Читать онлайн книгу «Не говори никому. Реальная история сестер, выросших с матерью-убийцей» автора Грегг Олсен

If You Tell: A True Story of Murder, Family Secrets, and the Unbreakable Bond of Sisterhood

This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency

«Преступления, совершаемые в семье за закрытой дверью, страшные и необъяснимые. Порой жертвы даже не задумываются, что можно и нужно обращаться за помощью. Эта история, которая разворачивалась на протяжении десятилетий, полна боли, унижений и зверств. Обществу пора задуматься и начать решать проблемы домашнего насилия. И как можно чаще говорить об этом». ИРИНА ШИХМАН,

журналист, автор проекта «А поговорить?», амбассадор фонда «Насилию.нет»

От автора

Воспоминания разных людей, словно фрагменты головоломки, не всегда совпадают точно. Я сделал все возможное, чтобы совместить разрозненные части этой запутанной истории с максимальной аккуратностью. При написании диалогов я опирался на следственные документы и отрывки из показаний, которые брали у участников описываемых событий в течение двух лет. Наконец, из соображений конфиденциальности я решил изменить имя Лары Уотсон.

Пролог

Все живут на северо-западе Тихоокеанского побережья.

Старшая, Никки, – в богатом пригороде Сиэтла, в роскошном доме с паркетными полами и суперсовременной мебелью. Ей слегка за сорок, она замужем и воспитывает прекрасных детей. Достаточно взглянуть на семейные фотографии в гостиной, чтобы стало ясно: им с мужем удалось построить для себя прекрасную жизнь, создать преуспевающий бизнес и сохранить верные нравственные ориентиры.

Но достаточно одного слова, чтобы для Никки ожил былой кошмар.

Она вздрагивает каждый раз, когда слышит его – слово, которое словно когтями скребет ей по сердцу, пока не потечет кровь.

Если не знать, что ей пришлось пережить, догадаться просто невозможно. Собственно, этого никто и не знает, за исключением ближайших родственников. И дело не в том, что она умело притворяется, а в ее невероятной стойкости. То, что случилось с Никки, сделало ее сильнее. Превратило в ту невероятную женщину, которой она является сегодня.

Средняя дочь, Сэми, недавно вновь поселилась в их родном прибрежном городке в штате Вашингтон, где все и случилось. Ей слегка за сорок, и она преподает в местной начальной школе. У нее вьющиеся волосы и отличное чувство юмора. Юмор – ее оружие. И был им всегда. Как и у старшей сестры, дети Сэми олицетворяют собой все, о чем только может мечтать мать. Они умные и решительные. И очень любимые.

Когда по утрам Сэми принимает душ, перед тем как отправить детей в школу и самой убежать на работу, она не ждет ни секунды, чтобы дать воде нагреться, а сразу ныряет под ледяные струи. Как Никки, Сэми накрепко привязана к прошлому. И не может избавиться от него.

Младшая сестра, как и старшие, настоящая красавица. Тори, роскошной блондинке с непокорным нравом, только-только исполнилось тридцать. Она живет чуть дальше, в Центральном Орегоне, но поддерживает тесные отношения с сестрами. Испытания, которые они вместе прошли, навеки связали их вместе. Несмотря на молодость, Тори построила прекрасную карьеру и сейчас ведет онлайн-проекты одного из главных игроков в отельной индустрии. Ее посты в социальных сетях, личных или рабочих, невозможно читать без улыбки, а то и искреннего смеха.

Конечно, она всего добилась сама, но без сестер вряд ли бы справилась.

Если вдруг в супермаркете, в отделе хозяйственных товаров, ее взгляд падает на полку с отбеливателями, она поспешно отворачивается. Ей невыносимо на них смотреть. Невыносимо вдыхать их запах. Как и сестер, ее могут выбить из колеи самые обычные вещи – скотч, обезболивающие, звук работающей газонокосилки, – возвращающие их во времена, когда мать творила с ними вещи, которые они поклялись навечно сохранить в тайне.

Они выжили, и это неразрывно связало их вместе. И пусть отцы у них разные, они на сто процентов родные сестры. Не просто единоутробные. Это родство было единственным, на что сестры Нотек могли полагаться, и единственным, что мать не сумела у них отнять.

Часть первая

Мать. Шелли

Глава первая

Есть такие города, история которых начинается с крови и предательства. Бэттл-Граунд в штате Вашингтон, в двадцати милях к северо-востоку от Ванкувера, на границе с Орегоном, – один из них. Он назван в честь печального инцидента с участием индейцев из племени Кликитат и американской армии. Индейцы, не желавшие сидеть в заточении в бараках, требовали освобождения и были готовы уступить свои территории, но во время мирных переговоров прозвучал выстрел. Индейский вождь, Умтух, погиб.

Город, построенный на землях, отнятых силой оружия и ложных обещаний, как нельзя лучше подходил для Мишель «Шелли» Линн Уотсон Ривардо Лонг Нотек.

Ведь на тех же основаниях она строила собственную жизнь.

Для тех, кто жил там в 1950-х, Бэттл-Граунд был образцовым американским небольшим городком с прекрасными школами, добродушными соседями и лигой боулинга, устраивавшей соревнования по пятницам и субботам. Мужья много работали, чтобы позволить себе дорогую машину и хороший дом. Жены в основном занимались хозяйством и воспитывали детей; некоторые со временем возвращались на работу или возобновляли учебу в Колледже Кларк, чтобы реализовать планы, от которых их отвлекли семейные заботы.

Если кто в Бэттл-Граунд мог претендовать на звание завидного жениха, так это отец Шелли.

Ростом под два метра, широкоплечий, Лес Уотсон, лучший выпускник местной старшей школы и футбольная звезда, пользовался в городке огромным успехом. Все его знали. Он был умен, умел очаровывать, прекрасно говорил и считался мастером соблазнения. Красавчик Лес, мечта каждой девушки. Совместно с матерью он владел и управлял двумя домами престарелых, а еще имел в личной собственности боулинг на десять дорожек с баром на двенадцать посадочных мест.

Тем самым, куда в 1958 году пришла работать Лара Столлингз. Она только что закончила старшую школу в Форт-Ванкувер и теперь подавала гамбургеры, чтобы накопить на колледж. Девушка собирала светлые вьющиеся волосы на макушке в высокий хвост, который задорно подпрыгивал, когда она разносила заказы. С блестящими голубыми глазами, Лара была настоящей красоткой. И умницей. Позднее она не раз повторяла, что сама не знала, что делает, когда согласилась сначала встречаться, а потом выйти замуж за Леса Уотсона.

Лес был старше ее на десять лет, но солгал невесте, которой еще не исполнилось двадцати, что между ними всего четыре года разницы.

«Он поймал меня в свои сети, – говорила Лара много лет спустя, сожалея о сделанном тогда выборе. – Подцепил на крючок, завлек обманом. Он был совсем не тем, кем казался».

Возвращение в реальность произошло в тот день, когда она завернула волосы французским узлом – как Типпи Хедрен в «Птицах» Хичкока – и официально вступила в брак с Лесом в ходе гражданской церемонии в своем родном Ванкувере в 1960 году. Присутствовали только родные Лары, хотя ее родители возражали против этого брака. У Леса имелись веские причины не приглашать никого из своих.

Когда на следующее утро зазвонил телефон, трубку подняла Лара. Звонила первая жена Леса из Калифорнии.

– Когда вы приедете за этими чертовыми детьми? – прошипела Шэрон Тодд Уотсон.

Лес никогда не говорил ей, что обещал Шэрон забрать у нее детей: Шелли, Чака и Пола Уотсонов. Такая забывчивость была для него вполне типична, и теперь Лара понимала, что ничего уже не исправить и что опасения ее родителей подтверждаются.

После того утреннего звонка Лес объяснил Ларе, что его бывшая жена, Шэрон, не может растить детей: она алкоголичка и страдает депрессией. Лара сделала глубокий вдох и кивнула головой. Да и что, собственно, она могла возразить? То были дети ее мужа, и она понимала, что должна их принять.

Но это оказалось непросто. На момент приезда Шелли было шесть лет, а Чаку едва исполнилось три. Лара взяла на себя роль мачехи; младшего сына, Пола, который был еще слишком мал, Шэрон решила оставить себе. Шелли оказалась очень хорошенькой девочкой с большими глазами и пышными волосами темно-рыжего оттенка. Однако между ней и ее братом творилось что-то странное: Чак все время молчал, и за него говорила Шелли. Ларе показалось, что она полностью контролирует мальчика.

Когда Шелли немного обвыклась в новой обстановке, то начала постоянно жаловаться, а потом возмущаться.

«Она каждый день говорила мне в лицо, что меня ненавидит, – вспоминала Лара. – Я не шучу. Честное слово, ежедневно».

Шэрон Уотсон вернулась домой в Аламиду, Калифорния, оставив двоих старших детей с Ларой и Лесом осенью 1960 года. Уехала и пропала. Она никогда не звонила и не присылала открыток на дни рождения Шелли и Чака. Не поздравляла с Рождеством. Мало что в глазах Лары могло оправдать такое отношение «с глаз долой – из сердца вон» к собственным детям, но, судя по всему, его корни уходили во времена задолго до того, как мать Шелли вышла замуж за Леса Уотсона, а потом с ним развелась.

«Она была из неблагополучной семьи, – рассказывала Лара о первой жене Леса. – Ее мать выходила замуж то ли пять, то ли семь раз, и она была ее единственным ребенком. Вроде бы ее сестра-близнец умерла при родах. Уж не знаю, правда это или нет, но мне так рассказывали».

Вне зависимости от того, что к этому привело, у Шэрон, помимо алкоголизма, имелись и другие проблемы, тянувшие ее на дно. Она вела опасную жизнь; родные поговаривали, что Шэрон подрабатывает проституцией.

Наконец, весной 1967 года Уотсонам в Бэттл-Граунд позвонили из департамента шерифа округа Лос-Анджелес. Детектив сообщил, что Шэрон убили в номере дешевого мотеля, и коронеру нужен кто-то, кто сможет опознать тело и забрать ребенка, ее младшего, Пола.

Лес не хотел ехать за сыном, зная о его психических проблемах, но Лара настаивала. Она считала, что так будет правильно. В конце концов они отправились в Калифорнию забрать его и опознать тело Шэрон.

Лес сообщил Ларе все, что узнал в полиции и у коронера.

«Она жила с индейцем, но они были бездомные, – сказал он. – Пили. Бродяжничали на Скид-Роуд. Он забил ее до смерти».

Позднее, когда прах Шэрон прислали в штат Вашингтон, ее мать отказалась забрать урну. Никто не захотел устраивать поминальную службу в ее честь. Как бы трагично это ни звучало, такой конец подходил для ее истории. В потертом старом семейном альбоме осталось лишь несколько снимков Шэрон, практически все – без улыбки. Черно-белые фото, на которых она навек застыла в своем привычном унынии.

Когда Шелли сказали, что произошло с ее матерью, тринадцатилетняя девочка не повернула и головы. Не отреагировала вообще никак. Лара подумала, что это странно. Как будто Шелли и Шэрон были друг другу чужими.

«Она никогда и не спрашивала о матери», – вспоминала Лара.

Глава вторая

Новый член семьи Уотсон привез с собой в Бэттл-Граунд уйму проблем. Пол оказался совершенно невоспитанным и поступал так, как ему заблагорассудится. Не мог усидеть за столом во время обеда. На первый или второй день после приезда Лара застала мальчика на кухне: забравшись на столешницу, он по очереди открывал все ящики в поисках еды, а все, что ему не подходило, рассыпал и разливал на пол.

«Пол вел себя как дикарь, – говорила Лара. – Как животное. И таскал с собой складной ножик. Это правда, я не шучу. Уж поверьте».

Лара делала все, что было в ее силах, но практически с самого начала понимала, что не справляется. Лес занимался бизнесом, и она не винила мужа за то, что он проводит мало времени с детьми, но выбивалась из сил, пытаясь как-то уследить за всеми тремя: злобной Шелли, своенравным Полом и молчаливым Чаком. Чак, который по-прежнему ничего не говорил, предоставляя это сестре, держался в семье особняком. Те, кто знал его мать, предполагали, что он подвергался насилию с ее стороны, хотя в 1960-х обсуждать такие темы было не принято.

«Сосед мне как-то сказал, они часто видели, как Чак стоит у открытого окна и плачет, – вспоминала Лара. – Кажется, он там торчал постоянно».

Но как бы тяжело Ларе ни было с Полом и Чаком, наибольшую проблему для нее представляла Шелли.

Уотсоны очень старались проводить время по выходным всей семьей, сосредоточившись на детях, к которым теперь добавились еще дочь и сын, родившиеся у Леса с Ларой. Летом они регулярно ездили на побережье поплавать на лодках, зимой катались на лыжах с горы Маунт-Худ. Их жизнь можно было бы назвать счастливой, если бы не Шелли.

Она провоцировала ссоры, вступала в драки и могла просто отказаться куда-то ехать или идти. Если идея принадлежала не ей, Шелли всегда была против. Она умела добиваться желаемого и выкручиваться из любой ситуации. Обычно с помощью лжи. Ее оправдания порой бывали просто смешными: например, если ей не хотелось делать домашнюю работу, она говорила, что младшие братья порвали тетрадь, в которой она все написала. Когда это уже не помогало, Шелли просто отказалась ходить в школу.

«Я старалась сделать так, чтобы утром ей легче было собираться, – вспоминала Лара. – С вечера готовила ей одежду, чтобы она не выбирала в спешке, в последнюю минуту. Ставила на стол хлопья и фрукты – пожалуйста, можно есть. Что угодно была готова сделать, лишь бы утро прошло гладко. Но ничего не помогало. Шелли не хотела делать то, что не хотела».

Наконец, мрачная и раздраженная, Шелли отправлялась в школу, и ежеутренняя битва заканчивалась.

«Потом нам позвонили с заправки за углом, по пути к школе. Сказали: «Это просто черт знает что такое! Ваша девочка повадилась заходить к нам по утрам: идет прямиком в туалет и несет с собой одежду». Потом говорят: «Мы посмотрели, а у нее тут целый мешок вещей. Она переодевается и оставляет их, а сама идет в джинсах».

Лара прыгнула в машину и поехала на бензоколонку. То, что она там увидела, ее потрясло.

Шелли и правда накопила в туалете кучу вещей. «Там было штук пять ее платьев и юбок. Все новые, красивые, просто Шелли не желала носить их в школу».

Разногласия между Шелли и Ларой касались не только одежды, хотя Лара всячески старалась отыскать к падчерице правильный подход. Когда Шелли стала старше, Лара записала ее на уроки танцев, но половину репетиций Шелли пропускала, категорически отказываясь идти. И концерты тоже.

«У нее все превращалось в проблему. Любая мелочь. Шелли вечно казалась расстроенной и угрюмой, что бы мы ни делали, куда бы ни ехали. Ничто ей было не мило. Даже если мы шли выбирать ей подарок, она все равно постоянно злилась. Я спрашивала: «Почему ты сердишься?» Она не отвечала, но я понимала по ее поведению, что, как бы мы ни старались, ей все будет мало».

Со временем поведение Шелли из презрительного и неблагодарного стало мстительным и жестоким. Она ревновала к другим детям. Любое проявление внимания к ним считала небрежением к себе. И мстила за это. Иногда даже не жестоко, а садистски. Лгала насчет других членов семьи, воровала деньги, даже попыталась устроить пожар.

Годы спустя Лара с глубоким вздохом признала: «Она могла подложить осколки стекла в обувь братьям и сестрам. Каким человеком надо быть, чтобы так поступать?»

Но пример находился у Лары прямо перед глазами. Анна, бабушка Шелли по отцовской линии, была именно такой.

Глава третья

Каждый раз, когда Лара встречалась со свекровью, Анной Уотсон, у нее по спине пробегал холодок, и она изо всех сил старалась избежать взгляда злобных акульих глаз. Анна проходила мимо, и Лара невольно вздыхала с облегчением. Да еще с каким! Анна Уотсон казалась мачехе Шелли настоящим чудовищем.

Она родилась в Фарго, в Северной Дакоте, и переехала в округ Кларк подростком. Бабка Шелли по отцовской линии была высокой и крупной, с мускулистыми руками; узловатые вены проступали у нее на шее, сбегая вниз, в вырез простой белой блузки. Анна весила больше 120 килограмм и приволакивала левую ногу, скребя ей по полу – по этому звуку люди узнавали о ее приближении. Самоуверенность Анны, как и ее габариты, подавляла всех вокруг. Она всегда и во всем была права, никто не смел с ней спорить. Даже Лес, не говоря уже о его молоденькой жене Ларе. Анна управляла одним из домов престарелых, принадлежавших Уотсонам, и там все делалось, естественно, по ее правилам. О ее стиле руководства говорили, что она «правит железной рукой».

Муж Анны, Джордж Уотсон, был полной противоположностью жены. Добрый. Обаятельный. Снисходительный, даже чересчур. На полголовы ниже ее. Джордж всегда слушался жены. Больше двадцати лет он спал в сарайчике два на два метра возле задней двери, ведущей на кухню. В доме он не ночевал, потому что Анна настаивала, чтобы муж спал в сарае.

