Девочка моментально заснула. На ужин она сгрызла яблоко. Гийом какое-то время сидел у кровати и смотрел на нее. Никогда еще молодой плотник не испытывал такого страха перед жизнью. Обхватив голову руками, сгорбившись, часть ночи он упивался своим отчаянием, горько оплакивал любимую жену, чье прекрасное тело, такое нежное, покоилось отныне на дне океана.

Вспоминались отдельные детали – разговор двух матросов на палубе, не предназначенный для его ушей, в зловещий момент, когда покойную предавали темным водам. Чем только не приходится заниматься экипажу в море! Этим двоим выпала сомнительная честь завернуть тело Катрин в некое подобие савана, утяжелив его свинцовыми дисками, для этих целей и припасенными.

Вспомнил Гийом и новорожденного – маленькое синеватое тельце, испачканное кровью. Своего сына…

– Почему, Господи? – прошептал он. – Почему? Мой мальчик должен был вырасти на американской земле, я обучил бы его своему ремеслу.

В переписке, которую он поддерживал со своим ранее эмигрировавшим коллегой, тот заверял его, что в Нью-Йорке работы хватает всем, поскольку город постоянно разрастается. Беспрерывно строятся здания, все более высокие, так что очень нужны квалифицированные рабочие и умелые ремесленники. На национальность и происхождение мало кто смотрит, и по истечении времени каждый эмигрант становится гражданином США.

Раздавленный горем, Гийом Дюкен попытался ухватиться за эту надежду. Он будет усердно трудиться, будет неутомим – первым приходить на стройку и последним уходить.

– Да, но как быть с Элизабет? – вслух, очень тихо спросил он себя. – Мы планировали, что Кати будет с дочкой, а после рождения малыша она хотела заняться шитьем – дома, в качестве подработки.

Гийом поежился – и потому что продрог, и потому что ощущал себя беспомощным в море трудностей, с которыми должен был справиться. Главным было то, что он дал жене клятву и исполнит ее.

– Завтра я встречусь с Батистом, а потом разыщу Жака и Колетт, – сквозь стиснутые зубы проговорил он. – По крайней мере, они французы, как и я, мы как-нибудь поладим.

Слегка успокоенный этой мыслью, Гийом задремал. Пронзительный крик заставил его подскочить на месте. Элизабет кричала, не открывая глаз, стиснув пальцами одеяло.

– Принцесса моя, все хорошо! Я тут, папа тут! – стал успокаивать он ее.

Гийом поспешно лег рядом, прижал дочку к себе. Она дышала прерывисто, лоб у нее был мокрый.

– Папа? Это мой папа? – дрожащим голосом спросила она.

Гийом ее поцеловал, потому что Элизабет плакала, но не осмелился спросить, что за дурной сон на этот раз так ее напугал.

В замке Гервиль, среда, 3 ноября 1886 года

Гуго Ларош возвращался с конной прогулки. Он только что проинспектировал свои виноградники, где работники уже приступили к обрезке. Идеальное время для такой важной работы, ведь обильный урожай уже собран…

Он направил лошадь к конюшням, по пути скользнув недовольным взглядом по тому месту, где некогда росла огромная ель – предмет его гордости, уничтоженный молнией. При падении двухсотлетнее дерево повредило крышу полукруглой башенки, но ее, к счастью, уже отремонтировали. Вид пня заставил его поморщиться. Он напоминал о вечере, когда все и случилось, о неумолимо яростной грозе и прощании с Катрин, уехавшей на следующее утро.

Навстречу хозяину выскочил конюх Венсан, крепкой рукой перехватил поводья. Ларош легко спешился.

– Передашь старику Леандру, чтобы посадил сирень – там, на месте старой ели. Смотреть на нее будет приятнее, чем на этот обрубок!

– Слушаюсь, мсье! Я прослежу! Мадам вас ждет.

– Ничего, подождет. Хочу выгулять кобылу, купленную этим летом. Мне нужно движение.

На исхудалом лице виноградаря отражался холодный гнев – чувство, не покидавшее его с момента отъезда единственной дочери. Венсан, краснея от смущения, все же проявил настойчивость:

– Мадам просила вас разыскать, и я как раз седлал мерина, чтобы ехать за вами на виноградник, патрон. – и тут же поправился: – Прошу прощения, мсье.

Гуго Ларош всмотрелся в физиономию слуги. Венсан в свои тридцать с хвостиком робостью не отличался, а сегодня он явно был чем-то расстроен.

– Что ж, раз так, прогулку придется отложить. Надеюсь, ты не скрываешь от меня ничего важного? Вид у тебя такой, будто ты серьезно набедокурил.

Конюх промолчал, что окончательно заинтриговало Лароша. Пожав плечами, хозяин удалился. Стоило ему войти в вестибюль, как навстречу выбежала жена, протягивая к нему руки. Адела по натуре была не очень ласкова и старательно скрывала свои эмоции, поэтому он по-настоящему испугался, увидев ее в слезах.

– Гуго! О боже! – воскликнула она, рыдая. – Наша дочь, Гуго!

Адела едва держалась на ногах и вынуждена была обхватить мужа за шею. Он не усомнился ни на миг: случилось несчастье. Чувство было такое, будто его со всего маху ударили в грудь.

– Адела, говори! Ну же, расскажи, что… – пробормотал он.

– Принесли телеграмму от Гийома, сегодня утром, едва ты уехал. Катрин умерла, Гуго!

– Умерла? – в растерянности повторил он. – Это невозможно. Нет, нет и нет! Только не моя девочка! Не Катрин!