Незадолго до того, как Лес с Ларой поженились, в один из домов престарелых, которым владели Уотсоны в Бэттл-Граунд, приехали на работу две женщины из Западного государственного госпиталя близ Такомы. Их звали Мэри и Перли, но Анна окрестила их дебилками. Она издевалась над ними, как злая королева над последними из служанок. Им давались самые унизительные поручения, какие только могут быть в доме престарелых, а таких там в достатке.

С точки зрения Лары, Анна использовала этих женщин как рабынь. У себя дома она заставляла их делать уборку, мыть посуду, натирать полы. Могла приказать немедленно бросить работу, которой они занимались, чтобы вымыть ей ноги или расчесать волосы. Если женщины исполняли ее поручения недостаточно быстро, Анна толкала их, пинала и таскала за волосы.

Однажды, заехав к Анне забрать Шелли, Лара увидела, что одна из них, Мэри, чем-то сильно расстроена. У Перли все волосы были мокрые – она обернула голову полотенцем. Лара спросила Мэри, что случилось, и та рассказала, что Анна в гневе куда-то уехала из дома, забрав с собой Шелли. Она до того разозлилась на Перли, что окунула ту головой в унитаз и несколько раз спустила воду.

Лара была поражена. Она никогда с подобным не сталкивалась.

– Но почему она так поступила? – спросила она Мэри.

– Она часто так делает, когда злится, – ответила та.

«Они обе очень боялись Анну», – позднее вспоминала Лара.

Все, за исключением разве что маленькой Шелли.

Лара начала работать в доме престарелых вскоре после того, как дети Леса переехали жить в Бэттл-Граунд. Вообще, она собиралась поступить в колледж, но эти планы рухнули с ее внезапным материнством. Поскольку школа Шелли находилась неподалеку от дома престарелых, Шелли частенько отправлялась к бабушке Анне, вместо того чтобы сесть в школьный автобус и вернуться домой. Лара звонила спросить, там ли она, и Анна начинала распекать невестку за то, что она не следит за ее внучкой, которую только у бабушки могут «нормально» накормить или искупать.

– Так ты же не умеешь! Вон она какая грязная.

Ларе приходилось держать язык за зубами – в этом она со временем стала настоящим асом.

Однажды, приехав за Шелли, Лара обнаружила, что та лишилась своих роскошных волос. Бабушка Анна стояла над внучкой с ножницами в руках и язвительно ухмылялась. Шокированная, Лара спросила:

– Ты ее толком не расчесываешь! Пришлось все отрезать!

Она обкорнала шевелюру внучки под корень. Это выглядело ужасно. Шелли сидела совсем подавленная.

– У нее очень густые волосы, – сказала Лара, прекрасно понимая, что Шелли станет винить ее за то, что натворила бабка. – Я расчесываю их каждый день, – попыталась она возразить, глядя в глаза Шелли, которая поднимала крик всякий раз, когда к ней приближались с расческой.

Бабушка Анна презрительно скривилась и, развернувшись, пошла прочь, волоча за собой хромую ногу по натертым полам. Она сделала то, что хотела сделать. Приносить несчастье другим людям было для нее любимым развлечением.

Лара поняла это уже тогда. Шелли и бабушка Анна стали неразлучными и верными соратницами. Хотя временами Шелли тоже доставалось, она считалась единственной бабушкиной любимицей. Ее тень, ее копия, внимательно следящая за всем, что делала Анна Уотсон.

Со временем Шелли покажет, какой хорошей ученицей была.

Глава четвертая

Первый удар Шелли нанесла незадолго до того, как ей исполнилось пятнадцать. Она напала неожиданно, как опытный полководец, хорошо знающий, как нанести противнику наибольший ущерб.

В один из мартовских дней 1969 года Шелли не вернулась домой из школы. Раньше ей случалось опаздывать, но в тот день все было по-другому. Она задержалась гораздо дольше обычного. Лара в своей безупречно чистой кухне раз за разом поглядывала на часы. Барабанила пальцами по столу.

Совсем растревожившись, мачеха Шелли позвонила, наконец, в приемную директора школы и от того, что ей ответили, на мгновение лишилась дара речи. Шелли не вернулась домой, потому что ее отвезли в Центр ювенальной юстиции в Ванкувере. Девочка, которой через месяц должно было исполниться пятнадцать, сообщила воспитателю в школе, что у них дома творится неладное, и она больше не может это терпеть.

– О чем вы говорите? – возмутилась Лара, когда секретарь директора отказалась сообщить ей детали. – Вы должны мне сказать, в чем дело.

– Мне больше нечего добавить, – холодным тоном ответила женщина на другом конце провода. Это встревожило Лару еще больше.

Она повесила трубку и немедленно перезвонила мужу, Лесу, в дом престарелых, велев срочно ехать домой. Голос ее звучал сухо и резко. «Сейчас же, – сказала она. – С Шелли что-то произошло».

Еще один звонок в Центр ювенальной юстиции, и Уотсоны выехали в Ванкувер, чтобы выяснить, наконец, что случилось в школе тем утром.

«Никто нам ничего не говорил», – вспоминала Лара позднее, разглядывая фотографии Шелли – сначала девочки, потом подростка. Ее красота сразу приковывала взгляд: рыжие волосы обрамляли личико с веснушчатым носом, а темные ресницы вокруг голубых глаз напоминали густотой бахрому морских анемонов. Но Ларе эта красота казалась сродни ягодам белладонны – с виду вкусные, на самом деле они таят в себе опасность.

«Я даже позвонила директору домой, но и он ничего не захотел объяснить. Я думала, Шелли что-то украла: она и раньше таскала мои вещи и деньги из кошелька. Думала, она вытащила кошелек у кого-нибудь из одноклассников или что-то в этом роде. Просто не могла представить, что она вытворила на этот раз».

Это было тяжело. Мучительно. Наверняка случилось что-то очень-очень плохое.

Когда Уотсоны добрались до Центра ювенальной юстиции в Ванкувере, то первым делом потребовали встречи с дочерью, но руководство центра им отказало.

– Шелли обвиняет вас в том, что вы ее изнасиловали, – ответил мужчина с мрачным лицом.

У Леса глаза вылезли из орбит, а лицо стало пунцовым от гнева. Но он сумел сдержаться.

– Бог мой! – воскликнул он. – Но зачем она все это выдумала?

Лара, стоявшая рядом с мужем, ощущала одно лишь отвращение. Это было самое мерзкое обвинение, какое ей приходилось слышать в жизни. Шелли славилась своей изощренной ложью, но тут она хватила через край. Для Лары не являлось секретом, что у людей могут иметься претензии к ее мужу, но насильником его никто никогда не выставлял.

– Наверное, она просто не знает значения этого слова, – выдавила из себя Лара наконец, погладив Леса по руке.

– Мы должны немедленно ее увидеть, – настаивал он.

– Ни в коем случае, – отрезал надзиратель. – Это невозможно. Здесь расследуется преступление.

– Отлично. Тогда мы звоним своему врачу. Попросим, чтобы он ее осмотрел. Сейчас же.

Семейный доктор Пол Тернер велел привезти Шелли в больницу Святого Иосифа в Ванкувере, а супруги Уотсон вернулись в Бэттл-Граунд.

Тем вечером Лора пошла к Шелли в спальню. Она даже не знала, что ищет. Возможно, ответ? Правду. Хоть что-нибудь. Как обычно, в комнате был жуткий беспорядок: разбросанная одежда, грязные тарелки… Повсюду валялись обрывки бумаги. Листы из блокнотов. Шелли считала себя поэтессой и постоянно что-то писала, но на клочках, которые подбирала Лара, не было никаких подсказок. Потратив на них некоторое время, она решила заглянуть под кровать, нагнулась и приподняла матрас. Под ним, на пружинной сетке, ее пальцы нащупали край журнала. Лара вытащила его и охнула, словно получив удар под дых.

На потрепанной обложке «Подлинных историй» красовался заголовок: «В 15 ЛЕТ МЕНЯ ИЗНАСИЛОВАЛ ОТЕЦ».

Лара почувствовала, что внутри у нее все закипает. То, что обвинение Шелли в точности повторяло содержание статьи, никак не могло быть совпадением.

– Посмотри, – сказала она Лесу, протягивая свою находку.

От гадливости и возмущения он затряс головой. Обвинение выбило почву у него из-под ног, но действия дочери внушали еще большую тревогу.

– Да что с ней такое? – несколько раз спросил он.

Лара не знала. Она никогда не слышала, чтобы люди выдумывали столь убийственную ложь. Это просто не имело смысла.

На следующее утро, когда доктор Тернер прибыл в госпиталь для проведения осмотра, Лара показала ему журнал.

С точки зрения Уотсонов, журнал являлся доказательством того, что в действительности ничего не случилось и Шелли все выдумала, прочитав ту ужасную историю. Но это был не просто очередной эпизод в драме, которую Шелли разыгрывала перед ними. Лес и Лара понимали, что им придется что-то предпринять. У них были еще дети. Лес строил успешную карьеру. Недавно он стал президентом торговой палаты. Если хоть кто-то прознает о выдумке Шелли, скандала не миновать.

– Лара, все очень плохо, – сказал Лес, пока они стояли в коридоре перед палатой.

– Это же Шелли, – ответила она. – С ней всегда так.

Через некоторое время доктор Тернер вышел к ним сообщить результаты осмотра.

– Девочку никто не трогал, – объявил он. – У нее нет никаких повреждений. Вообще ничего. К ней и пальцем не прикасались.

Тем же вечером Шелли отпустили домой, но с одним условием.

– Вашей дочери требуется серьезная психологическая помощь, – сказал Уотсонам надзиратель Центра ювенальной юстиции. – Ей нужен психолог.

К сожалению, сеансы семейной терапии и встречи с психологом один на один не принесли успеха. Шелли и думать не хотела, что у нее есть проблемы, которые необходимо решать. Даже когда ей говорили правду в лицо, она продолжала настаивать, что ни в чем не виновата. Как всегда. Лара и Лес поняли то, что в конце шестидесятых – начале семидесятых годов еще мало кто сознавал: невозможно помочь человеку, который считает, что не нуждается в помощи. Шелли так и не признала, что выдумала ту историю с изнасилованием. Похоже, она даже не понимала масштабов того, что собиралась сотворить со своим отцом.

Все выглядело так, будто она бросила гранату прямо в центр их семейного круга, и теперь наслаждалась вниманием, которое в результате получила.

Шелли хотела вернуться в старшую школу Бэттл-Граунд, но администрация отказалась принять ее назад.

– Ты сожгла все мосты, – заявил директор. Шелли смотрела на него пустыми глазами. Лес и Лара стояли рядом с ней. – Мы не хотим, чтобы ты возвращалась. Нам не нужны новые проблемы.

Услышав это, Уотсоны не на шутку разволновались. Шелли всего пятнадцать – она должна ходить в школу. Лара сразу же попыталась зачислить ее в «Энни Райт», престижную и дорогую школу-пансион в Такоме, но и оттуда пришел отказ.

– Они запросили ее личное дело, – позднее рассказывала Лара. – И отказали наотрез.

Уотсоны, обладавшие солидным доходом, готовы были отдать все что угодно, лишь бы удалить Шелли из Бэттл-Граунд и посадить за парту где-то в другом месте. Где угодно. Наконец ее удалось устроить в школу в Худспорте, штат Вашингтон, и поселить у родителей Лары, которые быстро научились ходить вокруг Шелли на цыпочках. Никто не хотел, чтобы она демонстрировала свой характер. Трудно было даже представить, что девчонка выкинет в следующий раз. Она была непредсказуемой. Могла прятать злобу под внешней заботой. Например, вызывалась помочь матери Лары с мытьем посуды, но в результате выбрасывала грязные тарелки, приборы и даже кастрюли и сковородки в мусорный бак. Находясь в добром расположении духа, Шелли ограничивалась тем, что протирала их полотенцем, вместо того чтобы мыть.

Как-то раз она объявила, что очень любит детей, и вызвалась сидеть с малышами соседей. Мало того, по ее словам, дети нравились ей настолько, что и денег платить было не нужно. Ей нравилось изображать из себя славную, заботливую девочку. Но продлилось это недолго. Вернувшись вечером домой после недолгой отлучки, соседи обнаружили, что их дети, одетые, сидят на кроватях, и выслушали рассказ о том, как Шелли забаррикадировала их в комнате, заставив мебелью дверь.

Проведя несколько недель под крышей бабушки с дедом, она начала срываться и на них. «У моих родителей никогда не было проблем с другими внуками, – говорила Лара много лет спустя после того, как Шелли вернулась в Бэттл-Граунд. – Позднее я узнала, что мои родители очень обрадовались, когда учебный год закончился, и они смогли отправить Шелли назад домой». Со временем выяснилось, что Шелли успела обвинить отца Лары в домогательствах. «Я узнала, что Шелли рассказывала соседям, будто дедушка к ней пристает. Они тут же сообщили моей маме». Лара была потрясена. «Я просто не могла понять ее вечного стремления разрушать чужие жизни».

Глава пятая

Лара Уотсон вся внутренне подбиралась каждый раз, когда в доме звонил телефон, боясь, что ей сообщат об очередной выходке Шелли – новой попытке падчерицы разрушить все, что Лара создавала с таким трудом. Лара была сильна духом. Умела ладить с людьми. Всегда надеялась на лучшее. Но даже когда Шелли не жила с ними, брак Уотсонов трещал по швам. Семейный бизнес требовал постоянного внимания, и Лес вечно пропадал на работе. Там он мог себя проявить с лучшей стороны. Лара же погрязла в рутине, воспитывая пятерых детей – двух общих с Лесом и трех от его первой жены, Шэрон. Старшие дети вносили хаос в их семейную жизнь, хоть и не до такой степени, как Шелли. Чак был по-прежнему тихим и робким. Лара часто сажала мальчика себе на колени и читала ему книги или слушала, как он делал вид, что читает ей. Но как только он пытался что-то сказать, Шелли оказывалась тут как тут и говорила за него. В школе у Чака тоже были проблемы. Пол оказался таким же записным вруном, как его старшая сестра. Шелли полностью подчинила себе Пола, а тот, следуя примеру сестры, пытался во всем контролировать Чака. Складывалось впечатление, что старшие дети объединились в банду, во главе которой встала, конечно же, Шелли.

Шелли славилась своим умением всюду устраивать раздор и хаос. С самого начала было ясно, что по возвращению из ссылки назад в Бэттл-Граунд она примется за старое, и семье это не пойдет на пользу. Половину лета Лара потратила на поиск школы, куда Шелли согласились бы принять осенью. Отовсюду сыпались отказы. Лара совсем уже отчаялась, когда ей наконец позвонили из пансиона Святой Марии в Бивертоне, Орегон, в сорока минутах езды от Бэттл-Граунд. Он располагался не так далеко, как хотелось бы Ларе, но это был лучший вариант из их очень ограниченного списка.

Позднее она призналась, что скрыла часть информации о Шелли, записывая ее в ту школу, потому что не видела другого выхода. Лара надеялась, что строгие монахини сразу поймут, когда Шелли попытается ими манипулировать, и положат этому конец.

Через несколько недель сестры начали звонить Уотсонам и спрашивать, не заберут ли они Шелли на выходные.

«По пятницам мы заезжали за ней и всей семьей отправлялись в наш домик в горах покататься на лыжах. Я старалась не пропускать ни один уик-энд, хоть это и было сложно. Приходилось терпеть, стиснув зубы. Без нее нам жилось гораздо спокойнее. Даже мальчики, с которыми тоже хватало проблем, куда лучше себя вели».

Казалось, что чем больше они делают для Шелли, тем большего она требует. А если не получает желаемого – жди неприятностей.

«Сестры не хотели принимать ее на следующий год, – рассказывала Лара. – Говорили, что у нее проблемы с поведением».

По словам сестер, Шелли могла просыпаться по ночам с криками. Таскала у других девочек домашние задания и рвала их. Воровала вещи. Вспомнила даже свою старую партизанскую тактику: подсыпать битое стекло одноклассницам в туфли.

В конце учебного года сестра-администратор школы Сент-Мэри сообщила Лесу и Ларе, что на следующий год они Шелли не возьмут.

«Мы готовы были заплатить сколько угодно, лишь бы они согласились, – говорила Лара. – Но нет. Сестры стояли на своем».

Летом в Бэттл-Граунд Шелли пошла на Лару в открытую атаку. Целыми днями говорила ей, как ее ненавидит и что желает ей лечь на кровать и сдохнуть. Лара, не в силах и дальше держать себя в руках, неоднократно напоминала падчерице, что и она тоже не подарок.

«Да что с тобой такое? – возмущалась она. – Ты вечно всем недовольна и ничего не умеешь ценить!»

Это была правда. Достаточно было посмотреть, как Шелли относилась к отцу. Он давал ей все, чего она пожелает. Несмотря на то, как она с ним обошлась, как пыталась облить грязью его имя, Лес обращался с Шелли как с маленькой принцессой.

И принцесса Шелли решила, что ей не место в Бэттл-Граунд.

Сестра Леса Уотсона, Кэти, оказалась следующей невинной и исполненной благих намерений душой, пожелавшей помочь семье Уотсонов. Шелли умела внушать людям жалость к себе и перетягивать их на свою сторону против всего мира. Ее мать убили. Отец – жестокий тиран. Мачеха над ней издевается. Кэти предложила забрать Шелли на лето после того, как девочка пожаловалась ей, что родители – особенно Лара – отвратительно с ней обращаются.

Лара подслушала часть их разговора. Собственно, Шелли и не стремилась его скрыть. Она говорила громко, чтобы было слышно всем.

«По телефону она рассказывала Кэти, какая я злая и жестокая, – вспоминала Лара. – Как я ничего ей не разрешаю и ничего не покупаю. Как оскорбляю ее».

У Уотсонов были пикап и дом на колесах; летом они собирались поехать в Диснейленд. Вся семья собрала вещи, они посадили Шелли в самолет и отлично провели каникулы без нее.

Через несколько недель Кэти позвонила сообщить, что Шелли им все рассказала. Они с мужем, Фрэнком, решили оставить «бедную девочку» на следующий учебный год у себя, на Восточном побережье, где Фрэнк, горный инженер, руководил угледобывающей компанией.

Лара поверить не могла в свою удачу. Она знала, что Шелли наврала тетке про свою жизнь в Бэттл-Граунде, но ей было все равно.

«Какое счастье! – подумала она тогда. – Бог наконец-то ответил на мои молитвы!»

Как оказалось, Восточное побережье стало для Шелли последней остановкой на кочевом пути из школы в школу и от одних родственников к другим.

– Это был ужас, – рассказывала Лара о двух годах, которые Шелли продержалась в теткиной семье. – Из-за нее у них возникли такие проблемы, что Кэти с Фрэнком в конце концов развелись.

Шелли нисколько этому не опечалилась. Она продолжала жить припеваючи. Ей не исполнилось и восемнадцати лет, когда она познакомилась со своим будущим мужем.

Глава шестая

Каждый мужчина знает, когда встречает ту самую девушку. Единственную. Ради которой готов на что угодно. Впервые Рэнди Ривардо встретился с Шелли Уотсон летом 1971 года, когда ей было семнадцать. Ничего не скажешь – настоящая красотка, эта новая девчонка. Шелли привлекла внимание многих местных парней, когда переехала жить к тетке в Моррисвилл, Пенсильвания, и поступила в старшую школу имени Франклина. Они с Рэнди начали встречаться, и это продолжалось весь ее выпускной год. Пара получилась прекрасная: Шелли с рыжими волосами и идеальной кожей и темноглазый Рэнди, унаследовавший от итальянских предков густую черную шевелюру. Но это был обычный школьный роман из тех, о которых приятно вспоминать в зрелые годы. После выпуска в 1972 году дороги их разошлись: Рэнди остался в Пенсильвании зарабатывать на колледж, а Шелли вернулась в Вашингтон, где начала работать помощницей медсестры в доме престарелых, принадлежавшем ее отцу.

Однако в конце лета школьная возлюбленная Рэнди вышла на связь. Оказалось, что она по нему очень скучает и хочет кое-что сообщить. Ее отец предлагает Рэнди работу.

– Не хочешь переехать в Бэттл-Граунд? – спросила она. – Папа готов тебя нанять техническим специалистом.

Рэнди колебался. Предложение, хоть и заманчивое, казалось очень уж неожиданным.

– Отец тебе предоставит квартиру бесплатно, – сказала она. – Сможешь быстрее накопить на учебу.

Это его убедило. За работу платили всего пять долларов в час, но, узнав стоимость обучения в колледже Кларк в Ванкувере, Рэнди решился и перебрался в Бэттл-Граунд, где Шелли встретила его с распростертыми объятиями.

Как только он приехал, стало ясно, что у семьи Уотсон на Рэнди есть и другие планы – не только как на техника. Им требовался муж для Шелли. Говоря начистоту, к моменту, когда он въехал на своей машине в Бэттл-Граунд, со свадьбой было уже решено. Рэнди не обманул их ожиданий, немедленно заглотив наживку. Шелли говорила всем и каждому, как сильно его любит. Лес принял Рэнди как родного сына. Что бы ему ни потребовалось, Лес это давал – и даже с лихвой.

Однако Рэнди чувствовал, что что-то тут нечисто. Слишком уж отец Шелли торопился спихнуть дочь с рук.

«Они так спешили, что Лес даже выбрал мне свидетеля на свадьбе – у меня-то в тех краях друзей не было, – рассказывал Рэнди. – Все случилось очень быстро». Рэнди не был совсем уж тюфяком, но тут решил плыть по течению. «Я просто согласился – пусть будет как будет».

Никто из друзей и родных Рэнди не приехал на свадьбу. Позднее оказалось, что причина была проста: Шелли не отослала им приглашения.

Шелли с Рэнди, оба девятнадцатилетние, поженились в феврале 1973 года в методистской церкви в Ванкувере. На Шелли было длинное белое платье с высоким воротником – той же модели, что на Оливии Хасси в роли Джульетты в фильме 1968 года. Для жениха Шелли выбрала розовый смокинг. Прием устроили в старинном поместье Саммит-Гроув, в Риджфилде. Гости говорили, что церемония была великолепная – именно такая, о какой мечтала Шелли. Новобрачные, хоть и совсем юные, явно очень любили друг друга. По крайней мере, Рэнди так думал.

Медовый месяц молодожены провели в домике Уотсонов в горах Орегона – том самом, который Шелли так ненавидела в детстве, – а потом получили в свое распоряжение сорокафутовый трейлер, принадлежавший семье. Шелли была недовольна таким жильем, но Лара напомнила падчерице, что это всего лишь отправная точка для их дальнейшей жизни с Рэнди. Пока что у них нет доходов, чтобы позволить себе настоящий дом.

– Но я не хочу жить в трейлере! – раз за разом повторяла Шелли.

Вскоре после свадьбы она начала жаловаться на сильные менструальные боли и пропускать смены в доме престарелых. Ее «неприятности», как она их называла, тянулись практически весь месяц. Она являлась на работу, потом уходила, и так раз за разом. Наконец, как тяжело ему ни было, Лес принял решение уволить дочь.

«Работа и ответственность никогда не были ее сильными сторонами», – говорил Рэнди позже о своей молодой жене.

Шелли устроилась на работу к другим родственникам, тоже в дом престарелых. Однако там ситуация с прогулами повторилась, и ей указали на дверь.

«Она вернулась к отцу, – вспоминал Рэнди. – Ну прямо как шарик для пинг-понга».

В конце концов ее уволили окончательно и бесповоротно, но дома Шелли тоже никакой пользы не приносила. Она не готовила. Не наводила порядок. Единственное, что Шелли делала, это сочиняла разные сплетни и говорила всем, что им надо делать, а также без стеснения требовала того, что, по ее мнению, она заслуживала.

В этом Шелли была очень похожа на свою бабушку Анну.

Когда ей захотелось новую машину, она сделала то же, что и всегда, – обратилась к отцу. Неважно, что она едва не лишила его доброго имени, а то не причинила бед и похуже, сообщив властям, что он ее изнасиловал. Шелли считала, что об этом давно забыто. В действительности Уотсоны просто боялись ее и того, что она может натворить. Легче было давать Шелли то, что она хочет, лишь бы ее не будоражить. Если Шелли хотела пойти в кино, или на концерт, или на какой-нибудь праздник в городе, они немедленно отсчитывали ей нужную сумму.

Конечно, даже у Уотсонов были свои пределы. Лес преуспевал, но деньги не сыпались на него с неба.

С новой машиной Шелли еще раз показала отцу и мачехе, на что готова пойти, чтобы добиться желаемого.

– Папа, я только такую машину хочу! Она мне просто обязательно нужна!

Лес согласился и поехал в Ванкувер посмотреть, что сможет найти. Но домой он вернулся не с «Фольксвагеном». В Бэттл-Граунд Лес приехал на автомобиле, который показался ему еще лучше, – это был почти новый бледно-розовый «Бьюик», кабриолет.

Шелли прищурилась и покраснела от гнева, став на несколько тонов темней цвета машины. Она топнула ногой. И устроила такой скандал, что в доме тряслись стекла. Кричала на отца, что он ей купил «тарантас для старых дев».

Лес был в растерянности. Он понимал, что просчитался, но такой реакции не ожидал.

Рэнди полагал, что машина прекрасная, но убедить в этом жену не мог. Шелли была безутешна.

То, что случилось дальше, потрясло всю семью.

Вечером Рэнди обнаружил Шелли бездыханной, в окружении пустых упаковок из-под снотворного и бутылки со спиртным. Когда он не смог привести ее в чувство, то в панике позвонил Уотсонам, и Шелли немедленно отвезли в Мемориальный госпиталь в Ванкувере. Все боялись, что она не выживет. Дежурный врач в отделении скорой помощи промыл ей желудок и сообщил родным, что в нем нашел.

«Она выпила пару таблеток аспирина, и все, – рассказывала Лора годы спустя. – Совсем немного. Никакого снотворного».

Однажды, вернувшись с занятий в колледже Кларк, Рэнди обнаружил их трейлер разгромленным, а жену в крови. Он бросился к ней.

– Какой-то мужчина ворвался в дверь, – всхлипывала Шелли. – Он напал на меня. Изнасиловал. – Она показала мужу царапины на лице. – Потом схватил твое ружье и убежал.

Рэнди позвонил шерифу округа и отцу жены. Оба примчались через пару минут. Рэнди с Лесом остались снаружи, пока шериф допрашивал Шелли в трейлере.

Немного погодя, он вышел оттуда и с мрачным лицом сказал, что Шелли сама себя поцарапала. Никакого нападения не было. Он одарил Леса с Рэнди презрительным взглядом и сказал, что заводить на нее дело не будет.

«Стала опять говорить, что ее изнасиловали, – рассказывал Рэнди. – Мол, шериф заставил ее отказаться от обвинения. А еще сказала, что видела, как тот мужчина закопал ружье неподалеку от дома».

В доказательство своих слов Шелли отвела мужа и отца к тому месту, где оно лежало.

– Вот здесь, – указала Шелли. – Здесь он его спрятал.

Рэнди не поверил ни слову из ее истории. И его тесть, судя по всему, тоже. А мачеха Шелли и подавно.

Шелли просто не хотелось больше жить в трейлере. Он был недостаточно для нее хорош. Боже, она же дочь Леса Уотсона! Она заслуживает лучшего.

«Она сказала, ей опасно дальше там жить, – закатывая глаза, вспоминала Лара спустя много лет. – Нет, ей нужен был красивый домик прямо в городе».

Шелли продолжала получать все, чего хотела. Она вела себя так, будто весь Бэттл-Граунд находился у нее в собственности. Оставляла неоплаченные счета на заправке и в магазинах. Подписывала чек за чеком. Со временем ее задолженность разрослась до таких размеров, что владельцы потребовали деньги с Рэнди. Он велел им никогда больше не давать ей ни пенни в долг, и они согласились. А потом все повторилось еще и еще.

Теперь Рэнди понимал, почему Лес так спешил принять его в семью. Он не просто выдавал замуж дочь, а перекладывал на чужие плечи огромную проблему.

Когда летом 1974 года Шелли объявила, что беременна, все ненадолго вздохнули с облегчением.

Родители Рэнди сообщили, что хотят приехать из Пенсильвании к ним в Вашингтон, привезти подарки для ребенка и поздравить будущих родителей со скорым прибавлением.

Шелли была категорически против их приезда. Но Рэнди стоял на своем. Они едут – и это не обсуждается. Когда супруги Ривардо наконец прибыли, Шелли заперлась у себя в спальне. И ни разу не показалась оттуда за все время, что родители Рэнди провели у них в гостях. Ему было очень неловко, но он постарался сделать так, чтобы семья хорошо провела время и без нее.

Расплата не заставила себя ждать. Родители привезли им в подарок детские книги, оставшиеся после младшего братика Рэнди, но те куда-то подевались. Рэнди нигде не мог их найти. Шелли говорила, что понятия не имеет, что с ними случилось. Они перерыли весь дом, но так ничего и не нашли.

После того как родные Рэнди уехали, он решил попробовать домашние конфеты, которые прислал ему дед. Тот готовил их тысячу раз. Рэнди откусил кусочек и тут же выплюнул. На вкус – сплошная соль. Он позвонил деду сообщить, что тот напутал с рецептом. Старик не мог понять, что не так, – все остальные родственники ели конфеты, и те были очень вкусные. Единственная плохая порция оказалась в коробке, предназначавшейся для Бэттл-Граунд.

Когда выяснилось, что сестра Рэнди забыла у них дома кое-какие недавно купленные вещи, Шелли предложила отправить их ей по почте. Посылка пришла нетронутой. А вот ее содержимое – не совсем. Кто-то ножницами изрезал всю одежду.

Шелли сказала Рэнди, что понятия не имеет, как такое произошло. «Наверняка это кто-то на почте», – пожала она плечами.

Часть вторая

Сестры. Никки и Сэми

Глава седьмая

Love Will Keep Us Together дуэта Капитан и Теннилль и Jive Talkin’ Би-Джиз играли на повторе в кассетнике Шелли Ривардо, когда в феврале 1975 года ее дочь Никки появилась наконец на свет. Шелли никак не могла дождаться родов. Уже много недель она жаловалась на неудобства, связанные с беременностью, и на то, что навсегда лишится прежней фигуры.

Похожая на мать как две капли воды Никки была красивейшим в мире ребенком. Все так говорили, включая Шелли, считавшую дочку идеальным продолжением самой себя. Она только и говорила о том, какое это счастье – быть матерью. Какие у нее большие планы на счет будущего Никки. Те, кто знал Шелли ближе, воспринимали ее слова скептически, но все-таки надеялись, что ребенок заставит ее повзрослеть.

Вместо того чтобы вернуться с младенцем домой в Бэттл-Граунд, Шелли решила, что для Никки будет лучше сначала немного пожить в шумном доме ее родителей в Ванкувере. Лара не понимала, обусловлено ли это решение равнодушием Шелли или, наоборот, заботой о ребенке. За исключением своего катастрофического опыта в качестве няньки, когда Шелли присматривала за соседскими детьми в Худспорте, больше она никогда не занималась малышами.

«Думаю, она и младенца на руках ни разу не держала», – говорила позднее Лара.

Сама она была полной противоположностью падчерице. Лара была создана для материнства и очень обрадовалась, став бабушкой. Впервые ощутив, как Никки пинается у Шелли в животе, Лара прозвала ее Топотушкой, как зайца из мультика про Бемби, и с того самого момента полюбила всей душой.

Лара думала, что Шелли с ребенком побудут у них несколько дней, но прошло три месяца, пока Рэнди наконец не явился и не увез их обратно в Бэттл- Граунд.

Лара каждый день ездила навещать внучку. «Я ей не доверяла», – говорила она, имея в виду Шелли.

Рэнди тоже не доверял жене. Скандалы в семье Ривардо вспыхивали все чаще. Жена перестала пускать его ночевать домой. Все, что он зарабатывал, Шелли тратила на свои прихоти, не заботясь о нуждах семьи.

Однажды он сказал Ларе то, что она запомнила на долгие годы. «Шелли хорошо обращается со мной, только когда рядом другие люди».

Рэнди спал в своей машине – теперь практически ежедневно. Шелли нужна была только его зарплата, которую она требовала аккуратно передавать ей каждую пятницу. Он зарабатывал немного. Совсем немного. Даже с учетом того, что им не приходилось платить за жилье, денег все время не хватало. Шелли, привыкшая добиваться своего, пожаловалась отцу, и Лес Уотсон устроил так, чтобы деньги Рэнди доставлялись сразу его дочери. «Так они хотели привязать меня к ней», – говорил Рэнди позднее.

Очень скоро Рэнди понял, что дальше так продолжаться не может, – он очень любил Никки, но видел, что их брак, который и раньше не был особо крепким, теперь рушится на глазах.

Лара не винила Рэнди за то, что он бросил семью и ушел от ее падчерицы. Никто не винил, кроме самой Шелли.

Родители прислали Рэнди деньги на билет, и он уехал из Вашингтона – от Шелли – при первой же возможности. «Мне хотелось все начать с чистого листа», – говорил он. Тем не менее, когда две недели спустя Шелли позвонила ему в родительский дом и стала уговаривать помириться, Рэнди согласился, чтобы они с Никки приехали и поселились с ним и его семьей. Он скучал по дочери и беспокоился за нее больше, чем за их отношения с Шелли.

Воссоединение продлилось всего две недели. «Даже мои бабушка и дед были в шоке от ее поведения. Она вела себя так, что я понял – остается только развестись».

Шелли отплатила тем, что начала скупать все подряд и отправлять Рэнди чеки. Он оказался по уши в долгах, но ей было наплевать. Рэнди отослал ей чек на возмещение налогов, который следовало подписать им обоим, сказав, что эти деньги пойдут на выплату сделанных ею долгов. Но ничего не вышло. Шелли обманула Рэнди и попросила кого-то подделать его подпись.