Он довольно грубо оттолкнул жену, чтобы выместить злость на первом же попавшемся под руку предмете, коим оказалась китайская ваза, стоявшая на столике с мраморной столешницей и гнутыми ножками красного дерева. Фарфоровая вещица с синей росписью разбилась от удара о потемневший от времени плиточный пол.

– Покажи мне эту бумажку! – надрывно крикнул он. – Я поверю, только когда сам прочту, своими глазами!

Адела Ларош, без кровинки в лице, прошла в гостиную и взяла с фортепьяно прямоугольный листок бумаги, чуть смятый. Муж выхватил его, скрипя зубами, с безумным взглядом. Прочитав, издал вопль ужаса, а в краткости этого послания он увидел… безразличие.

– «Катрин умерла в родах на борту. Детали в письме. Г. Д.», – вполголоса прочел он.

– Мы не знаем даже даты смерти, – сокрушалась Адела. – И ни слова о том, где она похоронена. Наша дочь, Гуго! Наше единственное дитя! Мы никогда ее больше не увидим!

Аделе пришлось присесть: от такого потрясения у нее начался приступ удушья. Гуго Ларош, наоборот, забегал между камином и фортепиано, и его лицо превратилось в маску ненависти.

– А мы ведь предупреждали Катрин об опасностях этого путешествия, да еще на седьмом месяце беременности! – буйствовал он. – Но нет! Она бы последовала за своим мужем-деревенщиной в Китай, если б он только попросил! Попадись он мне сейчас, этот Гийом, я бы его пристрелил, как бешеную собаку. Он убил нашу дочь! Слышишь, это он ее убил!

– Замолчи, Гуго, вдруг кто-нибудь услышит, – жалким голосом попросила Адела.

Их горничная Мадлен, которая до этого момента украдкой подслушивала за створками двойной двери, ведущей в курительную комнату, тихонько удалилась. Венсан поджидал ее в кухне. Ему было любопытно, что стряслось у хозяев.

Мадлен бесшумно вернулась в кухню и рассказала о трагедии.

– Мадам Катрин умерла, – шепнула она на ухо конюху, который на данный момент был ее любовником. – И это муж-плотник ее убил, ни больше ни меньше!

– Чушь несусветная! Мсье Дюкен обожал жену.

– Страсть часто ведет к преступлению, – возразила Мадлен.

– Хочешь меня напугать, да? – тихо проговорил он, лукаво ей подмигивая. – Ба! Да мне какое дело? Я совсем не знал мадам Катрин, меня взяли в замок после ее замужества. Хотя жалко ее, конечно.

– Да, она была славная и простая – в отличие от мамаши, – вздохнула служанка. – Пойду-ка еще послушаю. Надо ж узнать, убил он ее или нет.

Венсан чмокнул ее в шею, и Мадлен захихикала от удовольствия. Ни он, ни она не заметили присутствия в комнате третьего, бесшумного как тень белокурого мальчишки, который затаился за мучным ларем[13] из древесины каштана. Жюстен пригнулся еще ниже, затаив дыхание, потом посмотрел на розовую ленту в своей руке – он сберег ее на память о красивой девочке, которую утешал в детской.

«У Элизабет теперь нет мамы, – с грустью подумал он. – Может, она вернется сюда, в замок».

Адела Ларош пыталась держать себя в руках из опасения навлечь на себя гнев мужа. Она выплачется позже, одна, в своей спальне, горюя о дочке – единственном ребенке, дарованном ей Господом. Катрин родилась красавицей – это был чудесный младенец с белокурыми волосиками, которого немедленно отдали кормилице для грудного вскармливания, а потом и няне-англичанке – таким в воспитании, как известно, нет равных.

В десятилетнем возрасте Катрин отдали на полный пансион в религиозное учреждение.

«Я мало ею занималась, когда она была ребенком, да и потом тоже. Не выказывала нежности, – укоряла себя Адела. – Катрин умерла так далеко от меня!»

Тишина, царящая в комнате, отвлекла ее от покаянных мыслей. Муж стоял у окна, сцепив руки за спиной и, судя по его позе, о чем-то напряженно размышлял. Адела знала, что для него это тяжелый удар: Гуго нежно, всем сердцем любил дочку.

– Я дождусь письма, – внезапно проговорил он. – Не знаю, сколько времени займет его доставка во Францию, но я хочу знать все подробности смерти нашей дочки. Адела, закажи мессу за упокой ее души, жители поместья должны знать, что нашей Катрин больше нет на этом свете.

– Да, Гуго, конечно я все сделаю.

– О том, чтобы оставить Элизабет с Гийомом, не может быть и речи. Он не способен позаботиться о ее благополучии. Я привезу ее сюда. Наш долг – обеспечить этому ребенку достойную и безбедную жизнь. Страшно представить, что моя внучка будет нищенствовать в нью-йоркских трущобах!

– Господи, отведи и спаси! – воскликнула Адела, вставая. – Я надеялась, что ты примешь это решение. Я не сумела уберечь Катрин, но для Элизабет стану матерью!

Ларош обернулся, страшный в своем горе. От раздражительности не осталось и следа. Глаза наполнились слезами, и он тихо застонал.

– Адела, мне так больно… – признался он. – Это невыносимо!

– Мы должны были ее остановить, Гуго, не дать ей взойти на этот проклятый пароход!

Вместо ответа он обнял жену, и та с облегчением прильнула к его крепкому мужскому плечу. Смерть дочери отняла у них все силы, опустошила души.