А потом внезапно пропала. Лара обзванивала родственников и знакомых. Всех, кого могла вспомнить. Она волновалась за ребенка.

«Я раз за разом набирала номер Шелли, – говорила она. – Но никто не отвечал. Я повсюду разыскивала ее. Пыталась увидеться с ней, но ее не было дома, и телефон не отвечал. Она перестала притворяться любящей матерью. Устроилась работать официанткой в бар на Мейн-стрит в Ванкувере, и ей, похоже, этого хватало».

По прошествии некоторого времени родственница из Бэттл-Граунд сказала Ларе, что лучше ей приехать и забрать Никки, за которой та присматривала.

Шелли действительно куда-то пропала. Никто не знал, где она и что делает, но, честно говоря, в ее отсутствие Уотсонам жилось гораздо лучше. Меньше скандалов. Меньше волнений. Меньше всех тех вещей, от которых у ее близких постоянно сжималось сердце.

Прошел почти год, прежде чем Шелли вернулась, чтобы забрать дочь у Лары. Она никак не объяснила свое отсутствие. Просто явилась к ним домой и забрала Никки. Лара очень любила девочку. Хотела оставить ее себе – отобрать у Шелли, удочерить и вырастить в любви и заботе.

Лара была готова на все, чтобы сохранить связь с внучкой.

В 1978 году, когда Никки было три года, ее мать в стихах описала свои чувства к дочери.

Шелли поставила сердечки вместо точек над буквой i и под восклицательными знаками – они символизировали ее безграничную преданность малышке. Она писала о том, как личико Никки привносит радость в ее уныло тянущиеся дни.

«Мордашка, милее которой нет… и смех… как лесной ручеек…

Славная ямочка на подбородке… волос золотое руно…

И глазки – большущие, карие… что ярко от смеха блестят».

«…она уже у меня в шкатулке! О нет, в кошельке! Ой, помада!

Проказница снова придумала что-то, и выходке очень рада».

«О Никки, хоть время летит все быстрей, но наша любовь навечно!»

В то время Шелли разыгрывала сценарий «мы с дочкой против всего мира». Она говорила Никки, что отец их бросил, а дедушка и бабушка с отцовской стороны совсем ее не любят. При этом Шелли держала девочку в объятиях и смотрела на нее полными слез глазами, но потом добавляла, что это не страшно, потому что сама она очень-очень ее любит.

Естественно, все это оказалось ложью. Годы спустя Никки нашла целую кипу писем от отца и его родителей, а еще узнала, что они всегда отправляли ей подарки на день рождения и на Рождество, но мать срывала с них именные бирки и говорила, что это от нее.

Лара и Лес беспокоились, что Шелли оставляет ребенка одного, уходя из дома, поэтому часто заезжали в ее квартиру в Ванкувере, чтобы проверить, как у Никки дела. Однажды они встретили там Дэнни Лонга, который жил через лестничную клетку от Шелли. Лара знала мать Дэнни, потому что та частенько играла в боулинг в «Тайгер-Лейнс». Дэнни был худой, с длинными темными волосами и обаятельной улыбкой. Он сказал, что у него есть ключи от квартиры соседки.

«Наверное, вы близко знакомы с моей дочерью, раз она оставила вам ключи», – заметил Лес. Дэнни пробормотал в ответ что-то неразборчивое и впустил их в квартиру.

Шелли и Никки там не было, но Уотсонам попалась на глаза коробка, полная вещей, украденных из их домика на Маунт-Худ, а также связки ключей от их дома и их машин, пропавшие у Лары из сумочки несколько недель назад.

Вскоре после этого Шелли и Дэнни переехали в дом в Бэттл-Граунд, который бабушка Анна давно обещала своей любимой внучке. Шелли была уже беременна вторым ребенком. Они поженились в маленькой часовне близ здания суда в Ванкувере 2 июня 1978 года. В свои двадцать четыре года Шелли второй раз была замужем. Пару месяцев спустя, в августе 1978‑го, на свет родилась Саманта. Она была очень хорошенькая – блондинка с большими выразительными глазами.

Дэнни хорошо обращался с девочками, но давил на Шелли сильней, чем она привыкла. Парочка постоянно скандалила и дралась. Тарелки, летающие по воздуху. Крики. Хлопанья дверью. Бесконечные истерики. Один раз, когда Лара была у них в гостях – довольно редкий случай, – она заметила следы кулака на оштукатуренной стене. Вроде бы, подозрение должно было в первую очередь пасть на Дэнни, но в действительности Лара не была уверена, кто из взрослых мог так ударить в стену, что там остались вмятины.

Брак Шелли с Дэнни был таким же шатким, как с Рэнди, и закончился так же. Когда Дэнни после ссор сбегал из дома, чтобы немного остыть и прийти в себя, Шелли сажала детей в машину и ехала его искать.

Позднее ее семья вспоминала, что ей всегда нравилось кого-нибудь преследовать.

С появлением Дэнни Шелли потребовала, чтобы Никки называла его папой.

И Никки послушалась. Когда настало время записывать ее в школу, Шелли указала в документах фамилию своего нового мужа. Никаких формальностей – хватило просто ее слова, мол, она создала новую счастливую семью. И все.

Спустя пять лет после свадьбы с Дэнни Шелли позвонила отцу и сказала, что ей нужны деньги для развода. Пожаловалась, что Дэнни ей изменяет. Как обычно, Лес не стал спорить. Ради Шелли все что угодно.

На дворе был 1983 год, и в свои двадцать девять лет Шелли закрутила новый роман.

«Я всегда считала Дэнни своим отцом», – вспоминала позже Никки. Но Шелли, стоило ей избавиться от Дэнни, положила глаз на симпатичного Дэйва Нотека.

«Помню, как мама привела его к нам домой в Бэттл-Граунд и сказала, что это наш новый папа. Я ненавидела его, потому что любила Дэнни. А потом ни с того ни с сего мы вдруг переехали в Реймонд».

Даже теперь Никки не может избавиться от воспоминания, которое преследует ее, подобно призраку.

Это случилось незадолго до переезда в Реймонд. Она спала в своей кроватке у них в доме, рядом с домом престарелых в Бэттл-Граунде. И проснулась от того, что не могла дышать – кто-то прижимал к ее лицу подушку. Никки начала кричать, звать мать, и тут, буквально мгновенно, появилась Шелли.

– Что случилось? – спросила она. – Детка, что с тобой?

Никки, рыдая, сказала, что кто-то душил ее подушкой.

– Тебе приснился плохой сон, – отвечала Шелли.

Шелли смотрела в глаза своей маленькой дочке и убеждала ее, что она ошибается. Она не собиралась уступать. Не собиралась соглашаться. Она, как всегда, была права.

Тот эпизод навеки запечатлелся в памяти Никки. Скорость, с которой мать отозвалась. Странное выражение ее лица, скорее, заинтересованное, чем озабоченное.

Позднее Никки не раз задавалась вопросом, был ли это первый случай, когда мать намеренно пыталась свести ее с ума, и делала ли она то же самое с другими людьми.

Глава восьмая

Древесина. Устрицы. И десятилетия спустя марихуана.

Дождливый и туманный округ Пасифик в штате Вашингтон всегда выживал за счет природных ресурсов. Его история шла зигзагами с тех самых пор, как первые белые поселенцы обосновались в этом сыром и ветреном уголке на юго-западной границе штата в 1850-х. Кажется чуть ли не оскорбительным называть его жителей суровым племенем, но таковы они есть. Изобилие в краях, где река Уиллапа со своими многочисленными притоками вливается в Тихий океан, никому не давалось даром – его требовалось заслужить. Триада городов – местная столица Саут-Бенд, Реймонд и Олд-Уиллапа – образует костяк округа. Большие особняки высятся на холмах над бухтой, открывающейся в океан. Они напоминают о временах былого процветания, сменившегося упадком, который рано или поздно наступает везде, где экономика строится на природных ресурсах. Только здание суда в изысканном стиле изящных искусств, с витражами, до сих пор собирает массу народа – там выдаются пособия по безработице.

Земли вокруг реки Уиллапа, хоть и неуютные, не чужды популярной культуре. Многие их обитатели оставили в ней свой след. «Нирвана», образовавшаяся в Абердине, по соседству, свой первый концерт сыграла в Реймонде – городке с населением меньше трех тысяч человек. Поэт Роберт Уэллс, написавший «Рождественскую песню» для Мела Торме и главную тему для телевизионного «Шоу Пэтти Дьюк», вырос в этих местах. Писатель Том Роббинс написал свой первый роман, «Новый придорожный аттракцион», в Саут-Бенде.

Тем не менее большинство тех, кто здесь живет – кто вырос среди опилок и устричных раковин, – ничем не знамениты. Скорее, наоборот. Они с трудом сохраняют достоинство, сражаясь за выживание на своих скудных почвах.

Дэйв Нотек был местным мальчишкой, уроженцем округа Пасифик, и первые четыре года жизни провел в близлежащем Лебаме, пока его родители, Эл и Ширли, не переехали вниз по Элк-Крик, в небольшой деревянный дом в Реймонде. Эл был лесорубом, но даже для него работа находилась не всегда. Жили Нотеки небогато. Дэйв, его брат и сестра сами мастерили себе игрушки – луки и стрелы из щепок и куриных перьев. Деревенские ребятишки, как Нотеки, сразу выделялись в школах Реймонда – их одежда была поношенной и обычно не в лучшем состоянии.

«Пару раз в начале учебного года я являлся в школу в том же, в чем проходил весь прошлый год, – вспоминал он. – Не в упрек моим родителям – они трудились изо всех сил. Просто у нас не было денег».

Дочь работника с лесопилки, Ширли, сначала подрабатывала на устричном заводе, а потом устроилась в универмаг «Си Джей Пенни».

Из трех детей Эла и Ширли Дэйв был самым строптивым: затевал драки, таскал отцовские окурки, а в четвертом классе даже попытался с приятелем сбежать из дома. Отец за это наказывал его так, как когда-то наказывали его самого, – ремнем для правки бритвы. Дэйв не раз испытал на себе его хлесткие удары, но на отца не сердился – наказания были заслуженные. Так уж полагалось в их краях.

Жизнь в Реймонде в те времена кипела: лесопилки работали в три смены и бесконечные караваны грузовиков с древесиной день и ночь текли по дорогам. Река была запружена громадными бревнами, которые сплавляли по воде.

В 1971 году Дэйв закончил старшую школу Реймонда – именно там образовалась знаменитая команда «Чаек» – и решил, что пойдет по отцовским стопам и станет лесорубом, хотя отец и пытался его переубедить. «Папа не хотел, чтобы я этим занимался. Очень уж тяжелая работа. Но все закончилось тем, что я все-таки пошел рубить лес». Он проработал на лесоповале около года, а потом ушел в армию. «Мне не советовали становиться лесорубом, как отец, но я записался в армию, как он, и научился водить тяжелую технику. И этим занимался потом двадцать два года – ездил по лесу на бульдозере».

Служба в армии придала Дэйву уверенности в себе. По возвращении домой после контрактов на Гавайях и на Аляске Дэйв Нотек вдруг стал завидным женихом. Он был симпатичный, крепкий, освоил на Гавайях серфинг. Добродушный и покладистый, Дэйв умел и повеселиться. И, самое главное, работал на гиганта лесной промышленности, компанию «Вейерхаузер». Вернувшись из армии, он вступил в несколько студенческих братств, в том числе «Лосей» и «Орлов», и его популярность взлетела до небес. У него были романы с парой местных красоток, но они ни к чему не привели. «Девушки были чересчур настойчивы», – с улыбкой вспоминал он позднее.

Тогда он еще не знал, насколько опрометчивый выбор ему предстоит сделать.

Не было никакой особой причины, по которой в одну из суббот, в конце апреля 1982 года, Дэйв Нотек решил прокатиться на пляж Лонг-Бич в штате Вашингтон. Погода была не пляжная – тепло приходит на побережье Вашингтона не раньше августа. Дэйву, недавно порвавшему с подружкой, хотелось выпить пива и немного отвлечься. Садясь в Реймонде в свой оранжевый «Фольксваген-серф-багги» и катя по шоссе, он все еще решал, куда лучше свернуть – направо в Вестпорт или налево на Лонг-Бич. Лонг-Бич победил.

В пляжном баре «Белая ворона» сидели парни, привыкшие слоняться без дела. Болтали про волны. Болтали про серфы. Болтали про все на свете.

И среди них была самая красивая девушка, которую Дэйв когда-либо видел в жизни.

Хоть Шелли и не очень удачно выбирала мужчин, красота ее была неоспорима: светлые глаза, роскошные рыжие волосы и фигура, которую мечтает иметь каждая девочка, когда подрастет. Со всеми положенными округлостями и изгибами. Шелли понимала, что мужчинам нравятся женщины, не стесняющиеся показать, чем их наградила природа, и в молодые годы она именно так и поступала.

Дэйву Нотеку сразу стало ясно, что Шелли Уотсон Ривардо Лонг – птица не его полета. Он хорошо это понимал. И просто любовался ею со стороны. Ее летящими по ветру огненными волосами и потрясающим телом. Дэйв не имел большого опыта с девушками. В старших классах ни с кем не встречался, был стеснительным и робким. Даже после армии продолжал держаться скромно. Он сидел, попивал свое пиво, и пытался набраться мужества, чтобы пригласить рыжеволосую красавицу потанцевать.

«Она была похожа на кинозвезду из старых фильмов. Просто огонь! Другие парни то и дело к ней подкатывали, а я только смотрел. И тут вдруг, когда я уже собирался пригласить ее на танец, она сама подошла к моему столу».

Шелли рассказала Дэйву, что у нее две дочери и что она живет на юге, в округе Кларк, в уютном доме, который завещала ей бабушка Анна.

– Можно мне твой телефон? – спросил он Шелли, когда они потанцевали с ней пару раз.

– Ладно, – с наигранным равнодушием ответила она.

Вечером они разъехались каждый в свою сторону. Дэйв не рассчитывал увидеться с Шелли снова, но все время думал о ней. Случайно повстречаться еще раз в баре они не могли – «Белая ворона» сгорела дотла в ночь после их встречи.

Наконец он набрался мужества и набрал ее номер – спросил, можно ли приехать встретиться с ней в Ванкувере. Она сказала «да». Он стал ездить к ней каждую неделю. Он отчаянно влюбился в Шелли и в ее дочек. «Они были такие чудесные. Очень-очень славные. Им нужен был отец. Я это видел. Все это видели».

В то время Шелли очень нуждалась в мужчине – таком, которым могла бы пользоваться. С Дэнни давно было покончено. С Рэнди тоже. У нее начались неприятности с домом, завещанным бабушкой, – она не заплатила вовремя налоги, и дом собирались у нее отнять за неуплату. Шелли хотела передать права на него Дэйву Нотеку.

«Дэйв хочет постараться спасти дом для меня, – писала она в обращении к судье, – но его еще нужно отремонтировать. Я едва свожу концы с концами с моими двумя детьми. Думаю, лучше будет передать права на дом Дэйву».

Шелли упирала на то, что дом принадлежал ее семье уже три поколения.

«Моя бабушка жила в нем. И моя мать – до своей смерти. Я провела в этом доме первые двенадцать лет своей жизни. Вся семья, все родные знали, что со временем дом отойдет ко мне. Этот момент наступил в 1981-м. Раньше я не вступала в права наследования, потому что столкнулась с проблемами в браке, и родители не хотели, чтобы я лишилась дома при разводе. В 1979 году я разошлась с мужем и переехала. Я это точно помню, потому что той осенью моя дочь пошла в детский сад… Спасите мой дом ради моих детей! Я готова рассмотреть все варианты, которые предлагает U. S. Creditcorp для уплаты. Я ведь никому не причинила зла. Я просто хочу, чтобы у моих детей было будущее».

Дэйв пообещал, что со временем вернет Шелли ее дом. Но пока что его выставили на торги.

Постепенно они сближались, и однажды, явившись от врача, Шелли в слезах сообщила Дэйву, что у нее есть проблемы еще серьезней, чем сводить концы с концами и кормить двоих дочерей.

– У меня рак, – сказала она. – Скорее всего, я не доживу до тридцати.

Дэйв пришел в ужас. Шелли выглядела совершенно здоровой. Он успел по-настоящему ее полюбить. И теперь, узнав о ее болезни, чувствовал, что уже не сможет с ней расстаться.

«Помню, я тогда подумал, – вспоминал он много лет спустя, – что она, скорее всего, умрет. А если ее не будет, то кто позаботится о Никки и Сэми? У них никого не было. Все время, что мы жили вместе, она разыгрывала эту карту, с раком. Мне надо было обо всем догадаться, но я не догадался».

Прожив с месяц в маленькой квартирке Дэйва, они вчетвером перебрались в кирпичный дом на Фаулер-стрит в пригороде Реймонда, Ривервью.

«Я женился на Шелли не только потому, что ее дети нуждались во мне, – говорил Дэйв, – но, должен признать, это стало серьезным аргументом в пользу нашего брака».

28 декабря 1987 года они официально стали мужем и женой. Свидетельницей со стороны невесты на свадьбе была девушка по имени Кэти Лорено – парикмахер и лучшая подруга Шелли. Никто тогда не знал, какую роль она сыграет в дальнейшей судьбе супругов Нотек.

Лес Уотсон был только рад выдать дочь замуж – уже в третий раз. У него словно гора свалилась с плеч. Это означало, что она перестанет наконец бегать к нему за деньгами. Он так до конца и не простил ей историю с выдуманным изнасилованием, хоть и привык это скрывать. Пускай ее обвинения его не разорили, шрам на сердце остался все равно.

Шелли продолжала порочить отца у него за спиной, хотя в лицо говорила, что очень сожалеет и обещает исправиться. Она хотела лично сообщить ему о своем диагнозе, а не прибегать к посредничеству Лары, воевавшей с ней за возможность видеться с внучками. Лес на звонки дочери не отвечал, поэтому она написала ему письмо:

«Я всегда буду гордиться, что у меня такой отец. Чем старше я становлюсь, тем сильнее ощущаю, насколько ты важен для меня. Папа, ты не представляешь себе, насколько я страдаю. Ты так долго не интересовался моей жизнью. Может, в следующий раз… Я не совершу старых ошибок. У меня нет сил в одиночку пережить то, что мне предстоит. Но я люблю тебя, папа, и скучаю по тебе.

Глава девятая

В детстве Никки казалось, что мать и отчим вступили не в брак, а в войну, и скрепили свой союз отравленным поцелуем. Многим, включая ее, было ясно, что Дэйв Нотек перестал быть мужчиной, женившись на Шелли. Никки видела, что отношения с ее матерью его просто убивают.

Никки навсегда запомнился один случай, за которым она, совсем ребенок, наблюдала расширенными от ужаса глазами, не мигая и застыв на одном месте. Дэйв – худой, лохматый, весь в татуировках, оставшихся с армейских времен, – выскочил на крыльцо их дома на Фаулер-стрит с дробовиком и приставил его к подбородку. Он весь трясся и рыдал. Это произошло после очередной ссоры с ее матерью, очередной порции ненависти и отвращения, вылитой на него якобы за то, что он недостаточно зарабатывает и мало уделяет внимания детям.

– Ты никчемная тряпка, а не мужик! – выкрикнула она, прежде чем с грохотом захлопнуть перед его носом дверь. – Ты вообще не любишь ни меня, ни девочек. Если бы любил, работал бы больше!

Дэйв кое-как собрался, пришел в себя. Сел в свой грузовик и уехал – как всегда после крупной ссоры.

Таков уж он был. Терпеливый. Пассивный. Покорный.

«Я ни разу не видела, чтобы он поднял на нее руку, – вспоминала Никки позднее. – Да он даже слова обидного в ее адрес не сказал». А вот Шелли и не пыталась себя сдерживать.

«Она впадала в ярость. В самую настоящую ярость. Отвешивала мне пощечины, но я никогда не бил ее в ответ, потому что это не по-мужски, – говорил Дэйв. – Она толкалась. Царапалась. Кричала. Бесилась, по-другому не скажешь. Я к такому не привык».

– Нам надо как-то договориться, – заводила Шелли разговор, понимая, что Дэйв ей нужен.

– Тут нет ничего особенного. Многие люди так живут.

Впервые все стало по-настоящему плохо, когда Дэйв немного перебрал на рождественской вечеринке в кругу коллег. Те привезли его домой, но у дверей их встретила Шелли, злая как черт. С выпученными глазами и пылающим лицом. Она затолкала его в дом и кричала так, что он решил пойти к приятелю и переночевать у него. От этого Шелли разозлилась еще сильнее. Она хотела, чтобы муж был дома и слушал ее упреки, раз она так решила. Он не имел права скрываться. После этого Шелли принялась делать все возможное, чтобы отдалить Дэйва – а впоследствии и девочек – от его родных. Настаивала на полном контроле – в любое время, в любом месте. Если ссора между ними начиналась в машине, Шелли высаживала Дэйва прямо на дороге.

Дэйв постепенно утрачивал связь с реальностью. Он был как в бреду. Не понимал, что с ним происходит и почему. Не спал по ночам. И все время боялся, что вот-вот у Шелли случится новый срыв, и она бросится на него в атаку.

Мне нужна передышка. Пауза. Надо побыть отдельно от нее.

Иногда он садился в свой грузовик и ехал в горы с палаткой. Время от времени ночевал у друзей. Дэйв понимал, что их брак с Шелли не такой, как у всех людей. Он не прогуливал работу и не топил горе в бутылке. Просто периодически пропадал.

Чтобы выжить рядом с Шелли, надо было максимально ее избегать. С первых дней их семейной жизни Дэйв начал сбегать от ее постоянных претензий, высказываемых раздраженным тоном. Да, она могла быть милой. Могла быть забавной. Но все это заслоняла собой ее неконтролируемая ярость, злобные вспышки, которых он так боялся. Он понимал – с ней творится что-то не то. Она выходила из себя. Кричала. Бесновалась. Хлопала дверями так, что они срывались с петель. И тому подобное. Дэйв запрыгивал в свой грузовик, прихватив спальный мешок и подушку, и просил Господа его вразумить.

– Боже, это неправильно, – говорил он. – Ненормально. Так жить нельзя. Я знаю. Помоги же мне!

«Когда тебя раз за разом загоняют в угол, ты больше не хочешь туда попадать. Позже многие спрашивали меня, почему я не ушел. Не забрал детей и не уехал. Но с Шелли это бы не прошло. Ничего бы не получилось. Она бы не позволила. Устроила бы на нас охоту».

Когда Дэйв, побыв в одиночестве и успокоившись, возвращался домой, Шелли включала свою хорошую сторону: обращалась с ним ласково и с любовью. Это могло продлиться несколько недель, дней или часов.

Глава десятая

Через несколько лет дом на Фаулер-стрит сгорел, оставив на улице пустой промежуток – своего рода метафору семейной жизни Нотеков. Проходя мимо, Никки часто вспоминала, как мать нападала на них с отчимом. Она старалась сохранить лишь хорошие воспоминания, пусть их и было мало. Мать любила ее. Иначе и быть не могло. И любила Сэми. Это же очевидно.

Иногда, если жизнь выходит из-под контроля, надо сменить обстановку – например, переехать в новый дом, чтобы начать с чистого листа.

Никки очень надеялась, что у них так и будет.

Дэйв и Шелли Нотек перевезли семью в загородный дом на горе в Олд-Уиллапе, который называли между собой Лаудербек-Хаус, по фамилии его первых владельцев, местных заправил, занимавшихся морскими перевозками. Дом стоял в конце длинной подъездной дороги, извивавшейся среди полей. Она круто забирала вверх и приводила к особняку, построенному на опушке леса. Он был темно-зеленый, с контрастными наличниками и с большой угловой террасой, на которые выходили раздвижные окна гостиной и задняя дверь кухни. Потолки высотой не меньше трех с половиной метров, дощатые полы, все еще красивые, хоть и истертые, в гостиной – камин, отделанный камнем. Напротив гостиной, за лестницей, находилась просторная ванная комната, а справа от входной двери – хозяйская спальня с окнами на улицу.

Никки и Сэми достались спальни на втором этаже, куда вела невероятно крутая деревянная лестница. Каждой полагалась своя комната, а холл между ними они использовали для игр. Спальня Никки выходила на заросший травой и деревьями холм за домом. У Сэми из окна был виден боковой дворик со старыми рододендронами и узкая полоска палисадника. Под домом был подвал, большой и мрачный, с топкой, работавшей на нефти, – ею в доме пахло в любое время года. Шелли любила свой дом. Считала его идеальным и мечтала купить, а не арендовать, но такие расходы были им не по карману. Дэйв по-прежнему работал на вырубке, брал дополнительные смены и всячески старался заработать побольше. Шелли говорила, что неплохо бы и ей найти работу, но ничего не предпринимала.

Что угодно могло превратиться в оружие. Дети это знали. И Дэйв тоже. Лопатка, выхваченная из кухонного ящика, рыболовная удочка, электрический провод. Шелли Нотек хватала все, что попадется под руку, и избивала дочерей, если решала, что они сделали что-то не так. Неважно, насколько серьезным был их проступок. Придумав новое наказание, она старалась сделать его максимально действенным. Максимально жестоким. Сам акт избиения дочерей будоражил ее и придавал ей сил. Бросаясь на них, она наслаждалась бушующим в крови адреналином.

«Воспитание» происходило в основном по ночам, вспоминали девочки позднее.

Никки и Сэми могли спать наверху, не подозревая, что мать задумала для них что-то новенькое – очередное наказание, суровое и неожиданное. Шелли нападала как коршун. Ее дочери, ложась в постель, надевали несколько слоев одежды под пижамы на тот случай, если мать выкинет их во двор в зимний мороз.

«Думаю, иногда у нее были для этого основания, – вспоминала Никки. – Мы могли взять у нее косметику или расческу. Вроде того. Но в большинстве случаев мы даже не знали, за что наказаны».

Избиения практически всегда заканчивались кровью. Один раз Шелли затолкала Никки в стенной шкаф. Пнула изо всех сил. Она кричала так, что казалось, у нее легкие вот-вот разорвутся.

Мать набросилась на Никки и начала бить, девочка плакала и умоляла ее остановиться.

– Прости, мама! Пожалуйста! Я больше не буду!

На самом деле Никки понятия не имела, что вывело Шелли из себя.

Я что-то не так сказала? Не так сделала? Или причина какая-то еще?

Никки попыталась выбраться из шкафа, но мать схватила ее и швырнула в стену, из которой торчал гвоздь. Только когда голова Никки оказалась в буквальном смысле пригвождена к стене, Шелли отступила.

На тренировки волейбольной команды в школе Никки надевала под шорты колготки телесного цвета, чтобы никто не увидел у нее на ногах синяки и порезы от телефонного провода – еще одного любимого инструмента наказаний ее матери.

Позднее она говорила, что винила себя за материнские срывы, ведь та «только распалялась, когда била меня, потому что я всегда пыталась выбраться».

У Никки была возможность рассказать, что происходит у них дома, но она этого не делала. Держала все в себе. Не хотела, чтобы другие знали, что их подвергают домашнему насилию. «Я даже не думала о том, чтобы кому-нибудь рассказать, – вспоминала потом она. – Я не хотела привлекать внимание. Не хотела, чтобы люди сочли меня странной. И потом, никто же не спрашивал. Ни единого раза».

Насилие было не только физическим. Шелли использовала на дочерях и психологическое давление. За неделю до Рождества она заперла Никки в ее комнате. Сказала, что она никчемная и никогда ничего не добьется.

– Ты чертова неудачница! Смотреть противно!

Но когда наступил сочельник, Шелли вдруг стала идеальной матерью. Осыпала дочерей подарками, подала чудесный рождественский ужин, и на один вечер они почувствовали себя самой счастливой в мире семьей.

Кое-какие приемы их мать использовала постоянно. Дарила детям подарки, а на следующий день отнимала. Говорила, что они испорченные и неблагодарные, что они не заслуживают того, что им дается.

Однажды Никки получила в подарок куклу с нитяными волосами, от которой была в полном восторге. Но Шелли буквально тут же ее забрала и заперла в шкаф. Девочки знали, что мать расставляет для них ловушки, чтобы узнать, если они заберутся туда, куда она им запретила. Она особым образом расставляла вещи или приклеивала кусочек скотча к краю двери, чтобы видеть, открывали ее или нет. Никки научилась действовать осторожно. Особенно со своей любимой куклой.

«Я ждала, пока мать уйдет, и только тогда, очень аккуратно, доставала куклу у нее из шкафа, чтобы немного подержать в руках, – рассказывала она. – Иногда она меня ловила. Иногда нет».

На другое Рождество Шелли подарила Никки и Сэми заколки с медвежатами, положив их в чулки на камине. Девочки распечатывали подарок за подарком, куча оберточной бумаги на полу росла, и каким-то образом заколки в ней затерялись. Шелли разъярилась настолько, что отхлестала дочерей проводом.

– Вы самые эгоистичные и неблагодарные в мире девчонки!

С помощью Дэйва Шелли всю ночь гоняла их по дому, заставляя искать заколки. Когда те наконец нашлись, заткнутые в другой рождественский подарок, дочери сразу догадались, кто спрятал их там.

Грандиозный скандал, завершающийся побоями, похоже, был лучшим подарком для Шелли на Рождество.

Девочки взрослели, и Шелли изобретала все новые приемы, чтобы их помучить.

– Колодец вот-вот пересохнет, – объявила она как-то ни с того ни с сего, имея в виду их единственный источник воды в новом доме.

– Больше никакого душа. И спрашивайте меня, прежде чем идти в туалет.

Этот трюк она использовала и раньше – даже в доме на Фаулер-стрит, где был центральный водопровод.

Как только Шелли оставляла дочерей дома одних, они бежали в ванную и спешно принимали душ. Сэми промокала полотенцами пол, стены ванной и краны. Мокрые полотенца приходилось прятать. Нельзя было оставить ни одной улики, указывающей на то, что они ослушались матери. Вымывшись, Сэми старалась сделать так, чтобы выглядеть по-прежнему грязной.

«Очень неловко было являться в школу, не приняв душ, – вспоминала она. – Хотелось выглядеть аккуратной и хорошо пахнуть. Но мама стремилась все контролировать. Только она могла решать, когда нам мыться, даже когда ходить в туалет. Мы должны были на все спрашивать ее разрешения. Даже душ считался привилегией, которой она одна могла нас наградить».

Иногда, после побоев, Сэми проскальзывала в комнату сестры и забиралась к ней под одеяло. Они с Никки могли лежать так часами, жалуясь друг другу на то, как болят у них спины, и обсуждая, что сделали бы с матерью, чтобы та их больше не била.

– Хорошо бы ее уменьшить, – предлагала Сэми. – Сделать совсем крошечной и посадить в клетку.

Никки идею одобрила, но тут была одна загвоздка.

– Она все равно выберется и будет кусать нас за ноги!

– Или, представь, будет заколачивать нам в ноги маленькие гвозди маленьким молоточком, – добавила Никки.

Нет, уменьшать мать не имело смысла. Ни малейшего.

Глава одиннадцатая

Хотя гостей они не принимали, внешнее впечатление в семье Нотек ценилось очень высоко. Дэйв это понимал. И Никки тоже. Даже Сэми позднее говорила, что понимала, как важно им было соблюдать внешнюю пристойность, хотя в действительности их мир катился в тартарары. Замазывать тональным кремом синяки на ногах. Втыкать искусственные цветы в пересохший палисадник. Как будто если то, что видно снаружи, будет красивым, то и все творящееся у них в ванных, в спальнях, в подвале и на заднем дворе тоже перестанет казаться ужасным.

Шелли, где бы она ни обитала, старалась придать своему жилищу кантри-стиль, скорее, в духе Холли Хобби[1], чем Марты Стюарт[2]. Ее любимым цветом был голубой, поэтому темную дубовую мебель в их новом доме обили голубой тканью, а где это не получилось, закрыли лоскутными покрывалами с сердечками и цветами. Розовыми и голубыми. Шелли повсюду расставляла кукол и плетеные корзинки. Особую любовь она питала к фарфоровым статуэткам детишек с широко распахнутыми глазами. Не могла устоять перед очередным чайничком с бабочками и цветами. Если замечала где-нибудь свободное местечко, куда можно было поставить новую безделушку – обязательно в стиле кантри, – то тут же отправлялась в торговый центр или выбирала что-нибудь по каталогу. Потом восторженно устанавливала на место свое приобретение, минуту им любовалась и принималась искать, куда еще можно что-нибудь втиснуть. Все комнаты в доме были завешаны семейными фото. На стенах практически не было свободного места – портреты девочек, а позднее еще и их двоюродного брата Шейна, смотрели отовсюду. Десятки фотографий обрамляли камин из красного кирпича.

«Да, – вспоминала Сэми спустя много лет. – Мама обожала повсюду развешивать наши снимки. Очень странно было видеть улыбающееся лицо Ники на стенах. От этого у меня сердце кровью обливалось. Я смотрела на фотографии и знала, как ее наказывают и как издеваются. Мне и сейчас больно думать об этом».

Сохранились сотни, если не тысячи фотографий сестер. Везде они улыбаются – где-то с надеждой, где-то вполне искренне. Сейчас, спустя годы, даже чужому человеку тяжело на них смотреть и представлять себе, как Никки, такая красивая, заставляла себя улыбаться перед камерой.

Девочки наблюдали за тем, как мать клеила на стены бордюры с сердечками и развешивала в столовой ламбрекены цвета пыльной розы. Они пытались помогать, когда она крутила так и этак статуэтку с декоративным маяком, купленную для каминной полки, или переставляла ароматические свечи на журнальном столике. Им это нравилось, и, хотя впоследствии они станут закатывать глаза, вспоминая материнский «дизайн», девочки уже тогда чувствовали, что Шелли нуждалась в тепле и уюте, которые этот стиль несет с собой. И точно так же чувствовали, что ни тому, ни другому нет места в жизни их матери и в ее отношении к дочерям.