Мадлен подсматривала за ними в приоткрытую дверь. Увидев достаточно, она побежала в буфетную. Венсан потягивал вино из стакана.

– Хозяин хочет забрать из Америки девчонку, Элизабет! – выпалила она с порога. – Так что, мой любовничек, у нас впереди спокойные дни, а то и недели!

– А что с мадам Катрин? Убийство это или несчастный случай?

– Этого не знаю. Только оба плачут, мсье и мадам, я их такими никогда не видела.

– У них дочка умерла, Мадлен! У тебя у самой нет детей, вот тебе и не понять.

– А у тебя? Не бегает ли где-нибудь твой отпрыск, безотцовщина?

– Точно нет!

Он налил вина и ей. На своем обычном месте, за ларем, Жюстен по звукам догадался, что они целуются и о чем-то шепчутся. Он воспользовался моментом, чтобы уползти на четвереньках – до расписной деревянной панели на стене, прикрывавшей выход на черную лестницу, очень крутую и узкую. Тут было темно, холодно, стены в каплях влаги, зато вели эти бесчисленные ступени прямиком к чердачным каморкам, где столетиями проживали слуги.

Белокурый мальчик поднялся на чердак, вполне довольный известием о скором возвращении Элизабет.

Нью-Йорк, Бронкс, воскресенье, 7 ноября 1886 года

Гийом окинул взглядом жалкую обстановку комнаты, в которой они с дочкой прожили несколько дней.

– Сегодня вечером, Лисбет, мы переезжаем, – наигранно веселым тоном объявил он своему ребенку. – Батист, мой друг, нашел нам жилье на Орчард-стрит. Не такое ужасное, как это, и за меньшие деньги. И, как я посмотрю, Колетт снова забыла тебя умыть и причесать!

Как молодой вдовец ни старался, у него не получалось ухаживать за дочкой так же хорошо, как это делала Катрин. Волосы у Элизабет спутались и поблекли. Единственное платье было все в пятнах, туфли и чулочки – в сероватой пыли.

– Днем за тобой сможет присматривать жена Батиста, – продолжал он. – Поверь, она очень милая. Будешь понемножку помогать ей по хозяйству, потому что у нее шестимесячный малыш.

Сидящая на кровати Элизабет кивнула. Своим нежеланием разговаривать она очень огорчала отца.

– Ее зовут Леа, и она француженка, как и мы, – уточнил Гийом. – Ты рада?

– Да, папочка.

Гийом проверил все углы, чтобы ничего не забыть. В комнатушке не было ни проточной воды, ни даже газового освещения. Уборные располагались на улице и были общими для всех жильцов, а потому часто превращались в настоящую клоаку.

Переночевав одну ночь в семейном пансионе, он наконец разыскал Жака и Колетт, которые обосновались на втором этаже в этом вот здании, в Бронксе. Они вчетвером, с сыновьями, занимали одну просторную комнату, и бывший шахтер уговорил хозяина сдать другую, крошечную, Гийому.

– Я рад, что мы съезжаем отсюда, – тихо признался он. – Я постоянно о тебе беспокоился. С Леа все будет по-другому. И денег она столько не запросит.

Он уже застегивал большой кожаный саквояж, когда его вдруг осенило:

– Лисбет, а где мамин крестильный медальон?

– У меня его нет со вчерашнего вечера, пап, – ответила девочка.

– Как это – нет? – вспылил Гийом. – Ты его потеряла? Милая, но это же крестильный медальон твоей мамы, она просила, чтобы я передал его тебе! Предосторожности ради я надел его тебе под нательную рубашку. Кто-то его трогал, скажи? Когда вы с Полем и Леонаром играли на тротуаре, его у тебя отняли?

Элизабет заплакала, все крепче прижимая к груди куклу. Гийом смягчился. Сшитая Катрин игрушка теперь больше походила на грязный узелок.

– Ну же, попытайся вспомнить! – попросил он. – Папа повысил на тебя голос, но только потому, что это золотое украшение – единственная памятка, оставшаяся тебе от мамы.

– Я не знаю, – всхлипнула Элизабет.

Расстроенный плотник перерыл комнату сверху донизу. Времени на это ушло немного, но и толку – ноль.

– Хорошо, спросим еще у Колетт. Она могла снять с тебя медальон и забыть надеть снова. Идем! Скоро стемнеет, а нам еще долго добираться.

Гийом упрекнул себя в том, что проспал часть дня, изнуренный работой и своим горем.

– Знай, моя принцесса, мое ремесло тяжелое, – пояснил он, словно извиняясь.

Вспомнились доски строительных лесов в сотнях метров над землей, пропасть под ногами, бескрайнее пространство, постоянный страх, что упадешь и разобьешься… Без Катрин с ее жизнелюбием, любовью и нежностью Гийом ощущал себя в западне, пленником этого огромного города.

Колетт, похоже, поджидала их в темном коридоре. Стояла, уперев руки в бока, и настроение у нее явно было неважное.

– Что, мсье Дюкен, с вещичками уходите? – как всегда, нараспев проговорила она.

– Да, Колетт. Так уж вышло. Спасибо вам еще раз! Мне повезло, что вы присматривали за Элизабет. Не знаю, что бы я без вас делал.

Он слабо ей улыбнулся, прекрасно зная, что в полной мере оплатил соседке ее услуги. В кошельке почти ничего не осталось, и он уже подумывал продать одно из колечек Катрин.