Правда была где-то посередине. Гораздо проще было слушаться Шелли, чем идти ей наперекор. День за днем они жили надеждой, что это безумие закончится. Что Шелли Нотек вдруг, в одно мгновение, станет той матерью, о которой они мечтали.

Однако их детские фантазии разлетелись в прах, когда она придумала новое наказание.

Это был ее способ почувствовать себя высшим существом среди членов семьи. Как все ее любимые тактики, валяние сочетало унижение с физическими страданиями. Она не участвовала в нем, а просто наблюдала со стороны.

Все происходило по ночам, вне зависимости от времени года. И жертвой практически всегда становилась Никки.

Однажды ночью Шелли влетела к ней в спальню и зажгла весь свет.

– А ну вставай! Раздевайся! И немедленно вниз, бегом. Ты, бесполезный кусок дерьма!

У Никки из глаз брызнули слезы. Было что-то страшное в материнском голосе – утробном, диком. Он ее пугал. За этими словами таился такой гнев, что Никки поняла – может случиться что угодно, и совершенно точно ей придется пострадать.

Никки, голую, заставили кататься в грязи на заднем дворе, а отчим обливал ее ледяной водой из шланга. Дэйв проделывал это молча – он лишь выполнял то, что ему говорили. Никки рыдала и просила дать ей еще шанс.

Мать смотрела на нее с расстояния в несколько метров, командуя мужу, что делать дальше.

– Пусть валяется! Она свинья, Дэйв! Надо преподать ей урок!

Струя ледяной воды еще сильней ударила в бок дрожащей девочки.

Один раз, попытавшись подняться, Никки поняла, что не чувствует пальцев – так они замерзли. Дело было в разгар зимы. Лужа грязи на заднем дворе, где ее обливали водой, покрылась льдом по краям. Никки была уверена, что заработает воспаление легких и умрет.

«Умереть, – думала она, – это единственный способ положить конец тому, что со мной происходит».

Из своего окна на втором этаже Сэми смотрела на мучения сестры. Она хотела оказаться с ней рядом – спасти Никки она не могла, но пускай бы и ее наказали тоже. Сэми понимала, что по какой-то причине Никки наказывают куда строже, чем ее саму. Ей казалось несправедливым, что Никки терпит такие страдания за те же проступки, за которые Сэми отходили бы ремнем или избили по щекам.

«Помню, как я думала, что это несправедливо и меня должны были наказать так же, – говорила Сэми много лет спустя. – Я знала – что бы она ни натворила, она не заслужила валяния, но с ней сделали именно это. Сделали наши родители, оба».

После наказания, продлившегося, казалось, целую вечность, Шелли затащила Никки в ванную, осыпая ее ругательствами. Отвернула горячий кран и наполнила ванну. Никакой холодной воды. Сплошной кипяток. Никки, несмотря на свою стойкость, все это время рыдала.

– Ты свинья! – выкрикнула мать. – Мойся! И ложись в постель.

Никки до сих пор не может вспомнить, сколько обычно продолжались ее мучения. И сколько раз ее заставляли валяться. Десятки? Сотни? Бывало, что наказание затягивалось дольше обычного. Могло продолжаться двадцать минут, а могло и два часа. Она ползала по грязи в темноте, чувствуя под руками корни кустов, под струями ледяной воды, а мать изрыгала в ее адрес проклятия.

Сестра смотрела сверху, из окна, и слезы текли у нее по лицу.

Со временем Никки стала замечать, что ее положение в семье только ухудшается непонятно почему. В глазах матери она превратилась в ничто. В полный ноль. Младшая сестра каким-то образом сумела найти путь к материнскому сердцу. Сэми тоже регулярно наказывали, но она справлялась с ситуацией лучше. Смирялась с побоями и подлизывалась к матери, говоря ей о своей любви. Это обычно ее и спасало.

«Сэми умела к ней подольститься, – вспоминала Никки. – Могла выкрутиться, переубедить мать. Ее это выручало. К тому же мать не слишком усердствовала с Сэми, потому что у той были друзья и она, вероятно, опасалась, что Сэми однажды все им расскажет. У меня не было того, что было у Сэми, – умения ластиться к ней и школьной компании. Думаю, до меня никому не было дела».

Сэми научилась терпеть и не пытаться избежать наказания, которое обрушилось бы на нее все равно. Никки этого не понимала. Или не хотела понимать. Она сопротивлялась. Продолжала борьбу.

Сэми вспоминала, как один раз мать ударила Никки плеткой. А потом еще и еще, потому что та не смирилась, а дала ей отпор. «Потом Никки бросилась бежать, и мама ее поймала, – говорила Сэми. – Она ее хлестала и хлестала, пока у нее не пошла кровь. Все ягодицы были окровавленные».

Сэми, хоть и была на четыре года младше сестры, сообразила, что, если действовать с матерью заодно, можно избежать части наказаний. Она делала так нечасто, потому что любила Никки, но порой ябедничала родителям на нее. Никки, со своей стороны, не до конца доверяла Сэми, но никогда не желала, чтобы сестру наказывали так же жестоко.

Шелли и правда нравилось иметь кого-то в любимчиках. Бо́льшую часть времени это была Сэми.

Шелли изменила имя Сэми на Сэми-Джо, как у героини Хизер Локлир в «Династии». Позднее Сэми решила, что так она хотела надежнее спрятать дочь от Дэнни Лонга, ее биологического отца, который как раз в то время пытался ее разыскать, но с уверенностью сказать это не могла.

«При рождении тебя назвали Сэми-Джо, – ни с того ни с сего заявила Шелли как-то вечером. – Просто до сегодняшнего дня мы тебя звали по-другому. А теперь будем называть полным именем, как положено».

Никки редко ощущала на себе материнскую любовь, а вот Сэми – и ее игрушечный енот, Крошка, – довольно часто. Шелли закатывала настоящие вечеринки – с тортом, подарками и украшениями – в честь плюшевого зверька, который Дэйв подарил Сэми, когда они еще общались. Она могла даже поехать в «Баскин Роббинс» в Абердине за мороженым, а вечером заталкивала в брюхо зверьку носки мужа и свои старые колготки и клала рядом наполовину съеденный пирог, чтобы Сэми видела, чем Крошка занимался ночью.

«Моя мама могла быть просто чудесной, когда этого хотела», – говорила Сэми.

Глава двенадцатая

Никки так и не смогла точно вспомнить, сколько просидела взаперти в своей спальне в Лаудербек-Хаус. И за что мать решила наказать ее именно так. На дверях не было замков, поэтому Шелли воткнула мясницкий нож в дверной наличник, чтобы дочь не могла выйти. Она делала так всякий раз, когда хотела запереть кого-то из детей.

Шелли сказала Никки, что она уродливая и бестолковая и что должна как следует подумать, почему она такая отвратительная девчонка. И добавила, что на это потребуется время.

Позднее Никки говорила, что провела под замком почти целое лето.

– Я уже перестала считать дни, – вспоминала она.

На самом деле она даже обрадовалась такому заточению – сначала в спальню, а потом в стенной шкаф. Шкаф был тесный, душный, без окон, но ей все равно нравилось в нем сидеть, потому что так она находилась далеко от родителей.

Время от времени она слышала, как из двери выдергивают нож. Створка распахивалась, и она вся напрягалась, но не трусила. Встречала мать лицом к лицу.

– Вот тебе, – рявкала Шелли, швыряя Никки пластиковое ведро из хозяйственного магазина в Абердине.

В течение нескольких недель Шелли выпускала Никки из комнаты только для того, чтобы та вылила ведро. И не позволяла никаких контактов с Сэми.

Шелли объяснила Сэми, почему посадила ее сестру под замок и почему не хочет, чтобы они общались.

– Твоя сестра плохая, – сказала она. – Ты это понимаешь?

Сэми очень беспокоилась о Никки. Ее тоже запирали в комнате, но всего на день-два.

Несколько раз Сэми позволили зайти в спальню сестры и забрать ее ведро. Она должна была вылить его содержимое в унитаз на первом этаже и скорей бежать назад – мать дожидалась ее около двери. Сэми поддерживала связь с Никки, бросая еловые шишки ей в окно, когда мать днем ложилась поспать.

Никки понимала, что оказалась в тюрьме. Но тюрьма, по ее разумению, имела и свои плюсы. Не приходилось выслушивать злобные выговоры матери. Постоянно ходить на цыпочках, зная, что повод для наказания все равно найдется. В каком-то смысле она обрела свободу. И самое главное, в стенном шкафу лежала целая куча книг, которые мать Никки когда-то туда отправила.

«В то лето я поняла, насколько люблю читать. Я прочла весь цикл про Нэнси Дрю, потом перешла на маминых Джона Соула и Дина Кунца. Она обожала ужасы. У нее были целые коробки таких книжек в бумажных обложках, и я все их прочла».

Когда у их собаки, Веснушки, родились щенки, Сэми сообщила об этом Никки, швырнув ей в окно очередную шишку.

– Их восемь! – громким шепотом произнесла она.

– Я хочу на них посмотреть, – ответила Никки, а потом поднесла палец к губам, напоминая сестре, что надо действовать максимально тихо.

Веснушка и ее щенки были для девочек одним из немногих источников радости.

Никки спустила из окна ведро, связав между собой пояса от двух халатов, как в фильме про побег из тюрьмы. Сэми как следует его отмыла и, когда была уверена, что мать их не видит, отправила наверх двух щенков, страшно боясь, что их поймают.

Никки смогла погладить щенков и поиграть с ними, а потом спустила назад к сестре.

Время от времени Никки позволяли выйти, но потом мать начинала все сначала. Шелли вообще была такой. Как спящий вулкан. Внезапно оживала и бросалась в атаку. Как правило, на Никки.

С террасы Сэми наблюдала, как мать носилась за сестрой по всему дому, а потом загнала ее в кухню. Шелли кричала и приказывала Никки остановиться, чтобы она могла ее наказать.

С этими словами мать изо всех сил толкнула Никки на застекленную кухонную дверь. Во все стороны брызнули осколки, и Никки испустила крик, словно раненое животное. Шелли бросила ремень, с которым гонялась за ней, и кинулась к дочери, которая вся обливалась кровью от десятков порезов. Стеклянные шипы торчали из ее окровавленной футболки и шортов. Никки начала плакать, но не говорила ни слова. У нее был шок. Сэми, тоже в слезах, бросилась на помощь.

Сэми встретилась с матерью глазами и на какой-то момент позволила себе поверить, что та не хотела, чтобы так вышло. Но Шелли, как обычно, тут же нашла, на кого переложить вину.

– Только посмотри, что ты заставила меня сделать! – воскликнула она.

Секунду спустя, глядя на то, как кровь течет по телу ее дочери, Шелли вдруг сменила тон.

У нее изо рта вылетели очень странные слова, почти иностранные для ее девочек.

В каком-то смысле они шокировали Никки и Сэми не меньше, чем кровь, растекшаяся по всему полу.

Сэми с матерью отвели Никки в ванную, где Шелли набрала ванну теплой воды. Не кипятка. А просто теплой. Она осторожно сняла с Никки окровавленную одежду и помогла ей забраться туда.

– Прости, мне очень жаль, – снова повторила она.

Девочки надеялись, что их мать действительно сожалеет. Может, она наконец поймет, что зашла слишком далеко? Отчасти их надежды оправдались. После этого происшествия Шелли стала с Никки гораздо добрее. Даже отвезла поужинать вдвоем в ресторане и сводила к парикмахеру сделать прическу.

– Мы поехали с ней вдвоем, никого больше, – вспоминала Никки позднее. – Раньше она никогда так не делала.

Но Сэми, даже будучи совсем ребенком, понимала, что с такими порезами Никки надо было везти в больницу, а не в ресторан.

«Но мама не могла, – рассуждала Сэми впоследствии. – Как бы она объяснила все эти порезы, и следы от ремня, и синяки у нее на теле? Они были у всех нас. Но у Никки гораздо больше. За много лет не было такого дня, когда у нас не было бы следов от материнских побоев».

Тем не менее Шелли не всегда пренебрегала медицинской помощью и время от времени, когда это требовалось, водила девочек к врачу.

А бывало, что и брала дело в собственные руки.

Она всю жизнь провела в обществе медсестер и даже посещала кое-какие курсы в колледже Кларк в Ванкувере. Шелли нередко упоминала, что хотела доучиться и стать дипломированной медсестрой, но из-за рождения детей ей пришлось отказаться от своей мечты. Дома у нее кучами лежали книги по медицине и первой помощи, и когда она хотела отвлечься от Стивена Кинга или Дина Кунца, то переключалась на одну из них.

Дэйв Нотек вспоминал, что однажды жена даже удалила большой жировик у него на спине.

Шелли влила в него несколько стопок виски вместо анестезии, а потом маленьким ножиком вскрыла жировик. Несмотря на боль, он был уверен – она знает, что делает.

«Да там и не было ничего особенного. Отец в свое время ножом вытаскивал у нее занозы и все такое, – вспоминал он. – Она просто разрезала кожу, и жировик выскочил сам, а потом она немного почистила рану. Все прошло отлично».

Несмотря на вопиющие масштабы и пугающую регулярность домашнего насилия в доме Нотеков, Лара Уотсон никогда не слышала, чтобы ее внучки сказали о матери хоть одно плохое слово. Они ни разу не дали ей понять, что у них творится неладное.

– Мама странная. – Это все, что можно было услышать от Сэми и Никки.

Однажды Лара приехала к ним поздравить Никки с днем рождения. Дело было жарким летним вечером, и ее разместили на ночлег в спальне Никки на втором этаже, где оказалось невыносимо душно. Лара попыталась открыть окна, но они были заколочены. Девочки сказали, что это сделала мама, а почему – они не помнят.

На следующее утро Лара заметила крючки на дверях девочек – снаружи.

Спросила у них и об этом, но они просто отмахнулись, объяснив это очередной маминой причудой.

Глава тринадцатая

Для мальчишки, проводящего половину времени на улицах Такомы, переезд в Реймонд стал событием скорее радостным, чем печальным. Шейн Уотсон был племянником Шелли от ее брата Пола. Пол неоднократно сидел в тюрьме, и Шелли сосредоточилась на Шейне, пытаясь сделать его жизнь более сносной. В течение многих лет Шелли с Дэйвом обсуждали возможность забрать ребенка себе, возможно, усыновить, но Дэйв был против этой идеи. Расточительность жены и так сильно била по их карману.

Шелли, как обычно, проигнорировала возражения мужа. Так она поступала со всеми, кто вставал у нее на пути. Она права, а все, кто с ней не согласен, просто дураки. Или трусы. Или эгоисты.

Шейн жил в паре часов езды от них, но Шелли активно поддерживала с ним отношения.

В октябре 1985 года, когда мальчику было десять, Шелли отправила ему открытку, которую подписала от имени всех членов семьи: «Сейчас ты от нас далеко, и все мы по тебе очень скучаем. Увидимся уже очень скоро. На следующие выходные, не позже. Мы очень-очень тебя любим! Дядя Дэйв говорит: «Эй, большой парень! Я соскучился по тебе!»

В действительности Шейну просто некуда было больше деться, когда в середине 1988 года он перебрался в Реймонд. Его отец, Пол Уотсон, сбежал из Бэттл-Граунд в пятнадцать лет, когда узнал, что девушка от него забеременела. Тревога оказалась ложной, но Пол так и не вернулся, погрузившись в преступную жизнь члена одной из байкерских группировок. Он объявился лишь однажды, в восемнадцать, со своей подружкой из коренного племени Аляски, которая ждала от него ребенка. В июне 1975-го родился Шейн. С самого детства он жил кочевой жизнью среди жестокости и насилия: отец мальчика находился в бегах, а мать стала наркоманкой, но он как-то справлялся.

Сложно сказать, был его оптимизм искренним или притворным, но он определенно принес с собой надежду в дом Нотеков. Жизненные тяготы его не подкосили. Конечно, он вел себя как тринадцатилетний уличный мальчишка, в отличие от девочек Нотек – Никки тогда было четырнадцать, Сэми десять, – но был очень славный.

Шейн мало чем отличался от других подростков в Реймонде. Любил тяжелый рок и «Бон Джови». Темные глаза и черные волосы напоминали о его аборигенном происхождении. Девочкам он казался симпатичным – не просто потому, что был мальчишкой, но и из-за добродушного, жизнерадостного нрава, благодаря которому всем хотелось с ним дружить. Сестры Нотек сразу его полюбили. Он был для них не просто кузен, а скорее, брат. Всегда улыбался. Всегда со всеми шутил. Шелли подала в Департамент социального обеспечения прошение на пособие по опеке над ним. Купила Шейну новую одежду для школы и устроила удобную спальню в подвале, с новым постельным бельем. Она даже помогла ему аккуратно разложить и расставить те немногие вещи, которые мальчик привез с собой, чтобы он почувствовал себя как дома.

Практически сразу он начал называть Шелли и Дэйва мамой и папой.

Шейн был дружелюбным подростком, но он вырос на улицах, в неблагополучном районе. Он мало рассказывал о своей жизни до переезда в Реймонд. Однажды, когда Нотеки поехали всей семьей в поход, он спал вместе с девочками в спальных мешках в кузове их грузовичка и тогда поделился с двоюродными сестрами воспоминаниями о том, что значит жить с отцом-байкером и матерью-наркоманкой. Он был очень сердит на них из-за того, что происходило с ним в Такоме и как он кочевал из дома в дом, пока не оказался у Нотеков. После Реймонда никто из родных не поддерживал с ним связь, за исключением бабушки и деда по материнской линии и, конечно, Лары.

«Шейн был совсем не похож на своих родителей. Не связался ни с бандами, ни с наркотиками. Ничего подобного, – вспоминала Никки. – Я никогда не беспокоилась, что он пойдет по той же дорожке, что и его родители. Шейн был хороший».

Вскоре после переезда племянника Шелли начала нагружать его домашними поручениями.

«Мама гоняла его изо всех сил, – говорила Никки годы спустя. – Он все делал. Сначала нехотя, но потом привык и выполнял все, что она требовала».

Бо́льшую часть времени Шейн занимался делами по дому. Лишь изредка выкраивал время, чтобы уехать на своем забрызганном грязью велосипеде куда-нибудь в лес. Иногда брал с собой Сэми, но чаще всего с ним ездила Никки, которая была лишь на несколько месяцев его старше. Она понимала, что это такое – считаться аутсайдером и в школе, и дома. И, как Шейн, знала, какую роль сыграла в этом ее мать.

Шейн боялся Шелли. Как и девочки, он был готов на все, чтобы избежать ее гнева. Шелли начала преследовать его и добавлять новые пункты в бесконечный список обязанностей, которые ему следовало исполнять по дому и по хозяйству. Если он делал что-то не так, приходилось платить. Она стала забирать вещи у него из подвала. Подушку. Потом одеяло. Потом кровать. Ему было велено спать на полу. Он попытался роптать, но быстро сообразил, что ситуация от этого только ухудшается.

Потом Шелли запретила ему принимать душ, который и так позволялся только раз в две недели, и оставила только один комплект одежды для походов в школу. Из классного парня Шейн превратился в вонючего, грязного и странноватого мальчишку.

Вскоре после того как Шейн переехал жить к Нотекам, Лара Уотсон предприняла очередное путешествие на север. С этими визитами она всегда рисковала. Иногда, приезжая с подарками, оказывалась вынуждена оставлять их на крыльце, потому что никого не было дома, хотя они заранее договаривались провести время вместе. Бывало и такое, что ей приходилось часами сидеть в машине и ждать, пока Шелли с девочками возвратятся домой. Шелли отделывалась от мачехи путаными объяснениями: она, мол, перепутала дату, или ей внезапно потребовалось что-то купить в Олимпии или Абердине. Однако на этот раз и Шелли, и Никки с Сэми, и Шейн были дома. Пока Шелли смотрела телевизор, Лара уединилась с девочками в одной из спален на втором этаже. Наверху все было прибрано. Их комнаты выглядели нарядными, аккуратными – полная противоположность тому, как Шелли содержала собственную спальню, когда жила в Бэттл-Граунд.

Ларе захотелось посмотреть и спальню внука. Хотя Шелли тут же вскочила и последовала за ней, Ларе удалось спуститься по деревянной лестнице в подвал. Уже на полпути она едва не задохнулась: от нефтяной топки шел едкий, отвратительный запах. От него в груди у нее запершило, а на глазах выступили слезы.

«Нам только что залили нефть в бак, – объяснила Шелли. – Я уже вызвала ремонтника, чтобы разобрался с вонью».

Мимо маленькой двери в топочную Лара прошла в переднюю часть подвала, где Шейн спал на матрасе, брошенном прямо на бетонный пол.

Она круто развернулась и уставилась на падчерицу. Такого Лара и представить себе не могла.

Шелли ничего не отвечала. Лара, расстроенная, смотрела на нее с недоумением.

– Но ему же нужна кровать, Шелли! Что у вас тут творится? Если вам не хватает денег, я могу тебе дать…

Шелли стояла молча. Лара еще раз обвела подвал глазами.

Шелли туманно объяснила, что ей не хватило времени, чтобы как следует устроить Шейна, но деньги взяла.

Некоторое время спустя Лара узнала, что Шелли все-таки купила Шейну кровать. Но ее не покидала мысль, что он так и спал бы на полу, если бы она не вмешалась.

Глава четырнадцатая

Никки видела, как ведут себя матери в телесериалах. Как они слушают своих детей, утешают их, гладят по голове. Она наблюдала за другими матерями в городе, как они вели себя с детьми и с мужьями. Они не кричали и не дрались. Не заставляли своих детей делать странные вещи – не только физически болезненные, но еще и унизительные настолько, что о них никому нельзя было сказать. Никки знала, что ее мать ненормальная. Когда приехал Шейн, они с ним целыми часами говорили о том, насколько Шелли не в себе.

И он был отнюдь не так снисходителен к ней, как Никки.

– Понимаешь, иногда мне кажется, она нас по-настоящему любит. Бывает, я правда это чувствую, когда ее безумие вдруг пропадает.

– Всего на минуту, Ник, – напоминал он ей. – А потом все начинается по новой.

Никки соглашалась. Наверное, Шейну сложно было ее понять. Когда-то мать ее все-таки любила. Это время давно прошло, но в глубине души она надеялась, что оно еще вернется.

Годы спустя она пыталась найти слова, чтобы объяснить другим, как могла любить мать, которая над ней издевалась.

«Дело в том, что я была ребенком и зависела от нее. Мне нужна была мать, и у меня не было других вариантов, кроме как жить с ней. Сейчас, будучи взрослой, я ругаю себя за то, что ничего не сделала, чтобы положить этому конец. Моя мать могла проявлять любовь и говорить ласковые слова, когда хотела.... Она издевалась надо мной, а потом, буквально на следующий день, крепко обнимала и говорила, что я ее малышка и что она меня любит и все в этом роде. Так всегда бывает в насильственных отношениях. Жертва чувствует себя в ловушке, ей некуда идти. Над ней издеваются, а потом тот, кто это сделал, проявляет доброту, и жертва успокаивается, стараясь не думать о следующем разе. Просто радуется, что все закончилось (на данный момент). Моя мать была как бомба с часовым механизмом. Я никогда не знала, что послужит поводом для взрыва. Все могло быть великолепно и вдруг – бабах! Я любила мать, потому что у меня не было выбора. Мне приходилось ее любить».

Некоторые вещи, которые Шелли заставляла детей делать, были унизительными, некоторые – мучительными, некоторые – просто смешными. Она как будто подвергала их испытаниям, проверяла, как далеко может зайти. Шейна избивали и, как Никки, валяли в грязи. На него сыпались всевозможные оскорбления. Как солдаты в плену, они с Никки объединили усилия и стали неразлучными заговорщиками.

Шелли со свойственной ей изощренностью придумывала все новые способы как-то их унизить. Звала в гостиную и заставляла раздеваться донага, якобы в наказание за какие-то прегрешения, которых ни один из них не помнил. Сэми смотрела, как ее сестра и двоюродный брат по приказу матери голые танцуют медленный танец.

– Пока я не разрешу вам уйти, – командовала Шелли.

Сэми морщилась от этого зрелища. И радовалась, что избежала наказания сама. Она была такой застенчивой, что с трудом могла показаться на людях в купальном костюме. Эти танцы выходили за все пределы.

И именно поэтому их мать заставляла двоих старших детей проделывать такое.

«Мой отец просто сидел там, – говорила Сэми. – Моя сестра и Шейн плакали беспрестанно. Но им некуда было деваться. Матери противостоять было нельзя».

Годы спустя Лара Уотсон пыталась найти причины такого увлечения своей падчерицы наготой. Казалось бы, ему неоткуда было взяться. Лара не могла найти никакой связи, даже случайной, между детством Шелли и этим ее поведением.

«Никто из моих детей никогда не видел меня в трусах и лифчике, – говорила Лара. – Я всегда набрасывала сверху халат. Их отец не разгуливал по дому голым и не плавал без плавок в бассейне. Лес мог принимать с мальчиками душ, когда мы ездили в походы, но с Шелли – никогда».

Может, что-то странное происходило с Шелли в доме у бабушки Анны? Это было возможно, но маловероятно. «Думаю, Шелли тогда мне все бы рассказала. Честно. Я не представляю, как такое могло произойти».

Жизнь Шелли с ее родной матерью – до того, как Шэрон Уотсон привезла детей к отцу и вернулась в Калифорнию, – так и осталась для Лары загадкой.

«Может быть, там с ней что-то сделали? Я не знаю. Шэрон была алкоголичкой. Она могла такое допустить. Думаю, мы уже никогда не узнаем», – размышляла Лара.

Лара рассказывала, что сама Шелли в детстве была очень застенчивой. Переодевалась у себя в комнате, при закрытых дверях. Никогда не разгуливала по Бэттл-Граунд в откровенных нарядах. Вообще, ничего подобного себе не позволяла.

В глазах детей это увлечение наготой объяснялось, скорее стремлением к власти, чем сексуальными мотивами. Сэми считала, что так мать пыталась как можно сильнее унизить своих жертв и одновременно не дать им сбежать. Принуждение к обнажению было одной из составляющих уродливой и отталкивающей тяги Шелли лишать человека собственного «я».

Глава пятнадцатая

Была зима, и солнце уже садилось за сосны, подступавшие к Лаудербек-Хаус со всех сторон. Сосульки свисали со скатов крыши, усыпанной листьями и сосновыми иглами. Снег хрустел под ногами. Атмосфера в доме сгущалась – Никки и Шейн чувствовали это с того момента, как вернулись в тот день из школы. Шелли словно дожидалась в засаде – сидела перед телевизором, поглощала шоколадные батончики и обдумывала, как еще наказать детей за какую-то вымышленную проделку.

Ощущение того, что вот-вот что-то произойдет, было почти осязаемым, как электричество, витающее в воздухе, и от него у детей по спине бежали мурашки.

– Раздевайтесь! Сейчас же! – выкрикнула Шелли.

Иногда Никки и Шейн пытались сопротивляться. Но делали только хуже себе. Шелли злилась еще сильнее, а злить Шелли – с пылающим лицом и выпученными глазами – было все равно что самому прыгнуть в пасть огнедышащего дракона. В большинстве случаев они просто подчинялись. Никки впоследствии никак не могла вспомнить, за что мать злилась на них, и точно так же она не помнила, почему ни она, ни ее двоюродный брат не решались дать ей решительный отпор.

«Наверняка на то была причина, – говорила она, пытаясь разобраться, за что тем вечером мать набросилась на них. – Но я, честное слово, не помню, какая именно».

Они стянули одежду, думая, что их заставят вместе валяться в грязи, но Дэйва в тот момент не было дома. Он практически всегда руководил валянием, стоя в темноте и поливая их из шланга, и повторял команды, которые отдавала жена. Судя по всему, им грозило новое наказание, и ни один из детей не представлял, что их ждет дальше. Шелли велела Никки и Шейну взобраться вверх по холму за домом и сесть там спиной к спине.

– Будете сидеть, пока я не скажу, что хватит.

Потом она вернулась в дом и села смотреть телевизор вместе с Сэми.

Шейн дрожал всем телом, сидя голыми ягодицами на промерзшей земле.

– Я устал от этого дерьма, Никки, – сказал он.

Никки, нагая и заледеневшая, кивнула головой.

Они не отрываясь смотрели на дом, боясь, что Шелли выйдет оттуда со шлангом и окатит их холодной водой. Это было вполне в ее духе.

А может, заставит Сэми это сделать. Сэми, как узница концлагеря, сотрудничающая с охраной, существовала одновременно в двух мирах, жалуясь матери на сестру и сестре на мать, чтобы как-то продержаться.

Бывали моменты, когда Никки с Шейном смеялись над тем, что Шелли с ними вытворяла, но в тот морозный вечер на холме за домом у них просто не осталось на это сил.

– Это просто сумасшествие, – говорил Шейн. – Честно, я ненавижу твою мать.

Никки не просто слепо соглашалась с братом. Она действительно ненавидела Шелли. Тем не менее часть ее верила, что, несмотря на все издевательства, лучше иметь такую мать, чем никакой. У Шейна не было другой семьи. Неужели он не видит, что это лучше, чем ничего?

Шелли несколько раз выходила на крыльцо и, прислонившись к перилам, наблюдала, как дети трясутся, сидя спина к спине. Оба молчали. Любые мольбы, обращенные к Шелли, приводили к тому, что наказание становилось еще строже.

– Она выжила из ума, – сказал Шейн, когда Шелли вернулась назад в дом.

Сидя на холме, они играли в свою любимую игру – как убить маму. Конечно, это было не всерьез. Просто детские фантазии о мести, которые они иногда себе позволяли.

Например, когда Шелли принимала ванну. Выйдя в холл в халате нараспашку, она приказывала Шейну и Никки набрать для нее воды.

– Налейте мне ванну, – говорила она ни с того ни с сего, когда вдруг испытывала такое желание.

Дети бросались в ванную и открывали краны. Шейн смотрел, как льется вода, а Никки подливала пену для ванны. Любимого аромата у ее матери не было: ей нравились и лаванда, и роза, и жасмин. Никки сидела на краю ванны и наблюдала за тем, как в ней поднимаются горы пены, а потом пробовала температуру воды рукой. За этим надо было следить особенно внимательно.

– Надо бы принести сюда радио, – сказал он как-то раз.

Никки сразу поняла, к чему он клонит. Подняла голову и улыбнулась.

– Ага, и швырнуть его в воду, когда она сядет.

Это была шутка, но благодаря таким шуткам между Шейном и Никки установилась прочная связь.

Стоило Шелли войти в ванную, они сразу умолкали. Она сбрасывала халат и погружалась в воду. Фантазии о том, как они казнят ее электрошоком, развеивались как дым. Несмотря на все, что она с ними творила, они не могли причинить ей вред.

Было уже совсем темно, когда Шелли наконец сказала Никки и Шейну возвращаться назад в дом.

Они ответили, что да, но на самом деле понятия не имели, за что Шелли на них разозлилась.

Часть третья

Лучшие подруги. Кэти

Глава шестнадцатая

Домом своего детства Сэми всегда считала Лаудербек-Хаус в Олд-Уиллапе. Дом стоял в конце длинной подъездной дороги, на опушке леса, а сразу за ним вздымались к небу гигантские сосны Дугласа, постепенно сдававшие свои позиции под натиском визгливых цепных пил.

За свои шесть лет Сэми ходила в детский сад всего два года, да и то лишь на полдня, потому что мать хотела, чтобы она сидела с ней дома и смотрела бесконечные сериалы на канале АВС. Их узы окрепли благодаря долгим часам на диване, когда они вместе смотрели телевизор и поглощали сандвичи с тунцом и маринованными огурцами.

Никки же сохранила о Лаудербек-Хаус совсем другие воспоминания.

Ей было девять, когда они переехали туда, и, хотя в предыдущих домах мать тоже «воспитывала» ее, там она еще держалась в пределах, которые можно было считать разумными. Но то, с чем Никки столкнулась после переезда в Лаудербек-Хаус, выходило за все границы. Отношения в семье заметно изменились еще и потому, что к ним присоединились новые люди.

Кэти Лорено впервые появилась на сцене как подруга Шелли, всегда готовая посидеть с детьми. Она была ее парикмахером и свидетельницей на свадьбе с Дэйвом. Крупная, под метр восемьдесят ростом, с темными волосами. Обычно она носила их распущенными и завивала кудри, но, как все парикмахеры, любила менять прически. Подстригала и отращивала. Выпрямляла и закручивала. Смеялась сама над собой и предлагала подарить щипцы для завивки своим подружкам, чтобы они тоже попробовали новую укладку.

Сэми, всегда готовая к компромиссам, приняла Кэти с распростертыми объятиями. «Кэти любила командовать. По крайней мере, так они (Шейн и Никки) считали. И это была правда. Но я ее полюбила. Она была мне как мать – в хорошем смысле слова. До того как поселиться с нами, она любила к нам заезжать и делала мне прически. И моим подружкам тоже. Привозила с собой свои парикмахерские инструменты и завивала нам волосы. Она была классная».

Старшие дети сердились, что в доме появился еще один человек, раздающий приказания. Сначала Никки и Шейн терпеть не могли Кэти, но в этом не было ее вины. Она была вынуждена вести себя в точности, как их мать. А им не хотелось ни еще одной матери, ни няньки.

Рождество 1988 года Шелли, которой исполнилось тридцать четыре года, встречала беременной третьим ребенком, что добавляло семье праздничного настроения. Никки, Сэми и Шейн с восторгом ждали появления на свет братика или сестрички. Никто не знал, что Шелли планирует еще одно прибавление.

Это заявление застало врасплох не только детей, но и Дэйва. Он знал, что Шелли очень дружна с этой девушкой-парикмахером, но жить вместе? Такого он не ожидал.

– Родные выгоняют ее из дому, – ответила Шелли. – Ей негде жить. К тому же она будет мне помогать с ребенком. Как акушерка.

Дэйв не стал возражать, хоть ему и хотелось. Он и Шейна-то не собирался брать к себе, но его отец снова сел в тюрьму, и мальчику требовалась семья, чтобы не пойти по кривой дорожке. Но Шелли приняла решение, и ей было все равно, что скажет муж.