– Ба! А рассчитаться? – возмутилась Колетт. – Если есть чем меня отблагодарить – за все то, что съела ваша дочка, – возьму охотно. Муж мой нашел работу на пристани, но жалованье получит не раньше следующей субботы. Да и мне придется наняться в прачечную на рождественскую неделю. Такая наша доля! Есть-то каждый день надо!

– Я думал, стоимость еды для Элизабет входит в сумму, которую вы от меня получили, Колетт, – сказал плотник.

– Если бы, мой несчастный друг! Вы же знаете, какая в этом проклятом квартале дорогая жизнь! У меня нет ни минуты покоя. Послушать мужа, так мы рискуем своей шкурой каждый раз, выходя на улицу. Может, это и правда. Кто у нас в соседях? Ирландцы, итальянцы, семьи из Африки и даже с Островов. Захочешь с кем-то поговорить – черта с два у тебя это получится!

– Мы ведь заранее знали, что Америка принимает миллионы эмигрантов на протяжении десятилетий и чаще всего они прибывают в Нью-Йорк. Большая удача, что среди них есть и наши соотечественники, французы. Кстати, Коко, вам на глаза не попадался медальон моей супруги? Он золотой, цепочка тоже. Для нас это была бы огромная потеря.

– Надо же, как не повезло! А я ей говорила, вашей девочке: «Смотри, не потеряй!», когда они с моими мальчишками играли на улице. Наверняка цепочка порвалась. И теперь вам его нипочем не найти. Вокруг одни воры!

– Какая жалость! Катрин просила, чтобы наша дочка его носила. Я загляну в понедельник или во вторник, может, вы его найдете. Сегодня у меня нет времени.

Элизабет ухватилась за отцовскую руку. Ей не терпелось уйти и никогда больше не видеть и не слышать Колетт. Гийом, который тоже торопился, отсчитал скромную сумму, которую и передал соседке.

– Больше дать не могу, – сказал он. – До свидания! Мое почтение Жаку.

– Спасибо, мсье Дюкен, обязательно передам. Жаль, что медальон потерялся.

Едва отец с дочкой переступили порог, Колетт порылась в кармане. Пальцы коснулись золотого украшения, которое она ловко стянула с шеи Элизабет вчера утром, пока ее причесывала.

– Можно подумать, девчонке пристало носить на шее золото! – пробормотала она с довольной усмешкой. – Скатертью дорога, дорогие Дюкены! Девчонка эта противная… Не улыбнется, слова не скажет.

Тяжело дыша, Колетт поднялась по лестнице на свой этаж. Совесть ее не мучила. Она даже радовалась про себя: случись какая беда, у них с Жаком и детьми есть золотишко в запасе…

Гийом и Элизабет встретились с Леонаром на тротуаре, в двадцати метрах от дома. Десятилетний мальчик уже начал приспосабливаться к оживленной жизни Бронкса. Дерзкий, хитрый, он имел все шансы стать настоящим американцем еще до достижения совершеннолетия.

– До свидания, мсье! – звонко крикнул мальчишка и помахал им рукой. – Пардон, здесь надо говорить goodbye!

Он жонглировал ярко-красным яблоком, которое неожиданно бросил Гийому.

– Это для Лисбет! – сказал он и поскакал на одной ноге дальше.

– Спасибо, ты славный малый! – крикнул плотник.

Но ответа Леонара, заглушенного грохотом экипажа, который в это время проезжал по мостовой, он не услышал. В Бронксе было очень шумно и людно. Светились витрины лавок, вечернее небо было затянуто свинцовыми тучами.

– Можно было бы нанять фиакр, милая, но это бесполезная трата денег. Зато сегодня ты как следует поужинаешь, нас пригласила Леа!

– Ты знаешь, как пройти к твоим друзьям, пап? – спросила девочка.

– Да, уже не заблужусь, не то что неделю назад. Лисбет, это в той же стороне, что и моя стройка.

Гийом злоупотреблял этим уменьшительным именем, звучащим так по-английски, но Элизабет это уже даже нравилось. Было забавно думать, что она – это не она, а другая девочка, у которой маму вовсе не сбросили в океан. И все же перед ее глазами то и дело возникал образ Катрин, такой веселой и красивой, стоящей на пороге их дома в Шаранте…

– Держись, моя принцесса, – сказал ей отец. – Идти еще далеко! Когда устанешь, возьму тебя на руки.

Теперь отец с дочкой шли по узкой улочке, которую пересекало множество переулков. Завидев их, убежал полосатый кот, второй запрыгнул на подоконник. Элизабет с огорчением вспомнила, что свою белую кошечку они оставили у соседки в Монтиньяке.

– Крепко держись за мою руку, милая, – сказал отец. – Я знаю короткую дорогу, но нам лучше поспешить!

Когда Гийом ходил по этой дороге один, он не раз замечал каких-то людей, которые наблюдали за ним из тени дверных проемов. В пятницу вечером здоровяк с рыжими всклокоченными волосами попытался даже затеять драку… Они с Элизабет не прошли и десятка шагов, как он уже пожалел, что свернул на эту улицу. Рыжий громила и три его подельщика как раз выходили из кирпичного дома.

– Давай-ка мы лучше вернемся! – тихо сказал он дочке.

Чужак с железным прутом, который он подбрасывал в руке, словно оценивая вес, выкрикнул что-то на иностранном языке, явно презрительное. И тут же бросился к Гийому, увлекая за собой остальных. Нападение было настолько стремительным, жестоким, что первый удар в плечо Гийом пропустил.

– Убегай, Элизабет! – крикнул он, не чувствуя боли, настолько испугался за свое дитя.

– Папочка! Нет! Папочка! – взвизгнула девочка.