Шелли с Дэйвом затащили полуторную кровать Кэти и ее комод в холл на втором этаже, между спальнями Никки и Сэми. Развесили по стенам ее картины и фотографии, поставили плетеные корзинки и еще кое-какие вещи, которые она привезла с собой. Кэти было тридцать лет, из салона ее уволили, и она была рада поселиться у своих добрых друзей.

Детям Шелли преподнесла все так, будто они спасали Кэти от ее старой жизни, которую она больше не хотела вести, и Кэти это оценила. Даже очень. В самом начале Шелли даже говорила, что ей больше не надо работать: они смогут о ней позаботиться.

– Ты должна жить с нами, Кэти, – уговаривала она. – Нам будет весело вместе. К тому же ты очень мне нужна.

Шелли действительно нуждалась в Кэти. Говорила, что та будет сначала ездить с ней на осмотры к врачу, а потом ухаживать за ребенком. К тому же в доме еще четверо непослушных детей, которым очень пригодятся ее суждения и здравый смысл. Кэти была рада услужить.

Никки скептическим взглядом наблюдала за тем, как обустраивается в доме мамина парикмахерша и лучшая подруга. От нее не ускользнуло, какие отношения связывали Кэти и ее мать. Кэти боготворила Шелли. Ловила каждое ее слово. Вознесла Шелли на пьедестал. И только радовалась этому.

– Никто на свете не работает так много, как твоя мама, – убеждала она Никки. – Не понимаю, почему ни вы, девочки, ни Шейн совсем не помогаете ей.

Если Кэти слышала что-то оскорбительное – по ее мнению – для Шелли, то тут же набрасывалась на обидчика.

– Да как ты смеешь! – шипела она. – Это неуважение!

Возможно, из-за того, что мать благоволила к Кэти, Сэми сразу полюбила ее. А вот Никки с Шейном считали ее занудной домработницей, которая только тем и занималась, что следила за ними и приказывала, что им делать. Это было все равно что иметь сразу двух матерей. Шелли успешно внушила Кэти, как ужасны двое старших детей: Никки не слушается, а Шейн вообще неисправимый.

«Она не была к нам зла, – вспоминала Никки позднее. – Она пришла в дом, где мать постоянно кричала на нас. Наверное, Кэти решила, что мы и правда такие ужасные. Вечно нам за что-нибудь доставалось. Шейн время от времени приносил в дом сигареты, и однажды его застукали с марихуаной. Она считала, что Шейн плохой парень».

Но если Кэти мало что знала о детях Нотек, то они вообще ничего не знали о ней.

Глава семнадцатая

Мать Кэти Лорено, Кей Томас, была красивой женщиной со склонностью вступать в необдуманные браки. Она выросла в Северном Голливуде, в Калифорнии, где ее отец работал на студии NBC. Во время войны мать поселилась в Локхиде и пошла на работу, чтобы прокормить семью. Став постарше, Кей устроилась на работу продавщицей косметики в дорогом магазине в Голливуде. Жизнь ее была непростой, но с налетом гламура.

Младшая сестра Кей, Келли, вспоминала, что их мать вечно ходила нахмуренная и редко улыбалась, что она много работала и любила читать. В 1952 году у нее родился первый ребенок, мальчик. За ним последовали еще трое. В том числе две девочки, Кэти и Келли.

Кэти появилась на свет летом 1958-го: хорошенькая малышка с голубыми глазами, словно два фарфоровых шарика, и светлыми волосиками. Она была похожа на мать, которая в 1930-х позировала для рекламы выпечки «Лангендорф».

Мужья менялись, семья переезжала с места на место – Ломпок, Мурпарк, Сими-Вэлли. Келли родилась через четыре года после Кэти, за ней – еще один брат. Денег им не хватало, но Кэти росла среди среднего класса, в пригородах, где отцы работали, а матери сидели по домам. Летом дети играли на улице и возвращались домой только к ужину. Кэти и Келли всегда делили одну спальню – с двумя кроватями и тумбочкой между ними. Там повсюду валялись куклы и одежда, которую шила для них мать. На ночь они читали те же книги, что и она в детстве. Конечно, ей не раз разбивали сердце. Этого Кей хлебнула с лихвой. Но ее дети жили счастливо.

После того как отчим Кэти умер, мать купила дом на колесах и повезла детей в путешествие по Калифорнии. Оно стало для них неисчерпаемым источником приятных воспоминаний. Кэти сшила себе и сестре сумки из старых джинсов; вдвоем они набивали их сладостями и забирались на верхнюю полку, откуда любовались пейзажами и болтали о жизни. Кэти нравился мальчик, живший через дорогу, но это была просто дружба. Каждый месяц она с трудом могла дождаться выхода новых книжек из серий «Арлекин» и «Силуэт». Покупала их все и проглатывала за пару дней. Обожала музыку кантри, больше всего – Долли Партон и братьев Гэтлин.

Когда Кэти исполнилось восемнадцать, Кей сказала детям, что они едут на север, в Саут-Бенд, в штат Вашингтон, на каникулы. После нескольких дней пути – ночевали они в «Мотель-6», хотя детям очень хотелось хотя бы в «Говард Джонсон», где были бассейны, – семья прибыла в округ Пасифик.

«Даже летом там было серо и уныло, – вспоминала Келли. – Типичное вашингтонское побережье».

Вскоре после той поездки на север Кей ушла с работы в ресторане «Тысяча дубов» и объявила троим детям, которые еще жили с ней, грандиозную новость.

Это было как гром среди ясного неба. Никто не обрадовался переезду. Они арендовали большой уютный дом на окраине Сими-Вэлли. Там было четыре спальни и шесть ореховых деревьев – неплохой источник дополнительного дохода в рождественские праздники. Это был настоящий дом во всех смыслах слова, особенно для семьи, в которой отцы приходили и уходили.

Они понятия не имели, во что ввязываются, зато хорошо понимали, что теряют.

Келли, младшая из сестер, не видела смысла перебираться всей семьей в Вашингтон. У Кей практически не было денег. Не было работы. Тем не менее летом 1977 года она перевезла детей в Саут-Бенд. Девятнадцатилетняя Кэти училась на косметолога, но ей удалось перевестись из Сими-Вэлли в школу красоты в Абердине. Они купили небольшой и довольно старый деревянный дом, за которой Кей заплатила двадцать пять тысяч долларов.

Она не работала, и после покупки дома у них практически ничего не осталась.

«Я не понимала, о чем думает моя мать, – с возмущением говорила Келли. – Как она собиралась выкручиваться?»

Кэти продолжала учебу, а со временем смогла устроиться в салон красоты. Однако наработать клиентскую базу в таких местах, как округ Пасифик, очень непросто. Большинство клиентов парикмахеров – их друзья. А друзей не заводят в одночасье.

Население округа было немногочисленным, и чужаку трудно преодолеть стену, которой оно отгораживалось. А уж для Кэти с ее застенчивостью и вовсе невозможно.

Из двух дочерей Кей Томас Келли оказалась сильнее. И намного. Она куда лучше, чем старшая сестра, представляла, чего хочет от жизни и чего нет. Для начала надо выбраться из Саут-Бенд. Поступить в колледж. Выйти замуж и построить настоящую семью.

Кэти же топталась на месте. У нее были мечты, но она не знала, как воплотить их в жизнь.

«Мама пользовалась Кэти, а та и рада была стараться, – вспоминала Келли. – Когда Кэти начала работать в салоне, они с мамой открыли в банке общий счет. Мама тоже работала, но только Кэти оплачивала счета».

Когда Келли, которая получила водительские права только в двадцать один год, хотела куда-нибудь поехать, Кэти охотно соглашалась ее подвезти. Конечно, ей нравилось кататься, но Келли не понимала, почему сестра вечно на все согласна. И настолько добра.

Когда Кэти была помладше, то сидела с чужими детьми бесплатно, если знала, что у семьи мало денег. Один раз она пожаловалась соседке, что у них не хватает денег, чтобы поехать на каникулы, после чего местная община собрала для них небольшую сумму. Кей было очень неловко, хотя они и правда нуждались в деньгах. Кэти экономила изо всех сил, чтобы подарить матери на Рождество золотое кольцо. На ее сорок пятую годовщину Кэти устроила вечеринку-сюрприз.

Много лет спустя, когда Кэти навещала Келли в Сиэтле, они пошли на концерт Нила Даймонда и по дороге наткнулись на нищего. Кэти немедленно полезла за кошельком и дала ему денег.

«Я подумала, что в большом городе моей сестре точно не выжить, – вспоминала потом Келли. – Она слишком добросердечна».

Когда ее отец погиб на рабочем месте, Кэти с братом получили от компании деньги в качестве компенсации за то, что отказались от официальных обвинений. Кэти больше всего хотела новую машину, может, «Камаро» или «Транс-Ам», но по настоянию семьи, потратила всю сумму на покупку дома поблизости от материнского.

Она была независимой и работала в салоне в Абердине.

Как Кэти ни старалась, она не могла набрать столько клиентов, сколько требовали владельцы салона. Она потеряла работу и впала в депрессию. Все шло наперекосяк. С финансами стало совсем плохо, у нее отобрали дом, и ей пришлось переехать обратно к матери. Они словно поменялись местами. Вскоре после переезда мать потребовала, чтобы Кэти вносила плату за проживание. Она стольким пожертвовала ради матери, но на этот раз ничем не могла помочь. У нее не было денег. Зато была лучшая подруга. Она даже пригласила ее свидетельницей на свадьбу.

Глава восемнадцатая

Ожидание собственного ребенка, их общего, было единственным по-настоящему счастливым временем за весь их брак для Шелли и Дэйва. Однако с учетом того, что к ним присоединились Кэти и Шейн, ребенок означал еще один рот, который придется кормить. Дэйв, единственный кормилец семьи, трудился не покладая рук. Шейн был их родственником, и, хотя порой в домашних делах его приходилось поправлять, в остальном Дэйв считал его хорошим мальчуганом. Кэти, со своей стороны, должна была помогать беременной Шелли, возить ее на осмотры к врачам и на сеансы химиотерапии. Хотя тогда Дэйв ни с кем это не обсуждал, ему казалось невероятным, что Шелли удалось забеременеть, несмотря на лечение от рака. Младенец? Да это же чудо!

Когда Шелли решила, что настало время ехать в роддом в Олимпии, то сказала Дэйву, что Кэти ее повезет.

– То есть я не поеду с тобой? – переспросил он.

Тем не менее, когда в первую неделю июня 1989 года Тори Нотек родилась на свет, отец был первым, кто взял ее на руки. Она была маленькая, с кожей сероватого оттенка, но самой красивой девочкой на свете – голубоглазой и светловолосой.

«Мне никогда этого не забыть, – рассказывал он. – Она открыла глаза, и я был первым, кого она увидела».

Тори, по словам Шелли, родилась преждевременно, с недоразвитыми легкими. Дэйв считал в то время, что Кэти послал им сам Господь. Он был уверен, что лучшей помощницы Шелли не найти.

Вскоре после возвращения домой Шелли трагическим тоном сообщила, что Тори вдруг перестала дышать, но ей удалось ее оживить. На следующий день они с Кэти отвезли Тори назад в больницу, где она провела под наблюдением опытного медперсонала целую неделю.

«Я и сам не знаю, правда Шелли спасла ее или нет, – говорил Дэйв позднее. – Она говорила, что да».

Некоторое время, несмотря на эти осложнения, жизнь их текла спокойно. Шелли, которой уже перевалило за тридцать, сильно переживала за новорожденную. Хотя в действительности Тори родилась доношенной, мать говорила Никки и Сэми, что появление на свет за неделю до срока привело к тому, что у их маленькой сестрички возникли проблемы с сердцем, и она нуждается в постоянном присмотре. Домой из больницы они вернулись со специальной кроваткой, к которой был подключен сердечный монитор.

Каждую ночь, после того как девочки ложились, внизу срабатывал тревожный сигнал и начиналась паника. Они бежали по лестнице и обычно заставали мать с младенцем на руках и с перепуганным лицом.

– С ней все в порядке? – спрашивала Сэми, тревожась за сестру.

– Все хорошо. Теперь уже хорошо, – отвечала Шелли, качая Тори.

Шелли была островком спокойствия в этом паническом водовороте, успокаивала старших дочерей и старалась по возможности их утешить.

Но однажды, спустившись вниз, Никки увидела, что Шелли прижимает подушку к личику младшей дочери.

– С ней уже все в порядке, – с рассеянным взглядом сказала она, обращаясь к Никки.

Позднее она вспоминала, как сама думала, что мать душит ее подушкой.

После этого случая Никки и Сэми стали внимательно приглядывать за маленькой сестричкой. Никто из них не заговаривал о своих подозрениях. Нельзя было злить Шелли. Она продолжала уделять внимание младшей дочке, но все меньше и меньше. С течением времени мать снова переключилась на старших девочек и на Кэти.

Стала сидеть днями и ночами перед телевизором.

Но Дэйв тем не менее считал ее лучшей матерью на свете.

«Она восхитительно умела обращаться с детьми, – говорил он. – Честное слово, была просто чудесной мамой».

Шелли нравилось купать и наряжать дочерей, пока они были маленькие, она любила хвастаться ими. Наслаждалась вниманием, которое получала благодаря материнству. Тем не менее по мере того как девочки росли, Шелли переставала интересоваться ими. Переключалась со старшей на младшую и так до тех пор, пока не стала подрастать Тори.

Много лет спустя отец Сэми, Дэнни, смог встретиться с ней и рассказать кое-что другое относительно любви Шелли к своим детям – в противовес Дэйву Нотеку.

«Я всегда думала, что она гораздо лучше заботилась о младенцах, чем о подрастающих детях, особенно когда мы сами повзрослели, – говорила Сэми про мать, но потом ставила под вопрос даже это. – Но мой биологический отец мне рассказал, что не раз видел, как она подскакивала с дивана и бежала к кроватке, чтобы взять меня на руки. Она хотела притвориться, будто давно держит меня на руках, но это была неправда. Он видел, что я пролежала в кроватке весь день. Подгузники были грязные. Бутылочки валялись в кроватке. У меня под подгузниками постоянно была сыпь».

Привыкшая вечно что-то скрывать, Шелли стала в этом настоящим экспертом. Она умело утаивала правду о том, что происходило у них дома даже от ближайших родственников.

Глава девятнадцатая

Все дети собрались вокруг Сэми, именинницы, готовой задуть свечи на нарядном праздничном торте. Шелли обожала устраивать пышные праздники по особым поводам. Дням рождения уделялось особое внимание. Неважно, что у них было мало денег – а то и не было вообще, – Шелли находила способ накупить подарков и набить холодильник угощениями. Целая груда подарков громоздилась перед Сэми на столике для пикника, выставленном на террасу. Шелли подарила дочке Попплз – мягкую игрушку, о которой в тот год мечтали все девочки, Кэти – золотую цепочку с маленькой подвеской-сердечком. Сэми пришла в такой восторг, что сразу ее надела. Это было настоящее драгоценное украшение, совершенно особенное, ведь и Кэти тоже особенная.

Все праздновали и веселились до тех пор, пока радостное настроение не нарушил вопрос Шелли:

– И какой подарок тебе понравился больше всего?

Сэми широко улыбнулась и потрогала рукой цепочку.

– От Кэти. Мне очень нравится сердечко. Правда красиво?

Позднее, когда гости разъехались, Шелли схватила ремень и принялась избивать свою среднюю дочь.

– Ты, неблагодарная маленькая крыса! Я устроила для тебя праздник. Пригласила твоих друзей. Это я все организовала. Купила тебе столько красивых вещей! А ее цепочка даже не новая! Она привезла ее с собой, когда переехала.

Реклама: ООО ЛИТРЕС, ИНН 7719571260, erid: 2VfnxyNkZrY

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания

1

Холли Хобби – американская художница-акварелистка, известный иллюстратор детских книг. Отличительная черта ее художественного стиля – изображение детей, в основном девочек, в характерном узнаваемом стиле кантри.

2

Эксперт по домоводству, телеведущая и писательница.

«Не говори никому. Реальная история сестер, выросших с матерью-убийцей» » Грегг Олсен » Документальная литература

Грегг Олсен
Не говори никому: реальная история сестер, выросших с матерью-убийцей

От автора

Пролог

Часть первая
Мать. Шелли

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть вторая
Сестры. Никки и Сэми

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Часть третья
Лучшие подруги. Кэти

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Примечания

1

2

«Не говори никому. Реальная история сестер, выросших с матерью-убийцей» » Грегг Олсен » Документальная литература

Грегг Олсен Не говори никому: реальная история сестер, выросших с матерью-убийцей

От автора

Пролог

Часть первая Мать. Шелли

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть вторая Сестры. Никки и Сэми

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Часть третья Лучшие подруги. Кэти

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Примечания

1

2

Грегг Олсен
Не говори никому: реальная история сестер, выросших с матерью-убийцей

Часть первая
Мать. Шелли

Часть вторая
Сестры. Никки и Сэми

Часть третья
Лучшие подруги. Кэти