Один бандит уже схватил кожаный саквояж. Драгоценности Катрин, деньги Аделы Ларош находились внутри саквояжа, в атласном кармашке. Разъяренный плотник тут же накинулся на похитителя и ударил его кулаком в лицо. Из носа потекла кровь, но рыжий громила в следующую секунду обхватил Гийома поперек туловища и швырнул на мостовую.

– Элизабет, спасайся! Делай, что я говорю! – крикнул Гийом дочке. – Беги! Вернись к Колетт!

Не помня себя от страха, девочка попятилась. Она успела увидеть, как здоровенный мужик ударяет ее отца железным прутом по голове, а потом в живот. Девочка услышала жуткий вопль и несколько слов, произнесенных по-французски. Она устремилась к улице, по которой они только что прошли, но на ней свернула в противоположную сторону, не заметив этого. На бегу Элизабет расталкивала людей, не сомневаясь, что все они желают ей зла.

«Папа! Мой папочка! – непрерывно шептала она. – Мамочка! Папа!»

Голова у нее шла кругом. Какая-то старушка попыталась удержать девочку, удивленная выражением всепоглощающей паники на ее лице, но Элизабет вырвалась. Но когда в груди стало невыносимо жечь, а сердце билось так, словно вот-вот разорвется, она вынуждена была остановиться. Укрытие она нашла под повозкой, прислоненной к стене вверх оглоблями. Затаившись там, словно затравленный зверек, Элизабет обхватила колесо ручонками и затихла…

Наступила ночь. Лица неисчислимого множества горожан, спешащих по своим делам, обжигал холодный ветер. И никто не замечал ребенка, чья шерстяная коричневая кофточка сливалась с кирпичной кладкой цокольного этажа.

Элизабет не желала ни о чем думать. Она проголодалась, замерзла, но эти ощущения ей были знакомы, в отличие от острой боли, терзавшей ее юную душу, стоило только вспомнить об отце, которого те люди избивали в переулке. Одно девочка знала наверняка: она оказалась одна ночью посреди огромного города.

Это было так тяжело принять, что Элизабет закрыла глаза, ища утешения в самых дорогих воспоминаниях. Перед ее мысленным взором возник дедушка Туан. Вот престарелый мельник усаживает ее к себе на колени и с лукавой улыбкой, затаившейся в уголках губ, заводит ее любимую песню: «Марианна на мельницу идет…»

Она тоже улыбается, потому что дедушка легонько подбрасывает ее на колене в такт напеву. Часто к ним присоединяется дядя Пьер со своей губной гармоникой. Его жена, молчаливая Ивонна, занята своим вязанием. И еще воспоминание: их сад с желтыми розами и лилиями, такими же белоснежными, как длинная шерстка их кошечки Мины. И, конечно же, приходит мама. Под белым фартуком у нее зеленое платье, светлые волосы заплетены в косы.

– Пойдешь со мной рвать землянику, моя принцесса? – спрашивает она. – И редиску?

Элизабет вздрогнула: ей показалось, что она ощущает сладкий запах земляники и свежий – земли. Но потом она открыла глаза, не желая вспомнить еще что-нибудь приятное из своей жизни в Шаранте, что-нибудь, где есть и ее отец.

– Папочка! Папа, милый! – едва слышно прошептала она. – Папочка, вернись!

Не может быть, чтобы он ее бросил! В Монтиньяке всем известно, что Гийом Дюкен – сильный, храбрый и хорошо дерется на кулаках. Надежда стала мало-помалу возвращаться, и Элизабет сказала себе, что все устроится – если посидеть тут тихонько и подождать.

– Папа придет за мной, и мы пойдем к его другу Батисту. Леа добрая, я буду помогать ей ухаживать за малышом.

При этих последних словах девочка невольно всхлипнула. Ее мама тоже должна была родить ребеночка тут, в Америке, только он умер… Элизабет вдруг стало очень горько, и она заплакала.

Звуки ее рыданий привлекли бродячую собаку. Она обнюхала носки ее туфелек и убежала. Элизабет утерла слезы. «Чем больше проходит времени, тем скорее придет папа!» Она убеждала себя, что он смог встать с земли и дать отпор грабителям.

Еще час девочка прислушивалась к каждому шороху, ожидая знакомых шагов. В последний раз она поела супу в обед, и теперь живот свело от голода. Яблоко Леонара она уронила на бегу в том ужасном переулке.

Между тем подошли двое мужчин, которым повозка служила ночным пристанищем. Тот, что повыше, повесил свой жилет на торчащий гвоздь. Гвоздь отвалился, и мужчина выпалил фразу на иностранном языке – ругательство по-итальянски. Перепуганная Элизабет решила, что пора бежать, дальше, дальше, дальше…

Метров через сто ее внимание привлекла вывеска. Приостановившись, девочка попыталась ее прочесть: «Bread and Cake Shop»[14]. Чудесный аромат горячего хлеба только подстегнул ее голод.

Ее заметила жена пекаря, вышла на порог своей лавки и окликнула по-английски.

– У меня нет ни монетки, – по-французски отвечала Элизабет, успокоенная сострадательной улыбкой женщины.

Понурившись, она пошла дальше, полюбовавшись немного освещенной витриной с бриошами и маленькими круглыми хлебцами.

– Wait a minute, please![15] – донеслось из-за спины.

Инстинктивно девочка остановилась. Добрая женщина протянула ей бриошь с золотистой корочкой, восхитительно ароматную.

– Спасибо, мадам, – прошептала Элизабет.

– Ты из Франция? Ты потерялся? – на ломаном французском спросила булочница.

Но Элизабет снова припустила со всех ног. Она уже никому не доверяла. Те же, кто удивлялся, увидев ее, такую маленькую, в столь поздний час одну на улице, останавливать ее не спешили. Люди боялись, что какая-нибудь банда, используя девочку в качестве приманки, грабит прохожих, которые захотят ей помочь по доброте душевной. Были и те, кто вообще не обращал на нее внимания, потому что привыкли видеть беспризорных сирот, ищущих, что бы поесть. На улицах Нью-Йорка их, предоставленных своей судьбе, были многие сотни.

Ноги у нее нещадно ныли, живот болел от голода, но Элизабет все шла куда глаза глядят. Возле какой-то лестницы она задержалась, чтобы съесть кусочек булочки, при этом то и дело пугливо озираясь по сторонам.

Наконец, пройдя еще довольно большое расстояние, она увидела впереди, в конце проспекта, за оградой, деревья. Соблазн оказался слишком велик. Она не видела их вообще – ну, или одно-два – со времени их отъезда из Монтиньяка. Словно зачарованная, девочка приблизилась к железным воротам – главному входу в Сентрал-парк.

Дома у Батиста и Леа Рамбер

Встревоженный Батист Рамбер в третий раз выглянул на лестничную клетку. Гийом запаздывал, и это его уже серьезно беспокоило.

– Твой друг мог заблудиться, – предположила его супруга. – Было бы лучше, Батист, если б ты пошел ему навстречу.

– Но ведь он уже у нас бывал, – возразил муж. – И я даже похвалил его умение ориентироваться.

– Моя картофельная запеканка совсем остынет! Ну ничего, я ее разогрею.

Черноволосая, смуглая Леа родилась в Италии, но уже двенадцать лет жила в Нью-Йорке. Когда Батист, вскоре после прибытия из родной Пикардии, с ней познакомился, она уже прекрасно изъяснялась и по-французски, и по-английски. Они поженились через несколько месяцев, дабы узаконить ее беременность.

– Я очень хочу познакомиться с его девочкой, Элизабет, – мечтательным тоном сказала молодая женщина.

– Они скоро придут, Леа!

– А если Тони проснется? Мне придется его покормить, – посетовала она.

Сына они назвали Антонио, в честь тестя, но и уменьшительное Тони, звучавшее так по-американски, быстро прижилось в семье.

– Я тоже рад, что он и Элизабет будут жить у нас. – Батист вздохнул. – Девочка еще не оправилась после трагедии, бедняжка! Гийом тоже горюет, но ради дочки старается не подавать виду. Потерять жену, да еще при таких обстоятельствах, – что может быть хуже? Вы с Катрин наверняка подружились бы.

– Я сочувствую им всей душой, – подхватила супруга. – Батист, сходи на улицу, может, что-нибудь узнаешь! Что, если с ними приключилась беда?

– Вечером в городе небезопасно – вот что меня беспокоит.

– Прихвати с собой трость-шпагу!

Плотник, который давно привык к опасностям большого города, надел пальто, поцеловал жену и, вооружившись тростью с сердцевиной в виде стального клинка, без дальнейшего промедления вышел из квартиры.

Леа успела покормить младенца грудью, убаюкать, а потом вернулась к печальному созерцанию четырех столовых приборов на круглом столе. Квартирка у них была маленькая, но чистая и симпатичная. Из окон, в просветы между высоченными зданиями, были видны огни острова Манхэттен.

Вернулся Батист. Лицо у него было хмурое, во взгляде – тревога. Поставил трость в угол у двери, снял пальто и шляпу.

– Ну что? – спросила Леа. – Тебя долго не было.

– Была драка, в четверти часа ходу от нас, в переулке. Мне рассказал один старик, причем раньше, чем я успел спросить. Напали вчетвером на одного. Я видел пятна крови на мостовой, но трупа не было.

– Думаешь, жертва – твой Гийом?

– Хотелось бы верить, что нет, Леа, но увы! С земли я подобрал вот это.

На ладони левой руки у него лежала медная пуговица с выгравированным на ней циркулем и заглавной буквой «G».

– Думаю, это пуговица с его бархатного пиджака. Тут трудно ошибиться.

– Батист, а где же девочка?

– Старик и не упомянул о ребенке.

– Dio mio, poverina![16] – вскричала Леа, в волнении переходя на родной язык.

Со слезами на глазах она перекрестилась. Батист с понурым видом смотрел на медную пуговицу. Ни он, ни она не питали иллюзий относительно участи, уготованной Элизабет, если она с наступлением ночи попала в руки банды, коих в Бронксе множество.

– Завтра сходишь по адресу, где они до этого жили! – заявила Леа, хватая мужа за запястье. – Может быть, они никуда не пошли?

– Завтра у меня рабочий день, Леа. Прораб меня уволит, если не явлюсь вовремя.

– Ладно, тогда я сама пойду, – сказала молодая женщина. – И буду молиться за твоего друга Гийома и его дочку.

В Сентрал-парке, спустя час

Элизабет затаилась за кустом бирючины, чтобы немножко передохнуть. Она какое-то время бродила по алее, обрамленной высокими деревьями, перешла через мостик с красивыми коваными перилами.

Она благоразумно обходила места, слабо освещенные уличными фонарями, и при любом подозрительном шорохе перебегала через лужайку, усыпанную палой рыжей листвой, похрустывающей под ногами.

Ее отец ни словом не обмолвился об этом просторном парке, разбитом тринадцать лет тому назад[17] в самом сердце города, там, где прежде были болота и нетронутая земля. Элизабет удивлялась, как это она сумела так быстро попасть в сельскую местность, но живая трава под ногами, листва деревьев над головой действовали умиротворяюще. Здесь ей было не так страшно.

Зевая, она встала на ноги и поплелась к деревянной скамейке под поредевшей кроной клена. Там это потерянное дитя село и, полузакрыв глаза, доело остатки сладкой булки, а потом улеглось, подняв воротник кофты, чтобы было теплее. Совсем одна, отданная на милость Нового Света, о котором ее родители так мечтали.

6

Потерянное дитя

В Сентрал-парке, понедельник, 8 ноября 1886 года

На рассвете Элизабет проснулась под птичье пение. Открыла глаза и с искренним изумлением стала рассматривать умиротворяющие пейзажи, ее окружавшие. Листья клена, трепещущие на ветру, были красивого золотистокрасного цвета. У соседних деревьев ветки были голые, за исключением сосенок и декоративных кустарников, сохранивших свою зелень.

– Где я? – прошептала она, еще окончательно не проснувшись.

Девочка медленно села. Ноги и руки у нее затекли, она очень замерзла. Неподалеку она увидела большой пруд, в котором отражалось серое небо. И тут нахлынули воспоминания и все ощущения и страхи, с ними связанные.

– Папа! – крикнула она. – Они сделали больно папе!

Перед глазами снова возникли люди, пинающие отца ногами, железный прут, крики боли и требование отца: «Элизабет, спасайся! Делай, что я говорю! Вернись к Колетт!»

Как будто она сама сумела бы разыскать здание, в котором жила Колетт с семьей… Элизабет опустила голову, как это делают провинившиеся дети.

– Папочка, я не нарочно! Я просто не туда свернула, – проговорила она и, встревоженная, вздохнула.

Маленькое сердечко девочки билось быстро-быстро: папа наверняка будет искать ее у соседки, а ее там нет! Вид небоскреба в рамке из рыжих дубовых крон подсказал ей идею. Нужно вернуться по своим же следам, и тогда она непременно окажется на нужной улице!

Элизабет спрыгнула со скамейки и пошла вперед. Чем дальше она углублялась в парк, идя по берегу пруда, тем прекраснее он ей казался. В траве гонялись друг за другом белочки с полосками на шерстке, выделывая настоящие акробатические номера. Она остановилась на них посмотреть, послушать их пронзительный писк.

Смерть матери и расставание с отцом глубоко травмировали девочку, и она интуитивно старалась об этом не думать. Будучи не по годам развитой, Элизабет словно чувствовала, что предаваться отчаянию в это утро не просто нельзя – опасно.

– Моя любимая мамочка – на небесах, а папа за мной придет, – твердила она себе.

Эхо принесло лошадиное ржание, а потом и стук копыт, и Элизабет поспешно нырнула за куст. Мимо крупной рысью проскакал всадник. Удивленная, она проводила его взглядом. Вскоре где-то далеко хрипло рыкнул какой-то зверь. Элизабет испугалась и решила, что ей нужно идти дальше, но только прячась за деревьями.

Появление мужчины в широкополой черной шляпе заставило ее замереть на месте. Он тоже ее увидел и вскрикнул от удивления.

– Вот те на! Что ты делаешь в парке совсем одна? – спросил он. – Ты же та малышка, что была со мной на одном пароходе, верно?

Альфонс Сютра улыбнулся. Элизабет сразу его узнала.

– Где твой отец? – продолжал допытываться дрессировщик. – Надо же, как рано вы ходите гулять в Сентрал-парк!

К его южному, с раскатистым «р» выговору она уже успела привыкнуть, поэтому приободрилась и подошла. Дрессировщик отметил про себя следы слез на немытых щеках, грязное платье и спутанные волосы под измятым ситцевым чепцом.

– Совсем замарашкой стала, – прокомментировал он. – Святые Небеса, что же с тобой стряслось?

Он думал о смерти ее матери, но вслух об этом говорить поостерегся.

В глаза ему Элизабет старалась не смотреть, и все же он заметил, что она украдкой поглядывает по сторонам.

– Наверное, тебе интересно, куда я подевал своего мишку? Вот, завел новые привычки: отпускаю Гарро побродить на свободе, в парке-то в этот час посетителей нет. Но это ненадолго, скоро набегут!

Мужчина вынул из плечевой сумки краюшку хлеба и впился в нее зубами.

– По первому свистку Гарро меня найдет. Очень удобно! А ты что не отвечаешь? Где твой отец?

– Не знаю, вчера вечером ему сделали больно, – едва слышно пробормотала девочка.

– Как это? Кто?

– Не знаю, – вздохнула Элизабет.

Озадаченный, Альфонс Сютра проглотил последний кусок хлеба и достал из кармана металлический свисток. Звук получился такой странный, что девочка вздрогнула.

– Стой на месте, когда придет медведь. Я сразу надену ему намордник.

Дрессировщик, с хитрой усмешкой на тонких губах, снова порылся в полотняной сумке, а потом показал девочке цепь, на которой обычно водил своего зверя.

– Одно мне ясно, моя крошка: ты в беде, – сказал он. – Бродить ночью по улицам Нью-Йорка – весьма сомнительное удовольствие. Думаю, отца ты больше не увидишь, но я могу взять тебя к себе. Подсоберу монет, и купим тебе красивое платье – будешь собирать деньги у публики! Подаяние!

– Подаяние?

Это слово напомнило Элизабет о недавнем прошлом. По воскресеньям они с родителями обязательно ходили на мессу. Мама наряжала ее в красивое розовое платье с кружевным воротничком и говорила:

– Держи, милая, монетку! Это для подаяния.

Элизабет аккуратно опускала серебряную денежку в свой маленький кошелек из бархата, с вышивкой. И когда хорист в церкви обходил прихожан с корзинкой для сбора пожертвований, она с серьезным видом исполняла свою обязанность.

– Подаяние? Как в церкви? – переспросила она.

– Нет, конечно! Это деньги, которые мне бросают люди, когда Гарро станцует, а они похлопают. Хм, может, и тебя поставить танцевать рядом с ним? Со мной от голода не умрешь, уж поверь!

Медведь появился через мгновение, раздвинув два тонких деревца. Огромный, он шел на четырех лапах, оскалив два ряда страшных зубов. Элизабет при виде него попятилась.

– Ко мне, Гарро! – приказал хозяин. – Хватит, нагулялся. Надеваем намордник. Вот, крошка, скоро и ты сможешь его погладить! Вам надо привыкать друг к дружке… Сегодня вечером пойдем к моим кузенам, я у них живу. На зиму они сняли конюшню – чтоб было где держать наших мишек. Ты проголодалась?

– Да, мсье. И пить тоже хочется.

– Так чего ж до сих пор молчала? На вот, доешь, что осталось от хлеба, и глотни из фляжки.

Гарро, в кожаном наморднике, сел на задние лапы и теперь следил за каждым движением ребенка своими черными глазами. Элизабет с удовольствием бы его погладила, но спросить позволения не рискнула.

Альфонс Сютра протянул ей хлеб, а потом и стаканчик из белой жести, в который плеснул немного розоватой жидкости.

– Это тебя взбодрит, – пообещал он.

– Спасибо, мсье! – шепотом отвечала девочка.

Безостановочно болтая, как это свойственно его соотечественникам горцам, дрессировщик опасливо озирался по сторонам. Он покинул родину с ее трудной жизнью, чтобы разбогатеть, очарованный американской мечтой так же, как и миллионы эмигрантов до него. И девчонка ему в этом поспособствует: публика больше растрогается, и его доходы от представлений возрастут.

– Лучше не попадаться на глаза полицейским, – пробормотал он после недолгого раздумья. – Если они будут что-то у тебя спрашивать, скажи, что ты моя племянница. Моя племянница Мари. Мы оба говорим по-французски, так что поверят как миленькие!

– Но ведь это ложь, – смутилась Элизабет.

– Думаешь, в сиротском приюте тебе будет лучше?

– Мсье, а что такое приют?

– Это такое место, куда забирают детей, у которых не осталось родственников. Посадят тебя под замок, будешь делать все, что прикажут. Так что лучше слушайся меня, кроха! А вон и полицейские! Двое! Легки на помине! Идем!

Элизабет рассудила так: дрессировщика она боится, оказаться взаперти в приюте не хочет. К тому же папа наверняка будет ее искать.

– Куда ты, дурочка? – воскликнул Альфон Сютра, когда она развернулась и со всей быстротой, на какую только были способны ее маленькие ножки, побежала прочь.

От вина, разбавленного водой, у Элизабет слегка закружилась голова. В правой руке она все еще держала кусочек хлеба. И никогда, никогда в жизни она не бегала так быстро…

Вскоре на холме она увидела замок[18] – красивый, как из сказки. Он очень отличался от замка Гервиль, но Элизабет решила, что там она и спрячется, если, конечно, успеет до него добежать. Срезать путь можно было через просторную лужайку, что она и сделала.

С ближнего моста как раз скатилась коляска, запряженная вороной лошадью. У лошади, скачущей крупной рысью, на морде были шоры, поэтому ребенка она не заметила и на полном скаку сбила с ног.

Послышался истеричный женский крик. Слишком поздно: одно из четырех колес экипажа уже прокатилось по неподвижному телу Элизабет.

Дакота-билдинг, спустя час

Эдвард Вулворт мерил шагами гостиную в роскошных апартаментах на четвертом этаже Дакота-билдинг, в которых они с супругой проживали вот уже год.

По уверениям покойного отца, богатого нью-йоркского банкира, тот факт, что ты живешь в этом великолепном доме новейшей постройки[19], на архитектуру которого оказали влияние готический стиль и замки Возрождения, будет должным образом впечатлять клиентуру. Его жена Мейбл очень радовалась переезду, тем более что их соседом какое-то время был сам Чайковский[20], великий русский композитор.

Эдвард в свои тридцать восемь успешно торговал зерновыми и хлопком, а также спекулировал на бирже. Он как раз раскурил сигару, но тут же положил ее на бортик хрустальной пепельницы – в комнату вошел доктор.

– Насколько все серьезно, доктор? – спросил он. – Я хотел отвезти девочку в больницу, но Мейбл предпочла, чтобы она осталась у нас. Я последую любой вашей рекомендации.

– Дорогой Эдвард, не волнуйтесь, ребенок будет жить. У нее перелом левой ноги, я сделал все необходимое, и в таком возрасте кости срастаются быстро. Еще у нее легкая контузия. Только травма головы может повлечь какие-либо осложнения. Я дал девочке ложку опийной настойки для обезболивания. Поскольку она бродила по Сентрал-парку в такой ранний час, в грязной одежде, неприбранная, думаю, это сирота. Господи, на улицах их столько! И становится все больше и больше в связи с постоянным притоком эмигрантов.

Примечания